Альманах «Мир приключений», 1969 № 15 (fb2)


Настройки текста:



К. Домбровский СЕРЫЕ МУРАВЬИ

1

1948 год.

19 июня.

17 часов 59 минут 51 секунда.

— Девять... Восемь... Семь... Шесть... Пять... Четыре... Три... Две... Одна... Зиро!

Лейтенант Григ нажал кнопку.

Четко чиркнуло реле. Электрический импульс промчался со скоростью света по лабиринту проводов, заставил сработать другие реле и где-то далеко привел в действие механизм взрывателя.

— Одна... Две... Три... Четыре... Пять... Шесть...

Три человека — двое в военном и один в штатском — внимательно следили за пером сейсмографа, которое чертило пока еще ровную, едва колеблющуюся линию. Четвертый, военный, не спуская глаз с большого хронометра, вел счет секундам:

— Четырнадцать... Пятнадцать... Шестнадцать...

В бетонном бункере, где находились эти люди, стояла та напряженная тишина, которая обычно сопутствует последним секундам перед завершением опыта. Слышно было только гудение приборов, тикание хронометра и отсчет времени.

— Двадцать семь... Двадцать восемь...

В пустынной части штата Невада в недрах земли стремительно распространялась ударная волна ядерного взрыва. Гигантским невидимым кольцом разбегалась она во все стороны, подобно волнам на поверхности пруда, в который от нечего делать бросили камень.

Пустыня молчала.

На многие мили вокруг не было ни одного города, ни одного ранчо. Здесь не пролегали автомобильные дороги, не было мотелей и кемпингов. Ни одна река не вытекала за пределы этой выжженной солнцем котловины.

— Сорок шесть... Сорок семь...

Перо сейсмографа сделало первый робкий скачок и затем в бешеной пляске заметалось по белой разграфленной ленте прибора. Стены бункера дрогнули. Тонко зазвенели незакрепленные детали аппаратуры, стаканы на столе и пустые жестянки от пива.

— Ага! — удовлетворенно сказал старший военный. — Сработала! А почему на сорок седьмой секунде? По вашим расчетам, доктор, ударная волна должна была прийти только через пятьдесят секунд?

— Должно быть, геологи что-нибудь напутали... Но сила взрыва очень большая...

Человек в штатском взял со стола логарифмическую линейку и занялся вычислениями, поглядывая время от времени на ленту сейсмографа.

— Представляю себе, что сейчас творится под землей... — сказал лейтенант Григ.

— Этого никто не может представить, — ответил военный в форме майора инженерных войск. — Свет... Пыль... Грандиозный сгусток энергии, которая не может найти выхода... Это, должно быть, намного страшнее нашей фантазии... Откройте, пожалуйста, еще банку пива, здесь ужасно жарко... Ну что там у вас получается, доктор?

— Я заканчиваю, коллега... — ответил человек в штатском. — Конечно, это пока только самое грубое приближение... Полные результаты будут завтра...


Глубоко под землей, на дне засыпанной шахты, бушевало облако раскаленных газов — безумное солнце, запертое людьми. Клубок ослепительного света полыхал в черноте подземелья. Кипели камни. Скалистые холмы, в недрах которых рвались на свободу взбудораженные ядерные силы, содрогались от мощных ударов, словно под землей дрались пьяные боги.

Дымилась почва, крошились камни и дрожали утесы, миллионы лет простоявшие в неподвижности. Подземные воды, обращенные в пар, сжатые чудовищным давлением, насыщенные губительной радиоактивностью, напрасно метались в глубоких гротах, отыскивая выход. Адское месиво из пыли и света, из разодранных в клочья атомных ядер, вспыхнув космическим заревом, постепенно угасало в недрах земли.

Ударная волна за несколько минут пересекла материк Северной Америки. Где-то слабо звякнули стекла, где-то подернулась рябью спокойная гладь воды; в богатом доме задрожали хрустальные подвески на старинной люстре. На автомобильном заводе в Детройте едва ощутимо вздрогнула прецизионная машина, контролирующая стальные ролики для подшипников передних колес автомобилей «плимут». На долю секунды нарушился идеальный ритм работы, и в готовую продукцию попал единственный ролик, имеющий ничтожный дефект. Этот ролик будет работать в подшипнике автомобиля, совершит много миллионов оборотов, но рано или поздно, может быть через десятки лет, незначительный дефект неизбежно приведет к аварии.

Ударная волна вышла за пределы Американского материка. Пугая бледных глубоководных рыб, она прокатилась по дну Атлантического океана, заставила вздрогнуть меловые утесы на побережье Англии, раскачала стрелки приборов на сейсмических станциях Швеции, Советского Союза, Индии и Японии. Где-то в глубинах Тихого океана она столкнулась со встречной волной, идущей на запад, и когда, завершая свой путь вокруг земного шара, истратив начальную энергию, ударная волна вернулась в пустыню штата Невада, она была уже так слаба, что у нее не хватило силы даже едва пошевелить перо сейсмографа.

Для чего это было сделано? Ни один из тех людей, кто находился в душном, заставленном приборами бункере, ни один из тех, кто послал их сюда, не смог бы исчерпывающе ответить на этот вопрос. Некоторые, вероятно, руководствовались просто любопытством. Ученым всегда хочется узнать, что получится в результате нажима кнопки. Некоторым важно было всего лишь проверить правильность своих расчетов, и часто они мало задумываются над последствиями. Так мальчишка подносит горящую спичку к бочке из-под бензина для того, чтобы посмотреть, взорвется или не взорвется, не понимая, что, если взорвется, он едва ли успеет об этом узнать.

Другими руководил страх, опасение, что нечто подобное, а может быть и более страшное, сумеет сделать кто-то другой и вырвет у них из рук славу первооткрывателей. Честолюбивое желание быть первым, чего бы это ни стоило, многих людей привело к преждевременной гибели...


После ядерного взрыва под землей осталась глубокая трещина, заполненная радиоактивной пылью. Сдвинутые взрывом пласты твердой породы постепенно осели. Подземные воды прорыли новые пути, заполнили пустоты и образовали в трещинах небольшие озера. Вода в них смешивалась с радиоактивной пылью и сама становилась источником излучения. Постепенно скопившаяся вода просачивалась в рыхлые породы, стекала по склонам тяжелых древних пластов и в конце концов превратилась в подземный ручей, который после многих блужданий в недрах земли пробился на поверхность.

В лесу на небольшой поляне образовалось крошечное озерцо, питавшееся источником радиоактивной воды. Вода в нем была чистая, холодная, кристально прозрачная и совершенно неподвижная. Это была мертвая вода. Казалось, ничто живое не могло выдержать той смертельной дозы радиации, которую нес в себе подземный ручей. Кусты и травы, что обычно растут по берегам озер, отступили в глубь леса. Многие из них пожелтели и зачахли, но некоторые, наоборот, расцвели пышным цветом. Лесные птицы и звери перестали ходить сюда на водопой, инстинктивно чувствуя безжизненность этого места. Только пауки не боялись цеплять паутину к сухим кустам, да большой старый муравейник у самого берега озера продолжал жить своей жизнью. Муравьи, как и прежде, суетливо таскали иглы хвои, прокладывали дороги и строили подземные галереи. Невидимая, неощутимая радиация, распространяемая водой, не погубила муравьев. Первый год муравейник болел, одно время он даже мог бы показаться заброшенным, но уже на следующую весну ожил: новые поколения муравьев все лучше приспосабливались к повышенной радиации, среди них даже появились более крупные и сильные, более энергичные и жизнеспособные.


Проходили годы. Прошло много лет. Земля неутомимо вертелась вокруг Солнца. Радиоактивность подземного источника медленно спадала в точном соответствии с законами физики. Муравьи плодились и развивались. На месте одного муравейника выросла целая колония, живущая по своим, непонятным людям правилам. Те, кто произвел подземный атомный взрыв, ничего об этом не знали и не хотели знать. Одни из них умерли, другие вышли в отставку и благоденствовали в своих комфортабельных электрифицированных скорлупках.

Лейтенант Роб Григ сперва был майором Робертом Григом, потом полковником Григом, потом его стали называть Робертом Григом-старшим, а затем, когда Роб Григ-младший научился управлять автомобилем и пить виски, полковника стали называть просто «стариком Григом».

Люди рождались и умирали. Набирали силу новые поколения, и забывалось старое.

Сменялись на континенте президенты и правительства. Разгорались и утихали страсти предвыборных кампаний. Менялись моды, танцы и увлечения. Люди смеялись и плакали, боролись, падали и поднимались, обманывали, спорили, терпели поражения, изобретали новое, любили, голодали, прокладывали дороги, строили города, просиживали вечера у экранов своих телевизоров, ездили на пикники, покупали усовершенствованные машинки для стрижки газонов, орали на стадионах, жевали резинку и считали, что земной шар мчится в мировом пространстве только для них.

2

Семидесятые годы нашего века.

23 июня.

16 часов 35 минут.

— Меня укусил муравей! — сказала женщина.

В лесу играло радио. Большая белая машина стояла в тени деревьев на краю поляны, уткнувшись фарами в кусты можжевельника. Радио играло совсем тихо только для того, чтобы нарушать естественную тишину леса. Светило солнце, и в воздухе пахло разогретой смолой и хвоей. На зеленой траве ярким пятном выделялся красный шотландский плед, на котором лежала женщина.

— Роб, ты слышишь, меня укусил за ногу огромный муравей! — повторила Мэрджори Нерст.

Роберт Григ-младший захлопнул багажник и отошел от машины, держа в руках начатую бутылку виски и два пластмассовых стаканчика.

— Это ничего, Мэджи, выпей, и все пройдет! Куда он тебя укусил?

— Сюда, в ногу. Очень больно. Надо высосать ранку.

На коже виднелось крошечное красное пятнышко. Роб Григ, все еще держа бутылку, наклонился к ранке.

— Поставь бутылку! Неужели ты не понимаешь: надо выдавить немножко крови и высосать ранку, чтобы в ней совсем не осталось яда. Так всегда делают.

Роберт Григ-младший поставил бутылку на землю, но она покачнулась и упала. Немного виски пролилось на траву. Григ выругался и снова поставил бутылку, сильно вдавив ее в землю.

— Долго я буду ждать, Роберт? — спросила Мэдж.

— Сейчас. Мэджи.

Роб Григ так старательно выполнил приказание, что на ноге образовалось большое красное пятно.

— Осторожно, Роб, нельзя же так! Останется синяк!

— Ничего, через день все пройдет. — Роб Григ сплюнул кровь и потянулся за бутылкой. — А, черт! — Он хлопнул себя по руке, смахивая муравья. Второй муравей укусил его в шею немного ниже правого уха.

— Что, и тебя укусили? Очень рада! Ну и местечко ты выбрал сегодня!

В машине зазвонил телефон.

— Это тебя?

Григ махнул рукой и налил виски.

— Не подходи, это старик. Я обещал вернуться к шести. У нас еще много времени. — Он выкинул из стаканчика заползшего туда муравья, выпил и растянулся на пледе. Лежа на спине, он смотрел, как медленно плывут облака над вершинами деревьев.

Мэрджори встала и подошла к машине.

— Я хочу позвонить домой. Пожалуй, надо предупредить, что я опоздаю к обеду. Клайв должен скоро вернуться.

Машина приятно пахла кожей и свежей краской. Мэдж взялась, за телефонную трубку, чтобы позвонить матери, но в последнюю минуту передумала и набрала номер подруги.

3

23 июня.

17 часов 10 минут.

— Мэрджори дома? — спросил Клайв Нерст, вешая шляпу.

— Нет, она поехала к подруге. У нас сегодня к обеду шпинат. Вы любите шпинат?

— Шпинат?.. Я люблю шпинат... А где Мэдж? А, да, вы сказали, она у портнихи...

— А я очень люблю шпинат, — повторила миссис Бидл, провожая зятя неодобрительным взглядом. — Особенно в это время года, когда он совсем молодой. Ранний, парниковый, и более поздний бывают не так вкусны... Сейчас это сплошные витамины... Мэджи, наверно, скоро придет. Я оставлю для нее шпинат на кухне. Конечно, это будет уже совсем не то, но она сама виновата...

Доктор Нерст, не дослушав конца объяснений миссис Бидл, поднялся по внутренней лестнице в свой кабинет.

В наш век развитой техники остается все меньше таких отраслей научной деятельности, которыми человек может заниматься у себя дома, не имея сложной аппаратуры и штата помощников. Дольше других держались математики. Казалось бы, мир чисел, мир абстрактных понятий и логических связей никогда не потребует иного экспериментального оборудования, кроме карандаша и бумаги. Но теперь и математики все чаще прибегают к электронике и вычислительным машинам, на которых они ставят свои математические эксперименты.

Доктор Нерст был энтомолог. Затянувшееся детское увлечение жуками, бабочками и стрекозами стало его основной профессией. Многие люди, кроме работы, дающей средства к жизни, имеют второе, иногда тайное, иногда явное призвание. Врач может быть в душе музыкантом, сапожник — художником, а художник — охотником. Доктор Нерст принадлежал к тем счастливым и цельным натурам, для которых все интересы заключены в одной области. Энтомология — наука о насекомых — одна из тех отраслей знания, которыми в наше время еще можно кое-как заниматься у себя дома. Может быть, все дело в том, что насекомые имеют подходящие для этого размеры. Они не слишком велики и не слишком малы. Это не дельфины, которым нужны бассейны с морской водой, но и не атомы, для исследования которых необходимы уже такие гигантские установки, что их невозможно охватить одним взглядом.

С насекомыми дело обстоит проще. На столе у доктора Нерста стоял хороший микроскоп, а за стеклами книжных шкафов были расставлены витрины с наколотыми в них бабочками и жуками, собранными Нерстом во время путешествий в Бразилию и Центральную Африку.

В последние годы доктор Нерст работал главным образом над исследованием проблемы биологической радиосвязи у насекомых. Этот вопрос вызывал оживленные споры в узком кругу специалистов. Собственно говоря, даже сам факт существования радиосвязи или другого механизма дистанционной передачи информации многими подвергался сомнению, а некоторыми вообще отрицался. Те же, кто соглашался в принципе, требовали экспериментальных доказательств. Прочное положение в тихом провинциальном университете, нет, прочное — это неверно, просто довольно устойчивое положение давало доктору Нерсту возможность спокойно заниматься своими исследованиями, пока они не требовали слишком больших затрат. Сейчас он заканчивал статью, в которой описывались результаты серии опытов по изучению одного вида ночных бабочек и излагались некоторые мысли, возникшие в этой связи, своей статье Нерст отстаивал принципиальную возможность существования у бабочек радиосвязи на ультракоротких волнах и высказывал некоторые предположения о возможном механизме этой связи.

Доктор Нерст подошел к столу и снял прозрачный пластиковый чехол с пишущей машинки. В каретке оставался незаконченный лист рукописи. Доктор Нерст секунду поколебался, взвешивая, стоит ли садиться за работу сейчас, еще до обеда, но, прочтя последнюю фразу рукописи, такую длинную и запутанную, что ее необходимо было переделать, он придвинул к столу кресло и принялся за работу.

4

23 июня.

17 часов 13 минут.

— ...Джен, миленькая, значит, ты не забудешь? Если он или мама позвонят, скажешь, что я была у тебя и только что вышла. Не забудешь?.. Ну, привет. Чао, моя дорогая...

Мэдж кончила говорить по телефону и положила трубку. Она автоматически взглянула в автомобильное зеркальце и поправила свои темные волосы так, чтобы они не закрывали сережек.

— Роб, ты спишь? Может быть, мы поедем?

Григ не ответил. Он лежал совершенно неподвижно, откинувшись на спину, в той же позе, в которой его оставила Мэдж. В неестественно вытаращенных глазах отражались облака, которые плыли над лесом.

— Роб, ты меня слышишь? Роб?

Мэрджори еще никогда не приходилось видеть мертвого человека так близко. Она даже не сразу поняла, что он мертв. Это было так неожиданно, что никак не укладывалось в сознании. Сперва она попыталась его тормошить, думая, что он пьян или просто притворяется, но первое же прикосновение заставило ее довольно громко взвизгнуть от чувства панического ужаса. Мэдж заметалась по поляне, подбежала к машине, зачем-то схватила сумочку, которая лежала на сиденье, бросила ее обратно, еще раз попыталась поднять тело, но сразу же отпустила его, и голова глухо ударилась о землю. Мэдж выпрямилась и отошла в сторону, пытаясь собраться с мыслями.

В траве валялась начатая бутылка виски и розовый пластмассовый стаканчик. В бутылке ползали большие серые муравьи. Мэдж, брезгливо морщась, осторожно налила виски, стараясь, чтобы в стакан не попали муравьи, и залпом выпила. Виски обожгло рот, и Мэдж вздрогнула. Она швырнула стаканчик и, подойдя к машине, присела, облокотившись о раскрытую дверцу.

Все происшедшее представлялось ей настолько нелепым, что она никак не могла привести себя в рамки привычного поведения. «Что полагается делать в таких случаях? Осмотреть труп?» Мэдж встала и осторожно обошла тело. На нем не было никаких ран, никаких повреждений, ничего, что могло бы послужить причиной смерти. Просто человек, который полчаса назад был живой, теплый, ласковый и веселый, сейчас лежал неподвижный, мертвый. Мэдж захотелось плакать, кричать, но так как ее все равно никто не мог видеть, она подавила чувство растерянности и, со свойственной женщинам ее склада практичностью, стала обдумывать положение: «Позвать на помощь? Вызвать доктора? Но ведь он уже совсем мертвый...» Ей опять стало страшно и очень захотелось кричать. Никто не знает, что она поехала вдвоем с Григом... Позвать на помощь? Придут люди. Начнутся вопросы, надо будет давать объяснения, рассказывать, как и зачем она здесь очутилась. Как будто это и так не понятно! Газеты. Скандал. «Супруга доктора Нерста отравила в лесу сына полковника Грига». Они, конечно, придумают историю с отравлением или что-нибудь в этом роде, лишь бы раздуть сенсацию... Опять ей стало очень жалко себя и захотелось кричать... Никто не знает, что она здесь... Никто не знает, что она поехала сегодня с Григом за город... Их могли видеть в машине вдвоем у бензоколонки, когда они брали бензин. Отсюда до шоссе не больше десяти минут ходьбы. Можно сесть в попутную машину, надо будет выбрать какую-нибудь дальнюю, транзитную, не из нашего штата. Ее подвезут до города и уедут дальше... Или... можно поехать на его машине и бросить ее где-нибудь на улице. Но это сразу направит полицию на поиски того, кто пригнал машину... Полиция... Мэдж никогда не имела дела с полицией. Нет, во что бы то ни стало нужно сделать так, чтобы не быть замешанной в это дело. В конце концов, она не убивала Роберта. Она даже понятия не имеет о том, что с ним случилось. Чем-нибудь отравился? Виски?.. Мэдж прислушалась к своим ощущениям и сразу почувствовала боль в желудке. Может быть... Виски было какое-то странное... Или это ей только кажется?... Бедный Роб... Отвезти его в город? Нет. Жена доктора Нерста не может вернуться в чужой машине и с этим на заднем сиденье...

Мэдж затрясла головой, стараясь отогнать от себя подобную мысль.

Никто не знает, что она... Конечно, можно позвонить по телефону. Можно позвонить в полицию, не называя себя... А вдруг они потом узнают ее по голосу? Они могут записывать на магнитофон все разговоры. Конечно, записывают... Позвонить его отцу? Зачем? Если бы он был еще жив... А мертвому уже ничем не поможешь. Бедный, славный Роб...

За спиной у Мэдж раздался звонок телефона.

Этот резкий звук, ворвавшийся в тишину леса, больно ударил по нервам. Мэдж вскочила на ноги и, затаясь, слушала настойчивое гудение зуммера. Она старалась не шевелиться, словно боялась, что ее могут услышать на том конце невидимой нити, соединявшей машину с кем-то неизвестным в городе. Мэдж взглянула на часы: без двадцати шесть. Наверное, это опять его старик... Надо скорей уходить... Мэдж достала из сумочки губную помаду, взглянула на свое отражение в зеркале и, стараясь не смотреть в сторону красного пятна на зеленой лужайке, пошла к шоссе.

Идти было неудобно и непривычно. Острые каблучки ее туфелек сильно вдавливались в землю. Мэдж остановилась и посмотрела на оставленные ею следы. Она живо представила себе, как полицейские сыщики разглядывают в лупу эти следы, как они осматривают машину, снимают отпечатки пальцев... По этим отпечаткам они сразу ее найдут... Возникло ощущение легкой тошноты. Надо уничтожить отпечатки пальцев... Она много раз видела в кино, как это делается, но никогда не думала, что ей самой придется этим заниматься. Мэрджори вернулась на полянку. Стараясь не смотреть на мертвого Грига, она достала из сумочки платок и плеснула на него виски. Затем, положив бутылку на землю, не прикасаясь к ней пальцами, старательно обмыла ее. Потом долго искала стаканчик, и найдя, вытерла и его. Невольно Мэдж взглянула на мертвого Грига. По его щеке полз муравей. Она отвернулась и подошла к машине. Зеркальце, телефон, рукоятка стеклоподъемника, верхний край дверцы... Кажется, больше нигде не могло остаться следов... Мэдж последний раз окинула взглядом машину, поправила прическу и пошла.

Она сделала всего лишь несколько шагов, когда ей послышалось, что за спиной кто-то разговаривает.

Мэдж почувствовала, как кровь приливает к корням волос и заставляет их шевелиться. Так поднимается шерсть у собаки в минуту опасности. Неясный звук голосов за спиной вызвал истерический шок. Полностью потеряв самообладание, поддавшись внезапному импульсу страха, Мэдж бросилась бежать не разбирая дороги. Ветка дерева больно хлестнула по лицу и вырвала из правого уха сережку. Мэдж не могла остановиться. Она бежала, падала, поднималась, и снова падала, и бежала, бежала, бежала, пока не услышала впереди за деревьями шум проезжающих машин. «Радио! Я же забыла выключить радио!» Мэдж остановилась. Острое нервное потрясение получило разрядку. Ей стало досадно за свое паническое бегство. «Конечно, это был голос диктора... К музыке так привыкаешь, что перестаешь ее замечать...» Первое непосредственное движение было вернуться, выключить приемник и найти серьгу. Но Мэдж не могла заставить себя снова увидеть то, что осталось в лесу. Да не все ли равно? Главное, никто не должен знать, что она там была. Главное, вычеркнуть навсегда это из своего сознания...

Мэдж отряхнулась, поправила волосы и пошла по дороге.

Впереди у большого рекламного плаката с надписью: «ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ПОВИДАТЬ СВЕТ — ВСТУПАЙ В МОРСКУЮ ПЕХОТУ» — сидел на обочине мальчик и плакал.

«Как он сюда попал?» — подумала Мэрджори. Повинуясь первому естественному порыву, она сделала несколько шагов к ребенку, но передумала, подавила в себе участие к чужому горю и быстро пошла прочь.

5

24 июня.

15 часов 13 минут.

«...ядерных сил НАТО. Таким образом, количество американских атомных боеголовок, дислоцированных в странах Западной Европы, увеличивается до 8000. Это, несомненно, будет содействовать укреплению всеобщего мира.

Продолжаем нашу передачу. Вы слушаете последние новости из Вашингтона...»

— Да прекрати ты эту болтовню, Ган, уже надоело, — сказал шериф.

— Сейчас будут передавать о бейсболе, — ответил Ган Фишер.

Он сидел на столе в полицейском управлении города и задумчиво ковырял в зубах. Он провел здесь уже несколько часов, ожидая каких-либо новостей в связи с исчезновением Роберта Грига. Ганнибал Фишер — корреспондент местной газеты — основывал свое материальное благополучие главным образом на тесной дружбе с полицией.

— Сейчас кончат эту волынку, и будет о бейсболе, — повторил Ган Фишер.

— Можешь не слушать, выиграют «Мичиганские тигры». У меня точная информация, — сказал шериф.

На столе зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал шериф. — Да, сэр... Нет, сэр... Слушаю, сэр... Мы уже напали на след машины, сэр... — Шериф махнул рукой Фишеру, чтобы тот выключил радио. — Вчера между двумя и половиной третьего пополудни ваша машина заправлялась бензином в колонке на выезде из города и пошла на восток... Да, сэр, механик хорошо заметил — белый «кадиллак»... Нет, сэр, номера он не запомнил... Да, сэр, в машине были двое — молодой человек, судя по описанию, ваш сын, и женщина лет тридцати — тридцати двух, брюнетка, одета в светлое... Нет, сэр, больше он ничего не мог сказать. Машина взяла десять галлонов и ушла на восток по федеральной дороге... Конечно, сэр, мы сейчас опрашиваем все бензоколонки по этому направлению. Они должны были вновь заправляться не далее трехсот миль... Нет, сэр, это исключено. Все аварии на дорогах нами проверены, мотели и кемпинги тоже, ваша машина нигде не зарегистрирована... Слушаю, сэр. Как только будет получено что-нибудь новое, я немедленно сообщу.

Шериф положил трубку и потянулся за сигарой.

— Развлекается со своей дамочкой, а отец волнуется...

— И все-таки тут что-то неладно, — сказал Фишер. — Парень должен понимать, что старик Григ поднимет на ноги весь город, если он вовремя не вернется. Он должен был позвонить домой. Что-то неладно. Мое чутье меня никогда не обманывает.

— Странно, почему ты до сих пор не миллионер, если у тебя такое верное чутье...

— Видишь ли, если тут замешана женщина, это в любом случае пахнет скандалом, а тогда, сам понимаешь, не меньше трех колонок на первой полосе и фотография... Минимум полтораста монет...

— Так тебе старик и позволит устраивать сенсацию. Парень просто загулял и сегодня вечером будет дома. Ну, что бейсбол? Я был прав, «мичиганцы»?

— Я не слушал, — сказал Фишер.

Опять зазвонил телефон.

Шериф снял трубку, и его лицо сразу приняло деловое выражение. Он включил магнитофон и кивнул Фишеру, разрешая взять параллельную трубку.

Скрипучий голос, должно быть измененный, с сильным иностранным акцентом быстро произнес вроде бы заученную или заранее подготовленную фразу:

«...восточная федеральная дорога, на сорок второй миле, первый поворот направо... В лесу брошена автомашина номер: «Миссикота МС-5128». Рядом труп».

Сигнал отбоя.

— Парень положил трубку, — сказал шериф. — Никто не хочет иметь дело с полицией. Ну, Ган, у тебя, кажется, сегодня большой день...

Ган Фишер уже бежал к своей машине.

Шериф положил телефонную трубку на стол и нажал кнопку диспетчерской связи:

— Срочно, два «джипа» и санитарная машина на выезд! Всем патрульным машинам на восточной дороге усилить наблюдение в районе сороковой мили. Специальной службе установить, какой номер соединен с моим аппаратом...

6

25 июня.

8 часов 32 минуты.

Доктор Нерст развернул утреннюю газету:

«УБИЙСТВО В ЛЕСУ»

«КТО БЫЛА СПУТНИЦА РОБЕРТА ГРИГА?»

— Опять ты читаешь газету за завтраком! — сказала Мэджи. — В конце концов, Клайв, это неуважение к семье.

— Убили сына полковника Грига, — сказал Нерст.

— Покажи! — Мэджи выхватила у него газету.


«Первым увидел труп в лесу констебль Роткин. Через несколько минут на место прибыл наш корреспондент и почти одновременно с ним остальные полицейские машины и автобус телевизионной компании.

Шериф распорядился оцепить место происшествия и вместе с врачом и констеблем Роткиным пошел по следам автомашины, которые были хорошо заметны. На грунтовой дороге у въезда в лес и дальше на просеке были обнаружены следы двух машин. Один след принадлежал, несомненно, автомобилю Роберта Грига. Другой след, шедший туда и обратно, более свежий, был оставлен, судя по отпечаткам шин, старой машиной выпуска пятидесятых годов. По смятой траве было легко установить, что вторая машина развернулась приблизительно в пятнадцати ярдах, не доходя до того места, где лежал труп. Рядом с телом валялась открытая бутылка виски, в которую наползли огромные серые муравьи. Около машины было много отпечатков каблуков женских туфель.

При внешнем осмотре машины не замечено никаких дефектов, кроме мелких царапин. Ключ зажигания был повернут в положение «радио», приемник включен, но не работал. Так же было и с телефонной рацией: она была включена, но связь отсутствовала.

Врач осмотрел труп, но отказался на месте установить причину смерти. Высказывается предположение о возможности отравления.

Женские следы ведут от машины по направлению к шоссе. При внимательном осмотре следов на земле найдена оправа золотой серьги, из которой вынут камень».


Доктор Нерст с интересом и удивлением следил за тем, как по мере чтения менялось выражение лица Мэрджори. «Какая она стала некрасивая и обрюзгшая, — подумал он. — Должно быть, женщины, слишком внимательно следящие за своей внешностью, сами не замечая, держат мускулы лица в состоянии постоянной мобилизованности и только в минуты большого душевного волнения теряют над ними контроль. Тогда они сразу становятся грубыми и безобразными. Как сейчас».


«По окончании осмотра шериф распорядился перенести тело в санитарный фургон и поручил одному из полисменов отвести в город машину Грига. Однако полисмен не смог завести машину, так как провода зажигания были оборваны. Тогда машина была прицеплена на буксир к одному из «джипов» и так доставлена в полицейское управление для детального исследования».


Мэдж скомкала газету, вскочила из-за стола и, не сказав ни слова, убежала к себе в комнату.

Миссис Бидл осуждающе посмотрела на Нерста.

— Вам бы следовало быть с ней более внимательным, Клайв. Последнее время она стала такой нервной.

Миссис Бидл взяла с тарелки ломтик поджаренного хлеба, положила его обратно, снова взяла и отрезала крошечный кусочек ветчины. Миссис Бидл начала полнеть и считала нужным ограничивать себя в еде.

— Я думаю, в июле мы могли бы поехать куда-нибудь во Флориду, недельки на две, — сказал Нерст.

— Это было бы чудесно, Клайв. Она стала такой нервной, ей необходимо развлечься и отдохнуть. Да и вам не мешало бы прервать ваши занятия: нельзя же все время только работать.

— Я должен сперва закончить свою статью. Едва ли мне удастся освободиться раньше июля.

Доктор Нерст поднял с пола брошенную газету.

На первой странице была помещена фотография того места, где был найден труп, а рядом портрет улыбающегося Роберта Грига. Ниже была напечатана фотография серьги, снятая очень крупно.

— Конечно, поехать во Флориду — это чудесно. Я всегда мечтала пожить во Флориде... А вы не думаете, Клайв, что в июле там будет очень жарко? Ах, Флорида... Майами... Палм-Бич... Такие чудесные места... Налить вам еще кофе?

— Нет, спасибо.

Нерст еще раз прочел сообщение корреспондента. «Что еще за «серые муравьи»? — подумал он. — Да еще «огромные»! Удивительно безграмотный народ эти газетчики. В наших местах нет ни одного вида крупных серых муравьев... Хорошо бы в самом деле поехать отдохнуть... Только, конечно, не во Флориду. Можно было бы пожить недельки две в лесной хижине, где-нибудь на берегу озера... Ловить рыбу... — Нерст очень ясно представил себе холодную свежесть раннего утра, когда над водою слоится туман, и солнце освещает лишь самые верхушки деревьев, и темные ели отражаются в неподвижной воде, такой спокойной, что жалко пошевелить веслом и нарушить величественную тишину наступающего дня... — Но Мэджи этого не понимает и не любит. Ей нужен усеянный телами пляж с яркими зонтиками и киосками, где продают всякую дребедень. Ей нужны прогулки на катерах с ревущими моторами, гогочущая толпа бездельников... Откуда там могли появиться «огромные серые муравьи»? Корреспондент специально упоминает о них, вряд ли это может быть случайной ошибкой...» Такие же серьги с рубинами он подарил Мэджи два года назад, когда они ездили в Чикаго. Точно такие же. Она тогда очень радовалась этому подарку... Она сама их выбирала...

За дверью послышались уверенные и сердитые шаги Мэджи. Когда люди долго живут вместе, они привыкают узнавать настроение близкого человека по мельчайшим деталям его поведения, по едва заметным признакам.

— Тебе не понадобится автомобиль? — спросила Мэджи. — Мне нужно съездить в город за покупками.

— Мэджи, Клайв говорит, что в июле вы уезжаете отдыхать во Флориду! — сказала миссис Бидл.

— Очень рада. Я могу взять машину?

— Конечно, Мэджи, ты же знаешь, я всегда хожу в университет пешком.

— Спасибо, я скоро вернусь. — Мэджи подставила щеку для поцелуя.

— До свидания, Мэджи.

— До свидания, Клайви.

Мэджи ушла. «Она сердится, — подумал Нерст, — сердится на себя. Она недовольна своими поступками и ищет оправдания в осуждении других. Ей стало бы легче, если бы я дал ей повод для ссоры».

Нерст поднялся на второй этаж. Он поднимался нарочно очень медленно, для того чтобы растянуть время, отведенное себе на обдумывание. Впрочем, он обманывал себя, полагая, что хочет что-то обдумать. Все было уже решено. Он знал, что сейчас, прежде чем войти в свой кабинет, он повернет налево и зайдет в комнату Мэджи. Он знал также и то, в чем ему предстояло убедиться, и это было так неприятно, что он старался идти как можно медленнее, чтобы подольше оттянуть неизбежный момент наступления полной ясности.

Через открытое окно на верхней площадке лестницы он слышал, как Мэджи закрывает ворота гаража, как она хлопнула дверцей машины и дала газ, выезжая на улицу.

Нерст постоял несколько секунд на площадке и открыл дверь спальни.

Перед зеркалом на туалетном столике стояла шкатулка, в которой Мэджи хранила свои украшения.

Нерст подошел к зеркалу. «Бедная Мэджи... Почему она не может найти в себе силы поговорить со мной откровенно? Ведь она же знает, что я ее люблю. Насколько все стало бы проще... Или, наоборот, сложнее? Сейчас, пока еще ничего не сказано, она одна со своими мыслями... Рассказав, она переложила бы все на мои плечи. Почему она этого не делает? Не доверяет мне? Или думает, что я не понимаю ее обмана? Ложь — это линия наименьшего сопротивления, это легче всего... А может быть, и в самом деле все это только мои пустые домыслы? Ревнивый муж! — Нерст усмехнулся, и его отражение в зеркале тоже криво ухмыльнулось. — Глупости. Сейчас я открою шкатулку, и там будут лежать обе серьги, и все снова станет на свое место. У Мэджи часто бывает такое настроение. Она часто сердится на меня, сама не зная за что, а потом об этом жалеет... Милая Мэджи...»

Нерст открыл шкатулку. С методичностью ученого он перебрал безделушки, составляющие счастье женщины.

На дне пустой шкатулки осталась погнутая шпилька и только одна серьга с рубином...

7

25 июня.

9 часов 01 минута.

Когда следователь спустился в гараж полицейского управления, там все уже было подготовлено к осмотру машины Роберта Грига. Она стояла на отдельной площадке, куда был подведен дополнительный свет, Механик и радиотехник ждали со своими инструментами.

Следователь молча обошел машину, внимательно вглядываясь в малейшие царапины на бортах. Машина оставалась в том самом виде, как ее нашли в лесу. Кузов и стекла были слегка матовыми от пыли, кроме тех мест, где снимались отпечатки пальцев. Никаких внешних повреждений не было.

— Откройте капот, — сказал следователь.

Механик поднял капот мотора. На первый взгляд здесь все было в порядке.

— Проверьте аккумулятор.

Механик проверил.

— Норма.

— Бензоподача?

— Работает.

— Попробуйте завести.

Механик включил зажигание.

— Машина обесточена. Обрыв в цепи.

Провод, идущий от реле стартера к замку зажигания, оказался перерезан у самой клеммы.

— Парень, который обрезал провод, наверно, очень торопился. Неужели трудно было взять отвертку? — сказал механик. Он был очень опытный мастер, любил свое дело, и его искренне возмущало всякое проявление небрежности и грубости в обращении с машиной, словно это был живой организм. — Он очень торопился, — повторил механик, — или он просто дурак. На кой черт ему понадобилось обрезать провод, когда можно просто отвернуть клемму?

— Вы не скажете, каким инструментом обрезан провод?

Механик освободил второй конец, присоединенный к реле, и сложил оба куска провода.

— Очень странно, впечатление такое, что он разрезал каждую жилку в отдельности. Посмотрите — изоляция срезана удивительно точно, словно он спиливал ее тоненькой пилкой, а сам провод расправлен на отдельные жилки, и каждая проволочка перекушена в отдельности. Для того чтобы так разрезать провод, нужно потратить минут пятнадцать, а то и больше.

— А для того, чтобы отвернуть клемму?

Механик засмеялся.

— Если нет под рукой отвертки, это можно сделать пятицентовой монетой за десять секунд!

— Значит, он совсем не торопился? Замените провод, а этот отложите к вещественным доказательствам.

После того как провод был заменен, машина по-прежнему не заводилась. Стартер нормально проворачивал мотор, но вспышек не было.

— Надо осмотреть прерыватель...

В пластмассовой крышке распределителя зажигания было вырезано круглое отверстие диаметром около четверти дюйма. В прерывателе отсутствовали вольфрамовые контакты. Они были аккуратно отрезаны или отпилены от стальных пластинок, к которым крепились. Механик снял прерыватель и перенес его на стол, чтобы удобнее рассмотреть. Официальная обстановка следствия мешала ему выразить свое негодование по поводу такого обращения с машиной.

— Чем, вы думаете, было просверлено это отверстие? — спросил следователь.

— Во всяком случае, не сверлом. Дрель сделала бы точное цилиндрическое отверстие, а здесь, вы видите, дыра хоть и круглая, но неправильной формы. Похоже, как будто ее выскабливали ножом или растачивали зубной бормашиной. Да, именно чем-то вроде бормашины.

На деталях распределителя остались мелкие крупинки раздробленной пластмассы, а в тех местах, где были вольфрамовые контакты, осела тончайшая стальная пыль. Разглядеть ее удалось только в сильную лупу.

— Знаете, сэр, я уже восемнадцать лет работаю по ремонту машин в нашей фирме, но мне никогда не приходилось видеть ничего подобного! Для того чтобы так чисто вырезать контакты прерывателя, нужно иметь специальный инструмент.

— Зачем понадобилась дыра в корпусе?

Механик пожал плечами.

— Может быть, для того, чтобы пропустить дополнительный провод? Она как раз подходящего размера. Но в этом нет никакого смысла... Все это смахивает на поступки сумасшедшего.

— Мы имеем дело с очень ловким и хитрым преступником... — задумчиво сказал следователь. — Ну ладно, посмотрим теперь, что с телефоном и радио.

Включенный приемник молчал, хотя сигнальные лампочки горели. Телефон был обесточен. Корпус рации не имел внешних повреждений, за исключением того, что в боковой стенке отсутствовала пылезащитная сетка. Она была аккуратно вырезана по форме отверстия так, что снаружи ничего нельзя было заметить. Головки винтов, которыми крепились крышки приборов, остались неповрежденными, и на них сохранилась фиксирующая фабричная окраска. Это, казалось бы, доказывало, что ни приемник, ни рация не разбирались. Но когда техник вскрыл корпус приемника, он обнаружил, что из него исчезли все германиевые триоды. Концы проводников, на которых они крепились, были так же аккуратно отрезаны, как и детали крепления вольфрамовых контактов прерывателя.

— Что вы об этом думаете? — спросил следователь.

— Ничего не думаю, — ответил техник. — Здесь хозяйничал сумасшедший или человек, затеявший какую-то непонятную мистификацию. Он снимает приемник с машины, вскрывает его, достает из него транзисторы, которые можно купить в любом радиомагазине, снова собирает приемник и очень искусно подделывает заливку крепежных винтов. Нормальный человек этого сделать не мог.

Следователь помолчал, придав своему лицу значительное выражение. Так часто делают чиновники, желая показать, что им доступно некоторое высшее понимание связи событий. Потом он сухо распорядился:

— Соберите поврежденные детали и отнесите ко мне.


В кабинете было тихо, чисто и прохладно. Мягко шелестел вентилятор.

Следователь уселся за свой рабочий стол, на котором были разложены документы по делу Грига и вещественные доказательства, упакованные в аккуратные пластмассовые мешочки.

— Итак... — Он произнес это сакраментальное слово и задумался.

Сыщикам вообще полагается задумываться — такая у них работа. Почти как у настоящих ученых — те тоже все время думают. Сегодня следователю предстоял длинный, напряженный, трудный день. К вечеру из столицы штата должен был приехать старший инспектор, курирующий их район. Следователю очень хотелось составить к этому времени хотя бы предварительную версию преступления. В том, что это было именно преступление, он старался не сомневаться.

— Итак... — сказал он и занялся просматриванием документов.

«Протокол судебно-медицинского исследования трупа.

Смерть наступила от паралича сердца, за двадцать-тридцать часов до момента обнаружения трупа... Анализы позволяют высказать предположение, что причиной смерти могло послужить введение в организм небольшой дозы яда, сходного по своему действию с ядом кураре, которым пользуются бразильские индейцы. Однако это нельзя утверждать с полной достоверностью. В результате патологоанатомического исследования сердечно-сосудистой системы не было найдено изменений, могущих привести к смертельному исходу, тем не менее возможность естественной смерти не исключена...»

«Анализ виски.

Виски, марки «Олд Бенджамин». Цвет, запах и крепость соответствуют контрольному образцу. На вкус испытание не проводилось. («Конечно, — подумал следователь, — на вкус они проверяли только контрольную бутылку».) При химическом анализе обнаружено присутствие в растворе алкалоидов группы кураринов — декаметилен-бис-триметиламмония, пиролаксона и некоторых других. Инъекция кролику не вызвала паралича: возможно, была малая концентрация яда».

«Справка.

По данным спецслужбы, неизвестный мужчина, сообщивший о находке трупа, звонил из дорожной закусочной на шестидесятой миле...»

Из числа вещественных доказательств, собранных на столе, наибольший интерес следователя вызвала сломанная оправа серьги... Это было довольно сложное и претенциозное произведение ювелирного мастерства, одно из тех, которые фирмы выпускают небольшими партиями и рассылают по всей стране. «Удивительно, что не нашли камня, — подумал следователь. — Если он просто выпал из оправы, он должен бы остаться на земле...» Следователь достал карманную лупу и принялся внимательно рассматривать сломанную оправу. Не могло быть сомнения: в местах, где должен крепиться камень, оправа не погнута и не сломана, а была разрезана, точно так же, как разрезаны крепления транзисторов в приемнике и крепления вольфрамовых контактов прерывателя. Это наблюдение снова заставило следователя надолго задуматься. Исчезновение камня и транзисторов из приемника никак не укладывалось в привычные схемы судебной практики. Следователь повертел в руках сломанную оправу и отложил в сторону. Он мог бы еще долго сидеть за столом, раздумывая о всех обстоятельствах дела, но время шло, а у него еще не было сделано никаких наметок. Первым делом он сразу отбросил, как незаслуживающие внимания, версии случайного отравления или естественной смерти от паралича сердца. В подобных случаях дело прекращалось, и его шансы на продвижение по службе соответственно уменьшались. Последнее обстоятельство играло едва ли не первенствующую роль в выборе той или иной следственной версии. С точки зрения карьеры, самым выгодным было бы умышленное отравление с последующим скандальным, процессом. Еще раз взвесив все «за» и «против», следователь принял решение разрабатывать именно эту версию.

Постепенно в его мозгу сложилась примерно такая картина: Григ отправляется с неизвестной женщиной на пикник. Она отравляет виски и дает ему выпить. Затем уничтожает отпечатки пальцев и скрывается. Возможная причина убийства — ревность. Детали из машины и камень из серьги вынимаются с единственной целью запутать следствие, направить его на ложный путь... «Все было бы так, — подумал следователь, — если бы не слишком слабая концентрация яда в виски...»

Следователь откинулся на спинку стула. В Нью-Карфагене редко случались убийства. Это был тихий провинциальный город, где люди жили спокойной, размеренной жизнью. Сенсации приходили сюда извне, из большого, шумного, тревожного мира. Сейчас маленький серый человечек, страшный своей убогой посредственностью, был поставлен в трудное положение: он должен был делать то, чего делать не умел, проявлять способности, которых у него не было. Он умел расследовать мелкие кражи, дорожные происшествия, умел собирать секретные материалы о тех жителях города, которыми интересовалось ФБР, но ему не приходилось иметь дела с убийствами, ограблениями банков и другими подобными происшествиями, способными вызвать сенсацию, привлечь к себе общее внимание. Он был достаточно сообразителен, для того чтобы понимать всю шаткость и необоснованность своих рассуждений, но, не умея придумать ничего другого, старался идти протоптанными дорожками стандартных мыслей, подчиняясь простой логике: если есть убитый, то должен быть и убийца. Это была его работа, которую он должен был выполнять для того, чтобы прокормить себя и свою семью.

Следователь придвинул бутылку. Там еще оставалось виски, и в нем плавало несколько мертвых муравьев. «Очень странно, что содержание яда недостаточно для отравления. Если бы было иначе, все оказалось бы очень простым. Это самое слабое место в моей версии, и его нужно распутать... — Следователь встряхнул бутылку. — Какие крупные муравьи... Никогда я таких не видел... Может быть, все дело в них?..» В сознании следователя начали ворочаться обрывки мыслей, еще не связанных в логическую последовательность. Он подумал о том, что открытое виски постепенно теряет крепость — спирт испаряется; он вспомнил о том, что ломтик лимона, брошенный в чай, обесцвечивает его; он знал о том, что в противогазе активированный уголь поглощает ядовитые вещества... Гак следователь постепенно пришел к догадке, что муравьи, находящиеся в бутылке, могли как-то повлиять на концентрацию яда в растворе. «Вроде как бы настойка на перце, только наоборот... — Эта мысль так понравилась следователю, что он решил возможно скорее проверить ее. — Итак, — заключил он свои размышления, — первое: разыскать женщину; второе: установить личность неизвестного, звонившего по телефону; третье: выяснить все относительно муравьев. Для этого проконсультироваться со специалистом. Розыск женщины, конечно, следует начать с ювелира, где она могла покупать серьги»...

Если все даже самые нелепые и противоречивые факты аккуратно разложить по полочкам сознания, определить каждому его место и назначение, то все покажется простым и ясным, хотя может вовсе не соответствовать истине.

8

25 июня.

11 часов 25 минут.

Говорят, в каждом американском городе, даже в самом скромном, обязательно есть главная улица — Мэйн-стрит. Была такая улица и в Нью-Карфагене.

Так вот, доктор Нерст медленно шел по главной улице, поглядывая на рекламы, витрины и вывески, отыскивая нужный магазин. Пустое небо затягивала легкая, прозрачная туманная дымка, едва разбеливающая ослепительную синеву неба. Солнце светило прямо в глаза. Нерст машинально достал из кармана темные очки, но, едва надев их, снял и сунул обратно в карман. «Во всех детективных историях преступники обязательно ходят в темных очках, — подумал Нерст. — Какая мерзость, я уже начинаю чувствовать себя преступником... Интересно, те, кто сочиняет детективы, действительно являются специалистами в этой области или они всего лишь спекулируют на нездоровых инстинктах? В какой мере применим на практике опыт, почерпнутый в приключенческих романах? Сумели бы, например, Конан-Дойль или Агата Кристи так запутать следы настоящего, невыдуманного преступления, чтобы оно не могло быть раскрыто? Или, наоборот, сумели бы они, опираясь на свой литературный опыт, раскрыть убийство, совершенное ловким, умелым преступником? Кажется, Конан-Дойлю удавалось что-то в этом роде...»

Нерст шел по главной улице. Яркие витрины, яркие рекламы, яркие вывески изо всех сил соревновались между собой, стараясь привлечь внимание прохожих: «Покупайте у Вулворта!»... «Спагетти! Только у нас лучшие итальянские спагетти!»... «Победа в джунглях» — два часа сплошных ужасов на большом экране!»... «Фильмы ужасов, романы ужасов... Не слишком ли много насилия в нашей Америке?» — подумал Нерст. «Пейте пиво — оно освежает!»... На витрине светлое пиво лилось бесконечной струей в стакан, так никогда и не наполняя его.

Прошла навстречу молодая женщина. Нерст встретился с ней взглядом. Женщина посмотрела на него и отвернулась. Чем-то она напомнила его ассистентку мисс Брукс. Нерст посмотрел ей вслед.

«Подумайте, не купить ли вам новый «бьюик»?»... «Силиконовый клей склеивает все, даже железо!»... «Киндл — ювелир».

Доктор Нерст открыл дверь.

— Я хотел бы купить небольшой подарок своей родственнице...

— Кольцо? Серьги? Браслет? — Продавец смотрел на доктора Нерста с неотразимой приветливостью.

— Да, что-нибудь в этом роде... Не очень дорогое. Около двухсот долларов.

Продавец понимающе кивнул головой.

— Посмотрите эти кольца. Какой размер вам нужен?

— Размер? Разве их нужно покупать по размеру?

— Это не обязательно, конечно, всегда можно кольцо немного растянуть, но все-таки лучше знать размер...

— К сожалению, я не знаю...

— Тогда, может быть, браслет?

— Пожалуй, я предпочел бы кольцо или серьги с каким-нибудь камнем.

Нерст искал глазами на витрине нужные ему серьги с рубином, но их не было.

— Посмотрите из этих? Настоящий изумруд кабошон. Не правда ли, великолепны? — Продавец надел кольцо на свой холеный палец и продемонстрировал, как будет сверкать камень на руке неизвестной дамы. — Ваша родственница... блондинка?

— Брюнетка.

— Тогда ей лучше с рубином. Вот такое.

Доктор Нерст чувствовал себя очень неловко, доставляя этому любезному продавцу столько хлопот, но он считал нужным создать впечатление случайности своего выбора. Оставаясь и здесь прежде всего ученым, он невольно использовал обычную методику биологического эксперимента, требующую чистоты постановки опыта, свободы от посторонних влияний и предвзятых решений. В то же время Нерст не мог не волноваться, так как он обладал достаточным житейским опытом, для того чтобы понимать, что если человек приходит в магазин и просит продать ему точную копию вещественного доказательства, потерянного на месте преступления, копию главной улики обвинения в предстоящем судебном процессе, то это не может не вызвать подозрения. Особенно у ювелира, который почти наверняка связан с полицией.

— Может быть, вы покажете мне еще что-нибудь в этом роде?

— Конечно, конечно, у нас огромный выбор!

Продавец одну за другой доставал с полок маленькие витринки, в которых, как бабочки в коллекциях Нерста, были разложены почти такие же пестрые, но куда менее совершенные по форме драгоценности. Рассматривая их, доктор Нерст не мог освободиться от смутного чувства неловкости, вызванного фальшивостью ситуации, слишком напоминавшей детективный роман. «Камушки, камушки... Сколько таких ярких камушков прошло через руки моего деда... Мы, голландцы, всегда славились умением гранить алмазы. Теперь совсем утрачено это старинное мастерство, бывшее почти искусством. Огранка алмазов так же стандартизирована, как и всякая другая область промышленности. Странно, что понадобилось такое нелепое стечение обстоятельств для того, чтобы я вспомнил о своем деде — гранильщике алмазов...»

Наконец, на одной из витринок среди сережек, похожих на стрекоз, и брошек, напоминающих жуков, Нерст увидел то, что искал. «Надо постараться, чтобы он сам предложил мне эти серьги, — подумал Нерст. — До чего же неприятно чувствовать себя преступником!»

Продавец с профессиональной ловкостью перехватил взгляд доктора Нерста.

— Если ваша дама брюнетка, ей могут подойти эти серьги.

Нерст мучительно старался изобразить равнодушие. Он неторопливо рассматривал выставленные перед ним камушки, рассеянно постукивал по стеклу витрины дужкой своих темных очков и напряженно думал, чем бы еще отвлечь внимание продавца, но, так ничего и не придумав, спросил:

— Так вы думаете, моя родственница будет довольна?

— Я в этом не сомневаюсь. Это роскошный подарок, рассчитанный на очень изысканный вкус. Это редкая вещь для знатоков! Единственный экземпляр. Разрешите завернуть?

— Пожалуйста.

— Сто девяносто три доллара. Можно чеком.

— Я заплачу наличными.

— Благодарю вас. Отослать по адресу?

— Нет, я возьму с собой. До свидания.

— До свидания. Заходите к нам, пожалуйста, всегда, когда вам захочется сделать подарок.

Мистер Киндл, ювелир, проводил Нерста до двери и даже выглянул наружу, чтобы посмотреть на машину, но доктор Нерст пошел пешком.

Ювелир вернулся в магазин, подошел к телефону и набрал номер:

— Это говорит Киндл, ювелир Киндл... Да... Только что от меня вышел еще один покупатель рубиновых серег... Да, точно такие же... О женщине я вам уже сообщал... Нет, он себя не назвал, но мне кажется, это кто-то из нашего колледжа... Да, конечно, у меня еще много таких же... Будет исполнено.

Мистер Киндл осторожно положил трубку, достал из ящичка точно такие же серьги, как и те, что купил Нерст, и выложил их на витрину.

9

25 июня.

12 часов 30 минут.

Ган Фишер остановил свою машину у закусочной на шестидесятой миле.

На шоссе, как всегда в это время, было большое движение, но на автомобильной стоянке других машин не было. Ган не спеша прошел к закусочной. Будка телефона-автомата стояла снаружи, недалеко от входа. «Интересно, можно ли ее видеть из-за стойки?» — подумал Ган.

В закусочной было пусто. Ган подошел к стойке и постучал ключами от машины, которые все еще вертел в руках. Вышел бармен.

— Приготовить что-нибудь поесть? Бифштекс?

— Пожалуй. И пиво.

Бармен открыл бутылку и придвинул стакан.

Ган Фишер налил пива и следил за тем, как бармен достает из холодильника мясо.

— Не очень-то бойкая у вас торговля...

— Сейчас еще рано, — ответил бармен. — Посетители будут позднее.

Ган отпил пива.

— Где у вас телефон?

— Направо у входа, — не оборачиваясь, ответил бармен. — Вы успеете позвонить, пока жарится бифштекс.

Ган повернулся. Через стекло витрины был виден угол телефонной будки.

— Нет, я позвоню потом. Сперва поем.

Бармен бросил кусок мяса на горячую сковородку.

— Как хотите.

Ган медленно тянул пиво.

— Вы здесь один работаете?

— Когда много народа, помогает жена.

Ган поставил стакан.

— Скажите, а вы не помните... Вчера, примерно в это же время...

Бармен резко обернулся.

— Вы из полиции? Ваши только что уехали.

— Нет, я из газеты.

— А-а... — Бармен опять занялся бифштексом. — А я сперва подумал, вы тоже из них...

— Нет, я из газеты, — повторил Ган. — О чем они спрашивали?

— Вы же сами знаете, если сюда приехали.

Ган кивнул.

— Ну и что же... Вы им сказали, кто звонил от вас по телефону?

— Я не запомнил. Мало ли тут бывает проезжих.

— Например, как сейчас? Это было приблизительно в половине четвертого, вчера...

— Я не помню... А что он натворил, тот, кого разыскивают?

— Вероятнее всего — ничего. Он может дать очень ценные свидетельские показания, но, так же как и вы, не хочет иметь дела с полицией. Он ваш родственник или просто приятель?

— Я его никогда раньше в глаза не видел!

— Это связано с убийством Грига. Он первым увидел труп и сообщил по вашему телефону в полицию.

Бармен свистнул.

— Почему об этом ничего не было в газете и по радио?

— Полиция не разрешила давать сообщение. Понимаете, мне тоже нельзя портить отношения с ними. Ведь это мой хлеб.

Бармен понимающе кивнул головой и перевернул бифштекс.

— Тогда чего же вы у меня выспрашиваете?.. С картофелем?

— Ага. И побольше лука... В нашем деле всегда нужно знать новости раньше других.

— Я им ничего не сказал. Я действительно не видел, кто звонил отсюда по телефону. — Бармен поставил перед Ганом тарелку с едой: — Пожалуйста.

— Спасибо. Как он выглядел?

— Кто?

— Ну, тот, кто был у вас вчера в половине четвертого пополудни.

— Я не смотрю на часы, когда ко мне приходят посетители.

Некоторое время Ган молча жевал.

— Горчицы? — спросил бармен.

— Спасибо. А вы не думаете, что упоминание в газетах о вашей закусочной, хотя бы и по такому поводу, сделает вам бесплатную рекламу?

— Думаю.

— Ну?

— Был тут у меня вчера днем один метис... Лицо у него такое, знаете, конопатое, должно быть, после оспы... Но я не видел, что он звонил по телефону.

— Номер машины не заметили?

— Нет. У него была очень старая машина, года сорок девятого, наверно...

— И он ничего не спрашивал?

— Нет. Выпил стакана сока, взял сосиски и сразу уехал.

— В половине четвертого?

— Примерно в это время... Кофе?

— Охотно. И нет ли у вас персикового джема?

— Могу предложить сливовый. Персиков у меня оставалась только одна банка, да ее пришлось выбросить. Наползли муравьи.

— Ничего, давайте сливовый. А что за муравьи?

— Обыкновенные муравьи. Противные, серые, как мокрицы. Я оставил банку не плотно закрытой, так вы бы видели, сколько их набралось! Прямо облепили всю банку!

— Очень интересно... — рассеянно заметил Ган Фишер, допивая кофе. — Ну что же, спасибо за вкусный завтрак и за то, что вы рассказали... Сколько с меня?

— Доллар двадцать. Когда будете писать, не забудьте упомянуть, что у нас можно перекусить в любое время...

10

25 июня.

16 часов 47 минут.

К середине дня стало пасмурно. Над землей повисло пустое бесцветное небо, унылое и серое, как застиранные простыни бедняка.

По восточной федеральной дороге со свистом проносились блистающие лаком и хромом легковые машины, ревущие грузовики, красивые автобусы и тяжелые, высокие, как дома, фургоны, отсвечивающие алюминиевым блеском.

Васко Мораес держался на своей машине ближе к обочине. Его старый «плимут» выпуска пятидесятого года был таким ветхим и обшарпанным, что уже давно перестал вызывать насмешки мальчишек на улицах городов. Теперь прохожие смотрели на него чаще с удивлением, как на музейную редкость, поражаясь тому, как может самостоятельно двигаться такая развалина. Васко Мораес купил эту машину несколько лет назад на свалке за восемьдесят семь долларов, и она уже хорошо послужила ему. Для его профессии возможность передвижения была едва ли не основной гарантией заработка. Профессия Мораеса состояла в том, что у него не было вообще никакой профессии. Он брался за любое дело, если оно не требовало специальных знаний и квалификации. А такие работы обычно носили случайный, сезонный характер. Чаще всего он нанимался на уборку фруктов или овощей. Сбор всегда нужно производить быстро и в определенное время. Поэтому фермеры охотно нанимают поденщиков. Но уборка заканчивалась, а вместе с ней кончалась и работа. Нужно было откочевывать севернее, где фрукты поспевают позже. Таким образом Васко Мораес начинал свой трудовой путь с весны в самых южных районах и, постепенно передвигаясь на север, доходил до границы с Канадой. Зиму он кое-как перебивался случайными заработками, а к весне снова оказывался на юге. Поэтому машина была для него единственным постоянным жилищем. Это был довольно распространенный тип кочевника двадцатого века — порождение стихийной погони за выгодой, порождение эпохи техницизма, когда человек, если он не успел вовремя закрепиться и приобрести необходимые знания и связи, оказывается навсегда выброшенным на обочины жизни.

Слева, обгоняя, с глухим нарастающим шумом промчался тяжелый грузовик. В открытое окно ударила упругая теплая волна рассеченного воздуха. Мораес почувствовал, как машина откачнулась вправо и снова выровнялась, когда грузовик его обогнал. Он привык к этим воздушным ударам, к плавному нарастанию и резкому спаду шума обгоняющих машин. Когда это бывал сверкающий лимузин, удар получался сухим и жестким, как пощечина. И звук нарастал внезапно почти до свиста и резко обрывался. Когда обгонял грузовик или автобус, гудящий рев нарастал постепенно, удар воздушной волны походил на приятельский толчок в мальчишеской свалке. Если машина работала на солярке, к этому добавлялся едкий дым, от которого слезились глаза и который не сразу выветривался.

Васко Мораес не мог ехать быстро, потому что «плимут» был очень старый и должен был прослужить ему еще неизвестно сколько лет. Он ехал медленно еще и потому, что все время высматривал поворот на ферму Томаса Рэнди, где был нужен поденщик.

Слева от Мораеса одна за другой проносились машины, справа тянулся унылый пустырь автомобильного кладбища. Мораес ехал посередине, между стремительным потоком новых машин и мертвой свалкой ржавых обломков.

Сзади раздался сигнал. Мораес посмотрел в расколотое зеркальце — это был громадный красный грузовик, тянувший на прицепе длинную мостовую ферму. Мораес всегда с уважением и сочувствием относился к водителям таких машин. Легко ли часами держать в руках многотонную махину и гнать, гнать, гнать по дорогам через леса и пустыни, в жару и в холод, ночью и днем, ночью и днем, все скорее и скорее, не имея права остановиться?

Грузовик надрывно ревел, прося дороги. Мораес принял правее, он вел свой «плимут» по самому краю шоссе, но грузовик не прекращал сигналить. Длинная ферма на прицепе мешала ему маневрировать. Мораес выехал на рубчатую обочину, колеса дробно застучали по бетонным зубцам, и почти одновременно он почувствовал мягкий удар горячего воздуха слева и ощутил резкий хруст в правом переднем колесе своей машины. Руль дернулся, и Мораес едва сумел удержать его. Он съехал на обочину и открыл дверцу.

Со свистом и воем пронеслась легковая машина.

Мораес обошел свой «плимут» и толкнул ногой переднее колесо. Оно было перекошено и болталось на ступице. Подшипник вышел из строя. Авария случилась потому, что раскрошился один из стальных роликов, имевший незаметный, ничтожный дефект, пропущенный много лет назад прецизионной машиной, контролирующей эти ролики на заводе в Детройте.

Лицо Мораеса, грязное, серое, изрытое оспой, как стены рейхстага в Берлине, стало еще мрачнее.

Человек, едущий на такой старой, разбитой машине, внутренне подготовлен к любым авариям, и все же авария бывает всегда неожиданной. Мораес растерянно оглянулся по сторонам. Дорога проходила лесом. О том, чтобы вызвать помощь с ближайшей бензоколонки, он даже не подумал. Весь его капитал составлял один доллар тридцать пять центов. Будь у него запасной подшипник, он мог бы сменить его за час. Но подшипника не было. Оставалось только одно — идти назад и пытаться раздобыть подходящую деталь на автомобильном кладбище.

Мораес достал из багажника ключ для коронной гайки подшипника и зашагал по шоссе.

Как быстро летят и земля и деревья за окном автомобиля и как медленно ползут под ногами острые камни, когда идешь по обочине!

Одна за другой, одна за другой, одна за другой, одназадругой, одназадругойодназадругойодназадругой мчались машины, пугая Мораеса шумом и свистом, обдавая пылью и едким запахом газов. Слева тянулся густой, словно бы совсем не тронутый цивилизацией, девственный лес, а справа — серая лента дороги с потоком куда-то спешащих автомобилей.

Мораес свернул с обочины, перебрался через канаву и пошел напрямик к автомобильному кладбищу.

Это был огромный пустырь, огороженный низеньким забором и заваленный ржавыми, искореженными, изуродованными временем и людьми автомобилями. Машины были навалены одна на другую в несколько слоев. Казалось диким и нелепым такое варварское уничтожение огромного труда, затраченного на создание всей этой никому не нужной теперь техники.

Мораес медленно брел между горами автомобильных трупов и высматривал, нет ли где-нибудь «плимута» пятидесятых годов. Ему нужен был автомобиль, попавший сюда в результате аварии, а не естественного износа. Лишь в такой машине могли сохраниться отдельные детали в годном состоянии. Постепенно он добрался до самого конца свалки, примыкавшего к лесу. Только здесь он нашел то, что было нужно, — «плимут» того же года выпуска, что и его. Он лежал сверху, и Мораесу пришлось взбираться по машинам, чтобы добраться до передних колес. Старые кузова были измяты и сильно проржавели, тонкий металл иногда рассыпался в прах от одного прикосновения, но части, покрытые смазкой, еще держались. Карабкаясь, Мораес заметил множество больших серых муравьев, которые копошились на деталях.

Передние колеса «плимута» оказались в довольно хорошем состоянии. Мораес подумал, что, пожалуй, имеет смысл снять целиком всю ступицу, но для этого он не захватил второго ключа. Он спустился на землю и отправился на поиски инструмента. Он заглядывал через выбитые стекла, открывал багажники там, где это было возможно, и всюду видел ползающих муравьев, которые не разбегались при его приближении.

Наконец он заметил сумку с инструментами под разинутым багажником одной из машин. Это был черный «додж» более позднего выпуска, чем его. Машина лежала на боку. Вся передняя часть была смята и искорежена. Мораес заглянул внутрь. Снизу через выбитые стекла проросла длинная, бледная, как в подвале, трава. Сиденье было залито кровью. Когда-то кому-то эта машина доставила радость приобретения. Она вызывала восхищение знатоков и зависть соседей. Ее владелец упоенно мчался в ней по дальним дорогам, заботливые руки смазывали ее, полировали и смахивали дорожную пыль. Потом водитель на короткое мгновение потерял самообладание, допустил только одно лишнее движение или, наоборот, не сделал единственно необходимого поворота руля, и машину приволокли сюда, где через несколько лет она превратится в груду ржавчины.

Мораесу показалось, что он слышит какой-то писк или жужжание.

Он прислушался. Звук шел из приемника. Судя по всему, машина пролежала здесь больше года. Было невероятно, чтобы до сих пор мог работать приемник. Мораес перегнулся через выбитое ветровое стекло и постарался заглянуть под приборную доску. В полутьме он увидел нескольких муравьев, которые копошились на стенке приемника. Мораес не мог видеть, чем именно они заняты, но жужжание шло оттуда. Постепенно, когда его глаза привыкли к темноте, он различил насекомое, похожее на паука. Муравьи старались протащить его через дырку в стенке приемника. Мораес не был особенно удивлен этим. На его родине в Южной Америке муравьи строили иногда очень сложные сооружения, и никто на это не обращал внимания. Не было ничего странного и в том, что здесь муравьи сооружают свое гнездо в старом автомобиле. Было бы гораздо удивительнее, если бы оказалось, что радиоприемник в разбитой машине проработал больше года.

Мораес обошел машину вокруг, высматривая, нельзя ли здесь еще чем-нибудь поживиться. Зайдя с той стороны, откуда была видна нижняя часть мотора, он опять заметил цепочку муравьев, которые ползли по машине. Каждый тащил что-то блестящее. Мораес проследил взглядом за ними и увидел, что они выползают из небольшой дыры, проделанной в стенке двигателя. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что муравьи тащат кусочки металла толщиной в спичку и длиной с муравья. Цепочка тянулась к соседней машине и дальше терялась в беспорядочном нагромождении ржавых остовов.

Мораес ухмыльнулся хитрости муравьев, которые начали строить железные гнезда, поднял инструмент и направился к старому «плимуту», чтобы снять с него ступицу колеса.

11

26 июня.

18 часов 02 минуты.

— Вам не кажется, что пахнет гарью, доктор Нерст?

— Нет, это просто такая погода, доктор Хальбер.

— Серое небо?

— Да, такое небо бывает в Канаде в августе, когда горят леса. Тогда неделями в воздухе пахнет гарью и небо затянуто серой дымкой тумана.

— Я не бывал в Канаде в августе, но мне кажется, пахнет гарью. Вас подвезти? — Доктор Хальбер открыл дверцу своей машины.

— Нет, спасибо. Возможно, это смог нанесло с побережья. Спасибо, я обычно хожу пешком из университета. Автомобиль меня отвлекает, мешает думать.

— По себе я этого не замечал. — Доктор Хальбер кисло улыбнулся, — Да, возможно, это туман с побережья. До свидания.

— До свидания.

Доктор Хальбер уехал, а доктор Нерст неторопливо зашагал по аллее вдоль стоящих у тротуара машин. Отсюда до его дома было девятнадцать минут ходьбы, если идти не торопясь. Он дорожил этими спокойными прогулками, когда остаешься один на тихих улицах и когда так хорошо думается. Но сейчас он не мог сосредоточиться. Смутное, неосознанное чувство досады, как тупой гвоздь в башмаке, мешало ему настроить свои мысли в нужном направлении. «Какая противная личность этот ювелир... — думал Нерст. — Любезный и скользкий до отвращения. Неужели все торговцы такие? Впрочем, я напрасно стараюсь убедить себя в том, что ювелир мне неприятен. Я недоволен не им, а самим собой. Своим поведением. И даже не поведением, не тем, как я держался сегодня в магазине, когда покупал эти серьги, а самим фактом покупки. Как часто люди сгоряча, не подумав, совершают поступки, внешне, кажется, безобидные, но влекущие за собой последствия, за которые приходится потом дорого расплачиваться. Правильно ли я сделал, купив эти серьги? Не было ли это с моей стороны наивным и глупым мальчишеством? Я поступил как школьник, начитавшийся детективных романов. Вместо того чтобы исключить улику, я сам создал лишний повод для подозрений. Тот, кто будет вести следствие, несомненно, допросит ювелира. Надо быть полным идиотом, чтобы этого не сделать. А ювелир, конечно, расскажет о моей покупке... А что особенного в том, что уважаемый профессор покупает подарок своей жене? Ничего. И все же... А быть может, все это результат моей мнительности? В конце концов, у меня нет никаких доказательств относительно Мэдж. Это только мои подозрения. Мэджи могла потерять серьгу где угодно. Наконец, она могла ее вообще не терять, а положить в другое место, и я ее просто не нашел... Но тогда не о чем и беспокоиться. А если допустить худшее — что эта потерянная серьга принадлежит ей, — тогда я поступил глупо. Иначе это не назовешь. Моя задача в этом случае должна состоять не в том, чтобы доказывать невиновность Мэдж: в этом не может быть никаких сомнений... — Нерст даже улыбнулся при мысли, что кто-то может допустить, что его Мэдж является соучастницей в убийстве. — Нет, моя задача состоит вовсе не в том, чтобы добиваться ее оправдания, а в том, чтобы вообще отвести от нее всякие подозрения о касательстве к этому грязному делу. А с этой точки зрения, мой поступок, покупка серег, может подействовать как раз в обратном направлении. Но, с другой стороны, почему бы не сознаться перед самим собой, что я сделал это не столько из опасения судебных кляуз, сколько из желания увериться в ее отношении ко мне?.. Когда она найдет купленные мною серьги, она должна понять, что я...»

— Вы пешком, доктор Нерст?

Нерст обернулся. Его догнал Лестер Ширер. Недавно он был принят в Университет и читал курс теоретической физики.

— Да, я обычно хожу из университета пешком.

— Странная погода для этих мест?

— Возможно, это смог нанесло с побережья.

— Может быть. Люди строят все больше машин для того, чтобы жить лучше, а эти машины отравляют воздух, насыщают его дымом и копотью и в конце концов отнимают у людей солнце.

— Это одно из противоречий нашего безумного мира.

— Неизбежное противоречие.

— Я бы не сказал... — возразил доктор Нерст. — Я уверен, со временем все станет на свои места. Люди поймут, что нельзя рубить сук, на котором сидишь. Нельзя в стихийной погоне за мифом комфорта отравлять землю.

— Вы верите в торжество человеческого разума?

— Иначе нельзя. Нельзя жить, если не верить в человека.

— В Человека с большой буквы, как писал Горький?

— Я не люблю Горького. Просто я его мало читал. Но я верю в человека.

— Быть может, вы и правы, говоря, что иначе нельзя жить. Но мы редко об этом задумываемся. Мы слишком заняты нашими повседневными заботами. Обычно наша экстраполяция распространяется лишь на самый ближайший отрезок времени. Вам прямо?

— Да. Мы ведь живем почти рядом.

— Я не знал. Я вообще еще мало знаю город.

— Такой же, как тысячи других.

Некоторое время мужчины шли молча, занятые своими мыслями. «Мэджи, наверное, сейчас дома... — думал Нерст. — Она должна быть дома. Интересно, нашла ли она серьги. Может быть, их нужно было положить не в шкатулку, а на столик, прямо перед зеркалом, так, чтобы они сразу бросались в глаза... Нет, это было бы слишком нарочито. Это было бы вызовом. Так, как я сделал, будет лучше. Она откроет шкатулку и среди других безделушек найдет эти серьги. Только две. Как будто ничего не случилось. Этим я дам ей понять, что я все знаю, и все понимаю, и все прощаю, и хочу, чтобы все было между нами по-прежнему. Она умная и должна это понять. Она сделает вид, что ничего не заметила, и наденет сегодня эти серьги и тем самым без слов, ничего не говоря, скажет мне, что она меня понимает. Конечно, вся эта история с Григом чудовищное недоразумение. Когда будет установлена причина смерти, все успокоится само собой...»

— Я слышал, доктор, вы занимаетесь проблемой биологи ческой радиосвязи у насекомых? — сказал доктор Ширер.

— Да, я работаю в этой области, — сказал Нерст.

— Это очень интересный вопрос. Разбирали ли вы его с физико-технической точки зрения?

— Сейчас это мне кажется еще преждевременным. До последнего времени сам факт биологической радиосвязи представлялся весьма спорным. Пока мы не научимся уверенно принимать и генерировать радиоволны, на которых осуществляется эта связь, трудно говорить о механизме генерации.

— Меня этот вопрос интересует с чисто теоретической, принципиальной точки зрения. Я всегда был далек от биологии, и тем более от такой узкой области, как энтомология, но, мне кажется, вокруг этой проблемы биологической радиосвязи было слишком много... как бы это сказать?..

— Спекулятивной шумихи?

— Ну, вы, пожалуй, слишком резко выразились...

— Все эти опыты с передачей мыслей, конечно, производят на первый взгляд несколько странное впечатление. Но, может быть, все дело в том, что это слишком необычно? Не укладывается в привычные рамки нашего рационального мышления, которое мы привыкли считать непогрешимым?

— И все же это весьма смахивает на мистификацию.

— В экспериментах на животных и особенно на насекомых мы получили совершенно достоверные результаты... Теперь я провожу некоторые опыты на обезьянах. Просто мы еще очень мало знаем. Мы всегда хотим видеть мир таким, каким создали его в своем воображении. Но мы забываем, что как бы много мы ни знали, мы не знаем всего.

— Я не хочу с вами спорить, дорогой доктор Нерст, но этим, я бы сказал, скорее философским вопросам. Но у меня сложилось представление, что когда мы касаемся области телепатии, или, как вы говорите, биологической радиосвязи, здесь не хватает научной строгости. Неизбежной повторяемости результатов при воспроизведении одинаковых условий.

— Конечно, здесь еще очень много субъективного и слишком часто желаемое выдают за существующее. Но я и не занимаюсь телепатией. Я энтомолог и изучаю насекомых. Когда я сталкиваюсь с новыми, еще не известными науке фактами, я их исследую и пытаюсь объяснить. Я как нельзя более далек от какой-либо мистики. Я исследователь, и только. Развитие кибернетики в наше время позволило вплотную подойти к моделированию некоторых простейших функций нервной системы, но мы еще очень далеки от ясного понимания всех физических процессов, связанных с тем, что мы называем мышлением.

— Все, что вы говорите, не может вызвать возражения, но если последовательно развить вашу мысль, то следует прийти к заключению, что если у некоторых насекомых или, по крайней мере, у некоторых животных существуют органы дистанционной связи, будем говорить прямо — телепатической связи, то не исключена возможность существования подобных же органов и у человека? Хотя бы в зачаточном состоянии?

— Я этого не отрицаю, но я не хочу делать преждевременных выводов, пока не располагаю достаточным количеством строго проверенных фактов.

— Хорошо, допустим, такие факты со временем будут обнаружены. Тогда, естественно, возникает вопрос о возможности развития, стимулирования или усиления этой связи. Но если будет достигнута техническая возможность непосредственного воздействия на нашу психику, минуя аналитический аппарат мозга, то это неизбежно приведет к потере свободы воли?

— Сейчас, на данном этапе исследования, я не хотел бы заглядывать так далеко. Мне кажется преждевременным рассматривать физико-техническую сторону процесса радиосвязи у насекомых, пока недостаточно изучена его феноменология. Тем более нельзя рассматривать социологические аспекты развития этой области знания в будущем. Ученый не может и не должен нести ответственность за те последствия, которые может повлечь за собой его открытие. Наше дело — двигать вперед науку. Задача других людей — отыскивать пути практического применения открытых нами закономерностей. Использовать их на благо общества. Но это уже совсем другая область деятельности, и я не хотел бы в нее вмешиваться.

— Но вы только что назвали наш мир безумным. Уверены ли вы, что всякое новое открытие всегда обращается только на пользу людям? Способствует развитию цивилизации?

— Но я сказал также, что верю в человеческий разум. Что бы ни делал человек, как представитель определенного биологического вида Homo sapiens — «Человек разумный», это всегда в конечном итоге идет на пользу вида. Это биологический закон. Иначе вид прекращает свое существование. Все, что сделано человеком в прошлом, способствовало развитию вида Homo sapiens.

— Даже Хиросима?

Двое мужчин медленно шли по каменным плитам тихой улицы университетского города. Над ними было пустое бесцветное небо, серое, как пепел пожарищ. От деревьев, посаженных вдоль тротуара, пахло медом. Цвела липа.

— Хиросима?

— Да, Хиросима. Разве Эйнштейн, Ферми, или Оппенгеймер, или даже Мария Кюри вправе считать себя невиновными?

— Они занимались наукой. Только наукой.

— А вы уверены, что они стали бы продолжать свои исследования, если бы знали, что из этого получится?

— Эйнштейн знал. И Ферми и Оппенгеймер знали. Они все знали. Они действовали сознательно. Но они не могли поступить иначе. Они защищали свободу.

— Свободу? А не думаете ли вы, что все было гораздо проще и циничнее? Может быть, ими руководило тщеславное желание отомстить немцам? А наши военные боялись, как бы русские или немцы не сделали свою бомбу? Я не удивлюсь, если со временем выяснится, что война искусственно затягивалась в ожидании момента, когда физики закончат свое дьявольское дело. Это русские заставили нас поторопиться. Если бы мы не высадились в Нормандии, встреча с Советами произошла бы не на Эльбе, а на берегах Ла-Манша. Хорошие ученые оказались плохими политиками. А когда они опомнились, уже ничего не могли поделать.

— Вы хотите сказать, что ученый должен быть хорошим политиком?

— Я хочу сказать, доктор Нерст, что в наше время ученый не может не быть политиком. — Слова Лестера Ширера звучали жестко и зло. — Мир сильно изменился за последнее столетие. На нас, на ученых, лежит слишком большая ответственность. Ответственность за нашу цивилизацию, за само существование Homo sapiens.

Они остановились на перекрестке.

— Мне налево, — сказал Нерст. — А вам, кажется, прямо?

— Да, я живу в двух шагах отсюда. Мне было очень интересно с вами поговорить.

— Я тоже получил большое удовольствие от нашей беседы. Не так уж часто нам приходится затрагивать столь общие вопросы. Заходите, пожалуйста, как-нибудь. Мы с женой всегда будем рады вас видеть.

— Спасибо, с удовольствием.

— До свидания, доктор Ширер.

— До свидания, доктор Нерст.


«Мэджи, конечно, уже нашла серьги, — думал Нерст, подходя к своему дому. — Если она все поняла, она встретит меня на пороге и на ней будут серьги...»

Нерст толкнул калитку. В доме звякнул звонок.

Миссис Бидл повернула голову и приветливо улыбнулась. Она сидела на складном стульчике и подрезала розы.

— Добрый вечер, Клайв.

— Добрый вечер. Мэджи дома?

Открылась дверь, и на пороге появилась Мэджи. На ней был кокетливый белый передничек, который она надевала, когда занималась хозяйством.

— Добрый вечер, Клайви, как хорошо, что ты сегодня вовремя! Я боялась, что ты опять задержишься в лаборатории. — Она привычным движением отбросила назад волосы, чтобы он мог видеть ее новые серьги. — Спасибо тебе, дорогой, за подарок, спасибо, милый... — Уткнувшись горячим носом в его шершавую шею, она шептала: — Спасибо, милый, только ты ужасно рассеянный: ты ведь уже подарил мне такие же точно серьги в прошлом году, когда мы были в Чикаго... Ты забыл? Или, может быть, ты вообразил, что я их потеряла? Глупенький, они целы, вот они... — Мэрджори вытащила из кармана передника маленький футляр, где на черном бархате блестели две серьги. — Но это ничего... все равно я очень рада... Теперь у меня будет четыре штуки, две пары одинаковых сережек. Это очень хорошо, если я в самом деле одну потеряю...

На улице против дома остановилась потрепанная машина. Мэджи увидела ее через плечо мужа. Из машины вышел незнакомый человек в сером костюме. Он подошел к калитке.

— Клайв, к нам кто-то пришел. Ты уплатил очередной взнос за дом?

— Я хотел бы видеть доктора Нерста, — сказал человек в сером костюме.

— Это я, — сказал Нерст. — Калитка не заперта, входите.

— Добрый вечер. — Человек неторопливо прикрыл калитку и прошел к дому. — Мне нужно с вами поговорить, доктор Нерст.

— Мы ничего не собираемся покупать, дом застрахован, взносы уплачены...

— Я не по поводу продажи. Мне нужно с вами поговорить. Я заезжал в университет, но мне сказали, что вы уже уехали. Я из Бюро расследований.

Мэджи отошла в сторону и следила за разговором из глубины прихожей.

— Пожалуйста... Чем могу служить? — сказал Нерст. Он все еще стоял в дверях, загораживая проход в дом.

— Я предпочел бы... э... говорить только с вами.

— Пройдемте в кабинет. — Нерст посторонился, пропуская посетителя. — Сюда, пожалуйста...

Человек вошел в переднюю и остановился, осматриваясь, куда бы положить шляпу.

— Можете оставить ее здесь. Пожалуйста, направо, наверх по лестнице.

Серый человек не спеша поднимался по ступеням. Мэджи следила за ним из угла передней. Она постаралась встретиться взглядом с Нерстом, но он смотрел на посетителя. Человек остановился на площадке, не зная, куда идти дальше. Нерст взбежал по лестнице и толкнул дверь кабинета.

— Сюда, пожалуйста.

Серый вошел, за ним Нерст, и дверь захлопнулась.

Мэджи продолжала стоять в углу передней. Через раскрытую дверь на улицу она видела мать, которая подрезала розы. Она, должно быть, укололась, потому что досадливо потрясла рукой и поднесла палец ко рту, чтобы высосать кровь. На пороге дома прыгал воробей, заглядывая в темноту передней. Мэджи пошевелилась, и воробей улетел. Мэджи крадучись подошла к лестнице и начала подниматься. Лестница заскрипела. Деревянные лестницы всегда скрипят. Мэджи старалась ступать у самого края ступеней, но они все равно поскрипывали. За дверью были слышны голоса. Мэджи прислушалась. Говорил незнакомый, но так тихо, что слов нельзя было разобрать. Мэджи поднялась на площадку и заглянула в замочную скважину. Посетитель замолчал. Клайв сидел за столом и что-то разглядывал в лупу. Потом он придвинул к себе бинокулярный микроскоп и долго возился с его налаживанием.

— У нас есть основания предполагать, что мы имеем дело с умышленным отравлением, но нам нужно выяснить некоторые подробности... — сказал посетитель.

— Жаль, что у вас нет живых... — сказал Нерст.

Он наконец наладил микроскоп и теперь сидел неподвижно, уткнувшись в окуляры. Мэджи видела его со спины. «Он все-таки красивый, — подумала Мэджи. — Как ловко он орудует со своим микроскопом!».

Серый человек терпеливо ждал.

— Прежде чем ответить на ваши вопросы, — сказал Нерст, не отрываясь от микроскопа, — я должен заметить, что принесенные вами экземпляры представляют большой интерес. Насколько я могу судить, они не относятся ни к одному из описанных в литературе видов. Может быть, это даже новый род... Совершенно необычная форма головы...

— Видите ли, док, — перебил следователь, — меня не очень интересуют научные подробности. Мне важно знать: куда делся яд из виски? Могут ли эти муравьи повлиять на содержание яда в бутылке? Понимаете, виски оставить, а яд впитать?

— Они ближе всего подходят к американским иридомирмекс или динопонера, но существенно отличаются и от тех и от других... — Нерст оторвался от микроскопа и потянулся к полке за книгой. Он быстро нашел нужные страницы и бегло их просмотрел. — Конечно, вот, посмотрите сами...

Человек сидел неподвижно в кресле и молчал.

— Я знаю, — продолжал Нерст, — вам нужны конкретные данные, но вы просто не понимаете, какой интерес для науки представляет открытие нового вида муравья! И где? В Соединенных Штатах, которые изучены нами вдоль и поперек!

— Все это очень хорошо, док, но меня интересует ваш ответ на поставленный мною вопрос: возможно ли, что эти муравьи... что их присутствие в растворе нейтрализовало или понизило содержание ядовитых веществ типа кураре. Я ничего не знаю о муравьях и обращаюсь к вам как к специалисту.

Нерст снова склонился к микроскопу.

— Нет, — сказал Нерст, — это безусловно не только новый вид, но и новый род... Что вы говорите? — повернулся он к следователю.

— Я повторяю свой вопрос, доктор.

— Да, но ведь я уже, кажется, сказал вам: для того чтобы дать обоснованный ответ, мне нужно провести кое-какие исследования. Прежде всего необходимо достать живых муравьев. Где, вы говорите, нашли их?

— Это было на сорок второй миле по восточной дороге, направо в лесу.

— Ну вот, я должен буду завтра поехать туда и собрать живых насекомых, а после этого я займусь исследованием.

— И это продлится...

— Я думаю, дней десять или неделю.

— Не могли бы вы предварительно дать свои замечания хотя бы в самых общих чертах? Видите ли, это очень важно для хода следствия.

— Пока я могу сказать только, что нам не известны случаи смертельного исхода от укуса муравья. Вообще в Штатах водятся ядовитые муравьи, например те же иридомирмекс, но их укус не опасен для человека. Вы спрашиваете далее, может ли повлиять присутствие муравья или вообще насекомого в растворе на концентрацию растворенных в нем веществ? Сразу ответить на этот вопрос я не могу, но должен сказать, что в принципе это отнюдь не исключается. Вообще избирательное абсорбирование различных веществ — явление довольно обычное. Оно широко применяется не только в лабораторной практике, но и в технике, в промышленности. Никоим образом нельзя утверждать заранее, что муравей, попавший в раствор, не может являться таким абсорбентом. Но это лишь, так сказать, негативная сторона вопроса. Повторяю, это не исключено, но так ли это в данном конкретном случае, можно решить только после достаточно подробного исследования. Наконец, вопрос: является ли именно этот муравей ядовитым? — также требует изучения. На первый взгляд, если судить по тому экземпляру, который вы мне представили, я был бы склонен ответить отрицательно. Дело в том, что у этого муравья нет жала...

Нерст опять наклонился к микроскопу. Точно и ловко работая манипулятором, он повернул муравья так, чтобы удобнее было рассмотреть строение брюшка.

— Да, конечно, жало у этого экземпляра лишь в самом зачаточном виде... Я не думаю, чтобы этот муравей мог ужалить. Но, впрочем, это еще ничего не доказывает. Должен снова повторить: я высказываю сейчас, по вашему настоянию, всего лишь самые беглые, поверхностные замечания, ни к чему меня не обязывающие. Вы должны понять: это новый вид, еще не известный науке, и при более подробном изучении все может оказаться совсем не так.

— Вы могли бы взять на себя такое исследование?

— Разумеется, я займусь этим немедленно и совершенно независимо от вашей просьбы.

— Благодарю вас. Оставить вам это?

— Если возможно.

— Конечно. Когда можно ждать первых результатов?

— Позвоните мне дней через пять...

Мэдж и тихонько отошла от двери. В кабинете задвигали стульями. Мэджи открыла дверь спальни и остановилась на пороге. Мужчины вышли из кабинета. Мэджи встретилась взглядом со следователем и машинально поправила волосы. Блеснуло золото рубиновых сережек. В равнодушно-официальном взгляде полицейского промелькнуло любопытство.

— Моя жена, — представил Нерст.

— Очень приятно, — сказала Мэдж.

— Очень приятно, — повторил следователь. Он старался незаметно нащупать в кармане кнопку включения магнитофона, но это ему не удавалось.

— Ваша шляпа внизу, — сказал Нерст.

— Да, да, я помню, — сказал сыщик.

12

25 июня.

19 часов 26 минут.

Томас Рэнди стоял на обочине томатного поля и смотрел на унылое серое небо.

— Ночью будет дождь. Сегодня можно не поливать, ночью будет дождь. Когда вечером такое серое небо, ночью всегда идет дождь. Э-гей! Дэви! Пошли домой!

— Сейчас, папа, — отозвался Дэви. Он бегал у самой границы участка, там, где начинался лес, и ловил бабочек.

Томас Рэнди еще раз окинул взглядом свои хорошо обработанные поля, белые строения фермы, волнистую линию холмов на горизонте, темную стену леса и серое бесцветное небо. «Хорошее небо», — подумал Том Рэнди. Он родился и вырос на этой ферме. Его отец прожил здесь всю свою жизнь. Его дед пришел сюда почти сотню лет назад в крытом фургоне с парой коней, топором и лопатой. Он корчевал лес, убирал камни, пас овец и стрелял волков. Его сын — отец Тома Рэнди — с бульдожьим упрямством боролся за этот клочок земли. Пахал, сеял, радовался первым всходам, убирал, молотил, разрезал длинным ножом первый горячий хлеб нового урожая, голодал в засуху, слезящимися от пыли глазами следил за каждым облачком на раскаленном знойном небе, занимал деньги под урожай, годами выплачивал ссуды, сажал яблони, рубил молодые яблони, когда они не давали дохода, выпрашивал семена на посев, мял в жестких пальцах сухую пыльную землю, любил ее, боролся за нее, дрался за нее до тех пор, пока его самого, строгого и неподвижного, не закопали в эту пропитанную его потом землю.

Том Рэнди нагнулся и поднял горсть земли. Она была сухая и пыльная. «Ночью будет дождь, — подумал Рэнди. — Будет хороший дождь...»

На дороге, ведущей из леса, показался автомобиль. Это был старый, разбитый, звенящий крыльями и лязгающий дверцами «плимут» послевоенного выпуска.

— Хэлло, как тут насчет работы? — спросил водитель, притормаживая машину. У него было скуластое смуглое лицо со следами оспы на лбу.

— Доллар двадцать, завтра с утра, убирать шпинат, — ответил Том Рэнди.

— О'кей. Где поставить машину?

— Направо, около сарая. Завтра к шести на работу. Как зовут? — Рэнди вытащил из заднего кармана записную книжку.

— Васко Мораес.

— Уоск Моррис? — переспросил Рэнди,

— Нет... Вас-ко Мо-ра-ес.

— По буквам, пожалуйста.

— Я не очень твердо знаю английскую азбуку... Васко Мо-ра-ес...

— Мексиканец?

— Нет.

— Метис?

— Нет. Бразилиа. Бразильянос...

Рэнди кивнул головой.

— Ладно, доллар двадцать, завтра к шести. — Он обернулся, чтобы посмотреть, что делает Дэви.

Бразилец включил скорость и поехал к ферме.

Дэви сидел на корточках в траве и что-то разглядывал.

— Дэви, пошли домой, пора ужинать, мама ждет.

— Па, смотри, что я нашел!

Мальчишки всегда что-нибудь находят. Если бы не эта удивительная страсть к поискам и находкам, к открытию новых миров, человечество не смогло бы так далеко продвинуться по пути цивилизации. Стремление искать, разведывать неизвестное, узнавать таинственное заложено в крови каждого мальчишки, но только немногим удается сохранить эту страсть на всю жизнь. Один такой любопытный мальчишка уже в зрелом возрасте нашел целый материк — Америку. Другой, двести лет спустя, копаясь под яблоней, нашел закон тяготения.

Дэви пока нашел только стрекозу.

Это была большая сине-серая стрекоза с прозрачными крыльями. Ее тело отливало металлическим блеском. Дэви держал ее на ладони, и стрекоза не делала попыток улететь.

— Папа, смотри, что я нашел!

— Идем, Дэви, мама ждет. В самом деле ты нашел замечательную стрекозу. Я такой никогда не видел.

— Я нашел огромную стальную стрекозу! — сказал Дэви. — С ней очень интересно играть. Она может гудеть, как геликоптер, и она меня слушается... Я посажу ее в клетку от белого кролика...

13

26 июня.

05 часов 03 минуты.

Ночью шел дождь.

Том Рэнди несколько раз просыпался от ударов грома и шума дождя, и сейчас, лежа в постели, слушал, как дождь барабанит по крыше, стучит по стеклу, шумит в листьях кленов. Окно было не плотно закрыто, крупные капли попадали на подоконник, и на полу образовалась косая полоса воды. «Хороший дождь», — подумал Рэнди, стряхивая последние остатки сна. За стеной в кухне Салли гремела посудой. Лилась вода из крана. Рэнди натянул джинсы и босиком прошел к окну. По дороге он привычно включил радио. Через одиннадцать минут должны были передавать сводку погоды. Рэнди распахнул створки окна. Дождь был не сильный и скоро должен был перестать. Голубые холмы за дорогой вырисовывались четко и ясно, над ними светлела полоска чистого неба. Рэнди глубоко вдохнул свежий утренний воздух, насыщенный терпким запахом сырой земли, потом прикрыл окно и пошел умываться.

Когда брился, он вспомнил, что не слышит радио.

— Салли, — крикнул он, приоткрыв дверь. — Салли, включи радио погромче, я боюсь пропустить сводку погоды!

Салли прошла в комнату, потом вернулась на кухню. Радио молчало. «Удивительный народ эти женщины! — подумал Рэнди — Неужели это так трудно — включить приемник так, чтобы я мог слышать сводку погоды? Когда женщина попадает на кухню, ей уже ни до чего нет дела». Рэнди с намыленной щекой прошел в комнату и повернул до конца регулятор громкости. Радио молчало. Рэнди потрогал шнур, еще раз щелкнул включателем, все было включено, но приемник не работал. Рэнди взглянул на часы — до сводки погоды оставалось еще около пяти минут. Он пошел добриваться, досадуя, что приходится торопиться. Ежедневная «Сводка погоды для фермеров» была основной информацией, с которой начинался рабочий день. Его мало интересовали биржевые новости — у него не было капитала; никогда не слушал городские новости — он редко бывал в городе; и его уже совсем не интересовала политика. То, что происходило в Европе, или в Аргентине, или в Тибете, было так далеко от его повседневных забот, что с тем же успехом радиодиктор мог бы ему рассказывать о войне марсиан или о гибели Атлантиды. Его интересовали только погода и цены на овощи.

Кончив бриться, Рэнди опять вернулся к приемнику. До начала передачи оставалось еще две минуты. Он открыл заднюю крышку приемника, чтобы исправить контакт в предохранителе, и обнаружил, что внутри полно муравьев. Большие серые муравьи облепили детали приемника, ползали по конденсаторам и сопротивлениям, копошились в путанице проводов, еще более усиливая ее кажущуюся хаотичность. Первое побуждение Рэнди было вытряхнуть муравьев из приемника. Но годами воспитанная привычка всегда убирать за собою остановила его.

— Салли, — крикнул он через открытую дверь кухни, — дай-ка мне твой пылесос! В приемник наползли муравьи, он поэтому и не работает!

— Завтрак уже готов, Том, — ответила Салли. — Иди завтракать. Можешь заняться приемником после завтрака.

— А где пылесос? — опять спросил Рэнди.

— Пылесос в передней. Иди завтракать.

В комнату вошел Дэви:

— Папа, мама зовет завтракать. Все уже на столе.

— Сейчас иду. — Рэнди стоял, нагнувшись над приемником, и наблюдал за тем, что делалось внутри.

Кроме серых муравьев, он заметил несколько более крупных насекомых, похожих на пауков. Их спины отливали металлическим блеском, как у навозных жуков. Они медленно шевелили своими членистыми лапами и что-то делали. Рэнди присмотрелся внимательнее. Пауки грызли провода.

— Папа, мама зовет завтракать. Все уже на столе, — опять повторил Дэви. — Папа, а зачем ты спрятал мою стрекозу, ту, которую я вчера поймал?

— Я не брал твою стрекозу, Дэви. Скажи маме, что я сейчас иду. А где была твоя стрекоза?

— Я ее посадил в клетку, где раньше жил белый кролик. А теперь клетка стоит, а стрекозы нету.

— Том, иди завтракать. Все уже на столе! — крикнула Салли.

— Сейчас иду, Салли, — ответил Рэнди.

Серый паук перегрыз провод и остановился. К нему подбежал муравей, паук зашевелился, медленно переполз на другое место и снова принялся грызть проволоку, на которой держалась радиодеталь. Познания Рэнди в радиотехнике не шли дальше самых элементарных представлений — он умел сменить батареи в транзисторе, заменить перегоревший предохранитель или испорченную радиолампу. Поэтому он не мог судить о том, насколько целенаправленны действия муравьев и пауков, но у него создалось впечатление, что в поведении насекомых гораздо больше организованности, чем это обычно кажется неискушенному наблюдателю, следящему за тем, как лесные муравьи суетятся в своем муравейнике.

— Том, Дэви, сколько раз нужно вам повторять? Завтрак на столе, кофе стынет, я испекла оладьи с джемом... Идите же наконец завтракать!

— Салли, да только посмотри, что здесь делается! Они грызут провода! Я никогда не видел ничего подобного!

Салли подошла к мужу.

— Идем к столу, родной. Фу, какая гадость! Надо их немедленно вытряхнуть! Надо вынести приемник на двор и там вытряхнуть! Они расползутся по всему дому! Я сейчас принесу ДДТ.

Том поднял приемник и пошел на веранду. Дождь уже прекратился, и только с деревьев падали крупные капли.

— Салли, давай сюда пылесос, так не вытрясешь.

Рэнди поставил приемник на землю и вернулся за пылесосом. Муравьи забеспокоились и стали расползаться из приемника. Несколько муравьев тащили серого паука, другие волокли отрезанный транзистор. В воздухе летали стрекозы и пахло озоном.

— Папа, смотри, сколько здесь стрекоз! — крикнул Дэви. — И вон еще, еще!

Рэнди обернулся. Дэви показывал ему на карниз веранды. Там пряталось от дождя штук шесть таких же больших стрекоз, как та, которую накануне поймал Дэви. Рэнди направил в приемник сильную струю воздуха из пылесоса.

Одна из стрекоз опустилась на дорожку, туда, где кучка муравьев тащила серого паука. Дэви попытался ее поймать, но стрекоза улетела. Мальчик, заразившись настроением взрослых, стал давить расползающихся муравьев. Сухо хрустнул панцирь паука. Дэви наклонился, чтобы подобрать насекомое, и в этот момент один из муравьев его ужалил.

— Мама, меня укусил муравей!

Салли подбежала к сыну.

— Куда он тебя укусил?

— Вот сюда. — Дэви показал палец. — Знаешь, как больно!

Салли попыталась выдавить капельку крови.

— Больно!

Салли надавила еще. Дэви закричал и вырвался.

— Дэви, надо высосать ранку! Слышишь, Дэви!

— Ничего, это пройдет, — сказал Рэнди. — Пойдемте завтракать, еще никто не умирал от муравьиных укусов.

— Откуда ты знаешь? Может быть, эти муравьи ядовитые.

— В наших краях никогда не было ядовитых муравьев. Уж я-то знаю. Вот когда я служил в армии, один парень рассказывал, что в Бразилии однажды муравьи съели собаку, так то в Бразилии. А здесь, когда я был маленьким, таким, как Дэви, меня сколько раз кусали, — это все ерунда, почешется и скоро пройдет.

Дэви заплакал.

— Дэви, подойди сюда! Дэви!

Мальчик ревел. Том Рэнди подхватил его на руки.

— Ну покажи, что у тебя случилось. Мужчины не должны плакать.

Палец покраснел и немного распух. Дэви успокоился и теперь только тихо всхлипывал.

К веранде подошел бразилец:

— Доброе утро, мэм. Доброе утро, босс.

— Доброе утро. Проходите в кухню, завтрак уже готов.

— Спасибо, мэм. Что с мальчиком?

— Его укусил муравей.

— Муравей — это не опасно.

Рэнди отнес мальчика в кухню и посадил за стол. Дэви не плакал. Он попытался что-то сказать и не смог. Он тяжело дышал и медленно сползал со стула. Мать кинулась к ребенку.

— Том, выводи машину! Его нужно отвезти к доктору!

Том Рэнди и сам понял, что дело плохо. Он побежал в сарай, где стоял пикап. Том распахнул ворота, с трудом протиснулся на сиденье — машина стояла слишком близко к стене — и повернул ключ зажигания. Стартер загудел, но машина не завелась. Он вторично повернул ключ. Машина не заводилась. Он подкачал смесь и опять включил зажигание. Мотор не пошел. Раз за разом он поворачивал ключ зажигания, стартер с визгом крутил мотор, но машина не заводилась. Подбежал Васко Мораес:

— Скорее, босс, мальчику плохо!

— Что-то с машиной.

— Едемте на моей.


Старый, истрепанный «плимут», ревя мотором, гремя железом, напрягая последние лошадиные силы, мчался в город по восточной федеральной дороге, впервые за многие годы не по краю шоссе, а в общем потоке машин.

Слева за окном был виден пустырь автомобильной свалки. Мертвые машины протягивали к небу свои мокрые ржавые кости. Дождик то прекращался, то снова начинал едва моросить. Было 6 часов 17 минут.

14

26 июня.

06 часов 17 минут.

Доктор Нерст смотрел через мокрое ветровое стекло на бегущий навстречу асфальт. Стеклоочистители мягко постукивали в четком своеобразном ритме: «ты-со-мной, и-я-с-тобой, ты-сомной, ия-стобой, ты-сомной, ия-стобой...» Эту ритмическую говорилку Нерст придумал еще тогда, когда мокрыми осенними вечерами, проводив свою невесту Мэрджори Бидл, он возвращался домой. Это было счастливое время...

Справа за окном тянулся пустырь автомобильной свалки. Нерст скользнул по нему равнодушным взглядом и снова перевел глаза на дорогу. Было еще очень рано, и автомобильный поток не заливал шоссе. После вчерашнего разговора с агентом из Бюро расследований Нерст находился в состоянии непрекращающегося нервного возбуждения. Тревожные события дня сплелись в его сознании в липкий клубок противоречий, сомнений и домыслов — домыслов, требующих немедленного разрешения.

Дождь прекратился, и Нерст включил стеклоочистители. Навстречу, гремя железом, промчался старый «плимут». «Символ современной цивилизации, — подумал Нерст. — Цивилизации, которую защищает доктор Ширер. Доктор Ширер... А что, собственно, дает ему право поучать меня? Все его разговоры о моральной ответственности ученых за последствия их работы — не есть ли все это просто бегство в политику ученого-неудачника, не сумевшего сделать ничего значительного в своей области?»

Промелькнул плакат, призывающий вступать в морскую пехоту. Скоро должен быть поворот и съезд в лес. Нерст сбавил скорость и стал внимательно следить за дорогой. Почти от самой обочины начинался лес, покрывавший пологие холмы.

Большой фургон с тяжелым уханьем обогнал Нерста, и он едва не пропустил поворот. Резко затормозив, резче, чем это можно делать на магистральном шоссе, Нерст свернул к обочине и съехал на дорогу, которая шла вдоль опушки леса. Проехав несколько ярдов, он развернул машину и поставил ее так, чтобы она не мешала проезду. Он затянул ручной тормоз и выключил зажигание. Мотор вздохнул и затих. Сразу стал слышен шум дороги — шипение шин и тяжелое гудение грузовиков. Нерст открыл дверцу и вышел из машины. Воздух был сырой и свежий после дождя, и мелкая, чахлая трава вдоль дороги еще не просохла. От шоссе тянуло запахом бензинового перегара. Нерст сунул в карман перчатки, пробирки для муравьев, сигареты, очки и похожий на автоматическое перо индикатор ионизации.

Солнце поднялось уже довольно высоко, в пасмурном небе образовались большие разрывы, и белые пятна облаков быстро скользили по небу, напоминая своими очертаниями причудливые контуры географических карт. Нерст обошел машину и направился в лес.

Человеку, привыкшему ходить по каменным плитам, по асфальту тротуаров, по паркетам домов, странно и непривычно ощущать под ногой живое тело земли. Она была мягкая, упругая и податливая, и казалось, если бы не толстые подошвы резиновых сапог, ноги ощутили бы се теплоту. В лесу было сыро, темно и тихо. Сюда уже не доносился шум автомобилей и запах бензина. Капли дождя все еще блестели на ветках деревьев, на длинных, седых от росы иглах сосен. Нерст шел не разбирая дороги, прямо, стараясь лишь как можно дальше отойти от шоссе, углубиться в естественный мир природы, еще не разрушенный вторжением человека. Удивительно, как в наше время могут сохраняться подобные островки среди полей и дорог, линий электропередач и пыльных городов, построенных людьми. Нерст с наслаждением вдыхал густой воздух, насыщенный сырыми запахами леса. «Так ли уж нужна людям вся их цивилизация, которой они поклоняются как идолу? Должно быть, нужна, иначе люди не стали бы строить свои мосты и заводы. Но становятся ли они от этого счастливее?..» Нерст потянулся в карман за сигаретой, но, подумав, сунул пачку обратно. Слишком хорош был воздух, чтобы его стоило портить табачным дымом. Нерст остановился. Его поразила полная тишина леса. Только ветер едва шевелил верхушками деревьев да иногда тяжело падали задержавшиеся на ветках капли воды. Солнце просвечивало сквозь деревья и заставляло гореть ярким желто-зеленым огнем листья папоротников.

Было очень тихо в лесу. Нерст не сразу понял, что в этой тишине не слышно ни щебета птиц, ни стрекота насекомых, ни даже шороха трав. «Удивительно тихо, — подумал Нерст. — Какой-то вымерший лес...» Слабый порыв ветра расшевелил верхушки деревьев, и по листьям, по веткам, по траве застучали крупные капли.

С тихим жужжанием пролетела стрекоза. Нерст машинально проследил за ней взглядом. Ему показалось что-то необычное в ее полете, но стрекоза исчезла раньше, чем он успел ее разглядеть. В лесу остался слабый запах озона. «Интересный экземпляр, — подумал Нерст. — Для «Кордулиа металлика» слишком крупная. Жаль, что я не захватил сетки...»

Муравьиную тропинку Нерст заметил внезапно, сразу, когда уже едва не наступил на нее. Это была обычная дорога, которую муравьи прокладывают к местам добывания корма. Нерст присел на корточки. Хрустнули суставы в коленях, и он поморщился. Земля была еще совсем сырая, и на траве блестели крупные капли. Муравьиная дорога была тщательно расчищена и выровнена. Ее вполне можно было бы принять за миниатюрную копию тех шоссейных дорог, которые люди прокладывают между своими городами. Дорога была пуста. Нерст заметил лишь двух-трех муравьев, куда-то спешивших. Они скрылись раньше, чем он успел их рассмотреть, но ему показалось, что это такие же крупные серые муравьи, как и тот, которого ему принес накануне следователь. Нерст посмотрел вправо и влево, но нигде не увидел муравейника. Он пошел вдоль дороги, стараясь не повредить ее. Муравьиное шоссе местами огибало крупные препятствия — стволы деревьев, сухие пни, большие камни, но там, где это позволяла местность, оно было проложено удивительно прямо. Можно было подумать, что муравьи прокладывали его к какой-то определенной цели. Поверхность почвы на дороге была плотно утрамбована и в самом деле напоминала асфальтированное шоссе. Местами на дороге валялись сухие веточки и листья, сбитые дождем. Муравьев почти нигде не было видно, попадались только редкие одиночки, и Нерст даже не пытался ловить их, зная, что дорога должна привести его к муравейнику.

Запахло падалью. Впереди в кустах Нерст увидел что-то светлое. В траве лежал начавший разлагаться труп белого кролика.

Подавляя отвращение, стараясь не дышать, Нерст нагнулся, чтобы лучше рассмотреть насекомых. Они несомненно относились к новому виду, именно тому, который принес полицейский. Должно быть, из-за дождя муравьи вели себя довольно флегматично. Не было заметно той беспорядочной суетни, которая всегда связывается с муравьями в представлении людей.

Нерст увлекся своими наблюдениями и не заметил, что несколько более крупных муравьев заползли на его резиновые сапоги. Он достал из кармана металлический футляр с пробирками и пневматическое приспособление для ловли насекомых.

Стараясь не запачкаться, он собрал несколько десятков муравьев и уложил закрытые пробирки в футляр. Нерст заметил некоторую странность в поведении муравьев — они начинали проявлять беспокойство и разбегаться еще до того, как он приближал к ним свою ловушку, словно они могли знать его намерения. Но, как это часто бывает, подобный мелкий факт, хотя и был им замечен, не закрепился в сознании и не повлек за собой никаких мыслей.

Подул ветер, солнце скрылось, и опять начал накрапывать дождь. Муравьи попрятались. Нерст осмотрелся вокруг. Муравьиная дорога дальше не продолжалась. Очевидно, она была проложена только сюда. Нерст пошел вдоль нее в обратном направлении. Теперь он шел быстро и уверенно, ожидая вот-вот увидеть муравьиную кучу. Дождь закапал сильнее. Впереди на тропинке Нерст заметил какое-то крупное насекомое, похожее на паука. Оно быстро ползло по тропинке и, как показалось Нерсту, расчищало и выравнивало ее. Нерст достал очки, но, пока он их протирал и надевал, насекомое уже скрылось.

Идти по лесу в очках было неудобно; дождь, хотя и не очень сильный, заливал стекла и мешал смотреть. Нерст уже давно миновал то место, где он впервые вышел на дорогу, а она уходила все дальше в глубь леса. Нерст шагал вдоль нее, и чем дальше, тем все сильнее им овладевало какое-то странное чувство беспокойства и неуверенности. Он отлично понимал, что для описания нового вида необходимо найти муравейник, но в то же время ему мучительно не хотелось идти дальше в лес. Это было смутное, неосознанное противодействие его собственной воле — ощущение, лежащее вне разума и логики. Словно бы кто-то сильный и благожелательный твердил ему: «НЕ ХОДИ, ОСТАНОВИСЬ. НЕ ХОДИ. ВПЕРЕДИ ОПАСНОСТЬ». Он с трудом заставлял себя сделать каждый новый шаг и наконец остановился. Впереди в просвете между деревьями виднелось небольшое лесное озеро. Издали Нерст различал серую поверхность воды, покрытую сеткой дождя.

Снова появилась стрекоза. Она сделала несколько стремительных кругов и едва не задела его плечо. И только тут он заметил, что индикатор ионизации, который, выходя из машины, он сунул в наружный карман пиджака, горит ярким оранжевым светом.

Биологически человек беззащитен перед радиацией. Мы можем ощущать жару или холод, недостаток кислорода или запах вредных газов, мы чувствуем боль от укола, и нам неприятно смотреть на слепящее полуденное солнце, но мы совершенно не ощущаем радиации, несмотря на её смертельную угрозу.

Оранжевый «глазок» индикатора горел ровным светом, неслышно предупреждая, что радиация превысила допустимый уровень... Нерст отцепил прибор и поднес его к глазу, чтобы прочесть суммарную дозу: «Семнадцать рем... Это еще не так много, но нужно немедленно уходить... Пока я выйду из леса, доза удвоится... Надо уходить...» Нерст еще раз взглянул на видневшееся за деревьями озеро, куда вела муравьиная тропа, и зашагал обратно.

15

26 июня.

19 часов 15 минут.

— Повторим? — спросил Ган Фишер.

— Повторим, — сказал Васко Мораес.

— Бармен, два виски!

— Я бы, пожалуй, съел чего-нибудь... — сказал Васко Мораес.

— И порцию сосисок! Двойную, — добавил Ган Фишер.

Они сидели в баре на Госпитальной улице, напротив Городской больницы.

— Да, сэр, он был очень славный мальчик... — сказал Мораес. — Такой ласковый и приветливый... Хороший мальчик.

— Он умер в сознании? Он что-нибудь говорил?

— Нет, сэр, он был уже без сознания, когда мы его принесли в больницу. Но я все очень хорошо помню, я все видел: это произошло, прямо сказать, у меня на глазах.

— Значит, его укусил муравей? Обыкновенный муравей?

— Нет, сэр, это был не обыкновенный муравей. Таких я раньше не видел. Это был огромный серый муравей, похожий на осу, только поменьше. И без крыльев. Летать они не могут. У нас в Бразилии есть летающие муравьи, но те не такие. Эти бегают очень быстро и такие хитрые... Такие хитрые... Вы не поверите, они строят железные города! А металл достают из автомобилей.

— Откуда вы знаете?

Васко Мораес не ответил. Рассказывать о посещении автомобильного кладбища ему не хотелось. Как-никак это хоть и свалка, но все же частное владение, и, строго говоря, сняв подшипник со старой машины, он совершил кражу. Ган Фишер тотчас заметил, что Мораес чего-то недоговаривает, и стал настойчивее:

— Почему вы думаете, что эти муравьи строят железные гнезда? Я никогда о таком не слыхал.

— Я тоже никогда не слышал, чтобы муравьи строили гнезда из гвоздей и проволок. У нас в Бразилии есть муравьи, которые живут на деревьях и шьют себе гнезда из листьев. Есть такие, которые вообще не имеют гнезд, а только кочуют. Это самые опасные муравьи. Когда они идут по лесу, они съедают все на своем пути — мышей, пауков, лягушек, а если не успеешь убежать, так и человека сожрут до косточек. Объедят так, что останется только скелет — прямо для магазина наглядных пособий! Я это знаю. Работал два месяца на такой фабрике — отмывал кости. Противная работа.

— А вы сами видали такие, объеденные муравьями, трупы? — спросил Ган Фишер.

— Я? Нет, не видал. Я ведь очень давно уехал из Бразилии.

Ган Фишер отпил из своего стакана. Мораес ел сосиски.

— Хорошие сосиски, горячие, — сказал он. — Я целый день ничего не ел. И они там тоже. Ну, им-то сейчас не до еды. Я сказал боссу, что буду ждать здесь, надо отвезти его на ферму.

— А почему он не поехал на своей машине? — спросил Фишер.

— Так ведь она не заводилась. Он гонял, гонял стартер — и ни одной вспышки. Искра пропала. А машина у него хорошая. В таком фургоне очень удобно спать, можно вытянуться во весь рост.

— Может быть, в машине были обрезаны провода?

— Я не знаю. А зачем их обрезать?

Ган Фишер допил свое виски.

— Повторим?

— Пожалуй, хватит...

— Ну, по одной?

— Давайте.

Фишер сделал знак бармену.

Мораес доел сосиски. Он сидел молча, уставившись в пустую тарелку. Упоминание о машине Рэнди снова направило его мысли на полчища серых муравьев на автомобильном кладбище.

— Я слышал, они, эти муравьи, забрались в приемник? — спросил Фишер.

— Да, там вообще было много муравьев. Они всюду ползали, и в приемнике тоже. Они прогрызли в нем дырку и старались протащить туда какого-то паука.

— В приемник?

— Ну да, в приемник. Я сперва подумал, что это гудит радио, а потом разобрал, что гудит паук.

— Когда это было?

Мораес, словно истукан, смотрел прямо в глаза Фишеру.

— Ну, когда вы видели муравьев в приемнике?

— Когда?.. Тогда.

— Утром?

— Ну да, утром.

— А как же Рэнди говорил, что приемник у него не работал и он сам открыл крышку?

— Так я же и говорю то же самое. Он открыл приемник, а там полно этих серых муравьев. Они прямо так и кишели. Он хотел их высосать пылесосом, а они разбежались, и один укусил мальчика, а потом...

— Это все я уже знаю. Рэнди рассказывал. Он говорил даже, что они отгрызли там какие-то детали?

— Так зачем же вы спрашиваете, если сами все знаете?

— Мне это нужно для газеты. Я у вас беру интервью.

— А если я не хочу вам давать никаких этих интер...

— На этом можно заработать.

— Кому? Вам?

— И вам тоже.

— Никогда не слыхал о такой работе. Что надо делать?

— Ничего особенного. Просто расскажите мне все, что вы знаете о серых муравьях. Что-нибудь такое, что будет интересно нашим читателям. Мне нужна сенсация...

— А я ничего не знаю. У меня нету этой вашей сенсации. Я вам уже все рассказал. А сколько можно заработать?

— Ну, скажем, пять долларов?

— Не пойдет. На уборке шпината я получаю доллар двадцать в час. А мы сидим здесь уже битых два часа.

— Два доллара сорок. У вас много работы?

— Когда как...

— Вы же все равно ничего не знаете. Сами сказали.

— А если знаю? — Мораес опять посмотрел в упор на Фишера своим ничего не выражающим взглядом.

Фишер молчал.

— Допьем? — сказал он.

Мораес кивнул. Допили. Фишер подозвал бармена и показал на стаканы. Бармен налил.

— Десять долларов? — сказал Фишер.

— Сто.

Фишер засмеялся.

— Почему не тысячу?

— Мне нужно сто долларов. Деньги вперед.

Фишер помолчал, прикидывая в уме, что мог бы рассказать Мораес и сколько на этом удастся заработать.

— Вы читали газеты? Что вы думаете об убийстве Роберта Грига?

— Я не читаю газет. Я вообще не умею читать. Так, немного, только то, что напечатано крупными буквами... Вывески, дорожные знаки... ну, и другое.

— А радио вы не слушали?

— У меня в машине нет радио.

— А что вы делали в лесу?

— В лесу?.. — Мораес опять уперся в него каменным взглядом. — Спал. Я иногда заезжаю в лес, чтобы переночевать, когда негде остановиться. Только последний раз это было давно. В Калифорнии, за перевалом.

— А здесь, поблизости, вы нигде не заезжали в лес?

— Здесь? Нет, нигде.

— А вы не повторите фразу, которую я продиктую?

— Зачем?

— Так, для газеты.

Фишер переменил позу, чтобы микрофон, спрятанный в кармане его пиджака, был направлен прямо на говорящего. Мораес отодвинулся.

— Для газеты — сто долларов. А вообще чего вы ко мне пристали? Не буду я вам ничего говорить. Я ничего не знаю. Переночевал на ферме. Утром отвез больного ребенка в город. Вот и все.

— Ладно. — Фишер достал из кармана бумажник и положил на стол две купюры по пятьдесят долларов. — Рассказывайте.

Мораес посмотрел на деньги, потом на Фишера, потом снова на деньги и медленно протянул руку. Фишер быстро накрыл бумажки своей рукой.

— Рассказывайте, — повторил он.

— Деньги вперед, — сказал Мораес.

Фишер отрицательно покачал головой.

— Сперва рассказывайте.

— Вы же из меня уже вытянули больше, чем думали.

Фишер сложил бумажки и взял бумажник.

— Ладно, пополам, — сказал Мораес. — Пятьдесят вперед, пятьдесят потом.

Фишер молча протянул ему одну бумажку.

— Так что рассказывать? — уныло спросил Мораес.

— Все, что вы знаете о серых муравьях.

Мораес помолчал, собираясь с мыслями, и начал:

— Муравьи пришли сюда с Амазонки. У нас в Бразилии в древние времена было великое племя тупи-гуарани. Оно жило по берегам большой реки. Потом пришли белые люди и стали истреблять индейцев. Тогда вождь увел свое племя в глухие леса в глубь страны. Но там было сыро, темно и голодно, и люди умирали один за другим. Люди не знали, что делать, и сердца их ожесточились. Увидя это, Великий дух явился к ним и, для того чтобы людям было легче найти себе пропитание, превратил их в серых муравьев...

— Довольно, — сказал Фишер. — Такие басни я умею сочинять лучше вас.

Мораес остался невозмутим.

— Тогда зачем же я вам нужен? Вы просили рассказать о серых муравьях, я... — Он поднялся из-за стола. — Я здесь, босс!

К ним подходил Том Рэнди.

— Надо ехать, Мораес, — сказал он.

— Я готов... Мы тут немножко выпили...

— Вижу. — Рэнди повернулся и пошел к выходу.

Мораес последовал за ним, но, сделав несколько шагов, вернулся. Он остановился перед Ганом Фишером и, покачиваясь, смотрел на него.

— Что? — спросил Фишер.

— Остальные пятьдесят.

Фишер пожал плечами. Тогда Мораес нагнулся к нему и зашептал в самое ухо:

— Если вам нужны серые муравьи, поезжайте по восточной дороге на автосвалку, в самый дальний конец, ближе к лесу...

Фишер невольно отстранился от горячего дыхания, щекотавшего ухо. Он хотел встать, но задел стол. Звякнула упавшая вилка. Ган рванулся за Мораесом, но тот уже уходил.

— Проклятый метис! — пробормотал он.

16

27 июня.

14 часов 20 минут.

Рыжая обезьяна сидела у Нерста на коленях. В лаборатории было тепло и солнечно. Солнечные блики светились в стеклянных пробирках и колбах, сверкали в хромированных деталях микроскопов и кинокамер, наполняли зеленым свечением листья растений.

Доктор Нерст посмотрел на часы. Было начало третьего, а в пять нужно быть дома. Его ассистентка немного задержалась — она должна принести данные анализа муравьев.

Нерст погладил бритую голову обезьяны. Тонкая мягкая шерсть уже успела немного отрасти и на ощупь напоминала нежный ворсистый нейлон. В нескольких местах на голубоватой коже поблескивали металлизированные участки, к которым во время опытов присоединялись провода электроэнцефаллографа для записи биотоков мозга. Это была очень развитая, умная обезьяна, давно привыкшая к тому, что большие добрые люди время от времени прицепляли ей на голову длинные, похожие на тонких разноцветных червей провода и потом заставляли ее делать то, что ей не всегда нравилось. Но это случалось довольно редко, а в остальное время она могла спокойно жить или, вернее, играть в жизнь, ограниченная шестью стенками своей клетки. Что происходило сейчас в ее мозгу? Нерст попытался представить себе немыслимо сложную путаницу пульсирующих, непрерывно меняющихся и взаимодействующих электрических полей, мгновенных импульсов, передающихся по аксонам и вызывающих в нервных клетках каскады новых электрических импульсов. Сможет ли когда-нибудь человек до конца, во всех деталях разобраться в этом электрическом хаосе? Сможет ли человек добиться такой же ясности понимания психических явлений, какой он достиг в области механики? Все механические процессы, происходящие в живом организме, могут быть с достаточной полнотой описаны системами дифференциальных уравнений. Но сможет ли человек и картину психической жизни представить в столь же ясной и точной математической форме?.. Конечно, сможет, потому что у науки нет иного пути. Конечно, сможет, подобно тому, как сейчас он умеет составлять математическое описание работы электронно-вычислительной машины, но задача эта неизмеримо более сложная, и немало лет упорного труда понадобится для ее решения...

Рыжая обезьяна сидела у Нерста на коленях. Доктор откинулся в кресле и сделал вид, что дремлет. Обезьяна осторожными ласковыми движениями своих подвижных пальцев старалась приоткрыть его веки. Но, как только она их отпускала, глаза снова зажмуривались. Это была игра. Обезьяна знала, что ее хозяин не спит, а только притворяется, но делала вид, что не замечает этого.

Рыжая обезьяна осторожно лизнула его подбородок и, вытянув свои большие безобразные губы, тихонько дунула ему в нос. Нерст чихнул и засмеялся. Обезьяна тоже засмеялась по-своему и крепче обняла его за шею.

В лабораторию вошла ассистентка. Нерст встал. Рыжая обезьяна, оставшись одна в кресле, внимательно следила за тем, как ее хозяин и его помощница рассматривают принесенные бумаги. На фоне окна светлые волосы женщины казались ярким ореолом рядом с темным силуэтом Нерста. Обезьяна оскалила зубы и тихонько заворчала, но люди ее не заметили. Нерст перевернул страницу и коснулся руки ассистентки. Одним прыжком обезьяна вскочила на плечи женщины и вцепилась ей в волосы. Линда Брукс вскрикнула и сделала резкое движение. Нерст взял обезьяну на руки.

— Она слишком ревнива. Придется ее запереть, — сказал Нерст. — Конечно, этого следовало ожидать — никаких следов кураринов, да и откуда им взяться: у того экземпляра, который мы дали для анализа, жалящий аппарат был лишь в рудиментарной форме... Вы его сфотографировали?

— Конечно.

— Вам не показалось, что он несколько отличался от того, который мне передал следователь?

— Трудно сказать. Тот был сильно поврежден.

Обезьяна сделала попытку вырваться, но Нерст ее удержал. «Быть может, — подумал он, — муравьи действительно явились абсорбентами яда, растворенного в спирте...»

— Вы не прочли до конца. Там есть результаты исследования абсорбционной способности, — сказала мисс Брукс. — Это на следующей странице.

— Да, ну что у них?

— Почти никакой избирательности. Муравьи если и абсорбируют курарин из раствора, то в ничтожном количестве.

— Ну что же, этого тоже можно было ожидать... Сколько у нас осталось из тех, которых я вчера принес? Восемнадцать?

— Девятнадцать. После вашего ухода я нашла еще одного,

— Где?

— Он ползал на столе. Что мы сегодня будем делать?

— Сейчас уже поздно, но, если успеем, я хотел бы проверить их реакцию на свет и вообще способность воспринимать простейшую информацию. Налаживайте кинокамеру, а я пока запру обезьяну.

Мисс Брукс достала из шкафа кассету с пленкой и занялась подготовкой киноаппарата.

Обезьяна, почувствовав, что ее хотят запереть в клетку, снова стала вырываться. Нерст крепче обхватил ее тонкие ручки. Перед ним опять возникла картина перекрещивающихся электромагнитных полей в пульсирующем мозге обезьяны. «Легче всего, — думал он, — объяснить поведение обезьяны просто внешней информацией, которая передается и перерабатывается ее мозгом. По моим жестам и движениям, по интонации голоса она может заключить, что ее собираются посадить в клетку, и это вызывает у нее протест. Но если всякий мыслительный процесс связан с переменным электрическим полем, то почему нельзя допустить непосредственного взаимодействия этих полей, которое воспринимается нами как неосознанное желание, тревога, удовлетворение? Мы слишком привыкли все мерить на свои, человеческие мерки. Быть может, у животных эта способность непосредственного восприятия электромагнитных излучений мозга развита сильнее, чем у человека? Ведь могут же муравьи, улитки, актинии и некоторые другие животные непосредственно ощущать ионизирующее излучение, которое совершенно недоступно нашему восприятию... А тревожное возбуждение, которое человек испытывает во время грозы, — не есть ли это явление того же порядка: непосредственное восприятие мозгом электрического поля? А нам, слепым от рождения, трудно это понять, как трудно представить себе ощущения собаки, идущей по следу, чующей запах, который для нас не существует...»

Рыжая обезьяна бесцельно металась по клетке. Мисс Брукс неторопливо заряжала камеру. Она делала это очень ловко, точными, профессионально отработанными движениями. Нерсту доставляло удовольствие следить за тем, как ее руки легко касаются блестящих деталей механизма, как уверенно протягивает она глянцевитую похрустывающую пленку магнитной видеозаписи, как расчетливо поворачивает рукоятки, направляя камеру на объект съемки.

Муравьи, принесенные накануне из леса, были помещены в специальный садок, окруженный со всех сторон водой, — небольшую гипсовую площадку с причудливым рельефом, напоминающим фотографии лунной поверхности. Муравьи вели себя вяло; они сбились в кучу в одном конце площадки и не проявляли интереса к разбросанным ячменным зернам, сухим веточкам и хвойным иглам.

— Я хотел бы снять их довольно крупно, — сказал доктор Нерст. — Какой у вас объектив?

— Сейчас установлен трехдюймовый, но я еще не наводила на фокус.

Нерст нагнулся к садку.

— Я вижу здесь одного более крупного?

— Это, наверное, тот, которого я поймала вчера на столе. Я тоже обратила внимание, что он больше других.

— Интересно... Возможно, это другая стаза того же вида...

Нерст, не отрывая взгляда от муравьев, потянулся и щелкнул выключателем лампы. От яркого света муравьи зашевелились.

— Это надо будет обязательно снять, у них вполне определенная реакция на свет... Мне бы нужно немножко меда...

— Он рядом, на столе.

Нерст набрал пипеткой несколько капель меда и поднес ее к муравьиному садку.

— Так в кадре? — спросил он.

Мисс Брукс заглянула в визир аппарата.

— Немного левее, пожалуйста.

Нерст передвинул пипетку левее. Набирая мед, он испачкал пальцы, и теперь они были липкими. Нерст подавил в себе естественное желание вытереть их.

— Когда у вас будет готово — скажите.

— Я готова.

— Включайте камеру, потом я зажгу дополнительный свет. — Он нащупал рукой выключатель.

Бесшумно заработала камера. Спустя несколько секунд Нерст нажал выключатель. Когда вспыхнул свет, муравьи опять забеспокоились. Нерст выдавил из пипетки каплю меда. Муравьи беспорядочно копошились, потом один из них, более крупный, отделился от общей кучки и побежал по направлению к меду.

Убедившись в том, что новый предмет, появившийся на площадке, съедобен и сладок, он на секунду замер в неподвижности, слегка пошевеливая усиками, и после этого остальные муравьи, как по команде, устремились к меду.

— Вы видели?! — воскликнул Нерст. — Удивительно четкая передача информации...

— Вы полагаете, это биорадиосвязь?

— Может быть... Может быть... Выключите камеру, Линда, мне нужно поместить этот экземпляр под микроскоп.

Мисс Брукс послушно нажала выключатель. «Он как большой ребенок, — подумала она. — Во всем он хочет видеть желаемое... Совсем как ребенок...»

Муравьи как бы угадали намерение Нерста. Еще до того, как он поднес руку с пинцетом, в котором был зажат кусочек липкой ленты, муравьи забегали, словно играя в пятнашки. На неровной поверхности гипсовой площадки муравьям негде было скрыться. Единственное, что они могли сделать, — это разбежаться в разные стороны и затем беспорядочно сновать туда и сюда, отвлекая внимание от намеченной жертвы. Прошло несколько минут, прежде чем Нерсту удалось поймать муравья и поместить его на предметный столик микроскопа.

Пойманный экземпляр был значительно крупнее других и отличался более развитыми челюстями и острым жалом, высовывавшимся из брюшка.

— Это, вероятно, «солдат», — заметил Нерст. Осторожно работая манипулятором, он попытался вызвать у муравья выделение яда.

— Что вы сделали? — услышал он возглас Линды.

— Ничего особенного... Кажется, немного повредил ему брюшко... А в чем дело?

— Посмотрите, что с ними творится!

Нерст оторвался от микроскопа.

Муравьи, остававшиеся в садке, были заметно возбуждены. Они корчились на неровной поверхности гипса, как бы испытывая такую же боль, как и тот муравей, который находился под микроскопом.

— Что же вы не снимаете?! — раздраженно воскликнул Нерст. — Это же очень важно! Включайте камеру!

— Я включила. Вы не слышали. Но ведь самое интересное именно начало реакции, а я не могла знать заранее...

— Непременно снимать. Все снимать! У них, видимо, есть очень эффективный способ передачи информации. Нам крайне важно это исследовать. Нужно подключить вторую камеру на микроскопе.

Пока Линда Брукс настраивала вторую камеру, Нерст наблюдал за оставшимися в садке муравьями. Они постепенно успокоились и снова занялись медом.

— Обе камеры должны включаться одновременно... Да, и обязательно с отметками времени, чтобы можно было установить корреляцию... Вполне возможно, что мы столкнулись с весьма развитой системой биологической радиосвязи... Если уколоть одного, боль испытывают все...

Нерст замолчал, обдумывая в деталях весь ход предстоящего опыта.

— Надо дать муравьям успокоиться, подготовить манипулятор, включить камеры... затем ввести иглу манипулятора в нервный узел...

— Он сейчас вырвется!

Муравьи на арене снова забеспокоились. Доктор Нерст перевел взгляд на экран проекционного микроскопа. На ярком зеленоватом поле экрана был хорошо виден «солдат». Он изгибался и дергался, пытаясь освободиться от липкой массы, удерживавшей его на стекле.

— Не волнуйтесь, Линда, никуда он не денется, я его хорошо прилепил... У вас все готово?

— Да, сейчас подключу напряжение.

Нерст уселся перед экраном микроскопа. Как спортсмен перед соревнованием, он заботливо проверил свою аппаратуру, попробовал, как действует манипулятор.

— Я готова, — сказала Линда.

— Включайте.

Загорелся индикатор камеры. Муравьи оживились. Нерст выжидал, пока они успокоятся.

— Похоже, они воспринимают вибрацию камер... — заметил Нерст.

Линда молча кивнула головой. У нее создалось такое же впечатление — она следила за теми муравьями, которые остались в садке.

Нерст поудобнее взялся за рукоятки манипулятора, слегка пошевелил пальцами, чтобы они плотнее вошли в кольца. Раздражало то, что руки все еще были чуть липкими от меда. Он приготовился ввести иглу манипулятора под хитиновый покров головы «солдата», но в тот же момент «солдат» резко рванулся, как бы предвидя, что его ожидает.

— Ага! — воскликнула Линда.

— Вы видели, как он рванулся?

— Нет, я смотрела на своих... Вы укололи его?

— Мет, я только приготовился... Сейчас уколю...

Нерст выждал подходящий момент и точным движением ввел иглу в тело муравья.

— Смотрите, смотрите, доктор Нерст!

Нерст обернулся. Все муравьи на арене скрючились в болезненной судороге, как если бы каждый из них испытал укол манипулятора.

Нерст осторожно отвел иглу. «Солдат» остался неподвижным. Из жала в конце брюшка вытекла капля жидкости. Муравьи на арене постепенно освободились от судорожного оцепенения и снова задвигались. Нерст долго наблюдал за их возвращением к нормальному состоянию.

— Это очень интересно... Это очень интересно... — задумчиво повторил Нерст. — Завтра, мисс Брукс, мы повторим эти опыты, но...

— С экранирующей сеткой?.. Что вы ищете?

— Платок, я испачкал медом пальцы... Да. С экраном. Если это случай биологической радиосвязи...

— Я понимаю. Вряд ли нам успеют приготовить к завтрашнему дню экранирующие боксы.

— Это должно быть совсем простое устройство, подобное тому, что мы делали для «Геликониды бразильской», нечто вроде клетки из тонкой, очень тонкой металлической сетки...

— Ну да, мы будем снимать прямо через сетку, не вырезая отверстий для объектива...

— Конечно...

Нерст мысленно постарался представить себе схему опыта: муравей, заключенный в крошечную проволочную клетку, соединенную с заземлением; он вводит иглу манипулятора через ячейки сетки... старается коснуться муравья, но ему нужно немного переместить манипулятор... сетка мешает, иглу приходится вводить через другое отверстие...

Линда Брукс внимательно следила за выражением его лица. Как это часто бывает между людьми, подолгу связанными совместной работой, она хорошо представляла себе, о чем он сейчас думает. Отвечая его мыслям, она сказала:

— Пожалуй, удобнее экранировать муравьев на арене...

— Будет хуже для съемки...

— Но сетка будет мешать манипулятору...

Нерст кивнул.

— Вы сможете сами распорядиться и все подготовить?

— Я думаю, часам к трем... Вы не задержитесь сегодня? — Линда впервые за этот день взглянула ему прямо в глаза.

Нерст нагнулся к садку с муравьями.

— Нет, мне нужно уйти. Мне нужно подумать. Мне нужно все хорошенько обдумать... Ведь мы наблюдаем лишь внешнее проявление их реакций на раздражение, а нам нужно искать пути объективного анализа нервной деятельности... Да, чтобы не забыть: отдайте, пожалуйста, на анализ выделения из жала этого «солдата». Весьма возможно, что там окажутся интересующие полицию алкалоиды. Это необходимо сделать срочно. Пускай немедленно позвонят мне домой, как только будет результат...

— Хорошо... — Линда вынула предметное стекло микроскопа. — Контрольную камеру и энцефаллограф включить на ночь, как обычно? — спросила она.

— Да, как обычно, мисс Брукс... И кроме того, включите, пожалуй, и вторую камеру на муравьев...

Линда согласно кивнула головой. Нерст попрощался и вышел. Линда Брукс неторопливо складывала аппаратуру.

В углу лаборатории на полке, среди пробирок и склянок, среди стеклянных боксов с высохшими жуками, рядом с забытым пинцетом, неподвижно застыли два больших серых муравья. Они держались в напряженных позах, приподнявшись на передних лапках, чуть пошевеливая своими тонкими усиками-антеннами.


Выйдя из лаборатории, Нерст повернул направо. Вдоль тротуара, как обычно, стояла вереница машин. Было пыльно и сухо.

После дня, проведенного в лаборатории, Нерст испытывал потребность как-то систематизировать, осмыслить первые результаты наблюдений над муравьями. Если подтвердится его предположение о том, что в данном случае имеет место явление биологической радиосвязи, это может иметь решающее значение для всей его работы. Если это действительно так, то серые муравьи из рядового случая энтомологических наблюдений, одного из тысяч подобных описаний новых видов, превратятся в научное событие принципиальной важности. До сих пор все его попытки обнаружить у насекомых биологическую радиосвязь приводили хотя и к обнадеживающим, но все же не вполне убедительным результатам. То, что он наблюдал сегодня, что было зафиксировано на магнитной ленте, на первый взгляд обладало той необходимой научной достоверностью, которой ему все время недоставало. Конечно, сейчас, в ближайшие дни, нужно поставить серию опытов, в которых будут исключены все каналы возможной передачи информации, кроме электромагнитных колебаний. И затем... исключить эти последние. Таким путем удастся получить совершенно ясное решение вопроса... Придется немало повозиться, прежде чем будет определен спектр частот, но это совершенно необходимо. Впрочем, это будет хоть и очень кропотливая, но, в общем, чисто техническая задача. В конце концов, это займет не так уж много времени...

— Клайв!

Доктор Нерст обернулся, Мэдж высунулась из окна стоящей у тротуара машины.

— Ты так задумался, что даже не заметил своей машины, не говоря уже о жене!

— Здравствуй, Мэджи. Как ты здесь очутилась?

— Ездила за покупками в город и решила заехать за тобой... — Мэджи открыла дверцу. — Садись.

Нерст опустился на сиденье. Мэрджори включила зажигание и развернула автомобиль, стараясь не пользоваться задним ходом.

«Почему женщины избегают обратной передачи? — подумал Нерст. — Впрочем, почти все ее не любят. Машина приспособлена для того, чтобы ехать вперед. Двигаясь задним ходом, чувствуешь себя менее уверенно, приходится перегибаться, смотреть назад, все это неудобно... Вроде научного поиска, который ведется ощупью, без твердой уверенности в справедливости исходных позиций...»

— Тебе нужно еще куда-нибудь заехать? Почему ты повернула в эту сторону?

— Просто мне хочется проехать по буковой аллее. Это не намного дальше...

Некоторое время они ехали молча. Нерст наблюдал за тем, как нервно и напряженно Мэрджори ведет машину.

— Ну, как твои опыты с муравьями? — спросила она.

— Ты знаешь, очень интересно. Очень интересные результаты. Пока еще ничего нельзя сказать наверняка, но есть основания предполагать...

— Они ядовитые?

— Муравьи? Вероятно, нет. Во всяком случае, не все. Пока анализ не показал присутствия яда.

— Это уже окончательно? — В тоне, которым это было сказано, прозвучало чуточку больше тревоги, чем ей хотелось бы показать.

И Нерст это заметил.

— В науке ничего не бывает окончательного. Я распорядился сделать еще один анализ.

Машина остановилась у светофора. Мэдж сказала:

— Ты знаешь, сегодня утром опять заходил этот, в сером костюме. Он интересовался результатами твоих исследований.

— Он мог бы сперва позвонить по телефону.

— Я ему сказала то же самое. Он звонил тебе?

— Я назначил ему к пяти.

Мэрджори взглянула на часы. Было 16 часов 35 минут.

— У нас еще есть время. — Она помолчала. — Ты знаешь, все говорят о смерти Роберта Грига. Подозревают убийство. Если бы эти муравьи оказались ядовитыми, все сразу разъяснилось бы.

— Пока у меня нет оснований утверждать, что они ядовиты, тем более в такой степени, чтобы их укус был смертелен.

— Но ведь он умер!

Нерст посмотрел на Мэдж. Она глядела прямо перед собой на дорогу и, казалось, была поглощена управлением машиной.

— Почему ты уверена, что его искусали муравьи? Об этом ничего не писали в газетах, — сказал Нерст.

Мэдж включила сигнал поворота и стала обгонять впереди идущую машину. Это дало ей паузу, необходимую для того, чтобы взвесить, о чем догадывается Нерст. «Он должен, — думала она, — он должен доказать, что эти мерзкие насекомые ядовиты. Это же так просто, так понятно, отчего умер Григ...»

— Я не знаю, отчего он умер, — сказала Мэдж, — но весь город, решительно все говорят о том, что его убили из ревности... Но ведь это нелепо! Кто его мог ревновать?

— Я не интересовался частной жизнью Роберта Грига. Я вообще не интересуюсь подобными молодыми людьми.

— Понимаешь ли... Если бы тебе удалось установить, что муравьи ядовиты, это сразу явилось бы объяснением его смерти... Ведь ты ученый, ты же занимаешься наукой, твое мнение для них очень важно... А так... иначе... Будут искать убийцу. Ты же знаешь полицию: им обязательно нужно раздуть сенсационный процесс — это их бизнес. Они на этом зарабатывают, а страдают невинные... По-моему, это просто твой долг, нравственный долг ученого — установить, что смерть наступила от укуса муравья.

Нерст потянулся в карман за сигаретами.

— Закури и мне, — сказала Мэдж.

«Чего она так вцепилась в руль? — подумал Нерст. — Кажется, она боится, что машина от нее вырвется и поедет сама, куда захочет...» Он щелкнул зажигалкой, но ветер загасил пламя. Он поднял стекло, прикурил и передал сигарету Мэдж.

— У тебя несколько странные представления о науке, Мэдж. Конечно, как специалист, я должен высказать свое мнение, и я его выскажу, каким бы оно ни было. Но вообще я предпочел бы не иметь никакого отношения к этой грязной детективной истории. Единственное, что меня как ученого интересует во всем этом деле, — это то, что, по-видимому, здесь мы имеем дело с новым, совершенно неизученным видом насекомых. Не исключено, что этот новый вид муравьев обладает высокоразвитой системой биологической радиосвязи, и только этот вопрос, его подробное исследование может меня интересовать. Наука призвана устанавливать объективные истины, а не заниматься частными вопросами следственной практики.

— Но ведь должна же быть от твоей науки какая-то польза!

— Мы говорим с тобой на разных языках, Мэджи. Ты понимаешь пользу науки слишком утилитарно, практически. Нам трудно понять друг друга. Мы говорим на разных языках.

— Нет, мы говорим на одном языке и прекрасно понимаем друг друга. Но ты из-за твоего всегдашнего упрямства не хочешь со мной согласиться. Ведь это так просто: надо им объяснить, что ядовитые муравьи укусили Грига и он от этого умер. Только и всего.

Нерст не стал возражать. Просто ему надоело спорить. Мэрджори истолковала это как свою победу и тоже замолчала. Они ехали по буковой аллее, и косые лучи солнца, просвечивая между деревьями, попадали на щиток приборов. Солнечный блик то загорался, то гас, отсчитывая деревья, мимо которых проносилась машина.

17

27 июня.

17 часов 05 минут.

Так бывает. Сидят два человека и разговаривают, и каждый ладит свое, гнет свою линию, старается в чем-то убедить собеседника. Говорит одно, думает другое, а сделает нечто третье, о чем сам еще не подозревает. И ведь часто каждый из собеседников знает или думает, что знает то, о чем хочет умолчать другой. И вот люди играют в прятки, стараются по едва заметному дрожанию губ, но не вовремя брошенному взгляду, по слишком настойчиво повторенному слову разгадать истинный смысл того, что не хочет сказать собеседник. А бывает и наоборот. Не желая сдерживать своей досады, человек бросает слова возражений против придуманных им самим, несуществующих утверждений противника. Вероятно, если бы люди могли обмениваться мыслями непосредственно, без помощи слов, если бы передача информации была всегда полной и истинной, беседа, обмен мнениями в нашем обычном понимании этого термина, стала бы невозможной или, во всяком случае, гораздо более краткой. Когда люди очень хорошо, очень полно и точно понимают друг друга, им почти не нужно говорить.

Специальный агент Бюро расследований и доктор Нерст понимали друг друга плохо, и беседа их грозила затянуться.

— Я еще не подготовил официального заключения, — сказал Нерст, — но проведенные опыты уже позволяют сделать некоторые выводы. Что, собственно, вам хотелось бы знать?

— Прошлый раз я сформулировал интересующие нас вопросы. Я могу повторить... — промямлил следователь.

— Не нужно. Я помню. Вы просили выяснить, могут ли принесенные вами муравьи абсорбировать содержащийся в спиртовом растворе яд. Да. Но в столь ничтожной степени, что это не может сколько-нибудь существенно повлиять на концентрацию раствора. Что же касается вопроса о том, ядовит ли именно тот экземпляр муравья, который вы мне дали для анализа, на это можно с уверенностью ответить отрицательно. Но это касается только...

— Благодарю вас, это все, что нам нужно узнать. Когда вы подготовите официальное заключение?

Мэрджори стояла в дверях и следила за разговором.

— Вы не дали мне договорить. Дело в том, что среди этих муравьев, как и среди других, существует несколько разновидностей, несколько форм, или, как мы говорим, стаз, отличающихся одна от другой. Есть матки, есть рабочие муравьи и есть муравьи-«солдаты».

— Да, да, доктор, я понимаю, но все это... — перебил следователь, но Нерст, в свою очередь, не дал ему говорить:

— Нет, сэр, вы пока еще ничего не понимаете, и все «это» имеет самое непосредственное отношение к интересующему вас вопросу. Дело в том, что, насколько можно судить по предварительным данным, рабочие муравьи нового вида не имеют жала и ядовитых желез, но так называемые «солдаты» — мы употребляем этот термин пока условно, — «солдаты» этого вида ядовиты. Мне только что сообщили по телефону результаты анализа. У них есть хорошо развитый жалящий аппарат, выделяемый ими яд содержит вещества, которые мы относим к группе кураринов, и от них может умереть человек и, в частности, мог умереть Роберт Григ.

Мэрджори переступила с ноги на ногу. Следователь встретился с ней взглядом, и она отвернулась. Следователь слушал Нерста, не пытаясь скрыть своего нетерпения и досады по поводу многословия ученого.

— Простите, док, это все, конечно, очень интересно, но в данном случае нас интересуют лишь те муравьи, которые были обнаружены на месте преступления. Только они являются, так сказать, вещественным доказательством, и, если вы утверждаете, что они не ядовиты и, наоборот, могут сами поглощать вещества, растворенные в виски, — это все, что нам от вас нужно. Если существуют какие-то другие муравьи, ядовитые, — это уже не имеет прямого отношения к следствию. Я просил бы вас изложить в письменной форме ваше заключение, но только его первую часть, то, что касается неядовитых муравьев.

— Но это же неверно! Я не могу давать такое одностороннее заключение — писать об одном и умалчивать о другом. Это противоречит элементарным правилам научной этики.

Следователь едва заметно улыбнулся. Его туповатая, самодовольная физиономия выражала непоколебимую уверенность в собственном превосходстве, опирающемся на незыблемую силу власти.

— Дорогой доктор Нерст, — почти ласково сказал он, — вы напрасно горячитесь. Конечно, мы примем к сведению все ваши замечания, но вы несколько забегаете вперед. Расследование причин смерти Роберта Грига не входит в круг ваших обязанностей. Вам совсем не нужно думать о том, отчего он умер. Это выяснит суд с нашей помощью. От вас требуется только дать свое заключение специалиста. Вы должны ответить ясно и четко на поставленные нами вопросы — да или нет. Все остальное, что касается ваших наблюдений над теми или другими муравьями, вы можете опубликовать в научных статьях или как там еще у вас полагается. Но к нам это уже не имеет отношения.

Следователь сладенько улыбнулся. Он видел перед собой холодные, злые глаза Нерста и растерянный взгляд Мэрджори. Она опять отвернулась, когда он на нее посмотрел.

— Хорошо, я выполню вашу просьбу, — сказал Нерст, — но должен вас предупредить: я оставляю за собой право полностью изложить свою точку зрения в печати. Я немедленно свяжусь с редакцией нашей газеты.

— Пожалуйста, пожалуйста. Разумеется, это ваше право, как гражданина Соединенных Штатов.

18

28 июня.

В начале десятого часа.

Мистер Киндл, ювелир, взволнованно ходил по магазину, нервно потирая свои маленькие холеные ручки, то и дело поглядывая через витрину на улицу.

Ювелир — такая уж у него профессия — всегда должен быть психологически подготовлен к ограблению или краже. Слишком соблазнителен для вора его товар, заключающий в маленьком объеме большую ценность. Тысячи долларов можно унести в жилетном кармане, целое состояние может занять не больше места, чем связка ключей. Поэтому в ювелирных магазинах всегда принимаются особые меры защиты — стальные решетки, надежные сейфы, изощренные системы сигнализации, — словом, все то, что может создать современная техника для защиты частной собственности. Все это было и в магазине мистера Киндла, и тем не менее магазин был ограблен.

Мистер Киндл опять выглянул на улицу — полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Сегодня, когда, обнаружив пропажу, он звонил в полицию, ему не сразу удалось разыскать по телефону того следователя, который допрашивал его по делу Грига. Мистеру Киндлу хотелось, чтобы расследованием занялся именно он — все же знакомый и как-то с ним связанный. Сперва следователь не хотел сам выезжать на место происшествия. Это и естественно. По сравнению с убийством Грига это дело представлялось ему рядовым, незначительным случаем. Вероятно, каждую минуту в Штатах совершается несколько десятков подобных краж. Киндл еще не подсчитывал убытка, но уже и так было видно, что ущерб не велик. Наиболее ценные вещи остались на месте. Следователь согласился приехать сам, лишь когда услышал, что украдены дубликаты серег, фигурирующих по делу Грига. Хорошо, что он догадался упомянуть об этом...

У входа в магазин остановилась полицейская машина. Мистер Киндл выбежал на улицу.

— Ну, рассказывайте, — сказал следователь.

— Я пришел сегодня в магазин как всегда, в обычное время...

— Дверь, замки были в исправности?

— Да, я уже говорил вам по телефону. Все было в полном порядке. Я отпер дверь и сразу выключил сигнализацию. Она действовала нормально.

— Вы не заметили следов взлома?

— Абсолютно ничего. Все было в полном порядке. Я выключил вторую сигнализацию — это целая система перекрещивающихся в разных направлениях и на разной высоте невидимых инфракрасных лучей с фотоэлементами. Они расположены так, что человек не может сделать и двух шагов, не пересекая какой-нибудь луч, и тогда подается сигнал тревоги. Эта система тоже действовала исправно, я это проверил. Затем я прошел в свою конторку. Там тоже все было точно в том виде, как я оставил вчера. У меня и мысли не было об ограблении, но что-то меня смутно беспокоило. Вы знаете, это бывает: когда проходишь мимо знакомых предметов, иногда сразу не замечаешь, что чего-то не хватает, глаз воспринимает лишь общую картину...

— Короче, пожалуйста...

— Я и говорю, глаз охватывает общую картину, но если что-нибудь не в порядке, это можно сразу и не заметить, а беспокойство все же остается. Так и мне казалось, что в магазине что-то не совсем обычно. Я вышел в торговый зал... Вот из этой двери я вышел и сразу заметил, что в застекленной витрине, где разложены драгоценности, какой-то непорядок...

— Вы что-нибудь трогали?

— Нет, что вы, я абсолютно ни к чему не прикасался! Я только увидел, что многого не хватает, и сразу стал вам звонить. Вот, смотрите, это все находится в том виде, как я застал.

Следователь подошел к длинному застекленному гробику на тонких ножках. В правом углу стекла было вырезано отверстие приблизительно круглой формы, диаметром около дюйма. Вырезанный кружок стекла лежал в витрине, видимо, там, куда он упал. Ниже, в затянутой черным бархатом плоскости витрины, и далее, в дне выдвижного ящика и дне самого прилавка, были вырезаны такие же отверстия, и последний кусочек стекла лежал на полу. Таким образом получилось сквозное отверстие, проходящее вертикально через всю витрину. Следователь заглянул в него и увидел край своего башмака. На полу в керамической плитке был заметен кольцевой след — канавка с оплавленными краями. В местах вырезов деревянные части были обуглены. Края стекла оплавлены. Создавалось впечатление, что преступник сделал это отверстие каким-то инструментом, дающим сильный и очень тонкий луч пламени. Линия разреза была подобна той, которая получается от применения автогенной горелки, когда ею режут металл, но разрез был выполнен с исключительной ювелирной точностью.

На черном бархате лежали в строгом порядке кольца, серьги, кулоны, броши. Сверкали бриллианты, отсвечивали зеленым светом изумруды, синели сапфиры. Следователь недоуменно посмотрел на Киндла.

— Что же у вас пропало?

— Как же вы не замечаете?! — даже обиделся Киндл. — Вот здесь, и здесь, и еще тут, и здесь, и там... Вы видите? Лежат одни изуродованные оправы без камней. На витрине не осталось ни одного рубина! Они все исчезли. Они все вынуты из своих оправ. Но вынуты только рубины. А другие камни оставлены.

— Извините, я сразу не понял, — сказал следователь. — Я думал, это просто такие кольца, без камней... Да, да, теперь я вижу... Вы говорите, рубины? Да... А почему, собственно, рубины?

Киндл пожал плечами.

Следователь нагнулся к витрине. «Почему пропали только рубины? — думал он. — Если тут есть связь с делом Грига, то это опять мистификация с целью запутать следствие. Не слишком ли сложно для убийства из ревности?»

— Скажите, а вот эти оправы такие же, как та, что была найдена в лесу? — спросил следователь.

— Совершенно правильно, артикул «1537-С». После нашей беседы, — мистер Киндл перешел на доверительный тон, — я решил выставить их на витрине.

— Очень правильно... Очень правильно... Витрина хорошо запирается?

— Да, конечно, витрина заперта, но самым обычным замком. Это ведь лишь мера предосторожности, чтобы случайный посетитель не мог незаметно выдвинуть ящик.

Следователь осмотрел запор. Внешне он был в полной исправности.

— Покажите ключ.

Мистер Киндл достал из кармана связку ключей и передал следователю обычный ключик, какими запираются ящики письменного стола.

— Ну знаете ли! Открыть отмычкой такой замок можно за тридцать секунд.

— Да, но это нельзя сделать незаметно, когда я нахожусь в магазине.

— Отоприте витрину.

Киндл вставил ключ в скважину и попытался его повернуть. Ключ не поворачивался.

Киндл потянул за ручку — витрина открылась. Он виновато улыбнулся.

— Простите, витрина была не заперта...

— Не заперта или отперта?

— Мне трудно сказать. Иногда случается, что я на ночь забываю ее запереть. Вы сами понимаете, это совершенно бесполезно. Вы только что сказали, что опытный вор откроет этот замок за тридцать секунд. Если уж он сумеет взломать входную дверь, вскроет стальные жалюзи, откроет стальные решетки, которые я закрываю на ночь, сумеет выключить две системы сигнализации и все это сделает совершенно бесшумно, то открыть такой замок для него не составит труда. А мне в течение дня нужно десятки раз открывать витрину, и сложный замок был бы мне неудобен.

— Я понимаю. Так вы утверждаете, что витрина не заперта?

— Да.

— А сигнализация и запоры входных дверей были в порядке?

— Да.

— Как же вы можете все это объяснить? Как мог сюда проникнуть вор?

Киндл смущенно пожал плечами.

— Видите ли, пока я тут вас дожидался, я сам думал об этом. Может быть... Но это лишь мое предположение... Может быть, он проник сюда еще до закрытия магазина, вчера. Ночью он где-то прятался, а сегодня утром ушел, после того как я отпер двери? А?

Следователь молчал, как и полагается молчать глубокомысленным сыщикам, анализирующим обстоятельства преступления. Потом он наклонился к витрине и с помощью лупы стал рассматривать оправу серег, из которой был вынут рубин. На черной поверхности бархата в том месте, где должен находиться камень, можно было заметить тончайшие блестки золота. Так на земле после спиленного дерева остается белая россыпь опилок.

Насколько он мог заметить, камень из оправы был вынут тем же способом, что и в первом случае, то есть оправа была не перекушена, не отогнута, а распилена.

В наш рациональный век никто, а особенно агенты ФБР, не склонны верить в чудеса. Все должно иметь простое, обыденное, понятное объяснение. Чудо, вообще все выходящее за границы реального, всегда привлекает наше любопытство. Человек любит сказку, любит фантастику, любит все таинственное и необычное. Но это можно себе позволить в свободное время. Как только человек оказывается на работе, в узде своих служебных обязанностей, так любая мысль о сверхъестественном или даже просто необычном, выходящем далеко за рамки его повседневной деятельности, становится попросту невозможной. Следователь не мог допустить никакого иного объяснения пропажи рубинов, кроме того, что укладывалось в стандартные нормы криминалистической практики. Если есть преступление, значит, есть и преступник. Человек, совершивший преступление. Если пропали камни, значит, некто открыл витрину, вынул кольца и серьги, вырезал из них камни, положил обратно пустые оправы и насыпал кругом золотые опилки. Ничего иного следователь не мог предположить, потому что он твердо знал, что невозможно вырезать камни, не вынимая драгоценностей из витрины, потому что он знал, что человек не может пролезть в дыру диаметром в один дюйм, он даже не может просунуть руку в такое отверстие. Значит, все это сделано лишь для отвода глаз. Преступник мог, правда не открывая витрины, вынуть драгоценности каким-либо инструментом — длинным пинцетом, крючком проволоки или чем-нибудь подобным, но это не меняло существа дела. Если есть преступление, значит, есть и преступник. Все необычное, не поддающееся рациональному объяснению, — это лишь дополнительные обстоятельства, умышленно созданные для того, чтобы запутать следствие. Слепая вера в невозможность необычного не позволяла следователю искать объяснений, отступающих от того, что уже случалось, что могло бы, по его представлениям, случиться.

Поэтому, внимательно осмотрев витрину, он очень уверенно заявил:

— Ну так. Мне все ясно. Можно заняться фотографированием и снятием отпечатков пальцев. Мы имеем дело с очень хитрым и опасным преступником...

Мистер Киндл смотрел на него как на бога, сошедшего с Олимпа и заглянувшего к нему в магазин.

19

28 июня.

Примерно в то же время.

Зазвонил телефон.

— Это вы, доктор Нерст?

— Добрый день, мисс Брукс.

— Добрдень... Доктор Нерст, было бы хорошо, если бы вы смогли сейчас приехать в лабораторию... У нас тут случилось... В общем, кто-то забрался в лабораторию. Пропали муравьи... И ваша обезьяна погибла. Я не знаю, что с ней случилось... Окно разбито. Не разбито, а в нем проделана такая дыра... Круглая... И микроскоп испорчен... — Мисс Брукс волновалась и говорила бессвязно.

— Я сейчас выезжаю, — сказал Нерст. — Не трогайте ничего до моего прихода. Я сейчас выезжаю.

20

28 июня.

18 часов 35 минут.

— Так вы полагаете, это лазер?

— Я совершенно уверен — это лазер или другое устройство, действующее узким тепловым лучом.

Доктор Ширер и доктор Нерст разглядывали дыру в окне лаборатории. Это было почти круглое отверстие такого диаметра, что в него могла бы пролезть рука ребенка. Края стекла были слегка оплавлены. Выпавший кусок лежал тут же на подоконнике.

— И микроскоп? — спросил доктор Нерст.

— Да, и микроскоп. Это еще лишнее доказательство того, что здесь был применен лазер или нечто подобное. Во всяком случае, это сделано именно лучом, а не какой-либо горелкой. Микроскоп пострадал, вероятно, случайно. Он просто оказался на пути луча. По этим двум точкам легко определить направление.

Бинокулярный микроскоп, которым обычно пользовался доктор Нерст, стоял на столе у окна. Левый окуляр был начисто срезан. Металл в месте разреза оплавлен. Мелкие застывшие капельки блестели на побуревшей поверхности черного лака.

— Вы его передвигали?

— Нет.

Доктор Ширер наклонился так, чтобы его глаз находился на одной линии со срезом окуляра и краем отверстия в стекле. Прищурившись, он старался определить направление. За окном были видны верхушки деревьев и белая стена здания.

Нерст следил за направлением его взгляда.

— Несколько правее в этом корпусе помещается лаборатория доктора Хальбера, — сказал он.

— Я знаю, но это правее. А если провести луч точно по этим двум точкам, он упирается в глухую стену. Если не считать, конечно, веток деревьев. Может быть, вы все же двигали микроскоп?

— Это можно проверить. Если луч лазера мог пройти через стекло и расплавить микроскоп, то он должен был оставить след и на стене лаборатории. Мы получим третью точку.

Нерст подошел к противоположной стене и легко нашел тонкую оплавленную линию, образующую неполный круг.

— Ага, этот разрыв — тень от микроскопа, — сказал подошедший Ширер. — Сейчас можно проверить.

Он долго пристраивался, отыскивая нужное положение глаза.

— Да, вы правы, — сказал он наконец. — Микроскоп не передвигался. Все три точки находятся на одной прямой.

— Но зачем? — воскликнул Нерст. — Кому и зачем понадобилось делать такие эксперименты с лазером? А если бы здесь находились люди?

Ширер пожал плечами.

— Об этом я еще не успел подумать, дорогой доктор Нерст. Вы меня так озадачили этим происшествием... Я пока обратил внимание лишь на техническую сторону проблемы. У вас что-нибудь пропало в лаборатории?

— Да. Пропали муравьи, которые были подготовлены для опытов, и отравлена обезьяна.

— Обезьяна? Вы же энтомолог?

— Да, но последнее время, в связи с работами по биологической радиосвязи, мне необходимо исследовать влияние некоторых биостимуляторов на деятельность мозга. А это можно наблюдать только на высших животных. Мы записывали электроэнцефаллограммы при различных условиях.

— Я понимаю, но кому же могла помешать ваша обезьяна? Может быть, это просто случайное совпадение?

— Нет, не думаю. Обезьяна умерла в результате отравления. При анализе мы обнаружили в крови пиролаксон и диплацин... Но это как раз я мог бы объяснить тем, что ее укусил один из тех муравьев, которыми я немного занимался последние дни. Вероятно, это именно так и было. Но мне совершенно непонятна эта дыра в окне. Как и зачем она была сделана? Ведь в нее даже нельзя просунуть руку... — Доктор Нерст перегнулся через стол и потрогал гладкий глянцевитый срез стекла. — Должен сказать, я не физик, но у меня тоже возникла мысль о лазере. Поэтому я и просил вас зайти ко мне.

— Я не знаю, чем сейчас занимается доктор Хальбер, я с ним совсем не связан, но, может быть, кто-либо из его студентов экспериментировал с лазером и случайно...

— Может быть... Не посоветовавшись с вами, я не хотел делать никаких предположений...

Любое вторжение извне, нарушающее размеренный ход научной работы, всегда болезненно воспринимается ученым. Если англичане говорят: «Мой дом — это моя крепость», то для доктора Нерста такой крепостью, где он чувствовал себя изолированным от внешнего мира, была его лаборатория. Сама специфика работы с насекомыми позволяла довести до минимума штат помощников. Что бы ни происходило за стенами лаборатории, там, в большом, противоречивом и сложном мире, это не могло отразиться на ходе его исследований. Здесь он всегда мог быть самим собой, мог жить в своем, искусственно обособленном, замкнутом круге научных интересов. Он никогда особенно не задумывался над теми практическими результатами, которые могла иметь его работа. Это уже выходило за рамки его интересов, это было принадлежностью внешнего мира. Такое искусственное самоограничение необходимо некоторым людям, когда они работают над разрешением сложных проблем, требующих максимальной отдачи душевных сил. Неожиданное вторжение в его лабораторию не могло не вызвать в нем чувства досады, и в то же время, как исследователь, он был в какой-то мере даже рад этому событию, так как своей необычностью оно давало новый материал для работы мысли.

— Я хотел бы показать вам кинодокументацию, снятую сегодня ночью, — сказал Нерст. — Может быть, мы вместе заметим какие-нибудь детали, на что я не обратил внимания.

Ширер вертел в руках кусок стекла, выпавший из отверстия.

— Я думаю сейчас над тем, — сказал он, — что хотя в принципе это и напоминает действие лазера, но ни один из известных мне приборов не может дать таких результатов... Это что-то новое... Удивляет прямо-таки ювелирная точность разреза. Диаметр луча, вероятно, не превосходил нескольких десятых, а может быть, и сотых долей миллиметра... Очень интересно посмотреть вашу пленку...

Нерст нажал кнопку телекамеры. На окнах медленно опустились темные шторы.

— Когда мы ведем длительное наблюдение за нашими питомцами, мы обычно включаем на ночь автоматические видеокамеры. Они записывают изображение на короткие отрезки пленки, по времени соответствующие одной секунде, с интервалами в минуту. Таким образом, мы можем потом видеть на экране сокращенную по времени картину поведения насекомого. Камеры синхронизированы, и мы можем просматривать две или три пленки одновременно на нескольких экранах. Это бывает необходимо для сравнения реакции различных животных на один и тот же раздражитель. Мы собрали эту установку специально для наблюдения за ночными бабочками.

Нерст включил проектор. На телеэкране появилось изображение обезьяньего вольера. За прутьями решетки сидела, почесываясь, рыжая обезьяна. Иногда, если она меняла позу в промежутке между съемками, когда камера была выключена, изображение делало резкие скачки, но, в общем, давало достаточно полную картину поведения животного. В левом углу кадра был снят циферблат часов, справа на узкой темной полоске пульсировала тонкая светлая линия электроэнцефаллограммы. От головы обезьяны к потолку тянулся жгут проводов.

— Очень интересно, — сказал Ширер. — И что же, она не делала попыток сорвать датчики с проводами?

— Первое время, конечно, срывала. Но мы довольно быстро ее приучили.

Обезьяна заснула. Сейчас, когда она была неподвижна, разорванные куски изображения сливались в одно целое. Минутная стрелка на циферблате часов двигалась со скоростью обычной секундной стрелки. В пять часов тридцать шесть минут обезьяна проснулась. Линия энцефаллограммы несколько изменила свой ритм. Обезьяна заволновалась. Она видела что-то происходящее за стенами клетки, и это привело ее в сильное возбуждение. Она запрыгала, заметалась по клетке, и, как бы вторя ее быстрым движениям, задрожала и заметалась на черном поле светлая ниточка энцефаллограммы. Обезьяна вцепилась в решетку своей клетки, напрасно пытаясь освободиться; она сорвала датчики, прикрепленные к голове, и линия энцефаллограммы на экране погасла. Через несколько секунд обезьяна успокоилась, затихла, скорчилась и перестала двигаться. Стрелки на экране показывали пять часов сорок четыре минуты. Экран погас.

— Теперь мы увидим материал, снятый другой камерой. Она была направлена на мирмекодром — садок с муравьями.

Нерст включил второй проектор.

На экране снова возникло изображение. На этот раз была видна неровная «лунная» поверхность гипсовой площадки. На ней можно было различить черные точки ползающих муравьев. Для человека, не занимающегося специально мирмекологией, поведение муравьев кажется совершенно бессмысленным. Бесконечная суетливая беготня, лишенная цели и какой-либо организованности. Часто представляется загадкой, как из этого хаоса могут возникать сложные сооружения, удивительные своей точной планировкой и строгой целесообразностью. Ширер с любопытством профана следил за тем, что происходило на экране. Первое время муравьи проявляли мало активности. Сбившись в кучу, они копошились около корма. В пять часов двадцать две минуты муравьи заметно оживились. Они перестали кормиться и все повернулись в одну сторону. В пять часов тридцать семь минут муравьи забегали по площадке. В пять часов сорок минут на площадке появилась большая стрекоза. Она возникла на экране сразу, потому что ее прилет пришелся на то время, когда камера была выключена. Муравьи некоторое время копошились около стрекозы, а потом и стрекоза и муравьи исчезли. Отлет стрекозы так же не был снят. После этого на экране в течение нескольких минут был виден лишь пустой садок, окруженный широкой канавкой с водой.

Доктор Нерст зажег свет.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил он.

— Очень интересно... — сказал Ширер. — Это очень интересно. Жаль, что ваш аппарат не был направлен на окно... Я не знал, что у муравьев бывает симбиоз со стрекозами.

— Это пока единственный случай такого рода, — сказал доктор Нерст. — Я нигде не встречал упоминания о подобных фактах. К тому же, должен заметить, это не совсем обычная стрекоза. Судя по увеличенным фотографиям, я не могу отнести ее ни к одному из описанных видов. Правда, снимки, сделанные с телеэкрана, недостаточно четкие...

— И тем не менее мы все это видели своими глазами... Впрочем, дело сейчас не в стрекозе; тот или иной вид — это не так уж важно. Существенно то, что мы знаем точно, когда произошло вторжение в вашу лабораторию. Вы обратили внимание на разницу во времени в реакции обезьяны и муравьев? Какая ошибка может быть в показаниях датчиков времени?

— Не больше нескольких секунд. Это не имеет значения. То, что вы говорите, несомненно очень важно. Муравьи заметили происходящее в лаборатории на несколько минут раньше обезьяны. Вероятно, она проснулась от шума упавшего окуляра микроскопа.

— Вполне возможно... Вполне возможно... Нельзя ли еще раз посмотреть фильм? Вы знаете, доктор Нерст, меня все время не покидает впечатление, что муравьи как будто чего-то ждали, если вообще можно применить к муравьям это выражение... Вам не кажется?

— Может быть... — ответил Нерст. — Я предложил бы сейчас посмотреть обе пленки одновременно, чтобы сравнить реакцию.

Нерст включил проекторы. Оба сосредоточенно следили за происходящим на экранах.

— Вот! Очевидно, в этот момент что-то привлекло их внимание! — воскликнул Ширер. — Вы видели?

— Да, но обезьяна в это время еще спит... Ага! Вы заметили? Я верну пленку и повторю изображение еще раз. Обратите внимание, в энцефаллограмме изменился ритм и появились резкие пики еще до того, как обезьяна проснулась!

— Это естественно. Мозг начал реагировать на внешний раздражитель до того, как наступило пробуждение. Это позволяет установить здесь причинную связь: раздражитель, вероятно звуковой, — реакция мозга — пробуждение.

— Да, но вы обратили внимание, что реакция муравьев — они заметно оживились — наступила до того, как обезьяна проснулась, но значительно позже, чем энцефаллограмма отметила восприятие звукового сигнала. Можно подумать, что муравьи реагировали на изменение энцефаллограммы, а не на ту причину, которая его вызвала. Следует сказать, что муравьи совершенно лишены органов слуха.

— Ну что же, это, на мой взгляд, только подтверждает наше предположение, что источником раздражения для обезьяны был звуковой сигнал.

— Я вижу в этом другое, — возразил Нерст. — Если допустить у этих муравьев существование биологической радиосвязи, а к этому есть веские основания, то можно предположить, что муравьи реагировали непосредственно на нервные импульсы в мозгу обезьяны. Что вы об этом думаете?

— Но вы говорите о возможности биологической радиосвязи между муравьями, а не между муравьями и обезьяной? Это уже гораздо более смелое допущение.

— А не может ли здесь явиться источником колебаний сам прибор — энцефаллограф? Возможно, что биотоки мозга обезьяны сами по себе слишком слабы, но, будучи усилены энцефаллографом, они воспринимаются муравьями? Иными словами, не может ли энцефаллограф явиться в данном случае генератором колебаний?

— Я не знаком детально с конструкцией этого прибора, но в принципе всякий электронный прибор образует вокруг себя переменное электромагнитное поле и в этом смысле может быть уподоблен передающей радиостанции. Но в таких приборах обычно применяются устройства для подавления создаваемых ими помех. К тому же против вашей гипотезы можно привести и другое возражение: почему вы уверены, что муравьи реагировали именно на энцефаллограмму, а не на какое-то другое событие, происходящее в то же время?

— Может быть, вы и правы, решить этот вопрос можно будет после детального исследования обеих пленок. Если обнаружится достаточно надежная корреляция между энцефаллограммой и поведением насекомых, то это будет говорить в пользу моей гипотезы. Если корреляции не будет — в пользу вашей.

— Во всяком случае, это дело дальнейших исследований. Пока оставим этот вопрос открытым. Попробуем суммировать твердо установленные факты. — Ширер подошел к висевшей на стене черной доске и записал таблицу:

5 часов 22 минуты — первая реакция муравьев.

              34 мин. — изменение энцефаллограммы.

              36 мин. — просыпается обезьяна.

              37 мин. — реакция муравьев.

              40 мин. — появляется стрекоза.

              42 мин. — резкое возбуждение обезьяны.

              44 мин. — обезьяна умирает.

5 часов 46 мин. — исчезает стрекоза.

Ширер стоял у доски, задумчиво постукивая мелом, как бы вторя ритму своих мыслей. Худой, высокий Нерст стоял рядом, заложив руки за спину, и едва заметно покачивался в том же ритме.

— В этих цифрах самое существенное... — начал Ширер.

— ...то, что прошло четырнадцать минут между первой реакцией муравьев и моментом, когда проснулась обезьяна, — продолжил Нерст.

Ширер кивнул. Нерст сказал:

— С аналогичным фактом я столкнулся вчера, наблюдая их поведение. Не говоря уже о весьма четкой дистанционной передаче информации, меня удивило то, что в ряде случаев реакция муравьев как бы предшествовала импульсу информации.

— Почему «как бы»?

— Может быть, я просто оговорился. Это отражает мое отношение к наблюдаемым фактам. Если оставаться в рамках рационального, на позициях причинности и единого хода времени, посылка информации должна предшествовать реакции. Следовательно, если муравьи в садке забеспокоились еще до того, как я ввел механический раздражитель — иглу манипулятора—в нервный узел одного из них, это доказывает, что подопытный муравей или они все тем или иным способом разгадали мои намерения. То есть источником информации в данном случае явился я сам, мое поведение... или...

— Что «или»?

— Или мои мысли. Об этом говорит и то, что их начальная реакция, когда я только еще собирался уколоть, и реакция на действительный раздражитель были совершенно различными.

— Первая слабее?

— Во много раз.

— Это очень важное наблюдение.

Ширер опять замолчал, разглядывая написанные мелом цифры. Наконец он сказал:

— Ну что же, мне все... не ясно. И тем не менее попробуем сделать некоторые выводы. Я не биолог, поэтому буду рассматривать лишь факты, отвлекаясь от биологической характеристики объектов. Мы наблюдаем некоторую физическую систему, находящуюся в стабильном состоянии. Затем эта система получает неизвестный объем информации, который переводит ее в новое, возбужденное состояние. И лишь через четырнадцать минут после этого происходит событие, служащее источником информации для второй системы — я имею в виду обезьяну. Канал передачи информации к обезьяне нам известен: это звук, или свет, или то и другое вместе. Канал связи у муравьев может быть различным: это ультразвуковые или электромагнитные колебания или что-нибудь еще, нам пока неизвестное. Но из анализа распределения событий по времени можно сделать по меньшей мере два вывода: первый — муравьи обладают способностью воспринимать такую информацию, которой не воспринимает обезьяна, и второй — следует исключить возможность случайной посылки излучения лазера из лаборатории напротив.

— Почему? — спросил Нерст.

— Да потому, что действие лазера могло продолжаться всего лишь секунды, а муравьи начали волноваться на пятнадцать минут раньше.

— А если предположить, что муравьи заметили что-то происходящее за окном, такое, что могло их интересовать, скажем прилет стрекозы, если допускать версию о симбиозе, в чем я не уверен, и случайно как раз в это время кто-то экспериментировал в лаборатории напротив и послал луч лазера, который случайно вырезал в стекле отверстие, через которое проникла стрекоза?

— Слишком много случайностей, доктор Нерст. Возможность такого совпадения совершенно невероятна.

— Но не исключена?

Ширер молчал.

— Видите ли, доктор Нерст, — наконец сказал он, — если бы мы имели какие-либо данные, подтверждающие, что в физической лаборатории велись в эту ночь такие опыты... Тогда ваше предположение еще могло бы иметь под собой какую-то почву...

— А почему бы просто не позвонить доктору Хальберу и не спросить у него, кто работал сегодня ночью? — спросила мисс Брукс. Она уже давно вошла в лабораторию и тихо стояла у двери, не желая мешать мужчинам. — Добрый день, доктор Ширер.

— Добрый день, мисс Брукс. — Ширер растерянно посмотрел на нее. — А почему бы и в самом деле не позвонить?

— Я звонила.

— Ну и что?

— Сегодня ночью в физическом корпусе никто не работал.

— Ну, вот видите, — оживился Ширер, — оказывается, можно было и не звонить. Мы это установили исключительно путем логического анализа фактов.

— Правда, и женский способ оказался довольно эффективным, — усмехнулся Нерст.

— Но тогда... — Ширер замолчал и поправил очки.

— Тогда?.. — повторил Нерст и вопросительно поглядел на Ширера.

— Нельзя же, в самом деле, допустить причинную связь между источником раздражения муравьев, отверстием в стекле, появлением стрекозы и исчезновением муравьев?

— А почему бы нет? Как видите, мы поменялись ролями, — заметил Нерст. — Теперь вы выступаете в защиту случайности, а я готов допустить взаимообусловленность событий.

— Но тогда мы должны приписать муравьям почти разумные действия?

— Разумные — не знаю, но целенаправленные — да. Видите ли, доктор Ширер, для меня наша сегодняшняя беседа имеет очень большое, принципиальное значение. Я умышленно старался не влиять на ход ваших мыслей, и то, что вы, человек непредубежденный, далекий от биологических проблем, пришли к тем же выводам, или, скажем осторожнее, к той же постановке задачи, что и я, служит для меня веским подтверждением правильности моих концепций.

— Вы хотите сказать, что допускаете у муравьев возможность разумной или, если хотите, осмысленной, целенаправленной деятельности?

— А почему бы нет? Мир насекомых являет нам множество примеров удивительно сложной организации коллективов, удивительной целесообразности, почти разумности их действий.

Доктор Ширер возмутился:

— Я не берусь судить о сложных биологических проблемах, тем более в области энтомологии, я просто не знаю этого предмета, но я физик, и я знаю, что муравьи не могут пользоваться лазерами!

— Я согласен. Теми лазерами, которые установлены в лаборатории доктора Хальбера, но... может быть, для того чтобы сделать круглую дыру в окне, и не нужен такой лазер? Жучок-древоточец может изрезать на куски мой книжный шкаф, не пользуясь вообще никакой техникой.

— Но здесь мы имеем дело с металлом и стеклом!

— Но вы же знаете, как в тропических странах трудно защитить оптические приборы от разрушительной деятельности микроорганизмов!

— Так вы утверждаете, что это отверстие в окне сделано муравьями?

— Я ничего не утверждаю. Я только хочу разобраться в фактах.

Ширер взял со стола отрезанную часть окуляра микроскопа. Сдвинув на лоб очки и близоруко щуря глаза, он разглядывал линию среза.

— Нет, доктор Нерст, — сказал он, — это не могло быть сделано без применения высокотемпературных воздействий. А насколько мне известно, из всех животных пользоваться огнем умеет лишь человек. Но даже если допустить, что это сделано путем каких-то механических или химических средств, то все равно это предусматривает наличие определенной технической культуры, чего не может быть у насекомых.

Нерст загадочно улыбался, как человек, придержавший на конец вечера самый занятный анекдот.

— Я видел сегодня удивительные вещи, доктор Ширер.

— Более удивительные, чем это? — Ширер держал в руках кусок окуляра.

— Не менее удивительные. Сегодня утром у меня был корреспондент местной газеты мистер Фишер. Это довольно энергичный молодой человек, которому очень хочется сделать карьеру. И, надо сказать, он сумел собрать интересные факты. Я был с ним на автомобильном кладбище и видел своими глазами, как эти серые муравьи добывают металл из разбитых машин. И не только металл. Из оставшихся в машинах транзисторных приемников они извлекают германий. Скажите, насколько мне известно, основа лазера — рубиновый стержень?

— Ну, не только рубиновый. Сейчас есть конструкции и на других материалах. Но в первых лазерах применялись рубины.

— Сегодня ночью из ювелирного магазина похищены все рубины, и только рубины. И, так же как здесь, никаких следов взлома, только оплавленная дыра в стекле...

— Вы шутите, доктор Нерст?

— Это факты, доктор Ширер. И далеко не все, которые мне известны. Мне кажется, мы стоим на пороге научного открытия огромной важности, и я приложу все усилия, чтобы довести его до конца. Но материал этого исследования выходит за рамки чисто биологических проблем — здесь, вероятно, придется решать ряд физико-технических вопросов, в которых я плохо ориентируюсь. Поэтому я предлагаю вам, как физику, принять участие в этой работе.

— Если я вас правильно понял, доктор Нерст, вы обнаружили — или думаете, что обнаружили — у этих муравьев достаточно развитую способность к биологической радиосвязи, способность обмена информацией, нечто подобное нашей способности выражать мысли словами?

— Ну, пожалуй, словами — это слишком сильно сказано. Я имею в виду возможность обмена информацией. Нечто подобное, но значительно более совершенное, чем язык пчел, многократно описанный в литературе.

— Хорошо. Далее, вы предполагаете у этих муравьев некоторую, скажем прямо, техническую культуру? Они добывают германий из старых автомобилей, рубины из наших колец и делают из них лазеры, с помощью которых могут вырезать подобные дырки в стекле?

— Дорогой доктор Ширер, конечно, относительно рубиновых лазеров это я пошутил. Пошутил для того, чтобы вас больше заинтриговать. Я не могу сейчас дать исчерпывающее объяснение того, каким способом было сделано это отверстие в стекле, но считаю наиболее вероятным все же то объяснение, которое было высказано вами, то есть: кто-то экспериментировал с лазером если не в лаборатории Хальбера, то в другой, — это, вероятно, выяснится в ближайшие дни. Я должен допустить возможность симбиоза между новым видом муравья и новым, тоже не изученным видом стрекоз. На это у нас есть документальное подтверждение в виде кинопленки. Далее я допускаю, что муравьи, в силу тех или иных особенностей своего эволюционного развития, приобрели способность, проще говоря, научились как-то использовать не только естественные, природные продукты вроде земли, хвойных игл или древесной коры, но и специфические продукты деятельности человека — некоторые металлы и минералы. Это тоже подтверждается прямыми наблюдениями. Вот, собственно, все, что я могу сейчас утверждать. И все это представляется мне более чем достаточным для того, чтобы новый муравей, которого я пока условно назвал «формика нерстис», стал предметом подробного научного исследования. И мне хотелось бы рассчитывать в этом деле на вашу помощь и непосредственное участие.

— Ну, это уже реальная постановка вопроса, — ответил доктор Ширер. — Не знаю, смогу ли я действительно быть вам полезным, но, во всяком случае, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь в этой работе.

21

Утром через несколько дней.

— Том!.. Том, ты взял в кухне дозиметр?

— Да.

— Том, надень противогаз!

— Я надену его, когда мы будем в лесу. Иди в дом Салли и не выходи, пока я не вернусь... Не так, Мораес, кладите его туда...

Том Рэнди и Васко Мораес укладывали в машину бидоны с ядохимикатами. Они оба были одеты в защитные костюмы из мутно-прозрачного пластика и поэтому походили на рабочих с атомной станции. Салли Рэнди, в унылом черном платьице стояла, крепко сцепив руки, и в этом трагическом и скорбном жесте отражалось бессилие и молчаливая стойкость женщины. Так же в давние времена стояли рыбачки на пристанях, глядя вслед уходящим в море парусникам; так же стояли жены и матери на околицах деревень, провожая мужчин на войну.

— Том, я поеду с тобой. Я буду сидеть в машине, когда вы пойдете в лес. Я не могу оставаться дома одна...

— А где воздух, Мораес? Вы положили баллоны с воздухом?

— Я положил четыре баллона, босс, они под задним сиденьем.

Рэнди повернулся к жене:

— Тебе лучше оставаться дома, Салли. Мы скоро вернемся.

— Я не могу оставаться одна дома. Я не могу, Том. Я все время буду... — Салли не договорила. Ее лицо стянула судорога душевной боли, и она стала совсем непохожа на себя.

Мораес сочувственно посмотрел на нее.

— Миссис Рэнди могла бы нам помочь... — тихо сказал он. — Если она будет сидеть в закрытой машине, пока мы будем в лесу...

— Я буду сидеть в закрытой машине, — повторила Салли. — Я никуда не выйду. Я не могу оставаться одна дома...

Рэнди взглянул на часы.

— Нам пора ехать, — сказал он. — Там, наверно, уже все собрались... — Он посмотрел на жену. — Садись, Салли. Но ты никуда не выйдешь из машины...

Когда они подъехали к опушке леса, там уже стояло несколько пикапов и грузовиков соседних фермеров. Мужчины сгружали с машин бидоны с растворами, лопаты, переносные опрыскиватели. Большинство фермеров были одеты в защитные костюмы, которые употребляются для работы с ядами, другие были в своих обычных комбинезонах, в куртках из грубой материи и выцветших джинсах. Некоторые были серьезны и озабоченны; другие, наоборот, пришли сюда, как на воскресный пикник. Некоторые уже успели выпить, у других недвусмысленно топорщились задние карманы брюк. Это было неорганизованное скопище мужчин — крепких и сильных, привыкших много и тяжело работать, умеющих каждый в отдельности хорошо постоять за себя, знающих и любящих свой труд, умеющих выдержать годы засухи или падения цен, прижимистых, кряжистых индивидуалистов, которым чуждо понятие коллективизма. Здесь каждый привык сам единолично решать свои дела, распоряжаться своей судьбой. Сейчас, взбудораженные газетными сообщениями и липкой плесенью сплетен о ядовитых муравьях, они собрались на опушке леса для того, чтобы, может быть, впервые в своей жизни сообща выступить против невидимого и непонятного врага. Они вооружились привычными им орудиями борьбы; они хорошо знали, как нужно истреблять насекомых-вредителей, и, несмотря на разговоры о смертельной опасности, не очень-то серьезно относились к намеченной акции. Человечество еще слишком недавно выяснило, сколь грозными могут быть невидимые и незаметные враги. Люди просто еще не привыкли, не научились по-настоящему бояться крошечных, слабых и почти беззащитных насекомых, страшных не своей силой, а своим количеством и чудовищной способностью к размножению. За тысячи лет эволюции человек приучился бояться стихийных бедствий, ураганов и наводнений, пожаров, землетрясений, диких зверей и больше всего самого себя, своих сородичей. Сколько бы жизней ни уносили ежегодно укусы насекомых, с ними трудно связать чувство страха или опасности, может быть, потому, что уж очень ничтожен живой организм, таящий угрозу. Современный обыватель скорее испугается бодливой коровы, чем ползущей по руке тифозной вши. А муравьи? С ними еще труднее связывалось представление о какой-то опасности. Слишком ярки у каждого привычные с детства представления о муравейнике, где они копошатся, как люди в большом универмаге.

К машине подошел Рэй Гэтс — рослый парень в клетчатой куртке.

— Хэлло, Рэнди, — сказал он, — ты слышал, у Бэдшоу твои муравьи съели свинью, прямо так всю и облепили. Он ее нашел сегодня утром на выгоне.

— Смотри, как бы тебя самого не съели, надел бы комбинезон.

— Он ее залил бензином и сжег. Воняло на всю округу. Вот смеху-то... — Парень переложил жвачку за другую щеку. — А ты сам их видел? Они, что же, очень больно кусаются?

Рэнди не ответил. Гэтс постоял и пошел дальше жевать свою резинку.

Фермеры стояли отдельными кучками, толкуя о видах на урожай, ценах на удобрения, прогнозах погоды и о свинье, которую съели муравьи. Никто не хотел или не мог взять на себя роль вожака, стать той организующей силой, которая могла бы превратить это сборище людей в коллектив.

Стоял тихий, безветренный день, и в воздухе летали стрекозы. Рэнди помогал Мораесу надеть на плечи баллоны с ядохимикатами и сжатым воздухом. Подошел, неуклюже размахивая руками, высокий, седой, сутулый Бэдшоу. Он только что основательно приложился к своей фляжке и был в приподнятом настроении.

— Я с Хьюгом и Смитом пойдем напрямик отсюда к федеральной дороге, — сказал он и кивнул в сторону леса. — А ты?

Мораес пошевелил плечами, проверяя, удобно ли держатся тяжелые баллоны.

— Так хорошо, босс, о'кей.

Рэнди повернулся к Бэдшоу:

— Я думаю, нам надо держаться цепью. Нужно прочесать весь лес, иначе зря затеяли всю эту кутерьму.

Кое-кто из фермеров, вскинув на плечи опрыскиватели и держа в руках лопаты, уже шел к лесу. Бэдшоу сложил рупором ладони и крикнул:

— Э-гей! Джентльмены! Рэнди говорит — нужно построиться цепью!

Некоторые задержались, другие, не обращая внимания, продолжали топтаться на месте, подготавливая свое снаряжение. Большинство видело в этом мероприятии скорее развлечение, чем необходимость.

Бэдшоу подошел к ближайшей машине и несколько раз нажал сигнал. Тогда все обернулись.

— Джентльмены, Рэнди предлагает идти цепью, — повторил Бэдшоу.

Послышались возгласы согласия и возражений. Никто из собравшихся, кроме немногих поденщиков вроде Мораеса, не привык подчиняться, но в то же время каждый на своем опыте знал роль организованности и умел ценить порядок в работе. Прошло некоторое время в бестолковых спорах и пустых препирательствах, прежде чем выстроилась неровная цепь добровольцев. По команде Бэдшоу они двинулись в лес. Фермеры шли на расстоянии примерно сотни шагов один от другого, стараясь не терять друг друга из виду.

— Том, надень противогаз! — крикнула напоследок Салли. Не дождавшись ответа, она подняла стекла машины.

Наступила тишина, и было слышно только тикание автомобильных часов. Последний из фермеров скрылся за кустами, росшими вдоль опушки.

Мораес медленно брел в тишине леса. Слева за деревьями маячил белесый силуэт Рэнди, соседа справа Мораес потерял из виду. Он внимательно вглядывался в лесную чащу, стараясь не пропустить муравейника. Некоторые люди боятся лесов. С Мораесом этого никогда не бывало. Наоборот, нигде он не чувствовал себя так спокойно и уверенно, как в лесу. Быть может, в этом сказывались тысячелетние навыки его предков, живших в гилеях Бразилии, быть может, просто ему был глубоко чужд машинизированный быт Америки, быт, в котором о» так и не сумел отвоевать себе место. В лесу, в непосредственном общении с природой, он освобождался от постоянно давившего его чувства собственной неполноценности, ощущения, что он чем-то хуже других, этих сытых, веселых, самодовольных янки.

Растянувшаяся цепочка фермеров углубилась в лес уже на порядочное расстояние, что-нибудь около мили, может быть больше, но никто еще не заметил никаких следов муравьев.

Некоторые начинали сомневаться в том, существуют ли вообще эти ядовитые муравьи. Многие испытывали смутное чувство неуверенности в темном лесу. С тех пор как фермы стали отапливаться нефтью и углем, а доски и бревна стали покупаться на городских складах, фермерам уже не за чем было ходить в лес. Их жизнь целиком протекала на автомобильных дорогах и на территории фермы, среди обработанных полей и высаженных по линейке фруктовых деревьев. Живя в деревне, они меньше сталкивались с не тронутой человеком, дикой природой, чем иной горожанин, регулярно проводящий конец недели в туристских походах. В этом смысле Мораес представлял исключение. Кочуя по стране в поисках заработка, он часто останавливался на ночевку в лесу, и такое возвращение к первобытному образу жизни было для него не развлечением, а необходимостью.

Плотный комбинезон плохо пропускал воздух. Мораес сильно вспотел и до половины расстегнул «молнию». Снятый респиратор болтался у него на груди.

Справа и спереди в глубине леса послышался шум голосов и громкая ругань. Мораес подал знак Рэнди и стал забирать правее. Среди деревьев он увидел группу фермеров, которые с криком и смехом разоряли муравейник. Это была самая обычная муравьиная куча, какие сотнями встречаются в каждом лесу. Рыжие лесные муравьи копошились в развалинах своего гнезда. Бэдшоу лопатой разбрасывал муравейник, а трое других фермеров поливали все вокруг из своих опрыскивателей. Сильно пахло гексахлораном. От выпитого бренди Бэдшоу раскраснелся. Мстя за гибель свиньи, он дал волю своей ярости собственника. Он вонзал в муравейник лопату, как меч в тело поверженного врага. Его комбинезон был расстегнут, и на шее вздулись багровые жилы.

— Это не те муравьи, сэр, — сказал подошедший Мораес. — Те гораздо крупнее и другого цвета. Те серые, а это обычные лесные муравьи. Они совсем не опасные.

Бэдшоу продолжал свою безумную пляску победителя над разоренным муравейником.

— Откуда я знаю, какие это муравьи! Они съели мою свинью, и мы их всех уничтожим! Всех до единого! — Он шлепнул себя по шее, скидывая муравья. — Хьюг, брызни-ка вон туда, надо облить все вокруг, они могут прятаться и на деревь...

Бэдшоу не договорил. Он оперся на лопату и начал медленно оседать. Мораес не успел его подхватить, и Бэдшоу тяжело упал в разворошенный муравейник. Хьюг в десяти шагах от него все еще поливал ствол дерева. Мораес затянул «молнию» и накинул на голову капюшон. Подбежал Рэнди. Ом тоже был в расстегнутом комбинезоне и без противогаза. Мораес крикнул ему, чтобы он закрылся. По трупу Бэдшоу уже ползали рыжие муравьи, но среди них Мораес увидел несколько уже знакомых ему, крупных серых. Мораес направил на них струю ядохимиката. Муравьи скорчились и замерли.

— Надевайте противогазы! — крикнул Мораес подбегавшим фермерам. — Надо облить все вокруг, надо облить одежду! — Он задохнулся от едкого запаха и натянул противогаз. Не спрашивая согласия, он направил струю распылителя на Рэнди, потом на себя.

Люди бестолково топтались вокруг, не зная, что делать, боясь прикоснуться к трупу и еще не осознав до конца опасности, боясь за себя и еще не понимая, что серая смерть каждую секунду может упасть на них с любой ветки.

Рэнди знаками показал Мораесу, что надо поднять тело и перенести его в сторону от муравейника. Мораес кивнул. Он остановил Рэнди, когда тот хотел взяться за плечи умершего.

— Руки. Берегите руки, — сказал он.

В противогазе голос звучал глухо и непохоже. Рэнди отдернул руки и сразу вспомнил о сыне. Мораес тоже об этом подумал и почувствовал неловкость. Может быть, не следовало так прямо напоминать о том, как умер мальчик. Вдвоем они перевернули тело на спину и немного оттащили его от муравейника. На груди у Бэдшоу шевелился серый муравей.

Вокруг собралась толпа. Это была именно толпа, возмущенная, негодующая, испуганная и озлобленная, руководствующаяся не здравым смыслом, не разумной волей, а стихийным чувством толпы, жестоким, трусливым и нелогичным. Такие толпы с ревом и свистом гонялись за неграми, спасающими свою жизнь; громили еврейские магазины в чистеньких немецких городках; давя друг друга, спасались из горящих зданий во время чикагских пожаров и выли от восторга, когда на аренах римских цирков голодные звери рвали на куски живых людей.

Рэнди еще раз облил тело Бэдшоу гексахлораном. Толпа шумела и волновалась. Рэй Гэтс, тот, который отказался надеть комбинезон, все жевал свою жвачку. Должно быть, он почувствовал укус или просто прикосновение колючей ветки, потому что вдруг замотал головой, затопал, завертелся на месте, отмахиваясь от невидимого врага, и, завернув на голову свою клетчатую куртку, побежал из леса.

— Надо перенести тело в машину, — сказал Рэнди. — Не бойтесь, они здесь все уже мертвые... И он и муравьи...

Толкаясь, мешая друг другу, фермеры подняли труп. Сейчас тут собрались почти все отправившиеся в лес и каждый был рад поводу прекратить поиски серых муравьев и вернуться домой. Каждый мог найти достаточно оснований для этого. Одни говорили себе, что их фермы далеко от леса, — пускай уничтожают муравьев те, чьи участки ближе. Другие все еще надеялись, что их-то это не коснется, подобно тому, как люди отгоняют от себя мысли о раковой опухоли. Наконец, третьи, наиболее трезвые, полагали, что и без них все равно кто-нибудь обязательно уничтожит муравьев, если они вредны и опасны для людей. Эта слепая вера в разумность и всемогущество человеческого общества, обеспечившего им такой удобный и комфортабельный американский образ жизни, побуждала сейчас каждого из них сложить с себя все моральные обязательства перед коллективом. Каждый привык к тому распорядку вещей, при котором он отвечает лишь за себя и за свое. Если испортится его машина, он будет ее чинить, потому что это его машина. Если протекла крыша в доме, он залатает ее, потому что это его крыша над его домом, где живет его семья. Что же касается интересов общества в целом, отвлеченных вопросов о том, откуда берется бензин в колонках, кто ремонтирует дороги и строит мосты, кто заботится об охране лесов и уничтожении вредных насекомых, — об этом они позволяли себе не думать, ограничиваясь тем, что за все это платили деньги: наличными или чеками, в форме прямых или косвенных, штатных или федеральных налогов. Поэтому, рассуждали они, те, кто получает эти деньги, те пускай и заботятся об их безопасности, тем более что сама опасность была какой-то эфемерной, нереальной, почти невидимой и пока коснулась только двух из них — тех, чьи фермы были расположены ближе к лесу. Когда Рэнди спросил, кто из фермеров пойдет с ним дальше, чтобы довести до конца начатое дело, никто не откликнулся. Толпа растаяла, как после уличного происшествия, когда предлагают записываться в свидетели. Мораес и Рэнди остались одни.

— Надо бы предупредить миссис Салли, — сказал Мораес. — Она будет волноваться...

Рэнди догнал одного из фермеров. Мораес видел, как он что-то ему втолковывал, а фермер нетерпеливо кивал головой, поглядывая на уходящих.

— Я просил передать ей, чтобы она подогнала машину к повороту у сорок второй мили на федеральном шоссе, — сказал, вернувшись, Рэнди. — Пускай там дожидается нас, а мы пересечем лес напрямик... Пошли.

Они снова разошлись на расстояние голоса. Мораес сдвинул противогаз, чтобы удобнее было дышать. Он по-прежнему не испытывал страха, только стал более осторожным. То, что в лесу скрывается смертельная опасность, было для него естественным, привычным с детских лет фактом. Идти по лесу представлялось ему не более опасным, чем ехать по шоссе в своем старом автомобиле. Мораес никогда не читал статистических данных и не знал, что в Соединенных Штатах ежегодно от автомобильных катастроф погибает во много раз больше людей, чем в лесах Бразилии от укусов ядовитых животных. Он спокойно и неторопливо шел между деревьями, поглядывая, не появится ли где-нибудь серая цепочка ползущих муравьев. Но лес был тих, молчалив и безжизнен.


Салли Рэнди остановила машину у выезда на магистраль. Она развернула ее так, чтобы через ветровое стекло была хорошо видна опушка леса, откуда должны показаться Рэнди и Мораес. Она заглушила двигатель и приготовилась ждать.


Мужчины брели по лесу, избегая чащоб и кустарников, стараясь реже задевать густые, нависшие ветки, в листве которых могли скрываться серые муравьи. В тишине леса Мораес услышал негромкое жужжание. Большая серая стрекоза пролетела мимо, развернулась и описала круг около того места, где остановился Мораес. Стрекоза была очень крупная, и ее прозрачные крылья издавали ровное гудение. В воздухе запахло озоном. «Такой же запах был утром на ферме, когда муравей укусил Дэви...» Стрекоза стала летать кругами, постепенно приближаясь к Мораесу. Повинуясь мальчишескому импульсу, он размахнулся саперной лопаткой, как бейсбольной битой, но стрекоза увернулась от удара; она отлетела на такое расстояние, чтобы он не мог ее достать, и неподвижно повисла в воздухе, уставившись на Мораеса большими выпуклыми глазами. Мораес направил на нее шланг распылителя и сразу открыл клапан. Сильная струя жидкости попала в насекомое. Стрекоза перевернулась в воздухе и упала на траву. Мораес подбежал и нагнулся. Облитая маслянистой жидкостью, она была неподвижна. Мораес обломил сухой прутик и пошевелил стрекозу. От нее отделился и упал на землю скрюченный мертвый муравей. Мораесу никогда не приходилось видеть таких стрекоз. Ее толстое тело казалось сделанным из металла. Он осторожно приподнял стрекозу — она была очень тяжелой. Ему показалось, что она пошевелилась, и он выпустил ее из пальцев. Стрекоза упала. Он слегка придавил ее ногой. Стрекоза хрустнула, как пластмассовая игрушка.

— Что вы нашли? — спросил подошедший Рэнди.

Мораес показал.

— Я ее только немножко придавил, чтобы она не шевелилась. Я, пожалуй, отдам ее этому типу из газеты. Он остался мне должен пятьдесят монет, — ответил Мораес, поднимая мертвую стрекозу.


Салли Рэнди неподвижно сидела в машине, опершись на рулевое колесо, подавшись всем телом вперед, словно для того, чтобы быть поближе к лесу, и терпеливо смотрела на опушку.

За спиной у нее по шоссе проносились машины — она их не слышала. Солнце сперва светило слева, и на приборной доске был яркий блик. Потом оно стало светить спереди, и приборы на щитке оказались в тени. Потом солнце скрылось за облаками и снова показалось, уже невысоко над деревьями. Она ждала. Она ни разу не изменила позы и не чувствовала, как затекли у нее руки и ноги от этой неподвижности. Том просил ее подождать, и она ждала. Она не делала никаких предположений и даже не волновалась. Она ждала. Упрямо и терпеливо. Солнце стало светить через ветровое стекло ей в глаза. Стало трудно смотреть на темную стену леса. Она опустила щиток затенителя и снова заняла прежнюю позу. Ей совсем не хотелось двигаться. Она просто ждала. Ждала, упрямо глядя на высокие стволы елей, на кусты вдоль опушки, на редкие молодые одинокие деревца, как бы выбежавшие из леса поближе к шоссе, чтобы поглазеть на дорогу. Она смотрела на все это зеленое великолепие и ждала.

И все же она пропустила тот момент, когда они выходили из лесу. Она увидела их уже совсем близко, идущих по обочине дороги, усталых и озабоченных. Тогда она включила зажигание, чтобы прогреть остывший двигатель, и стала развертывать пакет с бутербродами.

22

8 июля.

10 часов 35 минут.

— Если я вас правильно понял, — сказал доктор Нерст, — муравейника вы так и не нашли?

— Нет, сэр, муравейника мы не нашли. То есть мы нашли то место, где он должен быть, но мы не могли туда пройти...

Мораес был смущен сверкающей белизной университетской лаборатории, непонятными приборами на столах и пристальным вниманием ученых джентльменов, которые слишком серьезно расспрашивали его о том, чему он сам не придавал особого значения.

— То есть мы могли бы туда пройти, — продолжал он, — там не было ничего особенного, но босс, мистер Рэнди, сказал, что дальше идти нельзя. У него была такая штучка, которой хозяйки проверяют продукты на радиоактивность, и она показала, что дальше очень сильная радиация и людям нельзя туда ходить, но я совсем ничего не чувствовал и мог бы пройти и дальше, если бы мистер Рэнди не велел возвращаться, но он сказал: дальше ходить нельзя... Мы видели там дороги, которые сделали муравьи, а дальше за деревьями было озеро...

— Это, вероятно, то самое место, о котором я вам говорил, — сказал Нерст, обращаясь к Ширеру.

Ширер кивнул и ничего не ответил.

— И больше вы ничего не видели? — спросил Нерст.

— Нет, сэр, но я нашел...

— Мораес нашел кое-что весьма интересное, — перебил Ган Фишер. До этого он сидел молча, не принимая участия в беседе. — Я никогда не видал ничего подобного, — продолжал он. — Как только Мораес принес мне свою находку, я сразу подумал: это нужно показать вам.

Ган Фишер вытащил из кармана помятую пачку сигарет и протянул ее Нерсту.

— Что это? — спросил Нерст.

— Стрекоза.

— Стрекоза?

Нерст осторожно раскрыл пачку. В комнате запахло гексахлораном. В картонном пакетике лежало основательно помятое насекомое. Нерст потянулся за пинцетом, и Линда Брукс подала ему инструмент, как это делают ассистенты хирурга на операции. Нерст освободил стрекозу от прилипшей бумаги и положил ее на белую поверхность стола.

Стрекоза была слегка расплющена тяжелым сапогом Мораеса, крылья наполовину обломаны, и вся она была залита маслянистым пахучим раствором инсектицида.

— Вы нашли ее в лесу? — спросил Нерст.

— Да, — ответил Фишер. — Нет, Мораес поймал ее, когда она собиралась его укусить. Расскажите, Мораес, как было дело.

Бразилец довольно связно рассказал, как ему удалось сбить стрекозу струей из опрыскивателя.

— Это было совсем просто, — добавил он.

Нерст пошевелил насекомое пинцетом, расправил крылья и осторожно снял прилипшие крошки табака.

— Прежде всего ее нужно промыть, — сказал Нерст и передал пинцет ассистентке.

Мисс Брукс осторожно приподняла стрекозу.

— Она очень тяжелая, доктор Нерст, — сказала она.

— Мне показалось, что она вроде как бы металлическая, — неуверенно заметил Фишер. — Что вы об этом думаете, доктор?

— Пока — ничего. Но, насколько можно судить с первого взгляда, это не стрекоза, — ответил Нерст. — Во всяком случае, это не то насекомое, которое можно отнести к отряду одоната — стрекоз, хотя внешне оно очень их напоминает.

— Новый вид? Так же, как муравьи?

— Подождем, пока мисс Брукс приведет ее в порядок. Вы сказали, мистер Мораес, что видели около этой стрекозы муравья?

— Да, сэр. — Мораес опять смутился, потому что не привык, чтобы к нему обращались «мистер Мораес». — Когда она лежала в траве, рядом с ней ползал серый муравей, но я не стал его подбирать...

— Он был рядом или на ней?

— Он корчился на листке травы, там, где упала стрекоза.

Мисс Брукс подала Нерсту стеклянную пластинку, на которой лежала промытая и очищенная от грязи стрекоза. Она была гораздо крупнее тех обычных стрекоз, которые летают над ручьями в летние дни. Ее тело достигало почти четырех дюймов в длину и было немного тоньше обычного карандаша. Оно состояло из нескольких сегментов, поблескивающих, как вороненый металл. Хрупкие, прозрачные крылья были покрыты сетью жилок, имеющих неестественно правильную геометрическую форму. Голова почти целиком состояла из двух полушарий фасеточных глаз. Грудь и брюшко были раздавлены, блестящий темный покров потрескался и как бы раскололся. Нерст, осторожно действуя пинцетом, отделил кусочек чешуйки и перенес его под микроскоп. Он долго молча рассматривал его, а потом сказал:

— Я отлично понимаю, что этого не может быть, и тем не менее это так. Посмотрите, Лестер, что вы на это скажете?

Доктор Ширер нагнулся к микроскопу. Он снял очки и настроил окуляр по своему зрению.

— Мне кажется... Это здорово похоже на металл... Особенно на линии излома заметен металлический блеск... Вы полагаете, что это...

— Да.

Нерст, нагнувшись над столом, разглядывал в лупу открывшуюся внутренность стрекозы. Он видел спутанные клубки тончайших нитей, разорванные полупрозрачные пленки, помятые трубочки и какое-то подобие микроскопических сот, черных и блестящих, словно они были из графита. Все это ничем не напоминало внутренности раздавленного насекомого.

— Позвольте, я положу это под микроскоп, — сказал Нерст. — Моя лупа недостаточно сильная...

Ширер уступил место у микроскопа. Мораес, Фишер и Линда Брукс молча следили за тем, что делал Нерст. Для каждого из них его действия имели свой смысл, свое содержание. Линда Брукс глядела на седеющий затылок Нерста и по его неподвижности угадывала то сосредоточенное внимание и напряжение, с которым он разглядывал новый для него объект исследования. Скупые движения его пальцев, поворачивающих кремальеры микроскопа, были ясны и понятны — сейчас он изменил увеличение, но это ему показалось неудобным, и он вернулся к прежнему масштабу... Он старается увидеть что-то в правом краю поля зрения и немного передвигает объект... Изменяет фокусировку осветителя для того, чтобы получить более контрастное изображение... Он очень заинтересован тем, что видит, но не хочет ничего говорить, пока не придет к определенным выводам...

Ган Фишер искал в поведении Нерста подтверждения своим смутным догадкам — догадкам, в справедливость которых сам боялся поверить. По недостатку образования он не мог оценить всю невероятность своих предположений; наше время слишком полно необычным, и профан, читая о новинках кибернетики, разглядывая фотографии лунных пейзажей, пользуясь бытовой электроникой, перестает удивляться чудесам науки и теряет способность правильной оценки возможного в технике. Для профана стирается грань между реальностью и фантастикой, он привыкает к мысли, что все возможно, и не задумывается над тем, каким чудом является его транзисторный приемник. Когда Ган Фишер впервые увидел «стрекозу», у него сразу возникли некоторые предположения столь сенсационного характера, что если бы они оправдались, то это сыграло бы решающую роль в его карьере журналиста.

Мораес, в свою очередь, глядел на действия Нерста, как на очередное колдовство белых людей, недоступное его пониманию, но могущее иногда приносить реальную пользу. Он уже получил свои пятьдесят долларов от Фишера и теперь думал о том, что этот седой джентльмен, который возится со своей машинкой, мог бы, вероятно, заплатить и вдвое больше за раздавленную стрекозу, если бы он сразу к нему обратился.

Нерст уступил место у микроскопа доктору Ширеру. Тот молча, так же как и Нерст, в течение нескольких минут разглядывал объект под микроскопом, потом повернулся к Нерсту, встретился с ним взглядом и сказал:

— Да.

— Теперь многое становится понятным, — сказал Нерст.

— И все колоссально усложняется, — заметил Ширер.

— Ну, так что вы там увидели? — спросил Фишер.

Вместо ответа Нерст подошел к микроскопу и переключил изображение на проекционный экран, так, что теперь его могли видеть все присутствующие.

При рассматривании мелких объектов на экране обычно теряется ощущение масштаба. То, что сейчас было видно, весьма мало напоминало внутренности насекомого. Это было местами хаотическое, местами строго упорядоченное переплетение каких-то трубопроводов, тончайших нитей, похожих на провода, мутно-серых или почти черных деталей, разорванных клочьев полупрозрачной пленки и шарнирных соединений, словно бы сделанных из металла.

— Похоже на сломанный кукурузный комбайн, — сказал Мораес.

— Или на радиоприемник, если с него снять крышку, — заметила мисс Брукс.

— Или на коммуникации нефтеочистительного завода... Нет, пожалуй, все же больше на механизм телевизора, по которому проехались на тракторе, — сказал Фишер. — Никогда не думал, что насекомые могут быть устроены так сложно. Какое здесь увеличение, доктор?

— Около двухсот раз. Это не насекомое, мистер Фишер. То, что вы видите, — это не живой организм, а искусственно созданный механизм. Это не биологический объект, это продукт весьма развитой технической культуры.

— Вы хотите сказать, что эта стрекоза...

— Это не стрекоза, мистер Фишер. Это искусственно построенный летательный аппарат. Мы еще ничего не знаем об его устройстве, о принципе действия или конструкции, но то, что мы видим, не оставляет сомнения в том, что ни природа, ни человек, со всей его техникой, не смогли бы создать ничего подобного.

— Кто же тогда его сделал? — спросил Фишер.

— Муравьи... — торжественно сказал Нерст.

Рафаил Нудельман ТРИЖДЫ ТРИДЦАТОЕ ИЮНЯ

РАССКАЗЫВАЕТ КОЛЬКА КОРНИЛОВ

Мы с Валькой уговорились с утра идти купаться. Валька обещал, что зайдет за мной со своим Рексом. У Вальки расписание — он своего Рекса каждое утро гулять выводит ровно в семь часов. Рекс до того к расписанию привык, что, если Валька вовремя не соберется, он сам подходит к двери и начинает лаять. Гавкнет три раза, подождет, потом опять три раза.

Валька говорит, что у всех животных есть такие часы, биологические, и животные могут по ним очень точно время узнавать. И у людей будто бы такие часы есть. Но я у себя этого не замечаю. Я, например, сколько угодно могу спать. А толково было бы — ложишься и сам себе говоришь: «Колька, проснись ровно в восемь!» Ты спишь, а эти часы идут себе да идут, а как подойдут к восьми — у тебя в голове вроде звонок звенит.

Валька может себя на любой час настроить, чтобы проснуться, а я не могу. Меня мама будит, когда на работу идет. Но на этот раз я будильник завел на полвосьмого, а то Валька уже сколько раз меня ругал: «Кричишь тебе, кричишь, прямо охрипнешь, и Рекс надрывается, а ты непробудимый какой-то!»

Будильник зазвенел над ухом, я открыл глаза и с перепугу даже не понял, что это гремит. Потом слышу: в кухне отец с матерью разговаривают. Мама спрашивает:

— Ты сегодня поздно вернешься?

А он говорит:

— Да вряд ли.

Мама молчала-молчала, потом спрашивает:

— А это неопасно, Леша?

Отец говорит:

— Какая там опасность, что ты! Мы же не атомную бомбу испытываем.

Тут я вспомнил, что у отца в институте сегодня испытания. К ним из Москвы должны приехать, и из Новосибирска, и еще откуда-то.

Потом отец из передней закричал, что его шикарная шариковая ручка куда-то задевалась. Мама сказала в кухне:

— Господи, опять он ее посеял, — и пошла искать эту самую ручку.

Отец ее все время теряет, а мы с мамой ищем, потому что он говорит, будто эта ручка ему думать помогает.

Хлопнула дверь, я вскочил и первым делом стал смотреть в окно. Законная погода — главное, что туч нет, а то я боялся, что дождь будет, как вчера. Тут мама вошла в комнату и удивилась:

— Чего это ты ни свет ни заря вскочил?

Я сказал, что мы с Валькой на речку идем.

— Ну, идите, — говорит мама, — только чтобы никаких марафонских заплывов. И в четыре ноль-ноль чтобы дома быть! Купишь хлеба, масла двести граммов, колбасы триста.

Я сказал:

— Есть! — и на кухню побежал.

Я теперь твердо решил со своим режимом бороться. Мы вчера мерились мускулами с Эдиком и Валькой, у меня мускулы оказались всех слабее. Валька назло мне говорит: «Это он спит слишком много, у него мускулам развиваться некогда». А Эдик стал про футболистов рассказывать, как они силовую зарядку делают. Ну, я тоже решил теперь зарядку делать.

Вытащил я старый чугунный утюг — он у нас под плитой валяется — и стал его поднимать. Правой выжал десять раз, а левой всего семь. Он у меня вырвался из руки и как грохнется! Мама вбежала и спрашивает, кто это тут дом ломает. Я говорю, что никто его не ломает, просто у меня утюг упал, с непривычки, потому что я зарядку делал. И еще душ буду принимать. Про душ я прямо тут же на месте решил. Мама подумала и сказала:

— Ладно. Только не забудь кран хорошо закрутить, а то он течет. И вытрись полотенцем.

Вода была ужас до чего холодная, прямо колючая какая-то, я до десяти счетов простоял, а потом не утерпел и выскочил. Надо мне будет каждый день по одному счету набавлять. Пока я зубы чистил, мама собралась на работу, открыла дверь и насчет крана спросила. У меня изо рта паста текла, я только головой помотал, что закрыл. Мама про завтрак еще сказала, что он в кухне, и ушла, а я домываться остался.

Потом я сардельки съел, чаем запил, кусок сахара прихватил для Рекса — он сахар очень любит — и пошел вниз. Лучше, думаю, Вальку на улице подождать, а то одному дома скучно. Возле нашего парадного девочка землю ногой ковыряла. Это Тимофеевых Лидка, которые над нами живут, ей три года всего, но она все равно вредная очень. Когда окна открыты, у нас все слышно, как она орет, даже уроки нельзя готовить.

За мной сразу Лидкин отец вышел, наверно в сад ее вести, а она от него стала убегать и рожи корчить. Он ее догнал и за руку дернул, чтоб остановить, и тут она как заорет! Дальше я не смотрел, а пошел на улицу. Только я завернул за угол, Рекс на меня со всего размаха налетел. Встал на задние лапы, а передние положил мне на плечи и в глаза смотрит: сахару ждет. Тут Валька подошел, крикнул на Рекса и очень удивился, что я так рано встал и даже на улицу вышел. Будто он один рано встает!

Мы пошли, и тут Валька говорит, чтобы на тот берег идти, там все наши ребята собираются. А на том берегу мелко, там неинтересно купаться. Я говорю:

— Давай на этом сначала, а потом на тот сходим.

Мы спустились по откосу, выбрали себе место и разделись. Вода была теплая, в самый раз, — даже Рекс полез, только он сразу выскочил и стал по берегу носиться как ошпаренный. Мы вылезли и только легли загорать, а тут дядя Митя пришел. Он работает на радиозаводе, а живет возле реки. У него моторная лодка классная, он нас два раза на ней катал. На моторке кататься очень здорово, когда у нее нос задирается и она прямо как по воздуху летит. Дядя Митя пришел и спрашивает, кто помочь хочет: ему на тот берег в Заречную надо съездить и чтобы там моторку постеречь.

Мы с Валькой обрадовались и в моторку полезли.

Дядя Митя не к пляжу рулил, а ниже по течению, мы прямо возле институтского забора к берегу подошли. Это тот самый институт, где мой отец работает. У них там территория большая, ее всю огородили кирпичным забором, таким, Чтоб не лазили кому не надо. Мы один раз полезли, а там охранник такой злющий!.. Он Эдьку поймал и по шее надавал, а мы с Валькой удрали. А у них на территории ничего интересного и нет: деревья растут да кусты, а дальше корпуса институтские, — даже и лазить нечего.

Дядя Митя велел, чтобы мы от лодки далеко не уходили; сказал, что придет через полчаса, и ушел. Мы сначала с Валькой съели бутерброды, которые ему сестра дала, а последний кусок Валька Рексу оставил. Он с Рексом всегда делится.

— И мой сахар ему дадим, — говорю я. — Будет Рексу закуска.

Тут Валька стал Рекса звать, а я влез на корму моторки — оттуда далеко видно — и стал пляж разглядывать. Но разве с такого расстояния кого-нибудь разглядишь! Видно, что люди купаются, и всё.

Мне надоело смотреть, я повернулся и вижу: Валька по колено в воду зашел у самого забора, заглядывает на институтскую территорию и говорит:

— Рекс туда побежал, вот дурак! Я его зову, а он даже не появляется.

Я говорю:

— Я сейчас оденусь, пойду с охранником поговорю, чтобы пустил нас Рекса ловить.

А Валька только рукой машет.

— Ну его, охранника, — говорит. — Я и сам туда пройду.

Пока я одевался, Валька уже обошел по воде забор и куда-то исчез. Ну, думаю, даст ему сейчас охранник! Надо его поскорей оттуда вытащить.

Я посмотрел кругом, вижу — никого поблизости от моторки нет, — успею за Валькой сбегать, пока дядя Митя вернется. Подтянулся на руках и перелез через забор: он не очень высокий и кирпичи неровно уложены — можно ногу поставить.

Смотрю с забора, вижу — Валька около деревьев стоит, и Рекс с ним рядом, и там что-то на солнце блестит, аж глазам больно. А охранника нет. Я спрыгнул и к Вальке побежал. Он сначала испугался, а потом увидел, что это я, и говорит:

— Смотри, какая штука! Чего они с ней делают, интересно? — А там машина какая-то стоит на бетонной площадке и по краям площадки зачем-то столбики.

Я Вальке говорю:

— Бери Рекса, идем, а то охранник увидит. И лодку мы бросили...

А он говорит:

— Не, я сам видел, как охранник отошел; он вон туда, за деревья пошел, в институт наверно. Сейчас побежим, я только машину хотел посмотреть.

Эта машина была совсем как большущая бабочка: у нее с боков такие рамы выступали, будто крылья, а в середине кабинка небольшая, как в самолете «У-2», и тоже с колпаком пластмассовым. А колес у нее никаких не было, и гусениц тоже. Как же она, интересно, двигается?

— Она летает, наверное, — говорю я. — У вертолета вон тоже крыльев нет. А еще есть такие машины, конвертопланы, так они даже без винта летают.

Валька на меня руками замахал:

— Скажешь тоже! У конвертоплана еще какой есть винт — он у него поворачивается; конвертоплан и как вертолет и как самолет летать может. Не, это не конвертоплан, это вообще чепуха какая-то!

Вот он всегда такой: ни о чем с ним поговорить нельзя, все он лучше всех знает. Мне даже за отца обидно сделалось — станут они чепухой в институте заниматься! Я взял да и пошел к машине, чтобы Вальке доказать насчет винта. Проводов никаких не было: я не боялся, что током ударит, и прямо к машине подошел. Только винта я нигде не видел — может, он в кабине?

— Да нету там винта никакого, — говорит Валька. — Ну тебя, я пошел, сейчас охранник вернется.

Он и вправду пошел, а потом не выдержал и оглянулся. Я отодвинул колпак, залез в кабину и сразу увидел такой стержень в передней стенке, вроде винта изогнутый. Я как крикну:

— Винт!

Валька обратно к машине шагнул, спрашивает:

— Где винт?

— А вот он! — И я ткнул рукой в стержень.

Тут вдруг я почувствовал, будто лечу куда-то. Деревья вокруг меня в разные стороны побежали все быстрей и быстрей и совсем в зеленые пятна стали сливаться. И какой-то серый туман появился, будто я в облако попал. Я еще успел Вальку увидеть: у него глаза круглые совсем стали, а рот раскрылся — это он кричал, наверно, только мне ничего слышно не было, у меня над самым ухом будто сирена завыла.

А потом Валька пропал, и деревья тоже куда-то пропали, только серый туман кругом, даже вой прекратился. Я даже испугаться толком не успел, так все быстро случилось.

У меня руки сами собой сработали, я ухватился за этот винт проклятый и дергать его стал, чтоб остановить машину, а он не поддается.

Тут опять вой раздался, а туман этот стал во все стороны убегать: сначала пятна появились, а потом я увидел, что это деревья.

И вдруг все кончилось.

Никуда я больше не летел, машина стояла как вкопанная, только ни Вальки, ни Рекса почему-то видно не было.

Я осторожно из кабины вылез, чтобы винт этот опять случайно не задеть.

Я приготовился на твердое стать, а там никакого бетона не было! Просто земля обыкновенная, и все травой поросло, и в этой траве ромашки, здоровенные такие. А где же площадка?!

Вдруг у меня сердце замерло — институтского забора тоже не было! На его месте деревья растут, и сквозь них река просвечивает.

Может, землетрясение случилось? Нет, тихо все, только кузнечики в траве стрекочут. Что же это? А вдруг все куда-то исчезли, один я остался? Я выбежал из-за деревьев и остановился, будто на стенку налетел.

Институтских корпусов и в помине не было!!

Дорожки красные среди деревьев, пруд вдалеке блестит, колесо высоченное вертится... Парк какой-то...

Мне совсем страшно стало, я даже пошевельнуться боялся: а вдруг все это тоже пропадет!

Откуда здесь парк взялся?!

Хоть бы один человек поблизости... Что же это стряслось? Института нет, и забора тоже... Не могли же они сквозь землю за одну минуту провалиться? Наверно, это я куда-то залетел, в другой город, что ли...

Я как это подумал, так сразу успокоился и соображать стал. Наверно, в парке люди есть; надо мне сбегать, спросить кого-нибудь, куда ж это я попал.

Ну да, а машина как же?! Еще придет кто-нибудь, пока я бегать буду, сядет в кабинку посмотреть — что тогда?.. Лучше я ее спрячу: тут кусты высокие — можно так спрятать, что никто и не увидит...

Я за раму боковую схватился и стал изо всей силы на себя тянуть: на себя всегда легче, она тогда в землю не зарывается. Машина на вид легкая была, вся из прутьев, а с места не сдвигалась. Я даже разозлился, что у меня сил так мало. Уперся в землю ногами, как потянул — она сразу полметра по траве проехала.

До кустов всего-то шагов десять, может, было, но я совсем из сил выбился, пока ее туда затолкал. Даже в глаза пот попал. Зато теперь ее никто со стороны не увидит — ветки здорово закрывают. Тут, пожалуй, и сам потом не найдешь, надо мне какую-нибудь заметку сделать.

Я посмотрел кругом: какой-то камень плоский лежит, как лепешка совсем. Я его к кустам притащил и там бросил, пусть валяется, будто случайно.

Быстренько рубашку заправил, лицо сполоснул и волосы мокрой рукой пригладил. И сразу в парк побежал.

Интересно, куда же это я попал?

РАССКАЗЫВАЕТ НИКОЛАЙ ПАРФЕНОВ

Я проснулся и прислушался — чего это тишина такая в квартире? Не просто тишина, а прямо-таки подозрительное отсутствие всяких звуков. Что бы это значило? В нашей коммунальной № 8 порядок железный: сначала тихонько так по паркету кто-то прошлепает — это тетя Маша пошла на кухню чай греть. Потом как загремит в коридоре — это, значит, дядя Митя на Мишкину ванну наткнулся. Минимум через день он на нее натыкается, а все равно не снимает. Откуда у человека выдержка такая — вот интересно! Скажет шепотом несколько слов, постоит, помолчит и движется далее по назначению. Ну, а потом несмазанные колеса как заверещат с визгом: все, общий подъем — это сам Мишка выкатил в коридор на своем велосипеде. В общем, звуков всяких разных у нас вагон, на любой джаз-оркестр свободно хватит.

Тут у меня в мозгах сон рассредоточился по отдаленным углам чердачного помещения, и мне сразу стало нехорошо. Раз в квартире тишина — значит, все ушли, а раз все ушли — значит, я проспал, опоздал на работу!

Сел на кровати, еще раз на всякий случай прислушался — а вдруг со сна уши заложило? Нет, никаких сомнений, дорогой товарищ Парфенов. Стыд вам, позор и общественное порицание в стенной печати вашего родного 11-го отделения милиции. «...Есть у нас еще такие товарищи, которые...» Точно, товарищи, сознаюсь, это я и есть «такие... которые», больше не буду.

Достал одну тапочку из-под кровати, стал другую нашаривать и вдруг увидел календарь. Увидел и даже головой помотал — удивился собственной глупости.

— Какое у нас сегодня число, доложите, товарищ Парфенов? — спросил я себя, выволакивая вторую тапочку из-под ножки кровати (как она туда попала — вот вопрос!).

— Тридцатое июня тыща девятьсот семидесятого года! — доложил я, натягивая тренировочные брюки.

— А что это значит, объясните как положено? — опять спросил я и, не дожидаясь ответа, подошел к окну.

Окна нашей коммунальной № 8 выходят на речку. Обзор местности потрясающий, как в Бородинской панораме. В данный момент прямо по курсу просматривается дядя Митя, который беседует с какими-то двумя пацанами. Ну, ясно, дяде Мите в Заречную надо, он вчера меня подбивал съездить, а теперь пацанов уговаривает, чтоб не скучно было. На той стороне пляж, слева от него институтская территория, справа мост. Погода — чистые Сочи! А вчера такой ливень хлестал! Я решил, что все, пропал мой отпуск!

— Тишина нам не страшна, — заявил я, выходя в коридор. — Потому что товарищ Парфенов Н. Н. с нынешнего дня находится в законном отпуске и имеет право спать, сколько ему совесть позволит.

Тррах! Это я со всего размаха врезал лбом о край Мишкиной ванночки. Ну, мне бы сюда этого Мишку, я б ему показал, как на несмазанном велосипеде по коридору разъезжать и свои ванны повсюду развешивать!

Вошел в комнату, посмотрел на себя в зеркало — готово, фонарь обеспечен.

С этим украшением Лидочке теперь не покажешься, придется мне с Арсеном на стадион идти вместо запланированной танцплощадки.

Допил я чай, помыл чашку и прикинул, с чего начать. Сначала, разумеется, в парикмахерскую надо сходить: фонарь фонарем, а побриться-постричься следует. Потом, пожалуй, на пляж можно податься.

Отлично все складывается — в Заречной как раз и постричься можно, у дяди Пети. Заодно нанесу ему визит, так сказать, доброй воли. «Стыд вам и позор, товарищ Парфенов, комнату в городе получили и оторвались от широких парикмахерских масс Заречной стороны! Зазнались, полгода дядю Петю не навещали, а он, между прочим, не меньше тонны волос с вас настриг за всю вашу молодую жизнь». Прибрал я быстренько в комнате, постель заправил, окно прикрыл — на всякий случай, от дождя, — натянул штатское обмундирование и вышел.

Ты смотри, десятый час только, а жара какая! У бочки с квасом уже целый хвост вырос, кто с бидоном, кто просто так. И на автобусной остановке очередь — спешат граждане, в Заречную торопятся, на пляж...

В парикмахерской было прохладно и пусто. Дядя Петя стоял у кресла, щелкая ножницами, и комментировал последние международные события, а курчавый Ашот зевал и слушал его в пол-уха. Завидев меня, дядя Петя небрежно показал на кресло и продолжил свой международный комментарий:

— Думаю, эти паразиты в Гессене тоже пройдут, ну и в Баварии, конечно... Канадку?

«Канадку» — это относилось ко мне, а «паразиты», как я понял, — к западногерманским неофашистам.

— Канадку, — сказал я, устраиваясь в кресле. — У меня отпуск с сегодняшнего, гуляю...

— Едешь куда-нибудь? — спросил, не оборачиваясь, Ашот.

— Кто его знает, — неопределенно ответил я, — еще не решил, поглядим...

— Поезжай к нам в Ереван, — оживился Ашот, — горы посмотришь, древности посмотришь. А какой Севан! Слушай, почему не хочешь съездить в Армению?

— Очень ему нужна твоя Армения, — сурово сказал дядя Петя и проехался по моим волосам жужжащей машинкой. — Ты смотри, чего на свете делается! В Индии дожди каждый день, в Чили землетрясение, в Нигерии что происходит — знаешь? А ты его в Армению зовешь.

Я не совсем понял дяди Петину логику. Почему из-за землетрясения в Чили мне нельзя ехать в Ереван? Но я все равно в Ереван не собирался, у меня планы поскромнее, местного, так сказать, значения. На данном этапе меня в основном не древности привлекают, а Лидочка из горжилуправления.

— Это ты где заработал? — спросил Ашот, заинтересованно разглядывая мою шишку.

— При исполнении служебных обязанностей, — скромно ответил я. — На ванночку в коридоре напоролся.

— Ай-яй-яй! — поцокал языком Ашот. — В отпуск с таким украшением идешь, нехорошо. Слушай, поезжай в Армению, там тебя никто не знает, подумают: герой, бандита обезоружил...

Дядя Петя неторопливо навострил бритву и принялся за окончательную доводку моего волосяного покрова.

— В Баварии они точно пройдут, — сокрушенно сказал он, огибая мое ухо. — И Гитлер там у них в Баварии начинался, и эти паразиты пройдут. ХДС с ними в блок вступит, социалистам коленкой дадут, и готово...

— Ничего, дядя Петя, — утешил я его. — Им тоже вполне свободно могут коленкой выдать!

Дядя Петя снял с меня простыню и с надеждой посмотрел на меня. Видно, решил, что сейчас он со мной обсудит международные проблемы. Потом увидел, что я твердо взял курс на двери, и только рукой махнул. Теперь он опять в Ашота вцепится.

Водичка в реке была отличная. Сделал я свою стометровку кролем, прошелся дельфином, на спинке полежал и почувствовал, что жизнь, согласно с замечанием товарища Маяковского, прекрасна и удивительна.

Вылез, прихватил свои вещички, пошел по пляжу — может, знакомых высмотрю. Прошел вдоль всего берега — никого не приметил. Потом гляжу: вдалеке, у институтской ограды, дяди Митина моторка причалена и пацаны около нее дежурят. Порядок, думаю, сейчас я с соседом поговорю, выскажу ему открыто насчет ванночки: мол, не пора ли нам, дядя Митя, кооперировать свои мужские усилия и устранить это вопиющее нарушение общественного порядка в нашей коммунальной № 8?

Пока я шел к моторке, ребятишки куда-то подевались, и про лодку, видать, забыли... Я закинул свои вещички в моторку и лег на песок. Песочек горячий, солнце сквозь закрытые веки все красным светом заливает, тихо так, спокойно, ну райская жизнь!

— Здорово, Николай, — сказал кто-то сверху.

Я открыл глаза и увидел у самого своего носа здоровенные рыбацкие сапоги. Поднял взгляд вверх, вижу: дядя Митя вовсю надо мной сопит и лицо у него красное, потное. Я сел на песке и обнаружил рядышком с собой новый лодочный мотор.

— Мотор вот купил, — сказал дядя Митя, утирая лоб рукой. — Менять хочу. В моем зажигание барахлит. А ребята мои куда девались?

— Не знаю, — ответил я. — Были только что... Дорого дали за мотор?

— Не, по случаю достался...

Дядя Митя пустился было рассуждать о лодочных моторах, потом увидел, что я на эту тему высказываться не умею, замолчал и стал разглядывать пляж.

— Куда же они запропастились? И Рекс ихний...

И вдруг у него даже лицо переменилось. Я повернулся в ту сторону, куда он посмотрел, и вижу: из-за институтского забора прямо по воде пулей вылетает пес овчарка и за ним парнишка лет двенадцати, а лицо у него все перекошенное и рот настежь — то ли он крикнуть собирается, то ли воздуха ему не хватает. Мы с дядей Митей разом бросились ему навстречу: ясно, беда какая-то стряслась. Парнишка только одно повторяет:

— Колька! Колька! — и рукой на институт показывает.

Дядя Митя его за плечо ухватил, спрашивает:

— Что — Колька-то? Что? Толком говори, Валентин!

Но парнишка, видно, обалдел со страху, весь трясется, а тут еще овчарка эта кругом прыгает и лает так, что в ушах звенит. Ну и обстановочка — ничего не сообразишь! Я повернул Валентина этого к себе — он только глаза на меня таращит да трясется, аж подпрыгивает.

— Ты первым делом успокойся, Валька, — говорю я. — Возьми себя в руки и расскажи толком, что случилось. Успокойся, — говорю, — ну чего ты?

Это я всякие слова механически произносил, чтобы паренек от спокойной интонации в себя пришел. Он и вправду чуточку поспокойней стал. Но сказал такое, что мы с дядей Митей прямо обалдели:

— Колька... пропал. Там, на площадке... — Тут уж он заговорил быстро, чуть не закричал: — Там такая машина стояла! Он говорил, что это, может, вертолет, а я говорю, что винта нету, значит, не вертолет! А он полез и пропал!..

— Как это пропал? Улетел, что ли? — спросил я.

— Не летал он никуда. Вообще пропал, вместе с машиной. Прямо на глазах у меня, ну... растаял вроде. Пустая площадка — и все!

Тут Валька еще сильнее затрясся, а дядя Митя рванул что было сил к институтскому забору. Я за ним кинулся, на ходу брюки и рубаху натянул. Валька опомнился, побежал за нами, а Рекс даже и нас обогнал. Я совсем забыл, что на институтскую территорию вход воспрещен, перемахнул через забор как на крыльях. «Как же так, — думаю, — на что у них там охрана стоит: чтобы ребятишки разгуливали?»

Площадку я сразу опознал, про которую Валька говорил. Метров, наверно, сорок квадратных, бетоном аккуратненько залита, четыре столбика по углам: ограждение, что ли, тут было, а потом сняли. И никакой тебе машины — чистенький такой, гладенький бетон, хоть танцы на нем устраивай. Валька говорит дрожащим голосок:

— Вот тут... тут она стояла! — и рукой на центр площадки показывает. — Я ему говорю: «Не лезь, увидят, наподдадут нам», а он все равно полез, а я собрался уходить, а тут он как заорет: «Смотри, винт!» Я только повернулся винт посмотреть, а там серый туман такой, и Колька в этом тумане, а потом он рассеялся, и нету ничего...

Я прямо не знал, что на это сказать. В моей милицейской практике такие случаи не встречались, да и вообще я никогда в жизни не слыхал, чтобы ребята на глазах таяли. Тут не иначе наука причиной — дело ясное. Если только Валька этот всю историю не сочинил. Да нет, такое разве сочинишь! Вон он, на себя непохож, всего перевернуло. А раз был факт, значит данному факту должно иметься научное объяснение.

В это время из-за деревьев какой-то здоровенный детина появился, неторопливо так идет, а как увидел, что мы у площадки стоим, сразу заторопился и крикнул издали еще:

— А ну, живо все с территории!

Вот он где, охранник этот замечательный. Ну, бдительность, прямо скажем, тут у них не на высоте: машину бросил, сам ушел куда-то!

Парень подбежал, увидел, что машины нет, перепугался, щеки трясутся; и он все за Вальку руками хватается: видно, думает — раз мальчишка, значит, он и нашкодил.

— Слышь, друг, — говорю я, — давай-ка бегом за начальством, тут видишь какая история...

Вижу, не понимает он ничего, обалдел совсем, документы зачем-то требует... Показал я ему свой документ, он чего-то посоображал и бегом за деревья кинулся — в институт, должно быть. А мы стоим молчим, как на похоронах.

Тут вдруг за моей спиной негромким таким, вежливым тоном спрашивают:

— Что вы тут делаете?

Я повернулся: мужчина какой-то, видно, он с другой стороны подошел. Высокий, худой, в очках, лицо такое серьезное, симпатичный. Я говорю:

— Да вот, видите... — и показал на площадку.

Он поглядел на площадку, и лицо у него такое сделалось, что я даже испугался: ну все, думаю, сейчас он грохнется! Но нет, устоял.

— Где... машина? — Он очень тихо спросил, но таким голосом, что у меня мурашки по спине забегали на космической скорости.

— Вот этот мальчик рассказывает, что они забрались сюда с приятелем... — начал я.

И тогда этот гражданин посмотрел на Вальку. Я тоже посмотрел на Вальку и не понял: чего это он с таким ужасом на человека в очках смотрит, боится его, что ли? А у того лицо еще сильнее побелело, хотя вроде бы дальше некуда было, и он совсем уже шепотом спросил:

— Колька?

— Дядя Леша, — плачущим голосом закричал Валька, — Колька нечаянно! Он только винт мне хотел показать, что винт в ней есть!.. Дядя Леша, мы не нарочно!

Тут уж я сообразил, и даже под ложечкой у меня заныло. Вон оно что! Это Колькин отец, должно быть!

Тут дядя Митя видит, что все молчат как убитые, и начал для поднятия духа говорить, что, мол, ничего удивительного — нынче все мальчишки о машинах прямо обмирают: хлебом их не корми, только в машине дай покопаться...

— Это не машина, — медленно, словно как сквозь сон, сказал мужчина. — Это хронолет...

Я еще ничего толком и понять не успел, а чего-то мне жутко стало. А Колькин отец начал объяснять, вроде даже спокойно, только от площадки все глаз не отрывает, глядит на пустой бетон:

— Это экспериментальная модель хронолета, то есть устройства для перемещения во времени...

Кто-то, Валька наверно, тихо сказал: «Ой!» А я стоял, смотрел на пустую площадку, и в голове у меня все туманилось. Бывает, конечно, дети пропадают; искать их приходится когда в лесу, когда в городе, а когда и в речке баграми дно щупать. Но тут-то где искать? Не то он в будущее подался, не то в прошлое, да и вообще... Вот ведь история!

Колькин отец, видимо, собрался с духом и решил действовать. У него и голос другой стал.

— Вот что, Валька, — сказал он, — расскажи-ка мне подробно, как все происходило...

Дядя Митя обрадовался, стал Вальку подбадривать:

— Говори, говори, Валентин, припоминай все, как есть!

Валька все заново рассказал, но путался и сбивался по-прежнему: понять, что к чему, было трудновато.

— Ты точно видел, что он влез в эту, как ты говоришь, кабину? — спросил Колькин отец.

— Точно видел, он там сидел и мне рукой махал, чтобы я к нему шел... А я не верил, что там винт есть... — тоскливо сказал Валька.

— Это не винт, — сказал Колькин отец, только видно было, что думал он о чем-то другом. — У хронолета нет винта. Это пускатель поля... Вы подождите, я сейчас вернусь.

И он бегом кинулся к институтскому корпусу. Мы так и стояли втроем около площадки, и Рекс тоже стоял и смотрел на пустой бетон.

Минут через десять Колькин отец вернулся. Не один, с каким-то толстым, лысым дядей, видно начальником; за ними еще человек десять, а сзади всех охранник плетется и с ним рядом еще один, наверно командир вохровский: лицо у него красное и что-то он этому охраннику втолковывает насчет бдительности, не иначе.

Вся эта толпа возле площадки собралась, и один, совсем молоденький инженер, белобрысый такой, даже присвистнул от изумления:

— Вот это да!

Лысый посмотрел на площадку и сказал:

— Тут двух мнений быть не может, я думаю: поиск надо организовать немедленно. — Он сморщился весь и покрутил головой: — Ах, какая история дрянная! Ведь надо же...

Какой-то из подошедших, седой такой старикашка, посмотрел на Колькиного отца и к лысому обратился:

— Не стоило бы рисковать второй моделью, Виктор Сергеевич, комиссия сейчас подъедет...

Тут этот белобрысый громко так сказал, со злостью:

— Бросьте вы со своей комиссией. Парня спасать надо!

Все они сразу словно от столбняка очнулись и заспорили; громче всех этот белобрысый старался и еще один, смуглый, на грузина похож — он старичка за пуговицу схватил и рукой у него перед носом замахал. Кто-то насчет радиуса действия начал говорить, а белобрысый ему в ответ крикнул, что всего десять точек надо обыскать...

Тут Виктор Сергеевич — он у них явно за главного был — опять поморщился и говорит:

— Виновных искать — это мы всегда успеем. Прошу немедленно подготовить вторую модель, отправлять будем с той площадки. — Он показал рукой вправо, за деревья. — Вот так. А что касается комиссии, товарищ Ермаков, — это он уже персонально к старичку обратился, — так там, я полагаю, тоже люди, а не роботы представлены...

Инженеры гурьбой за деревья двинулись, вохровцы тоже за ними пошли, остались мы трое и Колькин отец с Виктором Сергеевичем возле площадки.

Я, пока их споры слушал, постепенно понимать стал. Эта модель у них опытная, оказывается, была, радиус действия — десять лет, не более. А главное — двигалась она не как угодно, а скачками такими, ровно по году каждый. Тут уж даже с начальным образованием и то понять можно, где Кольку надо искать — тридцатого июня какого-нибудь грядущего года, в другой день его занести не могло. Мне даже чудно стало — как же так, ведь этого года и нет еще, а уже, значит, машина там стоит, на том же самом месте, и Колька возле нее в полной растерянности пребывает — куда ж это он попал?! Хотя вполне может и так быть, что он с перепугу возьмет и бросится сломя голову, лишь бы от этой машины подальше. Тут уж без розысков не обойтись, это точно. Да еще и неизвестно, в какой год он попал!

Тут у меня сердце заколотилось со страшной силой. Неужели же я такой случай упущу? Мне и Кольку очень хотелось найти, жалко ведь парня — один, в незнакомом месте, да еще перепуганный небось насмерть — мало ли что с ним случиться может. А тут еще такая фантастика — в будущее слетать! Арсену скажу — от зависти лопнет. А если в отделении доклад потом прочитать: «О постановке охраны общественного порядка в 1980 году. Докладчик т. Парфенов (по личным впечатлениям)» — это ж такое будет!

— Виктор Сергеевич! — Я шаг вперед сделал и вытянулся, как в армии, когда рапортуешь. — Разрешите мне слетать?!

Колькин отец и Виктор Сергеевич даже рты раскрыли — так я их удивил.

— Я в милиции работаю, Парфенов моя фамилия, — отбарабанил я поскорей. — Детей разыскивать мне не впервой. Опять же, в случае чего, я с милицией в два счета сконтактируюсь... там... — Я показал вверх, на всякий случай: кто его знает, где оно помещается, это самое будущее!

Виктор Сергеевич усмехнулся и сказал:

— Если милицию к тому времени «там» не ликвидируют за ненадобностью.

— Да нет, я же серьезно, — сказал я. — Пусть меня только ориентируют, что и как. Если перегрузки, я выдержу — в армии ГТО первой ступени сдавал, с парашютом норму выполнил...

— Это точно, — вмешался дядя Митя, — Николай вполне потянет, если чего...

Валька тоже умоляюще посмотрел на Виктора Сергеевича.

— А что, — сказал тот, — Алексей Иванович, а? Пожалуй, общественность-то права. Милиция — она в таких делах лучше разбирается. И перегрузки опять же... — Тут он почему-то засмеялся.

Колькин отец подошел ко мне. Лицо у него совсем еще было серое, но глаза уже смотрели нормально.

— Видите ли, Николай, — доверительно сказал он, — никаких перегрузок тут нет. Передвижение во времени происходит по совсем иным законам. Атомы тела вступают во взаимодействие с особыми полями. И мы, в общем, даже не представляем себе точно, как организм это переносит — на больших дистанциях, во всяком случае. Поэтому-то я за Кольку... волнуюсь, — добавил он, помолчав.

Мне вдруг стало стыдно, что я прямо как на экскурсию напрашивался. Двадцать два мне скоро стукнет, а все не могу по-взрослому, по-серьезному. И еще я осознал — нет, не только любопытство во мне говорит, а помочь в беде хочется.

— Я понимаю, — ответил я. — Если разрешите, я полечу. Я справлюсь. Это уж точно.

РАССКАЗЫВАЕТ КОЛЬКА КОРНИЛОВ

Я до парка добежал и сразу медленно пошел, сам даже не знаю почему. Спросить надо взрослого кого-нибудь. Только что спросить? «Куда я попал?» А он меня тогда как начнет расспрашивать: откуда я машину взял да что за машина... Нет, не буду лучше никого спрашивать! И виду не подам, что я тут ничего не знаю. Пойду себе по парку, там, наверно, объявления какие-нибудь висят, прочитаю.

Я пошел по той аллее, что к пруду уходила. Тут скамейки стояли, на одной сидела какая-то девчонка с книжкой. Только она и не читала вовсе, а по сторонам глазами стреляла. Я подошел к соседней скамейке и сел. Ух, до чего же мягко! С виду скамейка деревянная, а сядешь — как на диван. Тут я вспомнил, что не должен виду показывать, что удивляюсь, уселся, будто бы мне делать нечего, и стал ногами болтать. Поболтал сколько надо и к девчонке повернулся:

— Ты чего читаешь?

А она в книжку уткнулась, как будто меня не слышит. Это девчонки всегда так нарочно делают. Я у Людки Перфильевой когда промокашку прошу, так она тоже притворяется, что оглохла.

Я встал и подошел к девчонке:

— Ты чего читаешь, а?

Она подняла голову, прищурилась зачем-то и сказала:

— Я такое читаю, что ты в жизни не читал, вот!

Интересно, что же это я в жизни не читал? Я в нашей библиотеке, наверно, все книги уже прочел, мне отец из институтской приносит. Особенно про шпионов, а то в нашей таких мало, и они все растрепанные, даже страниц не хватает.

Я сел на корточки, чтобы название посмотреть, а она книжку к коленям прижала. Тогда я начал силой отдирать. Тут эта девчонка на меня закричала, что я дерусь, вырвала книжку и убежала. Какая-то старушка остановилась возле меня, подумала-подумала и сказала:

— Нехорошо, мальчик, девочку обижать. Скажи мне свой номер, я твоему воспитателю позвоню. И почему ты вообще гуляешь в такое время?

Я прямо перепугался, что она меня про какой-то номер спрашивает, и сказал:

— У нас воспитатель заболел. Нас распустили. Я ее не обижал, она мне книжку не показывала. Я только хотел посмотреть.

— Странно, — сказала она недоверчивым голосом, как мама всегда, если я что-нибудь разобью и говорю, что это не я. — Очень странно. Почему же вас повели в информаторий?

Я решил, что лучше промолчать. Какой-то информаторий еще! Старушка постояла немного и отошла. А я в другую сторону побыстрей пошел, пока она не передумала. Повернул по аллее и вдруг вышел к самому пруду. И вовсе это не лодки плавали — так только издали казалось, — а какие-то штуки вроде катеров, только со всех сторон закрытые и прозрачные. Наверно, из пластмассы. Видно было, как люди изнутри смотрят. Вдруг один катер на моих глазах стал опускаться в воду и совсем исчез. Я даже испугаться не успел, а он снова появился, возле самого берега. Повернулся кормой и опять стал погружаться. Тут я увидел, что другие катера тоже ныряют. Один катер, оранжевый, как нырнул, так минут пять не появлялся. Только потом у того берега вынырнул. Здорово!

Тут я вспомнил про свои дела и не стал больше смотреть. Прошел мимо пруда и прямо к большому колесу вышел. Колесо медленно так крутилось, как будто собиралось остановиться. А кабинки почти все были пустые и тоже закрытые прозрачными колпаками. Колесо стояло в большой загородке, над калиткой висел плакатик «Вход», и нигде никакой кассы. Я подошел поближе. Колесо вдруг остановилось, и нижняя кабинка открылась настежь, как будто меня приглашала. А чего, вот возьму и войду, если здесь кассы нет. Интересно же, я сроду на таком колесе не катался.

Только я сел, колпак сам задвинулся, я даже рукой не успел пошевелить. И сразу темно стало. А из передней стенки высунулся руль — весь светящийся, как у телевизора экран. Я взял этот руль в руки и стал поворачивать. Вдруг все кругом посветлело, и я увидел, что лечу высоко где-то над горами. Я испугался, выпустил руль, и опять стало темно. Тут я понял, что светло получается, если руль держать, и опять за него ухватился. Точно, я правильно угадал! Ух, как здорово! Вроде бы по-настоящему летишь высоко-высоко, а под тобой горы, и река течет, маленькая такая, как ленточка. А по ней что-то плывет. Я хотел получше разглядеть, наклонился вперед, и вдруг горы начали приближаться и разошлись по обе стороны кабинки, а река стала большая, и вода совсем рядом. Я откинулся назад, и все остановилось — горы больше не уходили вверх, и вода была близко, как будто я прямо над рекой лечу. А плыл по ней пароход, я даже надпись разглядел: «Владимир Ульянов» — и людей на палубе.

Я совсем уже все понял — это такая кабинка была, вроде телевизора, и, когда держишь руль, она тебе показывает как будто картину. А рулем можно управлять. Я попробовал, и сразу получилось! Если вперед руль нажмешь, так земля приближается, а если назад — поднимаешься в высоту, и все внизу сливаться начинает. Я подумал: «А если совсем низко опуститься, что будет?» — и нажал изо всей силы на руль. Кабинка быстро-быстро заскользила вниз, к самой земле, и вдруг остановилась, на секунду стала непрозрачной, а потом колпак откинулся, и я увидел, что передо мной вход в парк.

Я хотел еще покататься, но неудобно как-то было без денег. Я не стал дожидаться, пока кто-нибудь придет, и вышел из загородки. Колесо щелкнуло и опять начало медленно кружиться, как раньше.

Очень мало людей было в этом парке. И объявлений никаких. Я по всей аллее прошел и добрался до того места, где был главный выход. Постоял-постоял и повернул обратно. Нельзя мне из парка уходить, а если меня потом обратно не впустят?

Тут я испугался: машина! Вдруг кто-нибудь ее нашел! Вроде бы люди в ту сторону даже и не ходят, ну, а если кто-нибудь зашел?!

Я бросился со всех ног обратно к реке. Добежал до деревьев и сначала со страха даже место не узнал. Хорошо еще, что камень положил для заметки. Камень так и лежал, серый, плоский, приметный. И возле него окурок валялся... А раньше этого окурка здесь не было! Значит, приходил кто-то!

У меня сердце чуть не выпрыгнуло, пока я пробирался в кустах. Нет, вот она, моя машина, стоит, как я ее поставил, закрытая ветками.

В одном месте свет пробивался сквозь листья и падал на изогнутый рычаг. Меня даже ослепило, когда зайчик попал в глаза. А вдруг со стороны этот зайчик видно? Я стал пятиться между деревьями, чтобы посмотреть издали. И вдруг у меня за спиной, на соседней поляне, что-то хлопнуло, будто птица крыльями. Я застыл на месте и стал медленно поворачиваться.

Нет, наверно, мне показалось. На поляне никого не было. Только серый туман висел над травой и быстро таял в воздухе. Пока я смотрел, он совсем исчез. Что же это за туман такой? И хлопнуло что-то!

Я еще раз оглядел поляну, деревья за ней, прошел через посадку, вышел на свою поляну — нигде никого. Наверно, показалось мне. Лучше уйду я отсюда, пока никто не пришел.

Я вернулся к главному входу, сел на скамейку неподалеку и стал ждать сам не знаю чего. Эта скамейка тоже была мягкая и пружинила. На ней, наверно, даже прыгать можно, как в цирке прыгают на батуте — я по телевизору видел.

Может, все-таки спросить кого-нибудь? Ну, что они мне сделают? Я скажу, что не знал, какая эта машина. Я ведь правда хотел только винт Вальке показать!

Ну да, спросишь, а потом Валька надо мной насмехаться будет, что я сам не смог разобраться, куда попал!

Мне прямо обидно стало, что я никак ничего понять не могу; я вскочил со скамейки и пошел к выходу. Тут в воздухе над головой что-то зашелестело, и прямо у входа опустилась красивая яркая машина. Она была вся красная, а крылья белые, прозрачные, и спереди у нее торчали усики — совсем как стрекоза, только очень большая. Усики начали качаться быстро-быстро, и раздался громкий голос: «Номера двадцать пять и двадцать шесть, соберитесь к школьному аэробусу! Номера двадцать пять и двадцать шесть...»

Вот это штука! Выходит, здесь у школьников свои машины специальные есть! А у нас в городе только автобусы ходят да одну троллейбусную линию недавно пустили.

Из кустов, из аллей посыпали девчонки и мальчишки. Мне показалось, будто бы я увидел Леньку из параллельного шестого класса. Но, наверно, я ошибся: откуда здесь Ленька возьмется?

Усики опять задвигались, и тот же голос сказал:

«Аэробус отлетает. Есть свободные места. Номера двадцать семь и двадцать четыре, мы можем захватить вас в школьный центр».

Мне хотелось посмотреть, как они там садятся, я подошел поближе и стал у самой лесенки. Из открытой дверцы высунулась женщина и спросила:

— Ты какого номера? Ты двадцать четвертый? Садись быстрее, мы сейчас улетаем.

Я вроде и не хотел садиться, а ноги сами собой меня понесли, понесли — и вдруг я увидел, что стою внутри большой светлой кабины, как в автобусе, только побольше, и кресла в ней все белые. Женщина показала мне на свободное кресло, а сама опять подошла к двери. Видно, там никого уже не было, потому что она быстро всех нас пересчитала, закрыла дверь и ушла куда-то вперед.

Я даже не заметил, как мы поднялись. Ничего не шелохнулось, только стенки стали прозрачные, и я увидел под ногами парк, красные аллеи, пруд, реку. И машина там моя осталась. Что же теперь будет?

Меня кто-то толкнул. Я повернулся, а это сосед мой, беленький такой и в очках.

— Ты из двадцать четвертого? — спросил он.

— Угм! — буркнул я.

— А я из двадцать шестого. Вы в океанарии были или на космодроме?

Я храбро соврал:

— В океанарии. А вы где?

— У нас сегодня урок истории был. Вы чего по истории проходите?

Мы-то вообще в это время ничего не проходили, у нас только Валька физику на лето получил и то из-за Клавдии Ивановны. И чего этот беленький ко мне пристал?

— Мы крестовые походы проходим! — сказал я, чтобы он быстрее отвязался.

Про крестовые походы я в книге прочитал, на самом-то деле мы это не проходили. Но беленький и глазом не моргнул.

— Нам про крестовые давно рассказывали. Правда, здорово, когда эти крестоносцы Константинополь брали? А помнишь, как одного с лошади свалили, а он как бахнется, аж все зазвенело.

Кого свалили, что зазвенело? Ничего не поймешь! Я даже разозлился...

— Слушай, — сказал я, — мы куда летим?

Он повернулся ко мне:

— В Центр. А ты разве не туда?

— Не, я домой, — неуверенно сказал я.

— Как это домой? — удивился беленький. — Ты заболел? А как же тебя пустили к дельфинам? Тебя кибер смотрел?

Я и на один-то вопрос не смог бы ему ответить, а он их столько задал, что и сто человек не ответят. Но тут эта женщина, которая нас сажала, вошла в кабину и объявила:

— Внимание, аэробус садится в Центре. Двадцать шестой номер к воспитателю, двадцать пятый — на сводный урок по физике... А ты куда? — спросила она меня.

Я и так не знал, что ответить, а тут еще этот беленький стал из-за моего плеча высовываться и рот уже раскрыл. Но я его спиной прижал и сказал:

— Я на сводный!

На мое счастье, аэробус как раз сел, и дверь открылась. Я не стал слушать, что этот беленький той женщине говорит, протиснулся побыстрее к двери и сбежал по лестничке. Впереди меня выходили две девчонки, я пристроился за ними, потому что они сразу за хвост аэробуса завернули, и меня там никто увидеть уже не мог.

Мы вышли на асфальтовую дорожку, прошли немного, потом с разных сторон еще стали появляться ребята и девчонки, и вдруг все остановились. Я тоже остановился и огляделся по сторонам.

Это было тоже вроде парка — так много здесь было деревьев, — но все-таки не парк: среди деревьев стояли невысокие здания, самые разные — одно с круглой крышей, одно совсем как стадион, и еще, и еще: куда ни посмотришь — всюду среди деревьев здания. А мы стояли на большой поляне, по ней во все стороны расходились дорожки от центральной площадки, где стоял аэробус.

Вдруг зеленая трава перед нашей дорожкой вздрогнула и зашевелилась. Я даже подпрыгнул от неожиданности и сам на себя рассердился: как маленький, травы испугался.

Это была дорожка, вот что. На ней трава росла, и если посмотреть издали, так ничего не видно, а на самом деле — движущаяся дорожка. Я в «Технике — молодежи» читал, что такие дорожки в Японии делать начали. А выходит, они и у нас есть!

Все встали на дорожку, и я за остальными. А что? Я немножечко только посмотрю, что тут у них и как, а потом, может, сам расскажу насчет себя этому, как у них, воспитателю. Ну, залетел я к ним без спросу, так я же не нарочно. Они отцу, наверно, в институт позвонят... Тут у меня прямо сердце ёкнуло: а институт-то где? Я уже сам давно понял, что куда-то в другой город залетел, только речка похожая. Какой-то наш город, советский, ведь все по-нашему говорят, только где он, этот город, помещается — вот чего я не мог угадать. Наверно, в Новосибирске: у них там в Академгородке как-то ребят иначе обучают, я читал.

Потом я подумал, что это все равно где: позвонить ведь отцу отовсюду можно, по телефону можно даже с заграницей разговаривать, и успокоился.

Дорожка везла нас и везла, и ребят на ней становилось все больше, потом вокруг пошли деревья, и дорожка стала вползать прямо в открытую дверь того здания, что с круглой крышей. Тут она ушла под порог, а мы оказались в большом круглом зале, вроде как в цирке, — скамейки по кругу, один ряд над другим, а посередине площадка пустая. Все пробирались по проходам и садились на скамейки. Меня сзади подтолкнули, я оглянулся — девчонка, та самая, что в парке сидела с книжкой. Она меня тоже узнала и засмеялась почему-то. Мне понравилось, как она смеется, я тоже засмеялся и спросил:

— Ты где сидишь?

— Я всегда наверху сажусь, там лучше видно. А если скучно, можно книжку почитать. А ты?

— Я тоже наверх пойду.

Мы с ней забрались почти на самый верх и сели на скамейку у прохода. Я уже заранее ожидал, что будет мягко, и удивился — эта скамейка была обыкновенная.

Нет, все-таки не совсем обыкновенная. Только я уселся, как прямо из пола выполз белый столбик, развернулся — и получился столик. Он был из пластмассы и весь светился изнутри. Пока я этот столик потихоньку ощупывал, в зале стало темно, а столик все равно светился. Я посмотрел вокруг — ничего почти не видно, только по всему залу столики эти светятся, будто белые полосы в несколько этажей по кругу идут. Здорово: и писать можно в темноте, и читать! Девчонка рядом со мной пошевелилась и зашептала у меня над ухом:

— Тебе физика нравится?

— Очень, — ответил я. Это правда, нам только с учительницей не повезло, а так я физику больше всего люблю.

— А мне больше всего космогония нравится, — сказала она.

У нас вообще предмета такого нет! Ну и школа!

— А как тебя зовут?

— Коля.

— А меня Лида, Тимофеева.

Вот смешно! Это оручая Лидка из верхней квартиры, она ведь тоже Тимофеева. Только той всего три года.

— Ты чего смеешься? — опять зашептала она прямо мне в ухо, даже щекотно стало.

— Я еще одну Лидку Тимофееву знаю, — сказал я. — Маленькая такая, а кричит, как болельщик на футболе.

— Тише! — прошипел кто-то сзади.

Лида успела мне еще шепнуть:

— Я тоже, когда маленькая была, сильно орала. Я тебе эту книжку дам, хочешь?

Вдруг на площадке появился какой-то старик — я даже не понял, откуда он взялся, — и все зашумели и захлопали. Старик поднял руку и сказал:

— Ну-с, по программе физического цикла мы рассмотрим сегодня строение атома и молекулы.

Он куда-то отступил, а площадку начал затягивать синий туман. Он выползал откуда-то снизу и все вытягивался, пока не дотянулся до круглого купола, а тогда вдруг исчез. А над площадкой осталось висеть что-то ужасно мне знакомое. Как будто плетеная круглая корзинка, громадная и совсем живая — вся она дрожала и менялась.

Голос старика стал ясно раздаваться у меня в ушах, пока я смотрел на корзинку. И тут до меня дошло — это же атом! Модель атома, я ее сам из журнала срисовывал. Только здесь была не картинка, а настоящая модель, она вся переливалась, и в ней что-то шевелилось и двигалось, а внутри ярким розовым светом горела огромная жидкая капля — ядро...

Старик здорово рассказывал, все было понятно: и как атом устроен, и почему у него столько электронов, и как они там крутятся вокруг ядра и не могут оторваться. Потом он стал говорить, как атомы сцепляются с атомами и получаются те тела, которые мы видим. А над площадкой выплывали целые десятки корзиночек, уже поменьше, и все они сцеплялись в гроздья, потом перестраивались, и получалась решетка или длинная нить из бусинок-атомов, а от нее в стороны отходили нити покороче. Потом он стал говорить про атомы в нашем теле и как они там складываются в такие молекулы — белки. Пока он говорил, эти атомы-корзинки над площадкой связались в нить, и эта нить так здорово закрутилась, что я даже удивился — как она не путается! Получился совсем клубок, только с одной стороны в нем углубление осталось, как лодочка. Я хотел спросить, зачем это углубление, но Лида Тимофеева меня опередила. Она положила правую руку на край столика, и сразу он стал светиться красным. Старик замолчал, а Лида встала и спросила:

— А зачем в молекуле такое углубление?

И села. Столик у нее опять стал белый. Старик начал объяснять, что это для того, чтобы молекула могла сцепиться с другой молекулой, только не какой угодно, а какой нужно. Это углубление вроде отверстия в замке, а у той молекулы, с которой нужно сцепиться, есть выступ — как ключ от этого замка, и поэтому молекулы могут найти друг друга среди остальных. Тут я увидел, что Лида кладет на мой столик книжку.

Я не хотел сейчас читать, мне было интересно слушать, но я не удержался и раскрыл книжку. И вдруг все кругом будто исчезло, ничего я уже не видал, а только смотрел на первую страницу. В самом низу там было напечатано: «Москва, 1980».

Я еще раз прочел это и все равно ничего не понял. Как это — 1980 год? Я нагнулся к Лиде:

— У тебя есть еще какая-нибудь книжка?

— Зачем тебе?

— Дай, не спрашивай!

Она порылась под столиком и сунула мне какую-то книгу, совсем новенькую. Я даже названия не прочел, а сразу посмотрел на год издания.

Одна тысяча девятьсот восьмидесятый! Одна... тысяча... девятьсот... восьмидесятый!

Меня будто по голове стукнули — столик даже начал расплываться перед глазами. Я протер глаза и удивился: пальцы стали мокрые.

И вдруг я сразу все понял. Никакой это не другой город, а это совсем другое время. Значит, эта машина, в которую я влез, была машина времени, как в книжке Уэллса, и я залетел на десять лет вперед. А Валька там остался. Я почему-то представил, что Валька остался далеко-далеко внизу, маленький такой, а я сразу стал старше на десять лет.

То есть нет, я не стал старше, потому что я, наверно, в один момент перенесся. Это вокруг меня все стали старше! Как эта Лидка. Когда я был еще там, сегодня утром, ей сколько было? Ну, от силы три года...

У меня внутри что-то медленно перевернулось. Я опять нагнулся к Лидке и спросил:

— Тебе сколько лет?

— Мне послезавтра тринадцать, — быстро прошептала она, — у нас в номере будет день рождения. Приходи...

Какой там день рождения! Какие тринадцать, когда ей только сегодня утром было три года! Я же сам видел, как она рожи корчила и орала как сумасшедшая.

Я с испугом посмотрел на Лиду, будто она выросла прямо на моих глазах. А может, это и не та совсем Лидка?

— Слушай, ты где живешь? — спросил я.

— Наш номер в седьмом корпусе, — ответила Лида.

— Да нет, не здесь, а вообще.

— В городе?

— Ну да, в городе!

— Мы раньше жили на Коммунистической, а теперь на Советской.

— На Коммунистической? В каком доме?

— Не помню, я тогда маленькая была. А что?

Я боялся дальше спрашивать. Я тоже живу на Коммунистической. То есть жил, десять лет назад. Как же так, ведь я не вырос, почему же Лидка выросла? Ну да, конечно, пока я летел, время-то шло. Я через него перепрыгнул с немыслимой быстротой, поэтому мне и казалось, что я лечу, а для всех других оно нормально шло. Наверно, и Валька уже вырос... Ой, да он уже институт, наверно, кончил!

И вдруг я понял, о чем мне надо спросить Лидку. Правда, сзади все время шипели, чтоб мы перестали шептаться, но я уж решил не обращать на них внимания, пускай потерпят...

Я совсем тихо прошептал:

— Ты не знаешь таких, Корниловых? У них еще сын есть, Колька, ему двадцать два года...

Ужасно странно было говорить про себя, как про другого человека. Как же мне может быть двадцать два года, когда я вот тут сижу и все видят, что мне двенадцать?

— Ой, — пискнула Лидка, — а ты их знаешь? Это наши соседи бывшие, дядя Леша и тетя Женя. Они под нами жили на Коммунистической. Только они давно переехали: дяди Лешин институт перевели сначала в город (я тогда еще маленькая была), а потом уже совсем. А Колька здесь остался, он здесь учился, и сейчас он тут в городе работает...

Ой как мне страшно стало! Какой-то Колька Корнилов тут в городе живет... работает... Да вот же я здесь, Колька Корнилов, из шестого «Б», я еще в школе учусь, и никуда мои родители не уезжали! И я нигде не работаю!

Сзади так зашипели, что Лидка замолчала и отвернулась от меня. Я встал, ничего не соображая, и начал спускаться по проходу. У самой двери меня догнала Лидка; лицо у нее было встревоженное.

— Что с тобой? — быстро спросила она. — Ты заболел? Отвести тебя к киберу?

— Нет-нет, — пробормотал я, — ничего, я сам пойду... Ты оставайся... оставайся, пожалуйста!

Она все-таки вышла вслед за мной.

— Ладно, я к тебе потом зайду, вечером. Ты в каком корпусе?

В каком я был корпусе? Ни в каком я не был корпусе! Я даже вообще все равно что не был здесь. Не мог я здесь быть — и все; здесь был какой-то другой Колька Корнилов, взрослый.

— Слушай, Лид, — сказал я, повернувшись к ней, — а ну, посмотри на меня. Ты меня не узнаёшь?

Мне теперь ужасно хотелось все рассказать кому угодно, хотя бы и Лиде. Я чувствовал, что скрываться больше не могу.

Лида широко открыла глаза и уставилась на меня очень подозрительно.

— Ты знаешь, — неуверенно сказала она, — ты странный какой-то. Пускай лучше тебя кибер посмотрит.

— Да что ты ко мне пристала со своим кибером! — закричал я. — «Кибер, кибер»! Я Корнилов, Колька, поняла!

— Ка...кой Колька? — спросила она совсем испуганно.

— Тот самый, про которого ты говорила. Соседский Колька, ну? А тебя я сегодня видел, когда ты в детский сад шла и орала во всю глотку. И тебе три года!

Она открыла рот, но ничего не сказала. Я повернулся и побежал.

Среди деревьев тихо ползали пустые дорожки, над кустами летали какие-то прозрачные птицы. Но я толком не видел ничего, бежал, как на кроссе, сам не знаю куда, лишь бы подальше. Вдруг деревья расступились, и я увидел широкую площадь, а на ней — красные аэробусы. Я метнулся туда. Странно было бежать через пустую громадную площадь чужого города, которого два часа назад еще нигде в нашем мире не было. Не было и не могло быть — целых десять лет надо было нам его дожидаться. Но он, значит, где-то был уже, раз я в него попал? Был вместе со своими парками, Школьным Центром, с этой площадью и с Колькой Корниловым, которому уже двадцать два года!

Домой, быстрей домой, к Вальке, к Рексу, к отцу с матерью, в шестой «Б»! Если эта машина двигается по времени, вперед, то, наверно, можно так толкнуть рычаг, чтобы она назад пошла! Только как я узнаю, куда толкать?

Ничего я сообразить не мог, а только подумал, что лучше бы я дома сидел и даже близко не подходил к этой машине!

Я добежал до аэробусов и стал читать названия на табличках: «Школьный Центр — Жилые Корпуса», «Школьный Центр — Заводы», «Школьный Центр — Площадь Покорения Марса»...

Я даже забыл на минуту про свою беду. «Покорение Марса!» Марс уже покорили!

А может, мне не улетать сразу обратно? Вдруг мне ужасно захотелось узнать и про Марс, и вообще что люди сделали, пока я как дурак сидел в этой машине и все интересное пропускал! Валька небось все это видел, и по телевизору, наверно, Марс показывали, как по нему космонавты ходят!

Нет, лучше вернуться и самому все увидеть, все, как есть. Нет, не как есть, а как будет. Как этот город построят, и как на Марс полетят, и еще, наверно, столько интересного, разве угадаешь! Вот хотя бы эти атомы, что старик показывал. Как это получается, что они видны? А кабины-то на колесе, а ныряющие катера! Ух, до чего здорово будет!

Я бегом помчался вдоль аэробусов. Есть, вот он! «Школьный Центр — Школьный Парк». Теперь надо дождаться, пока кто-нибудь сядет. Скажу, что я деньги дома забыл...

Мне опять повезло: подошли две женщины, потом мужчина с сумкой через плечо, поднялись по лесенке. Я тоже за ними поднялся.

Этот аэробус совсем как школьный был, только поменьше. У входа касса, а над ней плакатик — я сразу увидел: «Школьники и пенсионеры бесплатно». Тут уж я успокоился: ничего не надо насчет денег придумывать.

Я нарочно сел рядом с мужчиной — а вдруг мне удастся его расспросить? Тут только я заметил, что держу книгу, которую мне Лида дала. Мужчина тоже увидел у меня книгу и посмотрел на меня с интересом.

— Фантастикой увлекаешься? — спросил он весело. — А почему ты не на занятиях? Болен, что ли?

У них, видно, все знают, когда школьники занимаются. И урока пропустить нельзя, сразу все увидят, что ты прогульщик. Ну, на этот счет у нас лучше! Стал бы я на всех уроках у Клавдии Ивановны сидеть! Вот старик там, в лектории, — это да! Нам бы таких учителей, все бы на пятерки занимались.

Я, видно, задумался, потому что мужчина тронул меня тихонько за плечо и сказал:

— Да ты и вправду больной! Вид у тебя нехороший. И глаза... Ты что, плакал?

Чего это они все так насчет здоровья беспокоятся? Чудные какие-то. Если человека по сто раз в день про болезнь спрашивать, он от одного этого заболеет, от вопросов, ей-богу.

— Нет, я просто устал, — сказал я. — Я только сегодня приехал, ходил по городу и устал. Мне разрешили посмотреть город и еще съездить в парк.

Мы уже летели над городом. Никогда я не думал, что наш город станет таким красивым. Справа, за громадным парком, какие-то длинные корпуса тянутся, наверно заводы, а слева город — высотные дома, улицы, сады, площади, мосты, какие-то каналы, что ли, вода блестит. У меня даже в глазах зарябило.

Мужчина вдруг спросил:

— Что тебе у нас больше всего понравилось?

— Я... это... я сразу как-то все посмотрел... плохо запомнил.

— У нас город красивый, — сказал мужчина, — и река хорошая. А вот проведут сюда в будущем году воздушный лифт, тогда от нас до любого места в стране будет рукой подать. Ты уже ездил на воздушном лифте? Нет? А я ездил, из Москвы в Хабаровск. Интересно! Сначала тебя поднимают в ракете прямо вверх, как в лифте, а потом ракета летит горизонтально... Ну, ты знаешь ведь?

Я поддакнул. Мне ужасно хотелось спросить его про Луну, но аэробус уже садился.

— Ну, до свиданья, что ли? — сказал мужчина. — Ты в нашем городе жить будешь, да?

Конечно, буду! Только не сейчас, а через десять лет. А где он будет через десять лет, этот мужчина? Я вдруг испугался, а потом мне смеяться захотелось. Где ж ему быть, если он сейчас в этом городе живет! Значит, через десять лет этот мужчина, с сумкой через плечо сегодня, то есть 30 июня 1980 года, тоже сядет в аэробус из Центра в Парк?.. А кто же тогда будет с ним рядом?

Этого я никак не мог сообразить. Мне почему-то казалось, что я и должен сидеть. Только какой я — двенадцатилетний или взрослый?

Пока я это в уме решал, люди разошлись, аэробус улетел, и я остался один перед изгородью парка. Я подошел к входу и застыл. Ворота были закрыты. Я бросился к прутьям и стал дергать. Мне же нужно туда, там моя машина!

Парк был закрыт — может, на перерыв, а может, и насовсем. Почем я знаю, какие у них порядки!

Я бросился вдоль изгороди — может, удастся где-нибудь перелезть. Нигде ни один прут не поломан, даже не отогнут. Я прикинул на глаз высоту. Высоко, но попробовать можно. И тут мне сзади кто-то положил руку на плечо.

РАССКАЗЫВАЕТ НИКОЛАЙ ПАРФЕНОВ

Я вылез из машины, чтобы размять ноги. В который я уже раз эту поляну сегодня наблюдал — прямо со счету сбился. Все в голове перепуталось: то деревья подрастут, то опять поменьше сделаются, то какое-то, глядишь, срубили, а на его песте молодые два деревца появились, а когда что произошло, запомнить невозможно.

Выбрался я на соседнюю полянку, вижу — камень там лежит плоский такой, как лепешка. Сел я на этот камень и устроил перекур. Согласно медицине куренье для здоровья вредно, особенно в комсомольском возрасте, но по моим личным наблюдениям оно для умственной работы незаменимый стимулятор.

Тишина на поляночке, птички чирикают, река невдалеке шумит. Ну и весело начался мой отпуск, почище всякой Армении!

Поначалу-то очень интересно было. Колькин отец меня проинструктировал, где у хронолета активизатор поля, как рычагом маневрировать. В общем, освоил я эту технику в самые сжатые сроки — за пять минут ноль-ноль секунд. Ну и что? В армии машины посложнее были, и то ничего, справлялся. Потом он мне Кольку своего обрисовал и в дополнение к словесному портрету дал фотографию. Парень как парень, я сам в детстве примерно такой был: чуб белесый, нос курносый, брови еле просматриваются. Любительский снимок, конечно, да еще прошлогодний, но если к этому мои профессиональные навыки приплюсовать, то обознаться невозможно. Рассказал он мне кое-что из Колькиной биографии, да еще Валька сообщил ряд засекреченных сведений — как они с Колькой учительницу Клавдию Ивановну обманули и как Колька в лагере стекло разбил. А толстый этот, их начальник, Виктор Сергеевич мне и говорит:

— Я думаю, к милиции вам обращаться незачем будет. Вы в первую очередь у нас же все и спросите: мы-то уж будем знать!

Тут Колькин отец ему сказал что-то насчет нового проекта. Виктор Сергеевич сморщился и пробормотал, что, мол, бабушка надвое сказала, а Колькин отец возразил, что тогда и поиски были бы не нужны. Я не совсем понял, почему поиски могли бы быть не нужны, но спросить не решился.

В общем, взял я старт в неведомое грядущее в одиннадцать ноль-ноль первого своего отпускного дня. Нажал рычаг, заволокло меня серым туманом, засвистело что-то, потом туман рассеялся — готово, прибыли на место назначения.

Я сначала даже вылезть из кабины не мог, так удивился. Хронолет стоял не на бетонной площадке, а на траве, и института никакого рядом не было! Кого же я спрашивать буду? Обогнул деревья вдоль берега, вышел на соседнюю полянку — ни площадки, ни хронолета, ни Кольки. Ничего. И забора нет. И вообще, вместо институтской территории парк, хороший такой парк, благоустроенный, кругом клумбы, аллеи, скамейки, вдалеке пруд блестит и колесо с кабинками вертится — словом, все как положено.

«Ну и влип же ты, — думаю, — Парфенов Николай! Где ты теперь Кольку Корнилова искать будешь?»

Но тут же я себя подверг принципиальной критике. «Рассуждать надо, Парфенов Николай, — сказал я недотепе Кольке Парфенову. — Если, института нет — значит, его куда-нибудь перевели, а вместо него парк разбили. Такая идея была, даже в нашей местной прессе об этом писалось, видно, об этом-то проекте Колькин отец и толковал. Это раз. А второе: если нет Колькиного хронолета, так и его самого здесь нет. Отсюда вывод — двигаем дальше, так сказать, в дебри времен».

Через час примерно я столкнулся с таким фактом, что двигать дальше некуда. Всю шкалу хронолета я уже перебрал, во всех тридцатых июня, какие за эти десять лет были, побывал, с полянки на полянку десять раз перебегал, даже в памяти путаться стало: а здесь-то я был? Примет ведь особенных, кроме деревьев да кустов, в ближайшем окружении не просматривалось, парк вообще вроде бы не очень менялся, а как раз это место, видно, совсем в дикости оставили, а людей тут я ни разу не встретил.

Перебрал я таким примитивным способом все возможные тридцатые июня, куда Колька мог залететь, и понял, что с ходу форсировать реку времени мне не удалось, придется поискать броду. Надо по парку погулять, разобраться в обстановке, людей поспрашивать.

Кого я ни спрашивал в этом парке, никто не видел мальчика, который хотя бы отдаленно походил на Кольку. А выйти из парка я не решился. Кто его знает, затеешь какую-нибудь историю, которая на данный исторический период не предусмотрена, и все будущее полетит вверх тормашками.

Еще часа два я таким образом метался из одного года в другой и каждый раз по парку бегал. Удивительное все же дело! Сядешь в хронолет — мигом перенесешься через 365 дней, выйдешь в парк — на скамейке старушечка сидит. Еще прыжок на год — эта скамейка пустая, зато на другой девчонка книжку читает. Прыгнешь на год обратно — опять та же старушечка сидит, а девчонки и в помине нет. Даже как-то не верится, что между ними целый год пролегает, а не пять минут. Вроде бы закрываю я глаза, потом открываю, а нахожусь все время в этом самом парке, только люди меняются — то один, то другой. Люди эти, по-моему, даже стали ко мне привыкать, ведь я же перед ними регулярно появлялся, с интервалом максимум в полчаса. Они-то ничего особенного не видят — ну, бегает по парку парень и всех спрашивает: «Мальчика не видали? Мальчика не встречали?» А вот если взять в разрезе за десять лет, так интересная получается картина: каждый год, тридцатого июня, появляется в парке из кустов некий гражданин и проносится по аллеям, чтобы тут же скрыться в неизвестном направлении.

Один парнишка меня все же взял на заметку. Не то я от всей этой сумятицы ошалел и вовсе перестал понимать, где нахожусь в данный момент, не то он целый год безвыходно в парке просидел, только у меня с ним накладка вышла. Он бегал за мной и все уверял, что меня в прошлом году видел и что я тогда тоже мальчика искал. Наконец я ему твердо пообещал, что если он сию минуту от меня не отстанет, так он еще и в будущем году рискует со мной встретиться... Тут он остановился — наверное, решил посоображать, стоит ли ему снова со мной встречаться или не стоит, — а я тем временем нырнул в кусты.

Ну, не завидую я будущей милиции, когда хронолеты эти станут обычным делом и детишки начнут шастать кто куда! Кто в эпоху Великого Кольца, которую писатель Ефремов весьма убедительно изобразил, кто в Завтра удерет, чтобы новый фильм поскорей увидеть, а кто, например, к древним римлянам подастся — Спартаку помогать! И придется нашей славной милиции тогда на древние языки приналечь, тут десятилетним образованием да поддержкой широких масс не обойдешься. Тем более, что широкие массы при древних римлянах были угнетенные и в основном неграмотные, а с угнетателями разве сговоришься?

Все это я самому себе внушал во время перекура для поднятия настроения, но дела от этого не двигались. А может, все-таки Колька в город отправился? Ведь он же не знает, что на хронолет сел, представления не имеет, куда это его занесло. Вообще-то он, по-моему, первым делом должен был бы в парке людей расспрашивать. Но тогда его хоть кто-нибудь да заметил бы... А машина? Куда он машину девал? Спрятал, что ли? Или его сразу обнаружили и вместе с машиной забрали для выяснения личности? Тоже вполне возможный вариант. На всякий случай надо кусты около полянки обшарить — нет ли там машины.

Вернулся я к кустам, начал шарить. Не нашел ничего. Конечно, шансов маловато, но все же... Может, и мне в город пойти? Может, Колька там где-нибудь бродит, совсем растерялся и не знает, как быть? Или того хуже — выяснит он, где находится, и ум у него за разум зайдет, вполне свободно! Я и то стараюсь во все эти тонкости особо не вникать — как это я в будущем нахожусь и что же произойдет, если я, к примеру, сам с собой встречусь? Или, скажем, возьму и останусь здесь — что же, нас тут двое Парфеновых будет?

Что же все-таки делать? Я решил еще раз по парку пройтись. Чутье мне подсказывало, что Колька именно в этот год попал. Не так чутье, впрочем, как разговор с одной девчонкой. Она у самого входа в парк сидела на скамейке и книжку читала — и так я умозаключил из этого разговора, что она Кольку моего видела. Походил я по парку, вернулся к выходу, хотел эту девчонку поподробнее расспросить, да, видно, опоздал — нет уже никого на скамейке. И вообще, гляжу, как-то пусто в парке стало. Только я обратно повернул, за моей спиной раздался свисток милицейский. Вот те, думаю, влип!

Я повернулся и вижу — ко мне старшина направляется. Посмотрел я на него с законным любопытством — ребята ведь спрашивать будут: как там милиция, имеются ли какие преобразования, то да се! Но с виду ничего особенного. Летняя форма, правда, получше, материал легкий такой... И аппаратик на груди пристроен — вроде бы для радиосвязи — это тоже хорошо. Но вот разговор у меня с собратом по профессии получился неудовлетворительный. Говорил, правда, этот старшина вполне вежливо, но как заладил: «Парк этот только для школьников, в данное время закрывается, попрошу удалиться», так ничего и слушать не хотел. Я ему объясняю, что мальчишку ищу, а он отвечает:

— Пройдите за ограду. Если ваш мальчик здесь, он выйдет через эти ворота, других нет. Если не выйдет, значит, и искать нечего.

Железная логика! Не знаю, может, здешние ребята по этой логике и вправду действуют, но для Кольки-то она, точно, не подходила — он здешних порядков знать не может.

Ну, я спорить все же не стал, вышел за ворота, тут же их за мной заперли. Подождал немного, поглядел на ограду, решил уж было перелезть через нее где-нибудь, к машине вернуться, и тут вижу — шпарит прямо к воротам невысокий такой парнишка, белобрысый, курносый, и вид у него обалделый. Увидал он, что ворота заперты, и, как мне показалось, чуть не заплакал. Дергал, дергал их, потом вдоль ограды побежал и тоже, гляжу, прицеливается, чтобы перелезть.

Ну, думаю, порядок! Никакой здешний школьник не станет ломиться в парк в неположенное время — чего ему там делать! И по внешности этот паренек на Кольку тоже похож... Сейчас проверим...

Подошел я осторожненько и положил ему руку на плечо.

РАССКАЗЫВАЕТ КОЛЬКА КОРНИЛОВ

Я повернулся и увидел высокого такого парня в белой рубашке с засученными рукавами. Парень весело улыбался. Чему это он так обрадовался?

— Колька? — спросил он.

Я страшно удивился. Кто меня здесь мог знать?

— Да ты Колька? Корнилов? — Он так в мое плечо вцепился, будто я собирался от него убежать.

— Ну, Корнилов... — сказал я.

— Ффу-у-ты! — облегченно вздохнул парень и опять улыбнулся. — А я тебя ищу, бегаю тут как угорелый.

Зачем это я ему понадобился? И чего он бегает?

— А вы... кто? — спросил я.

— Я? Ну... Николай, скажем! Устраивает? — И он почему-то мне подмигнул.

У меня вдруг под ложечкой противно засосало. Это потому, что я понял, кто меня здесь мог сразу узнать! Я вспомнил про того, второго Николая, в которого я вырос, и мне так стало страшно, что я попятился и к ограде прижался... Неужели это я сам на себя смотрю?!

— А вы... откуда меня знаете?

Он опять засмеялся:

— Я-то тебя хорошо знаю... давно... А вот ты меня и вправду никогда не видел. Ничего, доставлю тебя к отцу, он тебе все объяснит!

Он меня знает... а я его нет... Значит, и вправду это он! То есть я! Но ведь так не бывает... Не бывает, чтобы тут я и напротив тоже я!

— Слушай, — сказал он и вдруг перестал смеяться. — Ты что, мне не веришь? Ну, хочешь, я тебе расскажу про тебя все: как ты с Валькой дружишь, как вы Клавдию Ивановну ругаете... все, все. А помнишь, как ты в лагере стекло разбил?

Я в прошлом году в пионерлагере нечаянно мячом в стекло зафутболил. Никто не знал, что это я, только Валька... И еще я сам, конечно.

Я сам! Я!

Значит, это и есть я — такой здоровенный парень, в белой рубашке, в синих брюках? Я посмотрел вниз и увидел свои ноги, в шортах и сандалетах, загорелые, исцарапанные. И это тоже я! Вот на коленке ссадина — это я вчера с дерева неудачно приземлился... Как же так!

Наверно, вид у меня очень жалкий был, потому что Николай этот вдруг спросил:

— Слушай, ты не больной, а?

— Не... — прошептал я. — Я... ну, просто устал немножечко... И голова закружилась.

У меня действительно голова закружилась — не то от голода, не то от мыслей всех этих... Все равно я не понимал, как это может быть, что я сам с собой разговариваю.

— Ох я дурак! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Ты же, наверно, есть хочешь? Пойдем, я тут одну столовку знаю... там ничего кормят! Заправимся, а потом решим, как дальше быть. А?

Я мотнул головой. Ужасно вдруг захотелось есть!

Николай что-то посоображал в уме, даже губами шевелил — наверно, считать себе помогал. Я вот тоже, когда задачи в уме решаю, всегда губами шевелю. Мама говорит, что это глупая привычка. Я знаю, что глупая, только не знаю, как от нее отучиться.

Чудно мне было рядом с ним идти, с Николаем. Я все на него исподтишка поглядывал: интересно все же, какой я буду. Ничего, мускулы у меня... то есть у него... а, запутаешься тут совсем! В общем, мускулы у нас здоровые, двух Эдиков одной левой на обе лопатки можно уложить. Я пощупал свои мускулы. Нет, слабые все-таки. Как же мне их развить? Может, они сами собой вырастут за эти десять лет?

Я приостановился и спросил:

— А вы как такие мускулы развили?

Он улыбнулся:

— Вполне можешь мне «ты» говорить, чудак! Да ты хоть соображаешь, кто я такой?

— Соображаю... — сказал я.

Он задумался и тихо так сказал, я еле расслышал:

— Да... десять лет... Если б не хронолет, в жизни нам бы с тобой здесь не разговаривать... А я тебя только сегодня на фотографии разглядывал. — Он помолчал и добавил, спохватившись: — А мускулы... Ну, это дело простое, только дисциплина нужна. Зарядка ежедневно, душ холодный — и станешь в точности, как я!

Стану... Конечно, я стану, как он. Иначе ведь и быть не может. Недаром я уже сегодня начал зарядку делать. И под душем десять счетов стоял. Интересно, а он это помнит?

— А вы... а ты когда начал зарядку делать? — спросил я.

Он задумался. Ну да, разве все упомнишь за десять лет!

— Не помню точно. Лет десять назад.

— И каждый день?

— А как же!

Вот это да! Я и не знал, что у меня такая воля железная — каждый день зарядку делать. Я думал, у меня воля слабая, вот даже вставать вовремя никак не научусь. А я, оказывается, все могу, нужно только знать, что я все могу, и еще захотеть — и все.

Мы уже вышли из рощи перед парком и шли по улице. Здесь совсем не так было, как в Школьном Центре или на площади в городе: и улица как улица, и дома почти как у нас. Кое-где, правда, стояли новые дома, большие. Николай вдруг остановился и сказал:

— Слушай, ты можешь немного подождать? Я тут в одно место забегу на минутку. Здорово, понимаешь, совпало, что я тебя именно здесь нашел — у меня тут старые знакомые. Когда еще сюда попадешь...

Он зашел в дверь, над которой была вывеска: «Парикмахерская». Я в окно видел, как он там губами шевелит — разговаривает, наверно, а через стекло не слышно. А вот засмеялся. И парикмахеры чего-то говорят. Их там всего трое в комнате было — Николай и два парикмахера, один совсем старый дядька. Я думал, что в будущем все-все изменится, а эта парикмахерская была такая же, как и у нас. И кресла такие же, и зеркала, и ножницы. А вообще, чего я удивляюсь? Вилку еще когда изобрели, а в ней ничего особенного не меняется. Наверно, не все должно меняться. Просто люди делают, чтобы лучше было. Что плохое или неудобное, то меняют, а что хорошее — зачем его менять? Аэробусы — это правильно придумано, на них летать быстрее, и все видно вокруг и внизу. А то в автобусе другой раз столько людей набьется, что дышать невозможно. И кричат все, как будто от крика им больше места будет. И школа — это тоже правильно, чтобы ребята отдельно от родителей жили и все время вместе. Если б мы с Валькой всегда вместе были, и Эдик, и Толька — сколько бы мы интересного сделали! А то не успеешь игру начать или поговорить — и уже одному домой надо, другому за сестренкой в детский сад...

И парк этот у них — сила! Океанарий у них там, космодром... Океанарий, это я читал — это где настоящие морские рыбы и животные живут и дельфины тоже. Вот с дельфином бы поговорить! Этот пруд с подводными катерами на самом деле, наверно, и есть океанарий; ребята опускаются под воду в катерах и наблюдают, как рыбы живут... Может, там и дельфины есть... А где же у них космодром? Эх, жалко, ничего я не увидел! Только на колесе покатался... Но колесо тоже, конечно, здорово...

И еще мне понравилось, что люди у них все такие вежливые и добрые. Не то что у нас некоторые: «Ах, деточки, ах, дорогие!» — а чуть что им не понравится, так сразу: «Хулиганы! Лодыри бессовестные!» А у них здесь никто не ругается, все по-хорошему говорят. Вон сколько человек меня спрашивало, не больной ли я да не свести ли меня к киберу. Что это за кибер, интересно? Докторская машина, что ли, такая?

Я так задумался, что даже не заметил, когда из парикмахерской вышел Николай. Лицо у него было задумчивое. Мы пошли молча, потом он говорит:

— Да, стареют люди! Время идет, брат Колька, проходит время, ничего не попишешь!

Мы еще немного прошли, и я увидел столовую — такой дом двухэтажный, сплошные окна, и в них видно, как люди сидят за столиками. И так мне сразу есть захотелось — даже икота от голода началась.

Николай тоже обрадовался, когда увидел столовую, и говорит:

— Вот она, старушечка! Ну, сейчас мы окрошечку сообразим!

В столовой были автоматы, они бутерброды выдавали и соки разные. Я сначала думал — что-нибудь новое, а потом вспомнил, что и у нас такие есть, правда, только в одном месте, в кафе «Аэлита», около театра...

Николай принес две тарелки с окрошкой, ложки и бутылочку пива. Мы стали есть, а я все в окно поглядывал — может, что-нибудь интересное увижу. Но там ничего не было видно, только деревья. Николай заметил, что я в окно смотрю, и засмеялся:

— Чудно тебе, наверно, да? И мне чудно! Сидишь себе как ни в чем не бывало и окрошку наворачиваешь. А ведь это будущее, понимаешь, Колька? Завтрашний день, можно сказать!

Ему легко говорить, он сам в этом будущем каждый день живет! А мне еще десять лет ждать надо, и в школу ходить каждый день, и зарядку каждое утро делать. Десять раз по триста шестьдесят пять зарядок, не считая високосных, — это сколько получается? Три тысячи шестьсот пятьдесят зарядок, ну и ну!

Мы вышли из столовой, Николай закурил и спрашивает:

— Ну, куда теперь? В парк?

Он же хотел меня к отцу доставить — забыл, что ли?

— Ты где машину-то спрятал, герой?

Какой-то у него голос совсем другой сделался... Мне вдруг расхотелось вести его к машине. И чего это он так торопится? Не может, что ли, по городу меня поводить, все показать, что новое?

— Ну, говори, где машина-то? В парке? — опять спросил Николай.

Неужели мы сейчас улетим? И ничего я больше тут не увижу сейчас, а только через десять лет, когда вырасту? Ну, хоть самое главное надо спросить!

— Николай! Расскажи, как Марс покорили!

Он на меня глаза вытаращил:

— Марс, брат, еще не покорили, ты что?

Да ведь я сам читал название: «Площадь Покорителей Марса»! А он вроде не знает! Как же можно такое не знать! Я про всех космонавтов наизусть знаю: кто когда родился и сколько витков сделал, и кто в космос в скафандре выходил, и про многое другое! И давно уже решил, что буду учиться на космонавта.

— А вы... где учитесь? — спросил я.

Почему-то перестало у меня «ты» выговариваться. Но он, по-моему, не заметил.

— Я уже не учусь, я работаю. А кончил я милицейские курсы, год назад...

Как это — милицейские курсы?! Я чуть не заорал. Тогда это не я! Я ни за что не хочу милиционером становиться. Никогда в жизни не пойду на милицейские курсы!

— Вы... шпионов ловите? — с надеждой спросил я.

Он засмеялся:

— Да что ты, какие тут у нас шпионы... У меня попроще работа.

Мне ужасно обидно за себя стало. Да какое он имел право пойти в милицию, если я не хочу? Выходит, мне теперь космонавтом не быть из-за того, что он милиционером сделался? Значит, и я тоже должен буду в милиции работать? Нет, я вернусь и все иначе переделаю!

— А кого же вы ловите? — угрюмо спросил я.

— Мало ли кого! Вот хоть тебя сегодня поймал! — И он снова засмеялся.

Вдруг у меня опять заколотилось сердце быстро-быстро. Я даже приостановился, но потом дальше рядом с ним пошел, чтобы он не заметил. И отвернулся нарочно, а то вдруг он догадается, о чем я думаю. Я не хотел, чтобы он догадался. Я вдруг такое подумал, такое, что даже самому страшно стало!

Я подумал, что вдруг это вовсе не я! То есть что он — не я, не Колька Корнилов, а совсем другой какой-нибудь Николай. Мало ли Николаев на свете!

Николай вдруг резко остановился, будто испугался чего-то и быстро втащил меня в какое-то парадное. И лицо у него стало испуганное. Он оглянулся на меня, рукой помахал и улыбнулся, будто ничего особенного не происходит, но я же не маленький. Что-то он от меня скрывает, ясно!

Он осторожно выглянул на улицу, потом повернулся ко мне и сказал:

— Ты тут постой, не выглядывай, я мигом вернусь! — и убежал.

Кто же он такой?.. Про отца говорит... А отца-то моего в городе нет, я вспомнил, Лида же сказала... Про какого же он отца?.. И вот тут я вдруг на самом деле понял, кто это! Как же я раньше не догадался!

Это его за мной послали! Из милиции послали — он же сам сказал: «Я тебя поймал!» Он меня ловил, потому что я взял машину времени и улетел, а машина институтская, и с ней сегодня должны испытания проводить. Ему дали, наверно, другую машину, которая может двигаться по времени, и он меня нашел. Только зачем он притворяется, будто он — это я, только старший? Может, думает, что я боюсь назад вернуться, отца боюсь и вообще?

А про стекло и про Клавдию Ивановну — это ему, конечно, Валька все рассказал.

Теперь он меня потащит в парк и заставит показать машину, и получится, что я нарочно все это сделал и возвращаться не хотел, а он меня поймал. У него, наверно, в парке другая машина стоит, на которой он прилетел!

И вдруг я вспомнил окурок возле камня, и хлопок, и странный туман на соседней полянке... Ну, ясно! Это его машина там и хлопнула!

У меня сердце ужасно колотилось. Что-то надо делать! Прямо сейчас, сию минуту, а то он придет!

Я выглянул из парадного. Вон он стоит на углу, смотрит куда-то, не в мою сторону. Я выскочил на улицу и побежал во весь дух, не оглядываясь. Слева был переулок, я завернул туда, шмыгнул в подъезд и остановился.

Он теперь опять начнет меня искать, будет спрашивать прохожих: кто-нибудь видел, куда я побежал... Нужно поскорее пробраться в парк и залезть в машину. Наверно, если этот рычаг обратно потянуть изо всей силы, она пойдет в прошлое! И я сам вернусь, безо всяких милиционеров. Сам сделал, сам отвечать буду. Не боюсь я отвечать ни капельки, пусть не воображают!

Я быстро пошел переулками, чтобы людей поменьше встречать. Вдруг дома кончились, и за деревьями я увидел ограду парка. Тут же я побежал не скрываясь, потому что деревья меня заслоняли. Я даже не собирался через главный вход идти — милиционер, наверно, как раз там меня и дожидался. Я выбрал такое место, где деревья очень близко к ограде росли, поплевал на руки и по чугунным прутьям забрался наверх. А спуститься совсем просто было: я оттолкнулся и прыгнул прямо в траву. В парке никого не было. На пруду колыхались пустые катера, колесо все так же медленно кружилось. Я пробежал мимо них и оказался у реки.

Над рекой летел аэробус из города. Я испугался, что меня увидят, и побежал не по берегу, а между деревьями. Деревья вдруг кончились, и я с разбегу вылетел на поляну.

Это была та самая поляна, где раньше я видел туман, только теперь тумана не было, посреди поляны стояла белая сверкающая бабочка — совсем как моя машина! — а возле нее на корточках сидел Николай!

Он услышал, наверно, как я выбежал, вскочил, увидел меня и бросился в мою сторону.

Я рванулся назад, но поздно — он схватил меня в охапку и крикнул:

— Колька, куда ж ты пропал!

Я стал молотить его руками по лицу, по голове, по спине, стал вырываться, — только куда мне против милиционера, да еще такого здорового! Он втиснулся в кабину, так и не выпуская меня из рук; я еще слышал, как хлопнул рычаг; потом раздался вой сирены, и все вокруг заволокло серым туманом.

РАССКАЗЫВАЕТ НИКОЛАЙ ПАРФЕНОВ

Мальчишка повернулся, и у меня отлегло от сердца. Порядок, дорогой путешественник Корнилов Николай, порядок! Теперь мы тебя держим, так сказать, в руках и доставим к папе и маме в целости и сохранности.

— Колька? — спросил я.

Он почему-то вытаращился на меня и не ответил. Я испугался — а вдруг ошибка?

— Да ты Колька? — заорал я. — Корнилов?

— Ну, Корнилов, — ответил он наконец.

— Ф-у-у-ты! — облегченно вздохнул я. — А я тебя ищу, бегаю как угорелый.

— А вы... кто? — спросил вдруг Колька.

Кто я? Как ему объяснить? Рассказывать долго, да и устал он, наверно, пока по будущему бегал. Я вон какой здоровый, одних мускулов два кило, и то умаялся.

— Я? Ну... Николай, скажем! — ответил я. — Устраивает? — и подмигнул ему для подкрепления духа.

А у него лицо все перекосилось, и он к решетке прижался.

— А вы откуда меня знаете?

Любопытный какой выискался! Как я ему объясню?

— Вот доставлю тебя к отцу, — сказал я построже немного — он тебе и объяснит откуда!

Правильно, отец у него физик, ему и карты в руки. А мы послушаем. А то я, по совести сказать, тоже не очень соображаю, откуда мы с ним здесь взялись.

Глаза у него стали недоверчивые. Видно, упрямый пацан. Беда с такими!

— Слушай, — сказал я ему совсем серьезно, как взрослому — ты что: не веришь мне? Ну, хочешь, я тебе расскажу про тебя все: как ты с Валькой дружишь, как вы Клавдию Ивановну ругаете... все, все! — Тут я вспомнил «секрет», который Валентин на ухо мне нашептал. — А помнишь, как ты в лагере стекло разбил?

Вроде дошло до него, что я не совсем посторонний. И верно — какой же я ему посторонний? Мы в данный момент оба здесь посторонние, и надо поскорей убираться туда, где нам по закону положено существовать.

— Это вам... отец рассказал? — спросил Колька.

Я кивнул:

— Он. И доставить тебя, беглеца, велел в полной сохранности... Не возражаешь?

Он мне понравился, этот Колька. Худенький, правда, такой, и насчет мускулатуры слабовато, но симпатичный парнишка, глаза смышленые. Только невеселый он что-то.

— Слушай, ты не больной? — спросил я.

Он прошептал еле слышно:

— Не... Я... просто устал немножечко... И голова закружилась.

Вот я дурак, не сообразил! Парню просто поесть надо. Я и сам, как с утра заправился, крошки во рту не имел. Куда же мне его сводить? Была тут когда-то в Заречном столовая, я раньше в ней бывал, пока в город не переехал. Ничего кормили... Интересно, как теперь?

Изложил я Кольке в популярной форме насчет зареченской столовой, и мы с ним двинули в направлении этого пункта срочной гастрономической помощи. Честно сказать, меня не столько калории в данный момент интересовали, сколько посмотреть хотелось хоть краешком глаза, что же тут без меня совершилось. Какие наши, так сказать, ближайшие мечты и чаяния реализовались. Так что питание я больше для камуфляжа придумал — для себя, конечно. Кольку, понятно, накормить надо было.

Чудно мне было с ним рядом идти. Вроде бы вот и ходим мы, и разговоры какие-то ведем, а ведь вдуматься — как это мы тут? И он тоже, смотрю, на меня поглядывает исподтишка, будто проверяет, здесь ли я, не померещилось ли ему. Видно, тоже страшно не в своем времени оказаться.

Наверно, он оттаял душой, почувствовал ко мне наконец доверие, стал про мускулы расспрашивать, как я их отрастил. Пацанов этот вопрос здорово волнует. Удовлетворил я его законное любопытство, хотя, надо полагать, разочаровал изрядно. Тут ведь воля нужна, я себя десять лет заставляю зарядку делать и никак влюбиться в нее не могу. Встанешь иной раз утром и на гири эти прямо с остервенением смотришь, как на личного врага. А у Кольки, видать, характер есть, а воля — под вопросом. Он как услыхал, что зарядку каждый день нужно делать, так сразу нос повесил, не понравилось ему.

Тут мой мыслительный процесс прервался, потому что прямо перед собой я увидел знакомую вывеску: «Парикмахерская». Сохранилась, значит, в неприкосновенности, хоть и домик-то старенький, и помещение не того...

Попросил я Кольку подождать, а сам нырнул в дверь. Сколько же я здесь не был? Если по моим часам фирмы «Восход», на семнадцати камнях, то часа четыре, не больше. А если по календарю?

В парикмахерской, как и четыре часа назад, было прохладно и пусто. И изменений особенных не наблюдалось, как ни странно. Дядя Петя все так же щелкал ножницами и говорил что-то, а Ашот скучал у окна — ну, будто они за все это время с места не сдвинулись! Да... сдвинуться, может, не сдвинулись, а вот дядя Петя немного постарел, сгорбился — это точно.

Я остановился в дверях, и тут дядя Петя меня заметил, но никакого удивления не выразил, только головой мотнул в сторону кресла — садись, мол. Нет уж, дудки, дядя Петя, вы с меня свою норму волос сегодня уже настригли, хватит! Хотя он-то моего утреннего посещения помнить не может, для него это давно прошедшее время. Наверно, я сюда потом тоже заглядывал неоднократно.

— Здорово, Николай! — сказал дядя Петя. — Слыхал, чего эти империалисты вытворяют...

Так! Стало быть, на данном этапе его империализм занимает. Твердый старик! Эх, надо бы и мне газетку прихватить, ознакомиться с текущими материалами теперешнего дня — вот доклад был бы в отделении!

— Стричься будешь? — спросил дядя Петя. — Венгерку? Польку?

Он у меня на голове всю географическую карту собрался изобразить, что ли? Хватит с меня канадки...

— Да нет, — сказал я, — так просто зашел. Отпуск у меня, гуляю...

— Слушай, — сказал от окна Ашот, — поезжай в Армению! Горы посмотришь, древности посмотришь. Озеро Севан увидишь, наполнили его, знаешь?

Я даже не знал, что его успели осушить! Да, быстро у них тут природа преобразуется!

— Чего ты к нему со своей Арменией пристал! — сурово сказал дядя Петя. — Ты смотри, что на свете делается! В Чили землетрясение! В Японии тайфун! И эти империалисты еще... А ты ему про древности!

Если б я сегодня не слышал уже все это, мне бы и в голову не пришло, что я через время перепрыгнул!

— Слушай, — сказал Ашот, подойдя ко мне и заинтересованно разглядывая мою шишку, — где такое богатство приобрел, поделись секретом? Тебе с таким украшением только в горы ехать надо, будешь с горным бараном конкурировать, у него тоже рога первый сорт, знаешь!

— Да ну тебя, — сказал, я смущенно, — напоролся я тут... — и прикусил язык: кто их знает, может, в ихнем времени я и живу не там, и никаких соседей с ванночками у меня нет.

Тут я увидел, что в окно Колька заглядывает — заскучал паренек, идти надо.

— Ну, еще столько же вам лет и здоровья! — сказал я и вышел.

До столовки добрались мы без осложнений и поели нормально. Что-то мало в этой Заречной стороне изменений произошло. Правда, дома кое-где стояли новые, да вот парк разбили, а так все вроде по-прежнему осталось. В городе, даже из-за реки видно, изменения посущественнее, только в деталях не разглядишь, а побывать там нет времени. Диалектическое противоречие в личной моей жизни: вроде бы я временем распоряжаюсь как хочу, вдоль и поперек, так сказать, его изъездил, а у самого времени нету.

Удивляло меня все же, почему это Колька молчаливый такой и ничем не интересуется. Другой бы на его месте все глаза насквозь просмотрел, а он молчит и какие-то мысли в мозгу провертывает. Устал, что ли? Или, может, боится, что дома ему попадет? Вот это уж зря, Корнилов Николай, нос надо выше держать! Мы с тобой в данный момент полномочные, можно сказать, представители героического прошлого в нашем славном будущем, — понял?

Вышли мы с Колькой из столовой и взяли курс на парк. Только пошли хорошим шагом, и вдруг я будто опять на ванночку налетел: прямо на нас шла Лидочка из жилуправления! Тут уж мне милицейская школа помогла быстро сориентироваться — нырнул я в парадное, Кольку притиснул к стенке и повел перископическое наблюдение. Лидочка что-то сильнее всех переменилась, серьезная такая стала, даже грустная почему-то: идет и чуть не плачет. Если честно рассудить, по-комсомольски, то я в данный момент морально обязан к ней подойти и выяснить характер переживаний. Эх, была не была! Сказал я Кольке, чтоб еще меня подождал, и метнулся на улицу.

Пока я до угла добежал, исчезла моя Лидочка в неизвестном направлении. Ну, вообще-то о ней должен позаботиться Парфенов Николай, проживающий на данном отрезке времени законно, а не зайцем... А если это Лидочка именно из-за него так грустит, то и Парфенову-младшему к ней соваться вроде неудобно.

Вернулся я — вот те на! Куда же мой беглец девался? Видно, пока я на углу стоял, он тут какое-то новое стратегическое решение обдумал. Может, сам решил вернуться? Ну и положение! Допустим, я сейчас начну опять по городу метаться — так ведь Колька-то в это время, вполне возможно, стоит на бетонной площадке и с родителем выясняет отношение. А возвращаться мне тоже опасно: я вернусь, а он, может, тут по городу бегает. Как ни кинь, все клин. В общем, я принял решение: надо побыстрей до парка добежать! Машину свою Колька далеко утащить не мог, она тяжелая. Если найду машину — значит, здесь он еще, тогда порядок, розыск продолжается. А если нет машины — значит, улетел мой герой, тогда и мне надо за ним подаваться: проверить, добрался ли благополучно, не махнул ли по ошибке не в тот год...

Добежал я до парка, перемахнул через забор и быстрей к речке. Все кусты вокруг своей полянки обшарил и вокруг соседней тоже — нет Колькиного хронолета. А ведь должен он быть где-то здесь — бетонные площадки-то в институте почти рядом расположены, метров в пятьдесят расстояние, не больше. Ну, против сурового факта не попрешь: раз машины нет, значит, и Кольки уже нет и мне здесь делать больше нечего.

Вытянул я свой хронолет из кустов, присел на корточки, чтобы силовое поле активизировать, и вдруг услышал за спиной шум, будто медведь сквозь кусты ломится. Вскочил, оглянулся — прямо на меня из кустов бежит Колька. И в это время активизатор сработал. Тут уж не до рассуждений: поле-то активизируется всего на полминуты, если выключится, потом опять возись, а Колька, того и гляди, снова деру даст. Схватил я Кольку в охапку, бухнулся в кабину хронолета и локтем толкнул рычаг. Опять все серым туманом обволокло, и вой знакомый раздался — ну все, порядок, Корнилов Николай, летим домой! За хронолетом твоим я потом вернусь — главное, надо тебя по назначению доставить, в родительские руки.

РАССКАЗЫВАЕТ КОЛЬКА КОРНИЛОВ

Вой над ухом прекратился, и я увидел, что мы с Николаем сидим в машине, но уже не в парке, а на институтской территории. И отец тут же стоит, и еще какие-то люди вокруг площадки, и среди них Валька! И все они сразу к нам бросились. Молодец Валька, он, значит, все время меня здесь дожидался! Пока они к нам бежали, Николай вылез из машины и меня вытащил. Тут подбежал отец. И я вижу — глаза у него какие-то странные и смотрит он не на меня почему-то, а на Николая и сразу спрашивает его:

— Кто вы такой?

Чего это он спрашивает? Ведь они сами его посылали! Но я ничего не успел сообразить — вдруг что-то громко хлопнуло, и прямо рядом с нашей машиной появилась другая, точно такая же. А в ней сидит парень в белой рубашке, а на коленях у него мальчик, чуть постарше меня... Неужели у них еще кто-то в хронолете летал, да еще с мальчиком?!

Почему-то все кругом замолчали, как будто растерялись, только этот парень в белой рубашке не растерялся, вылез из машины, мальчика поставил рядом с собой и говорит:

— Ну, вот и порядок! Вот и мы! Привез вам беглеца вашего! В будущий год он, оказывается, подался, в тридцатое июня семьдесят первого года... А я уж его и в семьдесят втором, и в следующих искал, все тридцатые июня на десять лет вперед обшарил...

Тут вдруг он увидел нас с Николаем, и у него даже рот открылся. И все тоже стали вовсю на нас смотреть — то на меня, то на другого мальчика. А отец подошел к тому мальчику и спрашивает совсем тихо, я еле услышал:

— Тебя как зовут?

И вдруг тот мальчик закричал:

— Папа, да ты что?! Я же Колька!!

У меня по спине мурашки побежали. Какой еще Колька? Почему он его папой называет, это же мой отец! Я изо всех сил закричал:

— Ты его не слушай, папа! Это я твою машину взял, только я нечаянно... Я хотел Вальке винт показать, а она меня унесла!

— Где ж ты был? — спросил отец.

— Я... в 1980 год попал, — сказал я. — А потом понял, куда меня занесло, и хотел обратно полететь, а тут он вот...

Я показал на Николая. Он все время стоял молча и на отца как-то странно глядел.

И тут вдруг один толстый дядька, который сзади отца стоял, как захохочет! И другие все засмеялись за ним, чего-то закричали наперебой, только мы четверо стояли серьезные, и еще отец с Валькой. Валька так на нас таращился, что я испугался, как бы у него глаза совсем не вылезли.

— Ну, признавайся, Корнилов, — сказал этот толстый дядька, улыбаясь, и хлопнул отца по плечу, — признавайся: который тут твой?!

Как это «который»?

Но я ничего не успел сказать, потому что этот Николай, который меня привез, вдруг шагнул к отцу и говорит:

— А меня ты не узнаешь? А, отец?

У меня руки совсем холодные стали и в ногах как будто иголками закололо. Значит, я ошибся! Значит, этот Николай — это все-таки я, Колька Корнилов, взрослый... Правильно я сначала думал!

Отец совсем побледнел и на Николая уставился, а все остальные тоже замолчали, и совсем тихо стало.

— Ты — Николай? — недоверчиво спросил отец. — Ты тоже...

— Корнилов Николай, — весело сказал Николай, — рождения пятьдесят восьмого года, в настоящее время... — Тут он запнулся и поправил себя: — ...В будущее время, в восьмидесятом году, работаю и проживаю тут же!

— Это я Корнилов рождения пятьдесят восьмого! — закричал второй мальчик. — Это я здесь живу! И никакой у нас не восьмидесятый, а всего семьдесят первый!!

А я кто же? У меня все в голове перепуталось. Значит, этот мальчик тоже я? И Николай? И я сам тоже я? Откуда же нас тут столько набралось?

— Нет, так мы и до ночи не разберемся, — сказал толстый дядька. — А ну, давайте как-нибудь по порядку! Ну, вот вы хотя бы, товарищ Парфенов, — он повернулся к парню в белой рубашке, — докладывайте, как выполняли поручение.

Этот Парфенов кашлянул растерянно, будто бы испугался, что все на него смотрят и ждут, чего он скажет.

— Докладывал я уже... — тихо сказал он. — Обшарил все тридцатые июня, куда хронолет мог попасть. Последнюю остановку тридцатого июня семьдесят первого года сделал... В парке в этом... Смотрю — мальчишка собирается через ограду лезть... Приметы, которые вы мне указали, совпадают. Я к нему, к этому, стало быть, — он показал для верности на второго Кольку, — подошел, спрашиваю: «Ты Колька Корнилов?» Он подтверждает, спрашивает: «А вы кто?» Я ему сообщил, значит, для знакомства, что тоже Николай, а насчет всего прочего, объяснений всяких — это, мол, он пусть у отца спрашивает, когда прибудет на место назначения. Вижу, он мне не верит: понятное дело, думаю, в чужом городе да еще чужой какой-то пристал... Ну, сообщил я ему некоторые факты из его биографии: насчет Валентина, с которым он дружит, насчет стекла разбитого... Чтобы он, значит, понял, что не совсем я посторонний. Ну, потом сводил я его в столовую здесь, в Заречье, накормил, и только мы к парку двинули, он от меня сбежал! Чуть я отвернулся, гляжу — нет его. Думал, он самодеятельность решил проявить, своим ходом назад податься... Вот и метнулся я за ним, к своему хронолету. Только стал поле активизировать — он из кустов выбегает. Ну, я его в охапку, и вот... — Он развел руками. — Видно, ошибка какая-то вышла? Но ведь я же вам Кольку привез, не кого другого! Вашего же беглеца — хронолетчика!

— Да я никогда на хронолете не летал! — вдруг разозлился второй Колька. — Что вы обманываете! Я из дому сегодня убежал, это правда; мне сидеть велели, а я в кино хотел... а потом на новый парк посмотреть, что там строят... — Он вдруг замолчал, а потом спросил удивленно: — А тут же парк должен быть? Куда он меня привез?

— Это не семьдесят первый год, — сказал ему отец. — Ты не волнуйся, Колька, сейчас все поймешь. Эта машина — хронолет. Ты о ней слышал?

— Ага, — кивнул Колька, — ты мне рассказывал, она во времени движется...

— Когда я тебе рассказывал? — удивился отец. — Ах, да... Это потом, значит... Это потом я тебе расскажу... Или тебе? — Он посмотрел на меня и вдруг засмеялся. — Ох и путаница! Этому уже рассказал, а этому только еще в будущем расскажу, беда мне с вами, Колька!

— Как это «потом»? — спросил Колька. — И не ему, а мне!

— Постой, ты не торопись, — сказал отец. — Видишь ли, это тоже Колька... ну, ты сам, только на год моложе. У нас здесь сейчас семидесятый год. Мы свой хронолет только сегодня собрались испытывать. И вдруг ты... то есть, не ты, а он, вот этот Колька, — он показал на меня, — нечаянно влез в машину, и его занесло, ты слышал, как он сказал — в восьмидесятый год! Мы за ним человека отправили, вот из милиции, товарищ Парфенов Николай вызвался...

— А Парфенов... меня нашел и подумал, что я — ваш Колька? — спросил Колька. — И меня к вам притащил? А это, значит, я?

Он с любопытством и недоверием на меня посмотрел. Чего это он так смотрит? Думает, если на год старше, так уже и задаваться может?!

— Понятно... — протянул Парфенов. — Не того, значит, Кольку я вам доставил... Тоже Корнилова, да не того. Вот оно какое дело...

Он покрутил головой и улыбнулся:

— Украл, значит, я мальчишку из родного времени и в прошлое утащил!..

Тут Николай его перебил:

— Товарищ начальник, разрешите доложить?

— Какой я начальник! — махнул рукой Парфенов.

— А я под вашим началом служу, — весело улыбнулся Николай. — В восьмидесятом году!

Все засмеялись, а толстый этот так захохотал, что стал платком слезы утирать. А Парфенов только головой замотал, как будто у него зубы вдруг заболели, а сам с Николая глаз не сводит. И отец тоже.

— Я сегодня как раз от дежурства свободен, — сказал Николай. — Там, у себя, в восьмидесятом, конечно. Здесь-то я — вот! — Он показал на меня, подмигнул отцу и улыбнулся. (И отец тоже ему улыбнулся. Они похоже улыбались оба.) — Ну вот, и вдруг мне по видеофону звонит девочка одна знакомая...

— Лида Тимофеева! — закричал я.

— Правильно, Лида! Она с этим Колькой в школьном городке встретилась, напугал он ее своими разговорами — что он, дескать, Колька Корнилов, и все такое, и она решила мне позвонить. Тут я вспомнил про хронолеты... Как же еще Колька мог к нам попасть? По времени выходило, что он на десять лет вперед улетел, а десять лет назад этот институт на месте нашего школьного парка стоял, вот я и решил, что он где-нибудь в парке скрывается. Прилетел на аэробусе в Заречье, подхожу к парку, смотрю — он! Стоит около ограды и прикидывает, как ему перелезть. Я тебя сразу узнал, — сказал он, глядя на меня. — Когда я тебе руку на плечо положил и ты повернулся, я никак поверить не мог: неужели это я сам против себя стою, такой маленький...

Мог бы не хвастаться! Ведь все равно он и был такой маленький, а я... я, когда им стану, через десять лет, так тоже большой буду!

— Ну, он, по-моему, тоже догадался, кто я, — продолжал Николай, — но мне для верности пришлось ему и себя назвать, и про отца сказать, и про Вальку, и стекло разбитое напомнить...

— Вот это здорово! — сказал вдруг Парфенов. — Это, выходит, мы с вами двум разным Колькам одно и то же говорили?! Вы про отца, и я про отца, вы про стекло, и я тоже... Ну, здорово! Да еще на одном и том же месте!

— М-да! — сказал какой-то инженер рядом с толстым дядькой. — А еще говорят, что два разных тела не могут занимать одно и то же место!

— Так мы ведь в разное время занимали! — не выдержал я. — Чего он путает!

— Правильно, Колька, — поддержал меня отец. — Конечно, в разное. Товарищ Парфенов с одним Колькой тридцатого июня семьдесят первого года разговаривал, а Николай с тобой тридцатого июня восьмидесятого года. Правильно я говорю, Николай?

— Верно, — согласился Николай, — Именно тридцатого июня восьмидесятого года, у той же самой ограды. Только это не все, дальше еще интересней получается... Я вот тут товарища Парфенова слушал и диву давался: прямо как будто мы с ним сговорились одно и то же с нашими Кольками делать!

А ведь он точно говорит! Этот Парфенов своего Кольку в столовую водил, а потом тот от него убежал, и меня Николай тоже водил в столовую. Мы еще по дороге эту парикмахерскую встретили, куда он зашел. А потом я от него убежал, испугался, что он — не я, а милиционер какой-то из нашего времени. И в парке он тоже меня схватил, когда я из кустов выбежал. Все совпадает, даже дни одинаковые, только годы разные, вот здорово! Если б кому рассказать, только не говорить, где который год и который где Колька, он бы обязательно запутался, до того у нас истории похожие.

— Будто мы по одному распорядку действовали, — сказал Парфенов и посмотрел на толстого дядьку. — Может, это со временем связано... с путешествием моим?

— Нет, — ответил дядька. — Это у вас случайно получилось — оба вы Николаи, оба одного и того же мальчика искали... вот и вели себя примерно одинаково.

— А насчет столовой, — весело сказал еще какой-то черноволосый молодой инженер, — так, видно, у товарища Парфенова и его подчиненного одна и та же столовая на примете в Заречной стороне! Может, вы и заказывали одно и то же, а? — Он засмеялся, и все остальные за ним.

— А чего летом закажешь! — буркнул Парфенов. — Окрошку я заказал себе и ему, пива еще... Что у них лучше, в будущем — пиво холодное свободно, никакой тебе очереди.

— И я окрошку заказывал, — еле сдерживая смех, сказал Николай. — И пиво... У нас оно тоже холодное, из автомата.

— Ой, не могу! — сказал отец. — Говорите скорей, что вы еще одинаково сделали? Ну, а ты, герой... — это он второму Кольке сказал, — ты почему от человека убегал, когда он тебе помочь собирался?

— Ну да... — протянул Колька. — Помочь, как же! Я ведь из дому без спроса ушел. Вот и решил: там случилось что-нибудь, и ты его за мной послал. Он про что ни спрашивал: как зовут, про Вальку — все ко мне подходило. Ну, я с ним сначала пошел, раз он меня знает. А потом он какой-то непонятный стал — в парадном от кого-то прятался и убежал куда-то. Я и подумал, что он подозрительный какой-то. Может, он вовсе не от тебя пришел, а наоборот — хочет через меня к вам в институт пробраться, как шпион. Я и решил его выследить, оттого и убежал. Он в парк пошел, а я за ним незаметно. Вижу — он с машиной возится. Я таких машин не видел, ты мне про хронолет только рассказывал, а не показывал никогда. Я совсем решил, что он шпион, раз у него машина такая в парке спрятана, и задержать его хотел... А тут он меня схватил...

— Ты что же, в одиночку хотел шпиона задержать? — недоверчиво спросил Виктор Сергеевич.

— Ага... — прошептал Колька и голову опустил.

Зря он, по-моему, голову опустил. Это же здорово, что он не побоялся в одиночку! Он же не знал, что этот Парфенов не шпион.

Тут я подумал, что передо мной-то ему гордиться особенно нечем. Он ведь из меня произошел! Если б я был трус, так ему бы тоже нипочем на шпиона не броситься...

— Слушайте, — воскликнул Николай, — так мы и в этом схожи! Я тоже... одного человека на улице встретил, когда с Колькой к парку шел, и тоже спрятался... Были причины... Ну, хоть в парикмахерскую вы не заходили, а? А то ведь я забегал по дороге, долг отдать...

— Заходил... — виновато пробормотал Парфенов и тяжело вздохнул. — Именно вот, товарищ Корнилов, я тоже в парикмахерскую заглядывал, старые знакомые у меня там...

— Дядя Петя?! — спросил Николай, и тут они оба расхохотались.

— Выходит, в будущем я вашим начальником стану? — спросил Парфенов. — Как же это: ведь вот он я?

— Так ведь и Колька вот он! — сказал отец. — А в следующем году еще другой Колька есть, на год старше, а через десять лет — вот этот Николай. Так что и вы тоже в восьмидесятом году существуете, только на десять лет старше. И уже начальником стали... Вот если б вы позвонили к себе на работу или зашли, то вполне могли бы там с собой встретиться, как мой Колька с Николаем...

— Да-а, не проявил я инициативы, — с сожалением сказал Парфенов. — А интересно было бы!

— Ну что ж, — сказал Виктор Сергеевич, — штука получилась, конечно, изумительная, только надо бы все-таки поосторожней обращаться с историей. У меня уже у самого голова кругом пошла, а ребятам-то каково? И как же мы их теперь обратно перебросим?

Их — это Кольку и Николая, значит, Мне вдруг страшно жалко стало с ними расставаться. Я подошел к Кольке, а тут и Валька к нему с другой стороны подошел. Колька сказал:

— Здорово, Валька!

Валька почему-то не нормальным голосом ответил, а просипел:

— Здорово... Колька! — и неуверенно так спросил: — Ну, как там дела... вообще? Как Клавдия?

— Законно дела, Валька. Мы с тобой в лагерь скоро поедем. А Клавдия на пенсию со следующего года идет, учителям пенсию раньше назначать начали, говорят, они с нами быстрее замучиваются...

— Здорово! — заорал Валька. — Значит, я тоже перешел? А то у меня тут на лето... переэкзаменовка по физике, помнишь? — Он сконфузился.

— Конечно, перешел! Знаешь, как ты здорово занимался, всю физику наизусть мог рассказать!

— Куда мне... — Валька рукой махнул, но потом улыбнулся. — А что: раз уже известно, что я выучил и сдал — значит, выучу! Возьму и выучу, теперь уж иначе нельзя, а то все не так будет!

Ну, совсем мне не хотелось с ним расставаться. Вот бы здорово было нам втроем ходить! Только ему неинтересно второй раз все то же самое переживать. Лучше уж я сам как-нибудь...

Отец о чем-то поговорил с Виктором Сергеевичем и к нам подошел. Посмотрел на нас двоих, потом на Николая и опять головой замотал.

— Ну, как там, Коля? — спросил он тихо.

— Хорошо, отец, — ответил Николай.

— А... так, вообще?

— Полный порядок, отец, — сказал Николай. — У всех полный порядок, у нас у всех!

— Ну ладно, — сказал отец, помолчав, и улыбнулся: — Ну что ж, привет там маме передай... и мне, что ли?

Николай тоже улыбнулся:

— С матерью-то я как раз чуть на улице не столкнулся сегодня, когда Кольку вел. Испугать я ее побоялся, вот и спрятался с ним в парадном. Она, видно, по делу в город приехала. Ты ей тоже привет от меня передай — ну, здесь которой...

— Передам, — сказал отец. — Она обрадуется. Вон ты какой вырос! Постой, ты же в космонавты хотел?

Я обомлел. Откуда он про это знает?

— Хотел, но потом передумал. Мне моя работа нравится. И начальник неплохой.

Мы посмотрели на Парфенова, который стоял поодаль и Рекса гладил. Он расстроился, наверно, что не того Кольку привез. И лицо у него было такое, словно он не верил, что через десять лет будет начальником отделения.

А я уже знал, кем буду. И мне вдруг даже понравилось. С этим хронолетом можно здорово людям помогать, ребятам и вообще, вот как Николай мне сегодня или Парфенов... он ведь совсем не виноват, что у него так вышло.

— Вот что, — сказал отец. — Надо вас отправлять поскорей, но кто-то должен с вами полететь, чтобы машину назад доставить. Хронолет у нас малогабаритный, экспериментальная модель, двум взрослым в нем не уместиться. Поэтому мы решили, Колька, — он показал на меня, чтобы никто не ошибся, какой Колька, — ты полетишь с ними. Только не задерживайся, понял?!

— Понял! — закричал я в полном восторге.

Отец, по-моему, сначала хотел поцеловать Кольку из семьдесят первого года, но раздумал и только пожал ему руку да что-то на ухо шепнул. Николаю он тоже руку пожал. Потом подумал, поглядел на меня и сказал:

— Ну, с тобой не прощаюсь. До скорого!

Но голос у него был какой-то странный.

Мне все объяснили, как поле включать, если машина не на специальной площадке стоит, а на траве, и про рычаг — и мы забрались в хронолет.

Я сам нажал рычаг, только не сильно — на один щелчок. Серый туман появился и развеялся, и мы уже стояли на поляне в парке. Только это был еще не такой парк, какой я видел. Пруд был и колесо тоже, только все было еще обыкновенное, а не такое, как через десять лет. Мы стояли и молчали.

— Слушай, Колька, — сказал вдруг я. — Давай мускулами померяемся!

Так я и знал — у него мускулы были тверже, чем у меня.

— Я каждый день зарядку делаю, — сказал Колька.

Ну вот, и он тоже. Я вздохнул.

— Уже полгода, — добавил Колька.

Ну, значит, мне еще полгода можно не каждый день! А там я привыкну, наверно.

— Ладно, я пошел, — грустно сказал Колька. Он отошел немного, потом повернулся и крикнул: — А мы переезжаем! На другую улицу!

Мы с Николаем смотрели ему вслед.

— Он тебе понравился? — спросил я.

— А тебе?

— Ничего, по-моему.

— По-моему, тоже ничего. Нам за него стыдиться не приходится, а?

— Ага, — ответил я. — Слушай, а почему ты сказал, что Марс не покорили?

— Потому что его действительно не покорили. Только первая посадка с человеком на борту была.

— А площадь? — спросил я.

— Площадь? — Он засмеялся. — Знаешь, когда наши ракеты только над самой Землей летали, в газетах уже писали про покорение космоса. Но это, в общем, правильно, — подумав, заявил он. — В принципе мы ведь его покорим, верно? Ну, пошли.

Вот мы и на знакомой поляне. И надо прощаться.

— Николай, — вдруг сказал я, сам себе удивляясь, — а эта Лида Тимофеева, которая с тобой говорила, она, по-моему, толковая девочка, ты как думаешь?

Он посмотрел на меня:

— Знаешь, Колька, я с тобой согласен. Очень она за тебя переживала. Я ей вечером обязательно позвоню, расскажу всю эту историю...

Я почувствовал, что все могу ему сказать — прямо как самому себе, так он здорово меня понимает.

— Знаешь что, — сказал я, — у нас она, конечно, маленькая еще совсем, но я так думаю — когда она вырастет, надо будет мне с ней подружиться...

Он посмотрел на меня и засмеялся.

— Оно бы неплохо, — сказал он, — но тут одна заковыка получается, учти. Лида, конечно, вырастет, но ведь и ты вырастешь. Сколько ей лет сейчас, у вас?

— Три, по-моему... — печально сказал я. — Все понятно. Тогда ей будет тринадцать, а мне будет... ого, уже двадцать два!

— Да, насчет дружбы, пожалуй, не выйдет, — сочувственно отозвался Николай. — И вообще — давай поскорее в свое время, а то отец знаешь как переживает!

— Он, по-моему, спокойный был... — неуверенно возразил я.

— Много ты понимаешь, я вижу! Психолог! — сказал Николай, усаживая меня в машину. — Ну, прощай. На вот на память.

И он сунул что-то твердое мне в руку. Я сжал кулак, и зубы сжал, и так, сжатым кулаком, ударил по рычагу.

И снова очутился на бетонной институтской площадке.

* * *

Когда мы ехали с отцом домой (испытания отменили, потому что мы уже сами нечаянно все испытали), я спросил отца, откуда Николай знал, как запускать хронолет. Я уже понял, что он сам нашел мою машину в кустах, только вытащил не на ту полянку. Отец задумался, а потом сказал:

— Понимаешь, Коль, если мы уже в семидесятом году додумались до хронолета, то через десять лет об этом многие будут знать. И, может быть, даже многие будут уметь с ним обращаться.

— А почему же ты не спросил Николая, что они еще откроют? Можно было бы все узнать!

— А зачем? — спросил отец. — Ведь все равно нам самим это нужно сначала сделать. Если мы чего-нибудь не сделаем, то и у них этого не будет. Это ж, брат, историю делать, а не в задачнике ответы подглядывать.


Мы вышли у дома, отец пошел вперед, а я остался, потому что увидел Лидку Тимофееву. Какая она еще маленькая! Я стоял и смотрел на нее, и мне не верилось, что это та самая Лидка. Мне даже смешно стало, что я хотел с ней дружить, Она ведь еще и читать не умеет! Лидка увидела, что я на нее смотрю, и подошла ко мне. Я присел на корточки и разжал кулак.

— Смотри, что у меня есть, — сказал я.

На ладони у меня лежал маленький пятиугольный значок, на нем был нарисован Марс и стоящий на нем космонавт, а внизу цифры — «1980».

— Это чей? — спросила Лидка. — Твой? Тебе подарили?

— Я сам себе подарил! — сказал я.

— А где ты взял?

— Это длинная история, — сказал я: все равно она ничего не поймет.

— Расскажи про историю!

Вот пристала! Я спрятал значок в карман и сказал ей на прощание:

— Вот вырастешь, тогда я тебе все расскажу. Ровно через десять лет, тридцатого июня, я тебе позвоню вечером и все расскажу. Обязательно! И побежал по лестнице.

В. Мелентьев РАЗОРВАННАЯ ЦЕПОЧКА ПОВЕСТЬ

1

Зима выдалась шалая — недельные оттепели, разжиженные дороги, сизые, по-весеннему оживающие леса. Оттепели сменялись торжественными снегопадами, леса опять одевались в белое и словно затаивались. Потом, обычно к вечеру, небо прояснялось, жидкие лимонные закаты рождали яркие звезды и с непривычки кажущиеся свирепыми морозы.

Именно в такие дни местные охотники уходили в леса — на свежем снегу хорошо вырисовывались следы зверя и птицы, дышалось легко и радостно.

Декабрьская оттепель кончилась в понедельник. Потянул северный ветер, прекратилась капель, но было еще тепло и тревожно-тихо.

Вечером во вторник сорвались первые снежинки. В среду начался неторопливый редкий снегопад, а в четверг пополудни вероятно около четырех часов дня, вскоре после особенно сильного снегопада, в окраинном доме нового поселка Южный выстрелом из охотничьего ружья Андрей Яковлевич Ряднов выбил оба стекла правой половины окна глухих рам, выходившего прямо на молодые сосновые посадки — густые и ослепительно зеленые.

Минут через двадцать после выстрела Ряднов обратился к расчищавшему снег соседу:

— Понимаешь, Петрович, стекло выбил. У тебя в запасе нет?

Лев Петрович Липконос — невысокий, худощавый, лет пятидесяти с лишним, аккуратный, всегда чисто выбритый и обычно молчаливый — усмехнулся:

— То-то я слышу у тебя грохнуло что-то... Запил, что ли?

— Какое там запил!..

— А что случилось-то?..

— Да понимаешь... неувязка у меня получилась, — уклончиво ответил Ряднов. — Так нет стекла-то? В воскресенье съезжу в торговые ряды, куплю и отдам.

— Оно, конечно, грех соседа не выручить, да ведь нету.

— Жаль.

— А что сделаешь? Напугали. У вас тут, говорят, все под подозрением: если появятся стройматериалы — сразу к следователю.

— Бывало, — сразу согласился Ряднов, но, уходя, буркнул: — Вот домишко, кроме неприятностей ничего не получишь...

Больше ни к кому из соседей Ряднов за стеклом не обращался. Забил окно фанерой и проложил изодранным детским одеялом.

* * *

В пятницу утром мимо рядновского дома, по тропе, которая бежала к шоссе и дальше, к аэропорту, прошли рабочие с аэродрома и заметили рядом с тропой, в сосняке припорошенное колким снегом тело человека в ушанке, задранной стеганке, из-под которой ярко алела красная майка, и сообщили об этом в милицию.

Работники милиции, старший следователь Петр Иванович Ивонин, фотограф и другие должностные лица прибыли через полчаса. Они сфотографировали подступы к трупу, а сам труп — во всех ракурсах, осмотрели окружающую местность. Впрочем, осмотр дал очень немногое — прошедшие снегопады, по сути, уничтожили все следы в посадках. Однако на белой глади обнаружилась стежка полузанесенных снегом заячьих следов. Она тянулась от рядновского огорода почти до сосновых посадок. Неподалеку от заячьих шли другие — человеческие — следы, настороженные и словно бы крадущиеся.

Такой вывод и старший следователь Ивонин, и его товарищи сделали на том основании, что расстояние между ними было неодинаковое: иногда человек останавливался.

Эти следы, не доходя до посадок, обрывались — человек потоптался и пошел обратно, ступая в свои же следы. Об этом свидетельствовали двойные отпечатки подшитых, с каблуками валенок. По характеру обратных следов можно было предположить, что человек тот спешил.

Повторный осмотр трупа тоже не дал никаких обнадеживающих результатов. Убитый лежал ничком в глубоком снегу между рядами сосенок и так, словно в смертную минуту пытался перевернуться на спину или хотя бы на бок, чтобы выползти на тропу. Снег вокруг оказался чистым, нетронутым, и, следовательно, умер человек без борьбы.

Когда его перевернули и осмотрели карманы, то обнаружили права шофера второго класса на имя Роберта Сергеевича Андреева, паспорт, военный билет, из которого явствовало, что убитый не призывался в армию по болезни, семьдесят два рубля тридцать четыре копейки денег, и больше ничего: ни записных книжек, ни писем, ни записочек.

* * *

Следователь Ивонин, поджарый, сорокалетний блондин, в этот день был зол. И потому отсутствие прямых улик расценил как продолжение невезения.

Дело в том, что утром он поссорился с женой и дочерью — обе упрекали его в жадности: он ни за что не соглашался с их решением купить дочери, студентке-первокурснице, новое зимнее пальто. Зима была теплой, шла к перелому, и великолепно можно было проходить и в старом. За лето же, не спеша, следовало сшить настоящее, модное зимнее пальто. Тем более, что весной предстояла покупка еще и демисезонного. Но ни жена, ни дочь не принимали никаких доводов, упрекали его в пристрастии к сыну, который, как стало известно вчера вечером, получил двойку по математике и, что хуже всего, был пойман с сигаретой в школьной уборной. Теперь классный руководитель вызывал родителей.

Наконец, только вчера Ивонин закончил следствие по сложному делу о хищении автомобильных покрышек со склада легкового автохозяйства, и ему очень хотелось хоть несколько дней не то что отдохнуть, а хотя бы ликвидировать бумажные завалы в служебном столе. Когда ведешь крупное дело, на мелочь просто не хватает времени и накапливаются служебные документы, требующие внимания, ответов и решений.

Но, пожалуй, самым неприятным было сознание, что он так и не сдал «хвост» в заочном юридическом институте, на последнем курсе которого учился.

Все, вместе взятое, заставило Петра Ивановича неожиданно для себя вспылить, когда начальство предложило ему провести следствие по делу об убийстве в районе поселка Южный.

Начальство к вспышке Ивонина отнеслось мудро: оно нахмурилось, но мягко, доходчиво разъяснило, что ему, начальству, и самому ясно, что Ивонину такое дело не по душе, но поскольку все остальные товарищи заняты, а он как раз свободен, то следствие он все-таки проведет. Борьба с хищением — дело важное и нужное, но жизнь человека есть жизнь и поэтому...

Вот почему злой, а потому деятельный Петр Иванович действовал быстро, толково, коротко и вовремя отдавал нужные распоряжения. Отправив медицинской машиной труп на вскрытие, он сразу же приступил собственно к следствию.

* * *

Естественно, что прежде всего Ивонин попытался изучить следы того, кто подходил к посадкам и почему-то вернулся обратно. Ивонин встал рядом с местом, где этот неизвестный топтался, словно устраивался поудобнее.

Впереди сквозь сплошную стену густых сосен-подростков пробивалась тропка. Ивонин, а значит, и тот неизвестный, что топтался здесь, видел тропку значительно дальше того места, где был обнаружен труп. Следовательно, он мог видеть и человека, идущего через посадки по тропинке.

Потом Ивонин по следам прошел вдоль изгороди рядновского огорода, но ничего нового, кроме свежей стежки не то лисьих, не то собачьих ямочек, не обнаружил.

За огородами и молодыми садами стояли новые, преимущественно четырехоконные дома, многие с летними мансардами. Дома были какие-то сытые, ухоженные и потому несколько горделивые. Почему сытые? Ивонин и сам не знал. Просто они казались не то что солидными или богатыми, а именно сытыми — приземистые, крепкие. И только один дом, прищуренно нацеливающийся на тропку в сосняке наполовину заколоченным фанеркой окном, Ивонину не понравился. Он не казался ни сытым, ни ухоженным. Его гладкая серая стена выглядела затаившейся, недоброй. И это, единственное окно с фанеркой, тоже сразу не понравилось Петру Ивановичу — будто дом подглядывает за тропкой, неусыпно следит за ней.

Ивонин прежде всего пошел к этому дому и никого в нем не застал. На стук вышел сосед, поздоровался и сказал, что хозяин приходит домой только под вечер.

— Если, конечно, не ночует где-нибудь в другом месте.

Ивонин строго спросил:

— Это ж в каком таком другом месте? — Ему сразу не понравился сосед.

— А кто ж его знает... Может, в милиции, а может, так... у кого еще.

— А что ему жена по этому поводу говорит?

— Так жена его бросила, бил он ее вроде.

— Так... Вы не скажете, а в последние дни он ночевал дома? — И тут только Ивонин поймал себя на том, что не знает, о ком расспрашивает, и потому добавил: — Кстати, фамилия его... — и потер лоб, словно вспоминая фамилию.

— Ряднов. Андрей Яковлевич Ряднов. Каменщик, — не торопясь, но уважительно сообщил сосед, и Ивонин подумал, что слишком точен в ответах рядновский сосед.

Но потом решил, что сосед не хочет дополнительных расспросов и заранее выкладывает все, что знает. Поэтому мгновенная настороженность следователя прошла.

— Насчет того, ночевал он или не ночевал, не знаю: мы с ним не больно дружим, — усмехнулся Липконос. — Да и то сказать, я живу здесь не так уж давно и чересчур в друзья никому не набиваюсь.

— Понятно. А вчера, позавчера ничего такого... подозрительного не замечали? — И быстро уточнил: — Я говорю не столько о поведении Ряднова, сколько вообще... в округе.

— Да нет, вроде все тихо, мирно. У нас тут народ все больше пуганый, осторожный. Так что... Да, нет... — Липконос подумал и с явным сомнением в голосе досказал: — Разве вот только... Приходил ко мне вчера Ряднов и просил взаймы стекла: говорит, выбил окно.

— Вы ему дали?

— Да нет, не дал. Нету у меня его, запасного стекла. Я ж говорю: здесь все пуганые, и я тоже стал... осторожным.

Липконос смотрел прямо, и в его маленьких глазках — прямых и острых — таилась веселая усмешечка. Ивонин заметил ее, и усмешка не понравилась ему. Она заставляла разгадывать Липконоса в то время, когда мозг был занят совсем иной работой. И чтоб переключить внимание, он спросил:

— Чем же это вы напуганы? Хулиганы, что ли?

— Зачем? Я же говорю — народ у нас тихий, семейный. Солидный народ. Кроме вот только... соседа. А пуганный вашим братом, прокуратурой.

Ивонин опять быстро и недобро взглянул на Липконоса и натолкнулся на его твердый, смелый взгляд и усмешку.

— Чем же мы вас так напугали?

— А помните, когда в поселке проверяли законность строительства? Вот с тех пор и...

Ивонин сдержанно усмехнулся: помнят. Петр Иванович тоже участвовал в проверке действий местных домовладельцев и сейчас припомнил, что фамилия Ряднова упоминалась кем-то из проверяемых. И упоминалась неодобрительно. Ивонин нахмурился, но спросил мягко, заинтересованно:

— Как же это он окно выбил? Пьян был, что ли?

— И я у него так же спросил. Нет, говорит, тверезый. Просто так, дескать, получилось. Ну, правда, я как раз на дворе был и слышал, как у него в доме грохнуло что-то. А потом уже и он пришел.

— Как это — грохнуло? — насторожился Ивонин.

— Да так — грохнуло. Ну как, например, на пол что уронят или так, вообще...

— Вроде выстрела?

— А может, и вроде выстрела. Толком не разберешься — все ж таки две стены. А потом ведь аэропорт рядом.

— Ну и что?

— А то, что и над нами самолеты летают — глушат. А на взлете, особенно зимой, когда моторы прогревают, такую стрельбу откроют, что у нас здесь хоть пулеметы ставь — никто ничего не услышит. Так что и я точно не скажу, что у Ряднова произошло: может, выстрел, а может, и что другое.

Они поговорили еще, и Ивонин прошел на рядновский огород, постоял у заколоченного фанеркой окна и понял, что окно было выбито изнутри: осколки стекол валялись в сугробе.

Тогда Ивонин вернулся к Липконосу и составил первый протокол допроса. Липконос отвечал кратко, вразумительно и по отношению к Ряднову — объективно. Да иначе и не могло быть: Липконос работал кладовщиком в товарных складах аэропорта, а до приезда в эти места служил в военизированной охране на Дальнем Востоке и понимал дисциплину, порядок и умел вести себя с представителями власти.

Узнав у Липконоса, где работает Ряднов, Ивонин сразу же поехал на строительство. Ряднова он вызвал в контору и, разглядывая его угрюмое, красивое лицо с пятнами густого румянца под зимним загаром, сразу же решил, что этот человек с крутым характером и сильной волей. Разговаривать с ним, видимо, придется долго и обстоятельно. Поэтому Ивонин зашел к начальнику СМУ и попросил его отпустить каменщика Ряднова в его распоряжение.

— Он может помочь нам в одном очень щекотливом деле.

Начальник поспешно согласился с Ивониным и хотел было вызвать секретаршу, но Ивонин остановил его:

— Зачем информировать лишних людей? — и пожал плечами.

Начальник понимающе покивал, и Петр Иванович увез Ряднова с собой.

2

У входа в кабинет Ивонина ждал его институтский... Да нет, товарищем или приятелем его назвать было нельзя — слишком молод для этого. Однако Ивонин симпатизировал Николаю Грошеву — демобилизованному старшему сержанту, а сейчас, перед окончанием заочного юридического института, инспектору уголовного розыска.

У Грошева была отличная память, довольно глубокие и разносторонние знания общественных дисциплин и философии. В армии он руководил группой политических знаний и, сам того не замечая, втянулся в изучение общественных наук. Ивонин же хорошо знал криминалистику и специальные юридические дисциплины. Они были отличным дополнением друг другу.

Все свободное время Грошев, с разрешения своего и прокурорского начальства, помогал Ивонину, медленно, но верно познавая особенности следовательской работы. Чтобы успеть везде, Грошев ходил в ночные дежурства, после которых спал два-три часа, потом шел к Ивонину, работал под его руководством, снова спал часа три, занимался в институте. Он был молод, здоров и заданный себе режим выдерживал преотлично. Ивонину была приятна его помощь — неторопливая и обстоятельная.

Пропуская мимо себя хмурого, но независимо шагающего Ряднова, Ивонин приветливо кивнул вставшему со скамейки Грошеву:

— Вовремя. Займемся делом.

После того как он увидел Николая, злость, нервозность этого дня постепенно оставляли Ивонина — в конце концов, теперь их двое, а это кое-что значит.

Все трое вошли в кабинет, и Петр Иванович вынул из стола пачку бланков протокола допроса свидетелей — на этой стадии следствия, чтобы не возбуждать подозрений допрашиваемого, нужен был именно этот тип бланков — и положил перед Грошевым.

— Заполни пока анкетные данные. А я забегу к начальству.

В армии Грошев был помощником командира взвода пеших разведчиков, и кое-какие его знания и навыки помогали Ивонину в ходе следствия. Заполняя протоколы, Грошев учился и краткости изложения, и искусству допроса и приобретал навыки обращения с преступниками. Ивонин неплохо владел этими навыками, и Николай с удовольствием перенимал их. По учебникам этому не научишься.

Грошев сел за второй столик, неподалеку от стола следователя, пригласил Ряднова и, спросив фамилию, имя, отчество, стал заполнять короткую анкету — начало протокола.

Ряднов отвечал спокойно, не торопясь, и его крупные, темные от загара руки тяжело лежали на выбеленных раствором ватных брюках.

* * *

Ивонин коротко доложил начальству о результатах поездки, показал первый протокол допроса Липконоса, из чего начальство могло сделать вывод, что времени он не терял, и сообщил:

— Еще одного привез с собой. Сейчас начну допрос.

— Ну вот и хорошо. Разворачивайтесь, Петр Иванович.

— Как всегда, прошу разрешения подключить Грошева.

— Пожалуйста. Растите кадры. Он парень обещающий.

Когда Ивонин вернулся в кабинет, Грошев и Ряднов спорили.

— Вы, конечно, как хотите, но я лично считаю, что это все ж таки судимость! — угрюмо говорил Ряднов.

— Что тут у вас? — спросил Ивонин, бегло проглядывая анкетные данные. — Тридцать семь лет, беспартийный...

— Вот товарищ Ряднов в свое время получил десять суток за мелкое хулиганство и утверждает, что это судимость, а я доказываю, что это не так, что...

— Нет, конечно, — усмехнулся Ивонин, — это не судимость! Но гражданин Ряднов кое в чем прав: такая неприятность характеризует человека с определенной стороны. Ну, да это мы уточним. — И обратился к Грошеву: — Ты готов, Коля?

— Да.

— Ну-с, гражданин Ряднов, Сергей Яковлевич...

— Андрей Яковлевич, — поправил Ряднов.

— Правильно, Андрей Яковлевич. Вопрос первый: кто и когда выбил стекло в окне вашего дома?

Ряднов запнулся, прикинул что-то в уме и твердо сказал:

— Я выбил. А выбил... вчера, часа в четыре.

— Как это произошло? При каких обстоятельствах?

— Очень просто. У нас в тот день не хватало раствору — мало привезли. Гололед, снег, вот машины и не управились. И... я... да вообще все мы раньше времени пошли по домам. Я когда к дому подходил, посмотрел на небо, на посадки, и мне показалось, что на поле следы.

— Чьи следы?

— Заячьи следы. Чего, думаю, косой сюда выбежал? Заинтересовался, подошел — верно, заячьи следы. Я пошел по следам до посадок, посмотрел, куда они потянули, и вернулся обратно, отпер дом... В доме темно, вроде показалось холодно и как-то... нежилью отдает; и я подумал, что раз зайцы даже к поселку стали выходить, значит, их много и стоит побродить по пороше.

— Так, понятно. Ну, а при чем здесь окно?

— А окно при том, что я снял со стены ружье, осмотрел его и прикинул вскидку... И сам не знаю, как уж тут получилось, но нажал на спусковой крючок. На собачку то есть. Вот и разнес стекло.

— Непонятно. Уточним, почему вы нажали на спусковой крючок? На эту самую собачку...

Ивонин сказал это жестко, и Ряднов вдруг сник. Он долго молчал, часто облизывая губы.

— Руки у меня дрожали, — проговорил он, — неприятности были... личные, а спуск на ружье мягкий... и короткий.

— А почему на вашем ружье такой... нежный спуск?

— На охоте стреляешь навскидку. Тут мгновения важны. Вот я так его и отрегулировал.

— И сильно у вас дрожали руки?

— Сильно. Выпил накануне...

— А что у вас за неприятности?

— Я сказал — личные.

Ряднов ответил это так, что Ивонин понял: об этих неприятностях Ряднов не скажет.

— Ну хорошо, и куда же вы пошли после выстрела?

— Как — куда? К соседу. Думал разжиться у него стеклом, но у него не оказалось.

— Сразу пошли?

— Да... вроде бы сразу.

— А сосед не дал?

— Не дал.

— И что же вы сделали?

— Забил окно фанеркой и заложил... этим, ну... старенькое детское одеяльце у меня было. Потом обед сготовил, телевизор посмотрел. Вот и все...

Обстоятельность Ряднова, его словоохотливость настораживали. Еще не имея акта вскрытия трупа и не зная точно, чем именно, из какого оружия был убит Андреев, Ивонин все-таки решился на довольно рискованный вопрос.

— Понятно. А вы не скажете, почему у вас, охотника — ведь вы, сколько мне известно, охотник, — могло висеть заряженное ружье? Да к тому же заряженное не дробью, а жаканом... То есть пулей. Как вы это можете объяснить? Вам не кажется это странным?

— А чего ж тут странного? Живу я один, у самого леса... Мало ли что может быть. Вот и держал... заряженным. А что касается жакана... так разве ж на такой случай будешь заряжать дробью?

— На какой случай?

— Ну... на такой... на лихого человека. — Ряднов поспешно уточнил: — У меня оно всегда по-таежному заряжено — один ствол жаканом, второй дробью.

— Объясните, пожалуйста, а зачем вы применяли именно такой метод заряжания?

— Так в тайге всегда можно встретиться с медведем-шатуном или там с рысью. Вот потому и держишь жакан на всякий случай. А вторым стволом, с дробью, работаешь.

— А что, в наших лесах тоже есть рыси и эти... как их, шатуны?

— Откуда? У нас, ясно, нет. Так это я ж говорю про тайгу.

— Вот видите: зверей нет; а вы жаканы держите. Зачем?

— Я же сказал — на всякий случай. От лихого человека. Первый выстрел, в случае чего, предупредительный — дробью, а нет — тут уже, значит...

Ряднов развел руками и, кажется, впервые с некоторым подозрением посмотрел на Петра Ивановича. До сих пор, отвечая, он больше смотрел то в окно, то на Грошева, который быстро писал протокол. Смотрел так, словно искал у него поддержки и проверял по выражению его лица правильность своих ответов.

Теперь же он смотрел только на Ивонина, и Петр Иванович не сводил с него взгляда, стараясь смотреть в какой-нибудь один глаз Ряднова. В таких случаях следовательский взгляд действует вернее.

— У вас много патронов с жаканами?

— Нет, один только был.

— А почему ж так мало?

— А зачем больше? Он же мне не для охоты требовался.

— Понятно. Но вам не кажется странным, что вы, опытный таежный охотник, вдруг допустили случайный выстрел, да еще не куда-нибудь, а именно в окно?

— Я же сказал: действительно дал промашку. Злой был, руки дрожали... Вот и... А еще, может, потому, что давно стрелял, отвык...

Ряднов задумался. Его темные, под черными бровями глаза словно ощупывали комнату, следователя, Грошева и прикрылись мохнатыми ресницами.

Ивонин усмехнулся.

— Вы давно не охотились?

— Я зимой вообще редко... да можно сказать, совсем не хожу на охоту.

— Это почему же?

— Работаем мы на морозе, наверху. Намерзнешься, не хочется в поле идти, опять на мороз, на ветер.

— А в этот раз вы решили изменить правилу и пойти поохотиться. Так?

— Да. Настроение такое, вот и решил проветриться.

— Настроение... Настроение, оно, конечно, на многое влияет. А летом вы охотились?

— Летом не охотятся. Запрещено. А весной и особенно осенью любил походить.

— И как, удачно? С полем?

— Да пустым не приходил, — не сдержав горделивой улыбки, ответил Ряднов.

— Вы что же, хорошо стреляете?

— Как вам сказать... В армии снайперил, по спортивной стрельбе имел первый разряд. Полковник наш все на сверхсрочную оставлял — обещал на мастера спорта представить.

— А вы не остались?

— Нет. Мать у меня болела... Одна она жила, вот я и не остался.

— Только это и помешало?

— Не это, я бы остался, — строго ответил Ряднов. — Я армию любил. И стрелять любил.

— За что ж вам так полюбилась армия?

— За порядок, — отрубил Ряднов и отвернулся.

Ивонин вздохнул и спросил:

— И вот вы, такой опытный стрелок, таежный охотник, любитель порядка, и вдруг стреляете в окно. Тут я что-то не понимаю...

— Я не стрелял, я целился.

— В окно?!

— Ну, а куда ж еще? — повысил голос Ряднов. Потом что-то вспомнил и, видимо, успокоился. — Это ведь тоже привычка. В армии, когда проверяешь оружие, обязательно отворачиваешься в чистую сторону и держишь оружие вверх, в небо. А если прикидку делаешь, опять-таки обязательно в поле. Ну вот, наверное, поэтому... — Ивонин все так же пристально, иронически смотрел в глаза Ряднова, и каменщик, несколько замявшись, смутился и растерянно пояснил: — Потом еще — тоже привычка, — всегда хочется прицелиться во что-нибудь.

— Во что же вы целились, гражданин Ряднов, за окном? — перебил следователь.

— Не знаю... Не помню... — Он задумался. — Скорее всего, в сосенку какую-нибудь. В вершинку.

— Ясно. Значит, целился в сосенку... — задумчиво и даже как будто сочувственно протянул Ивонин. — А может, и не в вершинку? Может, и в серединку? А?

И это мелькнувшее сочувствие успокоило Ряднова, и он ответил умиротворенно, так, словно готов был помочь следователю:

— Может... Только я почему-то думаю, что в вершинку — она на фоне неба хорошо просматривается, а серединка сливается. Так что, скорее всего, в вершинку.

— А может, в серединку?

— А может, и в серединку. Честное слово, не помню.

Мягко зазвонил телефон, и Петр Иванович, все так же не спуская взгляда с Ряднова, снял трубку.

— Да. Сейчас приду.

Он ушел, а Ряднов долго смотрел в окно, потом обернулся и спросил у Николая:

— Чего он добивается? Не знаешь?

Николай пожал плечами, промолчал.

3

В канцелярии Ивонину передали протокол вскрытия трупа Андреева и завернутый в бумажку жакан — кусочек свинца, похожий на древнюю картечину. Петр Иванович взвесил жакан на руке, вздохнул и стал читать протокол. За привычно официальными словами вставало главное: жакан проник в сердце. Отличный выстрел — мгновенная смерть. Смущало одно обстоятельство: жакан ударил не прямо в грудь, а в бок. В бок, перед самым бицепсом левой руки.

Ивонин несколько минут стоял около канцелярского стола и думал, припоминая и положение трупа, и тропинки, и недоброе, косое окошко рядновского дома. Все было несколько необычным, и все требовало объяснения. И как бы отпечатав у себя в мозгу все, о чем думалось в эти минуты, Петр Иванович вернулся в кабинет, прошел на свое место. Андрей Яковлевич был уже не так покоен, как в начале допроса. Тревога уже смутила его, и он, не выдержав ивонинского взгляда, заерзал и отвел глаза.

«Чует», — недобро подумал Ивонин.

Недобро, может быть, потому, что внутренним зрением он еще видел место убийства, положение трупа и алую майку на его спине, под которой, как показывал протокол вскрытия, была свежая царапина, нанесенная каким-то острым предметом.

— Так, на чем мы остановились? — внутренне подбираясь и сосредоточиваясь, протянул Ивонин. — Значит, стреляли вы...

— Стрелял я в окно, а вот целился...

— Именно. Целились, может быть, в вершинку, а может, и в серединку. Точно вы этого не помните, но возможно, и в серединку сосенки. Так?

— Так.

Андрей Яковлевич пошаркал ногами. Уже оттаявшие, подшитые, с каблуками, валенки оставили на крашеном полу длинные блестящие полосы.

— Кстати, вы сказали, что заложили окно детским одеяльцем, а сами утверждаете, что живете одиноко, сами готовите... Откуда же взялось одеяльце?

Растерянность на лице Ряднова сменилась привычной хмуростью.

— Дочкино это одеяло. А жена от меня ушла. Взяла дочку и ушла...

— Почему же она от вас ушла?

— Так уж...

— Знаете что, гражданин Ряднов, мы с вами не дети, и вы понимаете, где вы находитесь, и не можете не понимать, что если я задаю вопросы, а товарищ, — Ивонин кивнул на Грошева, и Ряднов внимательно посмотрел на него, — записывает, значит, нам это важно. Важно и нам, и вам. Поэтому прошу вас отвечать на мои вопросы как можно полнее и точнее. Ничего не скрывая.

— Так я и не скрываю.

— Вот и хорошо. Повторяю вопрос: почему от вас ушла жена?

Ряднов трудно вздохнул и долго смотрел в окно, потом встряхнулся и, ни на кого не глядя, разглаживая измазанные раствором ватные брюки, стал говорить:

— Ссорились мы с ней. Ревновал я ее. Соседи у нас были, вы их знаете, товарищ следователь, Андреевы. Шоферы. Так вот, стало мне известно, что она встречалась с младшим, с Робкой. Робертом. Ну вот... Вот она и ушла.

— А где же эти Андреевы сейчас? — наклонился вперед Ивонин.

— Не знаю. После проверки домовладений в нашем поселке они продали дом и уехали. А месяца через три и жена от меня ушла.

— Развод не оформили?

— Нет. Алименты плачу...

Он ответил это таким тоном, таким грустным светом вспыхнули его глаза, что Ивонин не сразу решился продолжить допрос. Он с трудом сдержал вздох и спросил мягче, по-человечески заинтересованно:

— После отъезда вы хоть раз видели кого-нибудь из Андреевых?

— Нет! — зло отрезал Ряднов, и эта злость подстегнула Петра Ивановича.

— А как же вам стало известно, что ваша жена встречалась... с этим самым Робертом, если они уехали да еще неизвестно куда?

Ряднов долго молчал, невидяще глядя куда-то поверх следователя, и опустил глаза.

— Тут так. Перед тем как им уехать, мне ребята на работе сказали: «Смотри, бригадир, за своей женкой». Честно говоря, я и раньше замечал, что она с ним... слишком свободно, что ли, вела себя. То обнимутся вроде в шутку, то он ее с работы подвезет — он же таксишник. Я вроде бы старался не думать, а все-таки грызло это меня. Спросил у нее. Она ответила, что, дескать, мы же с ним в одной школе учились. Старые друзья. Ладно, я поверил. Потом как-то раз меня предупредили: сам убедись — он за ней на работу приезжает. Ушел с работы пораньше, приехал к ее проходной, жду. Верно, подъехал. Она села вместе с подругой, и уехали. Я домой. Дома ее нет. Пришла поздно, привезла ковер. Говорит, устала, еле доперла. Брала на другом конце города, знакомая продавщица позвонила, чтоб заехала. Я спросил: «Одна брала или с кем еще?» Она сразу покраснела и говорит: «Нет, с подругой». — «На Робкиной, говорю, машине?» — «На Робкиной». Все вроде правильно: почему он не мог подвезти? И соседка, и старая знакомая. Но все вроде правильно и неправильно. Грызет у меня сердце, и все. Робку того я просто возненавидел, боялся даже встречаться с ним...

— Почему же боялись, Андрей Яковлевич?

— За себя боялся. Встречу, думаю, покалечу, а то и убью. — Ряднов поднял на Ивонина горящие, страдающие глаза и доверительно сообщил: — Да, вот до какого состояния дошел, а тут еще со всех сторон подзуживают. То один намекнет, то второй подкусит. Бабы поселковые то с жалостью на меня смотрят, то прямо в глаза смеются. Злюсь, бешенствую, но держусь. А потом, дело-то это на старые дрожжи легло.

— Как понимать?

— Ну это вы сами помните... Когда проводили у нас проверку домовладений, Андреевы показали, что будто я им кирпич продавал, краску. Я, как вы помните, от этого отказался.

Ивонин медленно откинулся на спинку стула. В натренированной памяти сразу встали картины тех, уже давних допросов, неминуемых сплетен и дело Андреевых. Похоже, что Ряднов пытается установить с ним контакт, спрятаться за давнее знакомство. Психологически переключить внимание следователя. Не выйдет! Чтобы совладать с собой, Петр Иванович быстро спросил:

— А на самом деле все-таки продавали?

— Да нет, ничего я им не продавал и ничего не менял. Я их просто... презирал. Это ж хапуги. Старший возил ворованное машинами — он же на самосвале работал. Машину кирпича на стройку, а две на сторону. А младший таксишник. Сколько раз с какими-то тюками приезжал...

— А вы молчали?

— Молчал. Потому что подозрение еще не факт. Но чувствовал — хапуги. По всему чувствовал, а доказать не мог. И еще вопрос: почему Робку в армию не взяли? Почему? Говорят, по здоровью. А работать на такси может? И вот всё у них так — на обмане.

— А жену вы били или нет?

— Нет. Говорили про меня, будто бы я бил, но я не бил. На женщину у меня рука не поднимется. А вот Робку не отделал — до сих пор жалею.

— Почему?

— Да все б легче было. А то вот ругались мы с ней, ругались — я все допытывался, — а она взяла и ушла. А ведь раньше мы хорошо жили...

— Скажите, Ряднов, а с тех пор как Андреевы уехали, вы хоть раз видели Роберта Андреева?

— Я же сказал: не видел.

— Ни разу?

— Ни разу...

— И не знаете, где он живет? Чем занимается?

— Нет, не знаю. А заниматься он чем может? Шофер, наверно... Он шофер хороший. Отчаянный шофер.

Ивонин задал еще несколько вопросов, смутно ощущая, что Ряднов слишком уж легко и просто идет в расставленные ему сети. Он даже жалел Ряднова, по-человечески жалел и понимал его: ведь и сам был женатым человеком и знал, что такое ревность. Особенно такая, когда не знаешь толком — правда это или нет. Подозрение — вот что самое плохое. Но как следователь, профессионально он обязан был либо обосновать свое, возникшее на допросе подозрение, либо отбросить его и двинуться дальше. Поэтому, задавая вопросы, он достал документы Андреева и когда ему удалось поймать все еще страдающий, но уже сломленный взгляд Ряднова, быстро подался вперед и, закрыв рукой большую часть шоферского свидетельства Андреева, показал Ряднову его фотографию.

— Вы знаете этого человека, Ряднов?

Делать это Ивонину, может быть, и не следовало бы. И учебники и практика предписывают следователю предъявлять фотографию к опознанию не в одиночку, а только в группе. Но дело оборачивалось так необычно, что Петр Иванович второй раз за время этого допроса позволял себе пойти на некоторое нарушение установившейся практики. Иначе он поступить не мог: он чувствовал растерянность Ряднова, его внутреннюю сломленность и спешил, потому что в иное время и в иной обстановке подозреваемый справится со своей слабостью и помешает самому главному в работе следователя — установлению истины.

Ряднов посмотрел на фотографию, едва заметно дернулся и тоже впился взглядом в следователя. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, и Ряднов сдался. Он отвел взгляд и глухо ответил:

— Знаю. Это Роберт Николаевич Андреев, мой бывший сосед.

— Так вот, Ряднов, Роберт Николаевич Андреев вчера днем, между двенадцатью и шестнадцатью часами, убит выстрелом в бок. — И, проверяя, как поведет себя Ряднов, добавил, словно уточняя: — Убит жаканом из вашего охотничьего ружья.

Это была третья сознательная ошибка Ивонина. У него еще не было свидетельства баллистической экспертизы, которая подтвердила бы, что жакан, убивший Андреева, вылетел из рядновского ружья. Но Ивонин по опыту знал, что самая строгая баллистическая экспертиза не сможет с совершенной точностью определить этого, если оружие гладкоствольное и не имеет повреждений ствола. А какие ж повреждения ствола у ружья опытного таежного охотника?

Но Ряднов не заметил этой следовательской промашки. Он медленно поднялся со стула, неотрывно глядя на следователя. Ивонин резко приказал:

— Сядьте! И убили Андреева, как мы считаем, вы. Согласны, гражданин Ряднов?

— Нет... Не согласен, — прохрипел Ряднов.

— Я так и думал. Но должен вам сказать, что вы напрасно отпираетесь. Ведь калибр вашего ружья двадцатый?

— Двадцатый.

— И дома вы были до четырех?

— Был...

— Ну и так далее. Прочтите и подпишите протокол допроса. Коля, ты знаешь, как это делать, а я на минуту выйду.

Он вышел в соседний пустующий кабинет, позвонил начальнику СМУ и получил подтверждение слов Ряднова: в день убийства раствора действительно не хватало и каменщики ушли со стройки раньше времени.

— Это, конечно, нарушение трудовой дисциплины, но поскольку я как начальник считаю...

— Ладно, — перебил Ивонин. — Напишите нам объяснение, а затем характеристику на Ряднова. Завтра утром документы должны быть у нас. Все.

Потом Ивонин выписал постановление на арест гражданина Ряднова Андрея Яковлевича, обвиняемого в убийстве, и, доложив начальству, попытался получить от него подпись на ордере. Но начальство решило само прийти в кабинет Ивонина.

Ряднов кончал читать протокол, почти машинально подписывая каждый листок. Ивонин и начальство искоса наблюдали за ним, за его хмурым, растерянным и в то же время злым лицом, за его твердыми, ни разу не дрогнувшими руками.

Когда он кончил подписывать листы протокола, Ивонин осведомился:

— Все записано правильно? Без искажений?

— Все правильно. Без искажений. И все-таки... все-таки я не убивал. — И вдруг, резко повернувшись, Ряднов спросил: — А где он убит?

— Я ждал этого вопроса, Андрей Яковлевич. Хотя, честно скажу, ждал раньше. Так вот, он убит в сосновых посадках, на тропке через них, как раз против вашего окна. Подвиньтесь поближе, и я вам расскажу, как это произошло.

Ивонин взял лист чистой бумаги и набросал на ней план местности.

— Вот, смотрите. Это ваш дом, огород, тропка, а вот место, где найден убитый Андреев. Дело происходило так. — Ивонин говорил доверительно, даже дружелюбно: напряжение уже оставило его и он был доволен четко выстроившимися уликами, подтверждавшими его версию. — Вы действительно ушли с работы раньше времени и в самом деле заметили на пороше заячьи следы и осмотрели их. У опушки вы увидели, что по тропке через посадки кто-то идет. Присмотревшись, вы поняли, что идет Андреев, ваш давний обидчик, виновник, как вы считаете, вашей неудачной жизни, человек, которого вы когда-то хотели убить. — На скулах у Ряднова вздулись желваки, и лицо стало злым. — Вы сразу же побежали назад. О том, что вы бежали или, по крайней мере, быстро шли по своим старым следам, свидетельствуют фотоснимки этих следов и общее их описание, в частности вот этих самых подшитых валенок, которые сейчас на вас. Вы в них были в тот день?

— В них, — хрипло выдохнул Ряднов.

— Ну вот. Дома вы зарядили ружье, а возможно, оно и в самом деле было заряжено заранее — вы это обстоятельство еще уточните, — подошли к окну, чтобы посмотреть, не выходит ли Андреев на открытое место. Андреев действительно как раз в это время приближался к выходу из посадок. Он увидел оставленные вами на свежем снегу следы, и они насторожили его: ведь он направлялся в ваш дом. Он взглянул на окно вашего дома, увидел ваше лицо и резко повернул назад. Вы поняли, что он от вас уйдет, и выстрелили. Андреев скрылся в посадках. Пойти проверить, убили ли вы его или нет, вы не пошли, потому что в таком случае ваши повторные следы сразу бы выдали вас. Ведь вы таежный охотник и понимаете значение следов. Вы долго прислушивались и присматривались к тропке. Но там все было тихо. Тогда вы пошли к соседу за стеклом. Вот показания Липконоса, вы пришли к нему минут через двадцать после выстрела. Больше из дому вы не выходили, чтобы не вызвать чьих-либо подозрений. Дескать, ничего не знаю. Так было или не так?

Ряднов облизал губы и кивнул:

— По-вашему, так... Только не видел я его, не видел!

— Видели! — жестко сказал Ивонин и костяшками пальцев пристукнул по столу.

— Да не видел! — взмолился Ряднов. — И не мог я его убить! Не мог! Ведь не до конца же я все знал. И верил, и не верил... — Ряднов прижал руки к груди и стал медленно обводить взглядом лица присутствующих, суровые и неприступные. Что-то дрогнуло в нем, в груди заклокотало, и он склонил голову. — Ах, что ты наделала со мной, Анька! Что ж ты наделала...

— Ну как, Ряднов, признаетесь сразу или будете тянуть? Сами видите, что ваши собственные показания утверждают: убить Андреева могли только вы.

— По-вашему, выходит...

— Что значит «по-вашему»? Перед вами и нами факты. А они говорят, что убийца вы.

Ряднов встал, вытянулся по-солдатски и строго, раздельно произнес:

— Как хотите судите, что хотите делайте, но я не убивал. Не мог я убить человека. Пусть паршивого, но человека. — И вдруг сгорбился и растерянно, с великой надеждой поглядывая на людей в этой комнате — теперь явно враждебных ему людей, — прошептал: — Может, и в самом деле случайно? А? Ах ты горе какое...

Допрос длился еще с час, но Ряднов стоял на своем: он не убивал. Если доказано, что убила Андреева пуля-жакан из его ружья, это могло произойти только случайно.

С арестом он согласился:

— Это я понимаю: раз такое дело...

Он даже не попросил съездить домой за личными вещами, а сразу же вышел из комнаты, заложив руки за спину.

4

Начальство долго пересматривало протокол, вздыхало и, наконец, вынесло свой осторожный приговор:

— Поспешили вы, Петр Иванович. В вашей версии слишком много уязвимых мест.

— Знаю. Но еще больше логически точных данных.

— Не спорю. Но почему вы решили, что Андреев мог увидеть Ряднова в окно? Сейчас зима, и окна могли быть покрыты льдом, инеем.

— Исключено: все дни стояла оттепель, а Ряднов живет один и, значит, топит только вечером. Поэтому в комнатах было, по крайней мере, прохладно, следовательно, окна не могли запотеть, а тем более покрыться инеем — разность температуры невелика.

— Логично. Но почему Андреев повернулся, чтобы уйти обратно? И почему он шел по этой тропе?

— Вполне естественно. По-видимому, он все-таки встречался с Рядновой...

— Это нужно доказать.

— Видите ли... несколько лет назад, как вы помните, мы вели расследование по делам домовладельцев поселка. Мне уже тогда было известно, что Ряднова встречалась с Андреевым. Об этом говорили многие соседи. Я забыл, а Ряднов, как вы сами видели, напомнил мне об этом.

— Логично.

— Так вот, вполне вероятно, что Андреев не выдержал разлуки и приехал на встречу со своей любушкой. Заметьте, что он шел днем, когда Ряднов, по всем правилам, должен быть на работе, а его жена могла уйти с работы. Андреев не хотел, чтобы его увидели и заново начали трепать их имена, а поэтому решил зайти с тыла.

— Логично. Все логично. И все-таки...

— Я вас понимаю: не слишком ли много логичных совпадений и не слишком ли поспешна попытка сразу, одним ударом вырвать признание? Даже если я и ошибся, согласитесь, что я обязан был сделать это хотя бы для того, чтобы проверить версию, дать Ряднову возможность отвести обвинение. Он этого не сделал. Больше того, он на всякий случай признал другой вариант: убийство по неосторожности, не умышленное убийство.

— Логично. Но он не производит впечатление... слишком хитрого, расчетливого человека. Как вы думаете, Грошев? — Начальство круто повернулось к Николаю.

— Не знаю... Я настолько удивлен случившимся, что еще не могу разобраться как следует. Но... несмотря на всю логику, мне его просто жалко.

— Почему?

— Видите ли, если человек действительно убийца, он не будет с такой точностью, даже горделивостью давать как раз те показания, которые логически подтверждают его виновность. По-видимому...

Но начальство перебило Грошева:

— Вот-вот. В этом все и дело. По-видимому, здесь либо полная невиновность, либо действительно неумышленное убийство. Поэтому сделаем так: в интересах справедливости исключим все возможности ошибки. Следствие вести в дальнейшем по новой версии. А потому, что вы, Ивонин, уже не сможете отказаться от своей, психологически это вполне объяснимо, и потому, что есть еще одно важное дело, я отстраняю вас от этого дела. Вы, Грошев, если хотите, можете работать с новым товарищем. Вам будет полезно посмотреть на дело иными глазами. Потому что, к сожалению, следственное дело — не математика. Тут бывает всякое.

Когда начальство ушло, Ивонин медленно собрал документы и впервые за долгое время закурил. Грошев спросил его:

— Скажите, у вас были хоть какие-нибудь данные обвинять Ряднова, вести следствие именно так, как его вели вы?

— Нет. Была улика, намек на нее — разбитое стекло. Хотя, в общем-то, эта улика довольно шаткая: мало ли по какому поводу оно могло быть разбито? И я действительно трижды рисковал: ведь все могло пойти прахом. Но в том-то и заключается наше дело, что нужно следить за логикой мыслей и подозреваемого, и дела, и за самим собой. У нас тут тоже риск. Иногда неприятный, опасный, но что сделаешь? Все считают, что риск бывает только в открытой схватке с противником, с преступником. А бывает вот такой, за столом.

— А вы как же считаете: убийца он или нет?

— Если говорить честно, я все-таки убежден, что если он и убийца, то случайный. Начальство да и ты говорите правильно: преднамеренный убийца не будет так упрямо возводить против себя стену улик. Но вся беда в том, что в криминалистике известен и такой прием: логику переводить в алогичность. Преступление настолько обоснованно, что начинаешь сомневаться в самом обосновании. Иногда этим и пользуются преступники: помилуйте, да разве б я стал сам на себя наговаривать? Поэтому поживем — увидим.

Вспомнив, что нужно идти домой и опять вести неприятный разговор с женой и дочерью, что нужно еще зайти в сыновнюю школу и выслушать наставление учителей, Петр Иванович опять рассердился и ткнул папиросу в пепельницу.

— Ладно, Николай, пошли. Ты на досуге подумай об этом деле, посмотри, не напутал ли я чего, не упустил. Со стороны бывает видней.

На выходе из помещения они столкнулись с женщиной в стеганке, ватных, перепачканных раствором и краской брюках, в теплом платке, который скрывал ее лицо. Уже вставший на пост ночной вахтер доказывал ей, что работа закончена, и советовал зайти завтра.

Грошев распрощался и пошел на дежурство.

5

Более углубленное следствие по делу об убийстве Роберта Андреева ничего нового не принесло. Следы, заметенные свежим пушистым снегом, были те же, что и на фотографиях; никто из опрошенных жителей не слышал выстрелов, так же как и Липконос, ссылаясь на привычку к детонации авиационных моторов с ближнего аэродрома, не видел ни Андреева, ни кого-либо другого, в том числе и самого Ряднова: ведь все произошло в рабочее время, когда большинство жителей было либо на работе, либо в школе, а те немногие, кто оставался в поселке, готовили обед, выполняли домашние задания, спали перед ночными и вечерними сменами.

Произвели следственный эксперимент. У опушки на тропке было установлено чучело, и один из работников местного Охотсоюза первым же выстрелом рядновской «ижевки» пробил его навылет. Баллистическая экспертиза допускала, что единственная, находившаяся в распоряжении следствия пуля-жакан могла быть выстрелена из рядновского оружия. Оно, кстати, содержалось в образцовом порядке. Эксперимент удовлетворил Ивонина.

Николай Грошев присутствовал и при допросе Анны Ивановны Рядновой. Она категорически отрицала и связь с Андреевым, и то, что муж ее бил.

— Ушла потому, что надоела такая жизнь — все время на подозрении, все время скандалы. Дочка стала плакать, вскакивать по ночам. Да и другое. Мужа и раньше ни в кино не вытащишь, ни так пройтись, а как переехали в новый дом, и вовсе — даже в город неделями не выходили. Как высланные.

— А теперь вы как живете?

— Хорошо живу. Комнатку получила, сама себе хозяйка. Мне ничего не нужно.

Анна Ивановна — рослая, красивая женщина лет тридцати — и в самом деле была полной хозяйкой самой себе. Особенно после того, как стала работать экспедитором столовой и буфетов в аэропорту. Все время в движении, с людьми. Она теперь и не мыслила другой жизни.

Мужа она вспоминала добром:

— Хоть и бирюк, но человек, в общем-то, хороший, душевный и как мужчина видный, хотя вокруг немало и получше.

Об Андрееве у нее было свое точное мнение:

— Веселый, не слишком честный и отчаянный.

Запрос, посланный к новому месту жительства Андреевых, подтвердил характеристику Анны Ивановны.

И в далеком сибирском городке братья Андреевы зарекомендовали себя хорошими шоферами, но людьми прижимистыми и в чем-то затаенными. Старший, семейный, водил самосвал, а Роберт работал на легковом такси. Поскольку на каждую машину полагалось по два шофера, а шоферов в городе не хватало, Роберт по нескольку недель работал по две смены, а потом брал отгулы сразу на неделю-две и часто уезжал из города. В таксомоторном парке рассказали, что Роберт работал смело, часто ходил в дальние поездки — в леспромхозы, таежные села. План перевыполнял, а что брал отпуска — так по закону, и не чаще, чем все остальные шоферы, сплошь охотники, рыболовы, шишкари.

Старший Андреев не утверждал, что младший брат встречался с Анной Ивановной, но говорил, что она нравилась Роберту, и он жалел, что упустил в свое время такую женщину. Вспоминал он о ней и на новом месте жительства. Поэтому вполне вероятно, что приезжал он именно к ней, а так как не знал, что она уже не живет с мужем, направился к ее дому и напоролся на пулю.

Присланная из СМУ характеристика отмечала, что Ряднов был в свое время снят с бригадирства за разбазаривание стройматериалов, не исключающее хищения. А его тяжелый, упрямый характер привел к мелкому хулиганству — драке в нетрезвом виде.

* * *

Никто, ни один человек — ни из соседей, ни из сослуживцев — не пытался помочь Андрею Яковлевичу, и только одна крановщица из СМУ попробовала облегчить его судьбу. Она пришла к следователю и попросила разрешение на передачу.

— А кем вы ему доводитесь?

— Никем. Сослуживица.

Всякий, кто хотя немного знал Ряднова, мог быть находкой для следствия, и поэтому женщину, которая назвалась Ларисой Федоровной Петровой, тоже допросили.

Она сказала, что жалеет его, и не столько как немного нравившегося ей интересного мужчину, сколько просто как человека, которому не везет.

— И десять суток ему зря дали — другие дрались, а он стал заступаться. Другие удрали, а он получил. И материалы у него растащили в его отсутствие, так что и гут он не виноват. Просто он за себя постоять не умеет, как маленький.

— Характеристика говорит об обратном — тяжелом характере.

— А кто его таким сделал? Андреевы! Они ему мстили за то, что он не захотел покрыть их воровство на стройке.

— Согласитесь, Лариса Федоровна, что это тоже не делает ему чести. Хищение Андреевыми следствием вскрыто не было, и его показания могут походить на месть.

Петрова промолчала.

Ряднов, судя по всему, не очень обрадовался передаче Петровой.

— Не надо бы ей за старое... — сказал он новому следователю. — Хороший человек, а не понимает, что я ей счастья не принесу.

— Почему?

— Ну, тут наше дело, — отрезал Ряднов и своих отношений с Петровой не касался.

* * *

Прежде чем решить судьбу Ряднова, его дело «обговорили» все, кто был к нему так или иначе причастен, и пришли к выводу, что действия Ряднова все-таки были не умышленными. Прокурор говорил:

— Во всей железной цепи наших построений есть один изъян: Андреев был убит выстрелом в бок. Если предположить, что он действительно увидел кого-то в окне рядновского дома и поэтому, решив уйти, повернулся, то версия приобретает смысл. Но вся беда в том, что следственный эксперимент показал: различить на таком расстоянии, кто смотрит в окно — мужчина или женщина, — трудно. Тем более, что в то время суток, когда стрелял Ряднов, стекла отсвечивали. Все это неопровержимые данные для защиты. И она, конечно, не преминет воспользоваться ими. Тогда наша квалификация преступления окажется несостоятельной.

Доводы были доказательны, и Петр Иванович Ивонин объяснил возможное поведение Андреева перед смертью более убедительно:

— Вполне вероятно, что Андреев увидел Ряднова, остановился в сосняке, чтобы не встретиться с ним, а потом, поразмыслив, решил уйти, чтобы встретиться с Анной Ивановной Рядновой позже, под покровом, так сказать, ночи, в большей безопасности и для нее, и для себя. И тут был произведен этот случайный и нелепый выстрел.

Такой вариант тоже был возможен, и с Ивониным согласились. Однако сам Петр Иванович профессионально честно оговорился:

— Несмотря на это, я должен сказать, что собранные нами по делу улики, логика событий подсказывают, что умышленное убийство не исключено. Оно лишь не доказано. И не доказано как раз из-за обилия второстепенных улик, прямых и косвенных. Преступник либо чрезвычайно умный, расчетливый и холодный человек — а этого впечатления он не производит, — либо действительно невезучий бедолага.

— Что, впрочем, не освобождает его от ответственности.

— Конечно... Хотя я снова обязан сказать: обстоятельства дела таковы, что, даже квалифицируя преступление как убийство по неосторожности, мы делаем это все-таки не с абсолютно чистой совестью. Вполне вероятно, что всплывут какие-либо обстоятельства. Надо подключить уголовный розыск. А то они успокоились, поверив нашей версии. Кстати, я должен вполне самокритично сознаться, что в свое время не успел довести до конца дело братьев Андреевых.

— А что там было?

— В ходе проверки законности приобретения домовладений в поселке Южном мне показалось, что Андреевы построили свой дом, по крайней мере, из ворованного кирпича. Старший Андреев возил в то время кирпич на строительство комбината и торговал им, пользуясь бесконтрольностью. Андреевы показывали тогда, что часть материалов они покупали у Ряднова. Но это следовало доказать. Но Андреевы продали дом и сразу же уехали.

— Ну что ж, всякое преступление должно быть раскрыто, — жестко сказал начальник. — И хотя сейчас это дело неподсудно за давностью, оставлять его не следует. И значит, есть больше оснований перепроверить все, что касается Ряднова.

— Правильно. Но вот еще в чем беда. Вы знаете, что по делу ограбления сельского магазина в Заборье фигурировал не установленный следствием шофер такси, который подвозил преступников и вывозил награбленное. Возможно, что тот шофер действовал, не зная, с кем имеет дело, но тем не менее ясности тогда внесено не было. А Ряднов вскользь сообщил, что подозревал Андреева в нечестности.

— Опять давность лет?..

— Да, именно давность лет позволит нам заглянуть в прошлое Андреевых.

— Почему?

— Потому, что перед судом преступники, естественно, не хотят впутывать в дело сообщников, хотя бы затем, чтобы не представлять суду дополнительных свидетелей. Сейчас преступникам безразлично, что будет с их бывшими соучастниками: ведь судить-то их все равно не будут. Поэтому вполне вероятно, что они могут рассказать теперь то, что когда-то тщательно скрывали.

— Логично. Так и порешим. Возможно, кое-что и прояснится.

* * *

На допросах Ряднов держался несколько странно: он как бы радовался, что жизнь его рассекается надвое и от прошлого ничего хорошего не остается. На вопросы отвечал коротко, сдержанно, но охотно, даже не пытаясь найти для себя оправданий.

Предъявленного обвинения не отрицал, но подчеркивал, что Андреева не видел и убивать его не собирался. Случай есть случай. На вопрос, как он расценивает свой случайный выстрел, усмехнулся и ответил:

— И меня учили, и я сам в армии учил: заряженное оружие раз в году стреляет само по себе. И если оно у меня выстрелило, да еще в таком случае, значит, я виноват. Это я понимаю. Хоть в гражданке, хоть в армии, а за такое дело нужно нести ответственность.

По-видимому, он понимал, что в его деле играют роль и десятисуточный арест за мелкое хулиганство, и неважная характеристика с места работы, и даже извлеченные из архивов показания Андреевых, что именно Ряднов продавал им стройматериалы и торопил следователей.

— В камере у нас такие законники, что сразу определили: лучше мне не рыпаться, — сказал он следователю. — Лучше сразу идти под суд, потом уйти на этап и отработать свое, а там уже... начинать новую жизнь.

Грошев, которого уже официально подключили к этому делу, никак не мог понять ни поведения Ряднова, ни собственного отношения к нему и поэтому поделился своими сомнениями с Ивониным.

— Не нравится мне это дело, Петр Иванович. Неясное оно какое-то.

— А что сделаешь, Коля? Мы ведь не боги. Обстоятельства же бывают выше человеческих сил.

— Но сами вы как, Петр Иванович? Как вы лично, как человек, что ли, судите Ряднова?

— Я же говорил: либо бедолага, либо очень опасный преступник, может быть, даже психически извращенный человек. А должен тебе сказать, что психически неполноценные люди иногда бывают удивительно изощренными преступниками.

Грошев поморщился.

— А у меня, Петр Иванович, такое состояние, что это не Ряднова обвинили, а меня. Ведь каждый из нас может оказаться в таком нелепом положении.

— Я же так и сказал — бедолага.

— А вдруг он все-таки не виноват?

Ивонин с интересом посмотрел на парня и ласково улыбнулся.

— Это хорошо, что у тебя рождаются такие мысли и ощущения. Но вот беда — факты. Упрямейшие факты. Что бы я ни допускал, что бы я ни думал — они поворачивают меня к убийству. Понимаешь, погиб человек. Может быть, плохой человек, может быть, даже преступник, но человек. Да еще молодой, из которого можно сделать полезного члена общества. При этом положении, какие бы личные симпатии и антипатии ни были у следственного работника, да что там следственного — просто честного человека, он обязан придерживаться фактов. Придерживаться и наказывать по всей строгости закона. И наконец, изменение поведения Ряднова. Согласись, оно... странновато.

— Все правильно, Петр Иванович, все. И тем не менее тоскливо...

— Это другое дело. Работка наша, в общем-то, не располагает к сентиментам.

— Даже не в этом дело. Понимаете, тут еще и целесообразность.

— Чего, чего?

— Целесообразность. Представляете: погиб человек, может быть, преступник и, уж во всяком случае, не отличающийся высокими моральными качествами. Но он погиб, ничто ему не поможет. Вслед за ним мы изолируем от общества другого человека. Итог: так или иначе общество теряет сразу двух своих членов. А мы, к этому делу приставленные, юристы, сами не удовлетворены. Так что и с целесообразностью плохо, и с собственной совестью тоже... неважно.

— Мудро. Очень и очень мудро. — Ивонин недовольно покривился. — Поскольку с совестью неважно, а погибший — потеря необратимая, пускай преступник ходит на свободе. Так? — Ивонин рассердился. — Я не говорю о примере — он губителен. Я говорю о той же самой целесообразности. Ты можешь ручаться, что оставленный на свободе преступник не совершит еще более ужасного преступления. Ядовитая змея в доме — вечная угроза. Возможно, она спит, но все жильцы этого дома не спят. Они живут в постоянном страхе. Разве не долг каждого человека убрать эту змею, освободить людей от страха, вернуть им покой?

— Вот об этом и я говорю. — Грошев посмотрел на Ивонина. — А что, если я, Петр Иванович... займусь этим делом по-своему. — И, заметив протестующее движение ивонинской руки, быстро добавил: — Нет, нет. Вы не подумайте превратно, Петр Иванович. Ведь я выбираю профессию. Может быть, на всю жизнь. А тут... сомнения... Вы понимаете...

— В основном, — жестковато ответил Ивонин. — Но интересно, как ты это сделаешь?

— Точно не знаю.

— У тебя есть своя версия?

— Я не все понимаю, Петр Иванович. Я уже думал об этом. Но я просто проверю. Все. С самого начала. А?

Ивонин, вспомнив свою молодость, вздохнул. Он понимал, что, если Грошев найдет что-то опровергающее его версию, которая, в сущности, стала основой обвинения, у него будут неприятности. Но с другой стороны... Его и самого что-то мучило и не давало покоя. В этом сложном деле что-то было не так. И он, склонив набок голову, пожал плечами.

— Что ж... Валяй. Ничто не вечно под луной, в том числе и собственная убежденность, если она возникла на основании конкретных фактов. Ведь если появятся новые факты, долг честного человека — изменить убежденность. Поэтому, если ты и выкопаешь что-нибудь новое, интересное, я буду только рад. Причем, — быстро поправился Ивонин, — в обоих прямо противоположных случаях: и если Ряднов окажется совсем невиновным, и если он окажется опасным преступником. Самым главным для нас всегда является истина, как бы она ни была горька.

6

Можно сказать, Николай Грошев остался с делом Ряднова один на один. Новый следователь по-прежнему вел следствие, Николай же отрабатывал свою версию. В этом, хотя и не без оговорок, его поддержал и прокурор: история сложная, подойти к ней лучше всего с нескольких сторон. И Николай попробовал сделать это.

Прежде всего в архиве суда он разыскал дело о мелком хулиганстве А. Я. Ряднова и выписал адреса и фамилии свидетелей. Один из них — Сергей Иванович Назаров — жил совсем неподалеку от поселка Южный, и Грошев, не застав его дома, решил еще раз побывать на месте преступления.

Он сошел с автобуса, с удовольствием вдохнул загородный, пахучий морозный воздух и не спеша пошел к дому Ряднова, мысленно стараясь поставить себя на его место.

Вот он идет по улице, прикидывая, что нужно сделать по дому...

Нет, отставить! Настроение у Ряднова, он и сам говорил, было неважное, неприятности у него были, а дом для него — постоянное напоминание о своей личной трагедии. Для всех уход Анны Ивановны был лишь поводом для разговора. Для Ряднова этот уход обернулся трагедией. Значит, он не должен был спешить домой. Вероятно, он шел медленно, стараясь, сам не замечая того, отдалить встречу с прошлым.

Он шел и думал. Падал сухой снег: ведь в тот день морозило.

Вот он свернул в свой переулок, ему открылась заснеженная посадка, пахнуло резким запахом замерзающей сосны. Он остановился, посмотрел на сосняк, на заснеженную поляну и на ее ровной, ослепительно белой...

Стоп! Не ослепительно белой — солнца в тот четверг не было. На сизовато-серой поляне он увидел следы и подумал...

В самом деле, что он мог подумать?

Хотя он сам сказал, что он подумал. Сказал и доказал свою виновность.

Впрочем, когда Ряднов шагал к дому, он еще не был преступником и поэтому не мог так думать и, наверное, подумал, что стоит посмотреть на следы.

Спокойно! А почему эти следы показались ему в диковинку? Ведь он охотник и таких следов видел очень много! А эти его почему-то заинтересовали. Почему?

Но проанализировать этот новый вопрос Грошев не успел: он посмотрел на рядновский дом и увидел, что из его трубы споро и домовито курчавился белый дым. Значит, в доме жили. Но кто? Ведь дом не конфисковали, а родственников у Ряднова, в сущности, не было.

Толкнув калитку, Грошев постучал в дверь. Ее открыла Анна Ивановна, быстро и подозрительно оглядела его и, узнав, без особой радости бросила:

— Проходите.

Грошев и сам не знал, зачем он зашел в этот дом. Просто он по-человечески заинтересовался тем, кто сразу, без передышки, сел на еще теплое, живое домовище.

— Значит, переехали? — спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.

— Да. Ведь он такой же мой, как и его. Дом-то...

— Как это понять?

— Очень просто. Без задних мыслей. Когда у него умерла мать, он продал домишко и мы начали строиться здесь.

— Так это же он продал.

— А строились вместе. Он стены клал, он все своими руками делал.

— И опять-таки он стены клал.

— А я помогала! — почти выкрикнула Анна Ивановна. — Понимаете, мы все здесь вместе делали. Вот! Вместе!

— Понял. А ваша квартира?

— А квартиру пока сдала. Подружке.

Все было ясно, все понятно, но Николай уже не мог остановить разгона своих мыслей. Все дело Ряднова, каждое его слово на том, памятном допросе, все еще жило в нем, и потому Николай, как бы даже не желая, уточнил:

— Это той, с которой ковры покупали?

Анна Ивановна исподлобья быстро взглянула на Грошева и спокойно подтвердила:

— Той самой.

Говорить стало почему-то трудно, и Николай прикидывал, как продолжить разговор, чтобы узнать хоть что-нибудь новое по делу. Но его опередила Анна Ивановна:

— А вы все ищете? И человека посадили, и галочку в сводке поставили, а все ищете?

Можно было отшутиться и сказать, что, дескать, такая служба, можно было напустить серьезность. Но Николай не хотел, да, наверное, еще и не сумел бы сделать этого. Он вздохнул и промолчал.

— Завздыхали... Кто ж это, интересно, вам донес? Только печку затопила, вы уж тут как тут. Хорошо работаете. Оперативно.

Тут только Николай увидел клубочки пара у ее рта, заметил, что Анна Ивановна в стеганке и в теплом платке.

— Я не скрою, Анна Ивановна, меня очень волнует судьба вашего бывшего мужа. И если вы сможете... если захотите, то вы могли бы мне помочь.

— Чем же я вам могу помочь?

— Ну хотя бы тем, что расскажите... поподробнее о ваших бывших соседях Андреевых, о...

— Опять Андреев! — выпрямившись, закричала Ряднова. Что я, всю жизнь за них отвечать должна? Не встречалась я с ним. Понимаете — не встречалась! На всю жизнь ославил и после смерти покоя не дает.

— Да я...

— «Я, я»! А я! Я — не человек? Я, значит, пешка? Меня, значит, как угодно ославлять можно?! Зинка с ним встречалась — это точно. А я как дура помогала. Как же, думаю, подружке помогу, товарищу школьному хорошую жену найду. Ах, дура я, дура!

Она как-то вдруг постарела, ссутулилась и в сумерках нетопленного дома казалась очень несчастной. Да, видимо, не только казалась, она и в самом деле была несчастной, и Грошев не мог не прийти ей на помощь.

— Успокойтесь, Анна Ивановна. Вы меня не так поняли! Ну, честное слово, я вам верю. Я ж даже не знал, что вы дома. Ну вот, честное комсомольское слово, не знал!

Ряднова недоверчиво посмотрела на Грошева, на его смущенное лицо и поверила. Она успокоилась, быстро подбросила дров в печь и резко спросила:

— Так что же вам нужно?

— Да я и сам еще не знаю, что мне нужно, — признался Николай. — Нужно ведь с чего-то начинать...

— Что начинать? — опять насторожилась Ряднова.

— Понимаете, Анна Ивановна, не нравится мне все это дело... вашего мужа. Совесть не спокойна. Мне все кажется либо не он убил, либо, если убил, то... преднамеренно.

— Ах, вот что!.. — Она долго молчала, перебирал прошлое, и твердо сказала: — Я так же думаю.

— Как — так же?

— Он ведь какой! Если к нему по-хорошему, он себя не пожалеет. Ведь сколько к нему товарищей из армии приезжало, всех привечал, всем помогал. Но если возненавидит — может и убить. Может! Вы думаете, почему я ушла? Боялась. Он вот какой, — постучала она по загнетку, — кремень. Молчун.

— Ну, а кто же распустил сплетню о вас? Кому это было выгодно?

— Не знаю. Потому-то в начале наших споров с ним я ругалась, оскорблялась. Ведь когда за собой ничего не чувствуешь, все кажется простым и легким. Подумаешь, пошутили с Робкой! Мы с ним и в школе баловались. Подумаешь, он меня на машине подвез — так он же сосед! А уж когда пошло такое, я и Робку возненавидела: разве же он не понимал, какое он на меня пятно кладет? И своего тоже: разве ж он не видит, что я ему верная жена? А уж как возненавидела, тут уж все пошло... наперекосяк. Он свое, а я свое... А тут еще Зинку жалко — ноет: «Робка не пришел», «Робка не так посмотрел», «Ты с ним поговори», «Он тебя слушается». Ну и говорила. А он не слушался...

— Они давно... расстались?

— Кто?

— Зина эта и Андреев.

— Он-то давно, а она все ждет, все надеется. «Он, говорит, когда прошлый раз приезжал, ко мне не зашел. Потому что у меня мать, сестра...» Вот потому и упросила меня отдать ей комнату.

— Но ведь...

— А что ж вы думаете, я так ей и сказала, что твоего Робку мой Андрей убил? У меня язык не поворачивается... Там... Как-нибудь... подготовлю.

Они замолкли, думая каждый о своем. Первые секунды Николаю показалось невозможным продолжать разговор — сколько неожиданно трудного раскрылось за ним! Но ведь, в конце концов, все, что он решил делать, он делал для этих же людей. И он спросил:

— Простите, Анна Ивановна, выходит, Андреев приезжал не первый раз?

— Сама его не видела. А Зинка говорит — видела. Ехала в автобусе, а он стоял на остановке,

— А... может, она ошиблась?

— Кто? Зинка? Да она его из миллиона сразу узнает.

— Когда это было?

— Н-ну... месяца три назад.

— А раньше он не приезжал?

— Точно не знаю, но, по-моему, приезжал. Я тут на новую работу переходила, ни до чего было. Но Зинка бегала сияющая. Поэтому думаю, приезжал. — И, предупреждая его вопрос, добавила: — Это еще в прошлом году.

— Вы на допросе об этом говорили?

— Нет. Не стоило. Зачем других людей втягивать, беды им нести? Им и без этого своих хватает.

Наверное, можно и нужно было спросить и еще о чем-нибудь. Петр Иванович наверняка сумел бы сразу сориентироваться в обстановке. Николай беспомощно, как всякий уходящий, посмотрел по сторонам и увидел через открытую дверь злополучное окно. Фанерки в нем уже не было. Отблесками от печного чела сияло самое обыкновенное оконное стекло. Почему-то Грошеву это показалось не столько важным, сколько удивительным: только что перешла в свой старый дом, а стекло уже вставлено. Ряднова перехватила его взгляд и усмехнулась:

— Сосед постарался...

Грошев попрощался и, уже шагая к автобусной остановке, отметил в памяти странное поведение соседа: Ряднову отказал в стекле, а его жене вставил без просьбы.

* * *

Первый свидетель по делу Ряднова теперь оказался дома. Плотный, краснолицый, коротко стриженный майор в отставке, не пригласив Грошева в комнату, в передней объявил, что он, как старший по наряду народной дружины, прекрасно помнит тот случай.

— Я считаю, что таких, как этот ваш Ряднов, нужно выжигать каленым железом. Цацкаются с ними, распустили. А нужно сделать так, чтобы они и пикнуть не смели.

— Простите, — перебил Грошев, — мне, собственно, интересно знать, как все это происходило.

— Как происходило, я рассказал на суде, и именно я потребовал, чтобы этому прохиндею дали пятнадцать суток, потому что наши чересчур... — Он вздернул поблескивающую благородной сединой голову и насмешливо протянул: — Гуманные законы больше этим подлецам отпускать не могут, а я считаю...

— И все-таки, как это происходило?

— «Как, как»! Затеял драку возле магазина, распивали на троих, а когда его одернули, стал сопротивляться. Потом...

— А мне докладывали, что он только разнимал дерущихся.

— Ну, положим-то, докладывать вам просто не могли — чином, как говорят, не вышли. И потому вам нужно верить старшим и по возрасту и по званию людям, которые...

— Простите, я действительно оговорился. Но мне хотелось бы уточнить: Ряднов первым полез в драку или он только пытался разнять уже дерущихся?

— Вы что, молодой человек, советскому суду не верите? Вы считаете, что вам дозволено контролировать действия советского суда? А ну, предъявите ваши документы!

Пришлось предъявить удостоверение, выслушивать наставления, на которые очень хотелось ответить резкостью, но привычная армейская выдержка взяла свое. Да и не стоило продолжать разговор, все равно ничего путного принести он не мог.

— Отметим, — сказал на прощание Николай, — что дружинник, майор в отставке, не захотел или не сумел оказать помощь работнику милиции.

Майор в отставке не нашел ответа, чуть приоткрыл рот, но Грошев уже захлопнул за собой дверь.

* * *

Второй свидетель по этому же делу не мог показать ничего вразумительного. Когда его позвал старший по наряду — сам свидетель в это время разговаривал со знакомой девушкой, — он увидел только Ряднова, отталкивающего от себя старшего по наряду.

«Ну отстань, отстань. Чего прицепился!» — сердито говорил тогда Ряднов.

Второй свидетель помог старшему патруля. Тут подошла милицейская машина, и они доставили Ряднова в милицию. Вот, собственно, все, что помнит свидетель, и именно это он изложил на суде.

— А сколько хоть их там было? Какие они? Неужели один Ряднов?

— Собственно, я не помню... Но, кажется, там стояло еще двое таких... в строительных робах — в известке, в краске. Они тоже говорили, что тут дело не так, но наш старший крикнул, чтобы и их прихватили. Они и убежали.

* * *

Ночью, ворочаясь, Николай оценивал первый день своей работы. Честно говоря, он был неудачен хотя бы потому, что все, на что надеялся Грошев, не принесло никаких результатов: осмотр места преступления и попытка психологически проанализировать поведение преступника не состоялись. Свидетели оказались не только никчемными, но и, возможно, вредными: если майор в отставке пожалуется, будут... ну не то чтобы неприятности, но косые взгляды.

Положительным было то, что прибавились кое-какие неизвестные до сих пор данные: почти подтверждалось, что Андреев не встречался с Рядновой, хотя, честно говоря, утверждать или отрицать подобное почти невозможно. Во-вторых, Андреев имел подружку и приезжал в город неоднократно.

Что делать дальше? Через Зинку, может быть, удастся установить и прежние связи Андреева, и тогда, возможно, разрешится самый главный вопрос: зачем и к кому шел Андреев в поселок Южный. Ведь через Зинку он должен был знать, что Ряднова не живет в своем доме. Так к кому он шел? И почему не открыто, а закоулками?

Вопросы и сомнения одолевали Николая, но он решил не отвлекаться, до конца выяснить дело о мелком хулиганстве Ряднова.

«Закончим одно, а потом пойдем дальше».

7

После дежурства Грошев сразу же поехал на стройку, где недавно работал Ряднов, разыскал его бывшую бригаду и прежде всего обратился к бригадиру:

— Скажите, вы не знаете, с кем был Ряднов в тот день, когда его взяли в милицию и арестовали на десять суток?

Бригадир ничего об этом случае не знал. Потом, подумав, указал тех, кто иногда выпивал с Андреем Яковлевичем. Все они находились на рабочих местах, но оказалось, что никто из них в тот раз с Рядновым не выпивал.

Не то что обозленный — к неудачам Николай готовился, он понимал, за какое сложное дело взялся, — а просто расстроенный, он спустился по внутренним лестничным маршам и вышел на улицу.

Мороз ослаб, тянул мягкий, влажный южный ветер, нанося на город терпкие, свежие запахи лесов и далеких снежных просторов. Подумав, что опять начинается очередная оттепель, Грошев рассеянно вытирал испачканные на стройке сапоги о рельс. Рядом с ним остановилась тележка подъемного крана и оттуда сверху послышался женский крик:

— Товарищ следователь! Подождите! Разговор есть

Крановщица ловко, как опытный матрос, спустилась по лестнице и спрыгнула на землю — кургузая, в ватных брюках, в стеганке под брезентовой робой, в платке. Раскрасневшаяся она была очень миловидна и взволнованна.

— Вы... Вы не насчет Ряднова?

— Да.

— Моя фамилия Петрова, Лариса Федоровна. Меня уже допрашивали, так что вы не бойтесь. Может, и помогу.

Так славно она волновалась, так была решительна и хороша собой, что Грошев, сдержанно улыбаясь, рассказал, зачем он пришел на стройку.

— Ах, паразиты, трусы несчастные! Как милицию увидят, так и душа в пятки. Ладно! Следуйте за мной.

Грошев не мог не усмехнуться, услышав уже привычную по новой работе фразу в чужих устах. И он последовал за Петровой.

Она легко вбежала на самый верх строящегося дома и крикнула:

— Березин! Иди сюда. И ты, Хамидуллин, и ты давай сюда!

Они подошли неторопливо, смотрели исподлобья и на Ларису Федоровну, и на Грошева.

— Ну вот что, милые мои, не могли тогда Ряднова отстоять, хоть теперь говорите честно.

И они, словно нехотя, стали рассказывать:

— Выпили с аванса, показалось мало, сообразили еще на троих. В магазине к Андрею Яковлевичу все время приставали трое каких-то парней — толкали, пытались доказать, что Ряднов лезет без очереди, но Ряднов молча взял водку и закуску и вышел на улицу. Тут эти же трое парней опять пристали к нему, требуя отдать какой-то долг.

— Тогда я сказал, — продолжал рассказ Хамидуллин, — чтобы они шли... — он виновато посмотрел на Петрову и, вздохнув, закончил: — подальше. Один сразу меня ударил. Второй ударил его. — Хамидуллин показал на товарища. — Так было?

— Точно, — показал Березин. — А когда я поднялся, смотрю: тот, что Газиза ударил, уже лежит и лапти на стороны — это его Андрей «приласкал». А третий крутился сзади него. Я закричал...

— Точно. Закричал. А тут дружинники.

— Во-от. Эти трое сразу смотались, а Хамидуллин помог мне подняться. Смотрим, а на Ряднове уже висит дружинник. Он ему доказывает, мы им говорим, а они и слушать не хотят.

— Допустим, что так, но дело сейчас не в этом. Вы хоть одного из троих знаете?

— Я не знаю, — сказал Хамидуллин.

— А я вроде бы одного знаю — того, что начал. Не ручаюсь, но вроде бы знаю. Тут, осенью, брательник мой из Заречья прилетел, а я его потом ходил провожать на аэродром. Так мы, когда пошли выпить... ну, «посошок» на дорогу, зашли в буфет, а тут аккурат женщина какая-то вошла со служебного входа. Красивенькая такая, глаза темные, румяная, а за ней этот... зачинщик. Он меня, ясно...

Что говорил дальше Березин, Грошев упустил; он подумал, что красивой женщиной могла быть Анна Ивановна Ряднова, и это так его поразило, что он не сразу собрался с мыслями и услышал уже ненужное ему:

— ...а скажите, товарищ следователь, это уж точно установлено, что Андрей того... убил?

— Ведем следствие... А почему вы об этом спрашиваете?

— Да мы тут обсуждали: может он пойти на такое или нет? Решили — может. Ведь он какой был, Ряднов? Не тронь его — кошки не толкнет, обойдет. Раз обидишь — насупится, второй раз — губу закусит, а потом — с маху выдаст. Он кремневый был. Трудный.

— Не ври, Березин, не ври! — крикнула Лариса Федоровна. — Не мог он убить.

— Много ли ты, Ларка, мужиков видела? А мы вот так решили: убить мог, но только если уж очень крепко его довели. Под самое сердце зацепили.

— Простите, я не совсем понял, отвлекся... Так кто был там, в буфете? Этот самый... зачинщик?

— Так я ж вам говорил. Он и кричит: «Анька, сгружать здесь будем?» Шофер он, выходит. Потому что с ключиками вошел. Узкоглазый такой, и личико узкое...

— Ага, спасибо за рассказ. Может быть, и он поможет делу.

— А, извините, нас не потянут?

— Как видите, я протокола не составляю. Да и за что? Дело за давностью времени закрыто, и опасаться вам нечего. Но попрошу: если увидите кого-нибудь из тех трех, узнайте, кто они, откуда. Если наши попросят вас рассказать об этом случае, не забудьте ничего. В определенном положении это может быть очень важно. А почему — сказать не могу, сами понимаете, в армии служили.

Он спускался вниз, к крану, теперь уже впереди невеселой Петровой. Прощаясь с ним, она сказала:

— Нет, не мог он убить. Все равно не мог. Разве только случайно. И если я вам понадоблюсь... Может, даже там, где вам будет неудобно, вы только скажите. Я помогу. Чем смогу, тем и помогу...

Она круто повернулась и, легко вскочив на груду бетонных плит на платформе крана, полезла наверх, в свою кабину Грошев проводил ее взглядом. Все-таки если такая открытая и смелая женщина — к сожалению, пока что только одна из всех знакомых Ряднова — верит, что он не мог быть убийцей, не все еще потеряно.

* * *

Через несколько часов он уже знал, что узкоглазый шофер пришел в аэропорт из таксомоторного парка, что зовут его Станиславом Свиридовым и что живет он в новых домах, куда переехал из поселка Южный, с частной квартиры. Первое, что хотел сделать Грошев, — немедленно узнать у него, почему он придирался в магазине к Ряднову, но раздумал. Не нужно вспугивать, и так слишком много совпадений. Следует проверить.

Ожидая обратного автобуса, он смотрел на сереющие заснеженные поля, темный, мрачный лес, на машины, мчавшиеся по асфальтовому шоссе и медленно, словно на ощупь, сворачивающие на зимнюю, временную перемычку, что соединяла эту проходящую возле аэропорта дорогу с другим радиальным шоссе. Смотрел, но ничего не видел. Он думал об Анне Ивановне и еще ничего не мог понять. Неужели и она, такая вроде бы открытая, тоже замешана во всем этом пока еще таинственном деле?

В тот вечер Николай занимался, потом был на катке, а утром решил зайти к Ивонину и посоветоваться, так ли он ведет дело или не так.

Петра Ивановича долго не было в кабинете — шло совещание, потом он ходил в буфет за сигаретами, где встретил товарища, и они выпили по бутылке пива.

Ивонин пришел в кабинет раскрасневшийся и веселый — неожиданно решились все семейные дела: позвонила жена и сказала, что она получила премию на работе. Теперь вместе с дочерью они пошли по магазинам в поисках подходящей, модной материи. Это к лучшему: не сидят дома, не мешают заниматься — экзамены приближаются.

— А-а, Коля! Ну как успехи? Занимаешься Рядновым?

Грошев рассказал все, что сделал, и вообще, что прежде всего решил побеседовать со Свиридовым — его действия наиболее подозрительны и наводят на жену Ряднова.

— Подожди. Спешить незачем. Ты говорил, что пытался думать за Ряднова.

— Пытался. Но пока ничего не получилось.

— Чего захотел, парень, сразу научиться думать за преступника! Для этого нужно знать их психологию, располагать богатым вспомогательным материалом и, главное, все прочувствовать.

— Я пытался...

— Пока что ты прочувствовал наиболее сильно только одно: невиновность Ряднова или хотя бы странность его преступления. Сейчас ты начинаешь колебаться. Ведь все говорят, что Ряднов мог убить.

— Но ведь мог и не он.

— Да, тем более что поведение его уважаемой супруги пока что выглядит... ну, как бы это сказать помягче, некрасиво. Верно? Так вот сейчас самый раз тебе и подумать за Ряднова как следует, без эмоций. Ведь твои чувства постепенно уравновешиваются. А уж потом берись за эту самую Зинку и за Андреева. Иначе в тебе все будет жить Ряднов и мешать следствию. Понял?

— Понял... Почти.

— Добро. А вообще-то говоря, ты молодец, цепко берешься. Цепко! Я, знаешь, сейчас даже подумал, не придется ли мне краснеть за свои первоначальные действия.

Ивонин рассмеялся.

Когда Грошев уходил, в кабинете Ивонина зазвонил телефон.

8

Вечером дежурный по милиции вызвал Грошева и недовольно сообщил:

— Тебя гражданка какая-то разыскивает. Говорит, по срочному делу.

— Где?

— Что я ее тут, что ли, держать буду? На улице, наверно... прохлаждается.

У дверей милиции стояла Анна Ивановна Ряднова. Она сразу узнала Николая и почти побежала ему навстречу. Грошев успел неприязненно подумать: «Пронюхала... Вот и спешит...»

Однако теперь Николай решил ни за что не поддаваться собственным чувствам. Факты — вот что отныне будет определять его действия. Теперь, когда эти самые факты тенью своей легли и на Анну Ивановну, он будет просто вежлив, но сдержан.

Сдержанно-вежлив — такая формула поведения будет наиболее достойной и единственно правильной. Ивонин ее уже выработал, нужно вырабатывать ее и Николаю. И он, вытянувшись в строевой стойке, вежливо осведомился:

— Что-нибудь произошло?

— Нет... да... впрочем... — нижняя губа Анны Ивановны дрогнула, и она закусила ее. — Я не знаю, как вам сказать. Но только я не могу так... понимаете? Не могу... Вы меня простите, если можете, я вас от дела отрываю.

— Нет-нет, что вы... Пожалуйста.

— Я насилу вас разыскала, но поймите меня, очень прошу, поймите.

— А что все-таки произошло?

— Я даже не знаю... Только я теперь сама не своя. Как переехала в этот дом, так не нахожу себе места. Реву и реву... — Она виновато и все-таки чуть кокетливо посмотрела на Николая, а в глазах у нее были слезы.

«Путает что-то, притворяется», — сердито подумал Грошев.

— И не могу иначе. Ведь все в этом доме мы вместе с ним сделали, все своими руками. За что ни возьмусь, и он как будто рядом свою руку кладет. В погреб полезу, а там самые лучшие баночки с грибами, с вареньем в сторонке — значит, мне приготовил. Ведь любил он меня, понимаете — любил! — почти выкрикнула она. — Кто меня так полюбит. Вот так, как он?! Ох, дура я, дура...

Она прикрыла глаза и покачала головой. Из-под век ровно и быстро покатились ручейки слез. Она опять прикусила губу, но на этот раз не совладала с собой и очень доверчиво положила голову на грудь Николаю.

Грошев растерялся; вот такого он никогда не ожидал: подозреваемая рыдает у следователя на груди. Трогательная картинка!

Он молчал, а с крыш неторопливо падали капли, звенели в желобах, стучали по оседающему снегу. Очередная капель размягчала все вокруг. И Николай подумал, что, может быть, Ряднова и не притворяется. Может, и в самом деле она поняла, чего лишилась, какое счастье от нее ушло.

— Ладно, ладно... — Он слегка потряс ее за плечи и наклонился, заглядывая в лицо. — Успокойтесь... Не нужно.

На порог вышел дежурный по милиции, посмотрел на них, презрительно фыркнул и постучал каблуками по порожку, словно отряхивал снег с подкованных сапог.

Анна Ивановна выпрямилась, вытирая слезы, едва заметно грустно усмехнулась и быстрым движением поправила платок; очень она была красива в эту минуту. Так красива, что Николай не мог не полюбоваться ею, но сейчас же взял себя в руки.

«Нужно быть сдержанно-вежливым и не давать свободы чувствам. Факты — вот что главное. Только факты!»

— Так что у вас?

— Рассказала я Зинке. Ревели мы вместе, ревели, и она на меня не обижается, потому, что уж делать — такова, видно, наша бабья доля: куда ни кинь — везде клин. Зинка рассказала, что в тот прошлогодний приезд Робка останавливался у своего друга Свиридова. А Свиридов работает у нас. Даже больше того: он, собственно, меня и устраивал.

— Это ж какой Свиридов? Узкоглазый такой? Шофер? — удивляясь натуральности собственного тона, спросил Николай.

— Вы уже знаете! Ну вот, чтобы вы ничего не подумали, я почему в аэропорт пошла? Ведь там больше летчики. Думала, найду себе пару. А они, черти, так вообще не прочь, а вот с ребенком взять — это мимо хаты.

— А почему вас устраивал на работу в аэропорт именно Свиридов?

— Это его еще Робка просил. А Свиридову как раз нужна была своя... свой человек. Знаете, когда экспедитор свой, он всегда может отпустить шофера приработать. И в путевке распишется, и все такое. Вот Робка меня и присоветовал.

— Понятно.

— Это не главное. Главное, что во второй раз Робка у Свиридова не останавливался, и где он был — неизвестно.

— Почему вы так думаете?

— А я не думаю, я знаю. — Она быстро оглянулась и жарко зашептала: — Зинка, когда увидела его на остановке, сразу побежала к Стаське, и тот так ругал Робку, так его честил: «Я, говорит, видел, как он с самолета сходил, и отвернулся от противности. Паразит, говорит, и предатель, всегда только себе, а на товарищей ему наплевать». Что у них произошло, не знаю. И Зинка не знает. Но они еще таксишниками вместе работали, а тут вот так, значит. Значит, серьезно.

— Ну что ж... Спасибо за сообщение...

Анна Ивановна поморщилась.

— Вы вот что... Вы не благодарите. Вы лучше скажите, чем я могу помочь?

Грошев промолчал, и она, вздохнув, заговорила, еле сдерживая наболевшее:

— Я не могу так, понимаете, не могу. Я, может быть, только теперь поняла — муж он мне, и все. Пусть он хоть кто будет, а муж. И главное, из-за меня, дуры, сидит. Если б не я... Если б я хоть немного думала... Но и то сказать: когда у нас счастье, так разве мы думаем? Очень, очень я вас прошу, скажите: что мне делать? Я все сделаю. Все! В лепешку разобьюсь...

Что он мог сказать ей, ее ждущим глазам? Факты — вот что важно. А здесь одни эмоции, голые чувства... И он опять сломил все, что было у него на душе.

— Подумаю. Придумаю — сообщу.

— Вы не такой сегодня, — с грустью сказала она. — В прошлый раз я вам поверила.

— Да нет... Вы разнервничались, вот вам и кажется.

— Мне бы не казалось — сердце чувствует...

— Успокойтесь. Просто неудобно получилось... Возле милиции...

Она доверчиво и благодарно улыбнулась.

— Вот, может, и поэтому... Тогда... Вот еще чего я хотела у вас спросить. Была я в тюрьме, спрашивала, как передачу моему передать, а они говорят, уже передали, и теперь только в следующем месяце. Это... это не вы?

— Нет, не я.

— Кто же это? — испуганно и ревниво спросила Ряднова и зло сощурилась. — Вроде никого у него не было. Может, товарищи... по работе? — Она подумала и все так же тоскливо протянула: — Может... И они меня, наверно, костят. Все меня теперь костят. И правильно. Вот что главное — правильно.

Не попрощавшись, она круто повернулась и ушла, рослая, стройная женщина.

Грошев смотрел ей вслед и думал, что, когда одного любят две красивые и, по всему видно, честные женщины, пожалуй, есть надежда, что он хороший человек.

Но он остановил себя: «Не спеши с выводами».

9

Решив еще раз прочувствовать за Ряднова тот страшный день, Николай оделся потеплее и поехал в поселок Южный.

Уже в автобусе он старался думать так, как мог думать Ряднов, ничего не знающий о приезде Андреева.

Без всякого насилия над собой Николай думал об одном: вот приеду, а дома Аня... Молодая, красивая и очень растерянная. Я ее успокою и...

Что будет дальше, почему-то не думалось. Но, должно быть, хорошо.

С этими мыслями он сошел с автобуса, свернул в переулок и прежде всего посмотрел на трубу рядновского дома. Дымка над ним не было. «Значит, не пришла».

И он почти с ненавистью посмотрел на соседский, бывший андреевский дом: кажется, оттуда пришла беда.

Ему стало грустно, и он медленно пошел по переулку, оглядывая побуревший за время оттепели соснячок, заснеженную луговинку перед ним.

И тут он увидел заячьи следы. Вернее, не сами следы, а как бы их остатки.

В свое время свежий снег запорошил их, сровнял с целиной, но сегодня, в оттепель, снег тронулся и осел, заполнил все те ямки и выемки, которые уже были на неоднократно уплотненном оттепелями насте.

Теперь целина проявилась, как проявляется фотографический снимок, и Николай ясно видел заячьи следы — впереди две точки, позади две палочки.

Но и теперь если смотреть на целину сверху или лицом к невидимому задернутому плотными облаками источнику света эти следы, наверно, мог бы заметить только опытный человек. Николай был как раз опытным — ведь недаром в армии, на таежной тренировке разведчиков, он быстрее других умел ориентироваться в следах, а главное, обнаруживать их. И это вполне естественно. Разведчик всегда следопыт. А Грошев был не рядовым разведчиком, а помощником командира взвода. А поскольку офицера почти никогда не бывало — и фактическим командиром.

Остатки заячьих следов подстегнули его, как, наверное, в свое время и Ряднова, начисто выбив и грустную надежду ожидания, и горечь разочарования. Он весь подобрался и, как Ряднов когда-то, по его же следам пошел к соснячку. Тут он сразу понял, почему топтался Ряднов перед соснячком — осевший наст выдал тайну: именно здесь, перед тропкой, и так чем-то напуганный заяц сделал огромный прыжок в сторону, перемахнул через тропку и скрылся в посадках. В тот день Ряднов ясно увидел это.

И, как Ряднов когда-то, Грошев представил, как летит вытянувшийся в невероятном прыжке белый как снег заяц, как он поджал уши и обнажил от напряжения резцы под верхней раздвоенной губой...

Представив все это, Николай ощутил холодный, за сердце хватающий, расчетливый охотничий азарт.

Теперь уже не существовало ни пустого дома, ни ожидания встречи, ни разочарования. Теперь были только два сложившихся воедино чувства-желания: догнать вот этого косого, снять его в прыжке; и второе, дальнее: ах, как хорошо поохотиться! Зайцев-то в поле много, вон даже к поселку стали выходить.

Тут Грошев заставил себя взглянуть на тропку. Она была пустынна, затененным коридорчиком прорезая сосняк.

Да, в этом состоянии жестокого охотничьего азарта, сменившего мысли об Ане, о соседях: если бы он, Грошев, увидел на тропке своего обидчика, такого, каким для Ряднова был Андреев, — он, наверное, тоже мог убить. Ну, не убить, но драться бы полез. Обязательно бы полез.

И это открытие было таким страшным, таким неприятным, что Николай почувствовал слабость и горестное безразличие к собственной затее.

Ивонин был прав.

Все были правы, а он взялся за безнадежное дело.

Он медленно, по старым рядновским следам пошел к переулку. Но идти ему не хотелось: всегда неприятно признаться в своем поражении. Он остановился возле изгороди рядновского огорода и по давней привычке разведчика пристально, изучающе осмотрел округу — снежную целину поляны, кое-где тронутую лыжнями, следы баловавшихся детей, стежки собачьих пробежек. Отмечая все это и автоматически отбрасывая как ненужное, Николай увидел еще одни заячьи следы — тоже давние, засыпанные когда-то снегом и теперь проявленные оттепелью. Эти были не такими длинными, как первые. Здесь заяц двигался настороженно, но так, словно знал: опасность есть, но я от нее уйду. Она меня не догонит. А первые были оставлены испуганным зверьком. Он мчался во весь опор и падал на снег всей тяжестью, оставляя глубокие выемки.

Вторые следы шли от сосняка к рядновскому участку и обрывались под жидким кустом смородины или крыжовника. От этого куста и начинались те следы, по которым шел когда-то Ряднов и вот теперь прошел Грошев. В плане все это выглядело треугольником, где основанием была линия посадок, вершиной — куст крыжовника или смородины, а сторонами — заячьи следы. Левые — почти спокойные, короткие, правые — размашистые, испуганные.

Догадок у Грошева еще не было. Было только неясное предчувствие чего-то интересного и, может быть, страшного. Николай быстро дошел до куста, убедился, что у зайца здесь была лежка, а потом двинулся по старой, только что открытой стежке следов.

Только теперь Грошев полностью понял и оценил свою сегодняшнюю одежду: короткое гражданское пальто не мешало движению по глубокому снегу, а сапоги оберегали от тронутых оттепелью спрессованных слоев снега.

Он решительно вошел в посадки. Снежный покров здесь был толще и почти не тронут оттепелью. Но зато и следы более заметны, в свое время они не так густо покрылись снегом: он оседал на густом сосняке.

Следы вывели его, видно, к не взошедшему в свое время рядку деревцев.

Грошев осмотрелся. Заячий пунктир пропадал под густыми ветвями сосен. Нагнувшись, чтобы проследить заячий путь, Николай увидел сломанную ветку и, раздвигая пахучие колючки, пошел дальше.

Как это часто бывает, мозг не сразу успел проанализировать случайно замеченные детали. Но он работал подспудно и мешал сосредоточиться, вызывал тревогу. Вначале Грошеву показалось, что он забыл что-то важное, потом постарался припомнить, что именно, остановился и оглянулся.

И только после этого понял, какую деталь он впопыхах отбросил: сломанную ветку. Нижнюю, уже крепкую ветку молодой сосны. Кем и когда она сломана? Он вернулся, осмотрел и ее и окружающие и вдруг увидел странную закономерность — поперек сосновых рядков шла как бы темная полоса: на части сосенок было явно меньше снега, чем на соседних. Исследуя эту закономерность, Грошев заметил другую странность: определенно человеческие следы под ветвями. Они были как раз у подножия одной из осыпавшихся сосенок и надежно прикрывались нижними, особенно пышными, опускающимися почти до самой земли ветвями. Заметить их не смог бы и опытный следопыт. Это было тем более загадочным, что в междурядьях и под деревьями следующего ряда мерцала ничем не тронутая целина.

Николай покрутился, заглянул под соседние деревья, проверил междурядья. И только перейдя к третьему рядку, опять увидел странные следы — парные, общие для обеих человеческих ног.

Похоже, что по посадкам прошелся великан или оборотень, запросто перешагивающий целые ряды сосен.

Все было настолько непонятно и странно, что Грошев опять остановился, осмотрелся и увидел новые следы — теперь значительно левее и, следовательно, еще дальше от трагической тропки. Он правильно определил, что эти вновь обнаруженные им обыкновенные человеческие следы принадлежали Ивонину и его помощникам, которые сразу после обнаружения трупа Андреева прочесали посадки. Николай отлично понимал их: если снежная целина была чиста и не тронута, то никому и в голову не придет заглядывать под нижние ветви сосен.

Двигаясь вдоль линии более темных из-за опавшего снега сосенок, Грошев заметил, что под некоторыми деревцами есть по две пары следов — с обеих сторон сосенки. И теперь, когда система этих необычных следов стала почти понятной, Грошев быстро прикидывал, как они могли появиться, но придумать ничего не смог, тем более что тут как раз и окончились посадки.

За ними шли столбы высоковольтной передачи, а дальше начинался редкий лес. Правее раскинулась луговина, на которую выходила трагическая тропка и, забирая в сторону, скрывалась в таких же, но только более старых и еще более густых посадках: за ними было шоссе, проходившее мимо аэропорта.

И здесь, на окраине посадок, Николай увидел тоже засыпанный когда-то снегом и теперь проявленный оттепелью лыжный след. Начинался он здесь или кончался, сказать трудно, потому что он оказался не только одиноким, но еще и необычным: по бокам следа не было ямок от лыжных палок.

Грошев остановился и прикинул то, что увидел.

Получалось, что неизвестный лыжник подошел к посадке, оставил лыжи и каким-то пока непонятным способом запрыгал дальше.

Теперь стало очевидным, от кого несмело, но с опаской уходил заяц: именно от этого прыгающего лыжника. Когда лыжник затаился, то затаился, залег под кустом и заяц.

А почему затаился лыжник?

Николай вернулся назад, еще раз осмотрел странные следы под ветвями и понял, что неизвестный лыжник остановился возле невзошедшего ряда посадок не случайно. По этому рядку-просеке отлично просматривалась тропка, и, значит, отсюда ему легче всего было стрелять в бок шагавшему по тропке Андрееву.

Однако при этом неизвестный лыжник должен был отлично знать, что Андреев идет именно по этой тропке и именно в этот час. Больше того: чтобы не спутать его с кем-нибудь другим, убийца должен был отлично знать Андреева — его облик, его походку, его одежду именно в этот день. Ошибаться в таком случае противопоказано.

«Значит, кто-то знакомый. Хорошо знакомый».

Но ради чего и почему он стрелял?

Раздумывая, Николай бродил по посадкам, натыкался на следы милиционеров, но они не интересовали его. Он смотрел, в основном, под деревца.

Уже почти на выходе из посадок Грошев наткнулся снова на парные следы — они шли почти от того места, где неизвестный сходил с лыж, и по диагонали выходили к тропке, а потом возвращались обратно.

Выходило, что, после того как убийца выстрелил, он еще и пошел проверить, действительно ли его выстрел достиг цели.

— По-видимому, только за этим, — задумчиво, вслух протянул Грошев. — Ведь Андреев не был ограблен. Значит, только за этим.

Но каким же хладнокровием, какой расчетливостью нужно обладать, чтобы убить человека, да еще подойти к нему и проверить, убит он или еще жив. Значит, неизвестным преследовалась какая-то очень важная цель, ради которой он мог так рисковать собой.

Какая это цель? Желание убрать ненужного, опасного свидетеля?

Думая обо всем этом, Николай присел над парным следом и осторожно, кончиками пальцев перчатки, как кисточкой, стал расчищать снег на дне следа. Он делал это медленно, излишне старательно, словно опасаясь, что найдет нечто такое, что доставит ему боль или горе.

И он нашел то, что доставило ему боль и обиду. В одном из парных следов явственно обозначился отпечаток ступни. Ступни подшитого валенка. С каблучком.

На минуту Николай растерянно и грустно молчал, но потом вспомнил, что хотя у Ряднова тоже были подшитые валенки с каблучком, сюда, в посадки, он попасть не мог. Для этого ему следовало обходить посадки, а следов на снегу больше нигде не имелось. И потом, если Ряднов убивал отсюда, из посадок, ему не имело смысла стрелять в доме, ходить по заячьему следу. Следовательно, какие бы мысли ни рождались, какие бы неясности ни всплывали — можно было установить главное: в посадках был третий.

Теперь его нужно было найти и снять тяжкое обвинение с Ряднова или доказать, что Ряднов был в посадках.

Грошев неторопливой, спорой походкой побрел прямо по целине, вдоль лыжных следов. Они провели его через редкий сосновый лес и пропали возле хорошо накатанной лыжни: по ней, в какой-то добрый, веселый день прошла славная компания. Снег вдоль всей лыжни пестрел бороздками и провалами от лыжных палок. Николай несколько минут рассматривал лыжню, по характеру палочных росчерков определил, куда шли лыжники, и решительно двинулся в сторону аэродрома. Как он и ожидал, хорошо накатанная лыжня вышла к соединяющему два шоссе зимнику, пересекла его и пропала в лесу.

Темнело. Усталый Грошев постоял на зимнике и медленно пошел к шоссе. Попадались только встречные машины, а попутных так и не случалось. Грошев кое-как доплелся до шоссе, остановил грузовую машину и, сидя в кузове, смотрел на расстилающуюся сзади дорогу.

С одной стороны посверкивала огоньками большая пригородная деревня, почти вплотную примыкающая к аэропорту; с другой, в треугольнике между шоссе и зимником, тускло светились огоньки маленького поселка дорожников — теперь там жил дорожный мастер и несколько семей рабочих.

10

Ивонин внимательно выслушал Грошева, потер щеку так, словно хотел проверить, как удалось выбриться, и сразу решил:

— Надо посмотреть на месте.

На месте было все так же: осевшие следы и пьянящий загородный воздух. Петр Иванович устало и раздраженно щурился и, бродя по посадкам, горбился. Грошеву стало жалко своего наставника, и он сказал о том, что могло успокоить Ивонина:

— Но ведь тогда вы просто не могли заметить следов. Они были покрыты пушистым снегом.

— А, брось! — перебил его Ивонин. — Сказать «не мог» — ничего не сказать. Я должен был заметить. Это мне полагалось по штату.

— Это еще не все — должен...

— Как это понять? — нахмурился Ивонин.

— Есть еще реальная возможность.

— Ты хочешь сказать, что я не воспользовался этими возможностями?

— Не в этом дело... Вы не могли разгадать следы, потому что снегопад лишил вас этой возможности. Мне ясно, что заяц испугался убийцы и сбежал от него под куст рядновского огорода. Потом, когда убийца выстрелил, заяц удрал. Снега выпало еще больше, и его следы стали резче. Их заметили и Ряднов, и вы.

— Ты думаешь, что Ряднов не видел первой стежки следов?

— Убежден: они начисто скрылись под снегом.

Ивонин молчал, покусывая губы. Николай покосился на него и вздохнул:

— Меня волнует другое: мог ли Ряднов видеть труп или нет? Проверим еще раз.

Они подошли к тому месту, где когда-то топтался Ряднов, и долго смотрели на тропку. Выходило, что Ряднов, если бы прошел чуть дальше, наверняка увидел бы труп Андреева, а с этого места мог увидеть, а мог и не увидеть: труп ведь лежал в снегу, сбоку от тропки.

— Понимаешь, что странно: следы валенок. В обоих случаях подшитые. Но если стрелял и прыгал Ряднов, то ему не было смысла подходить к тропке вторично, с другой стороны.

Они помолчали.

— Впрочем, все это только предположения... Ясно одно — заяц расписал нам преступление по часам и даже по минутам.

— Точнее, не заяц, а оттепель.

— Она дописала. Теперь опять нужны факты. Займемся фактами.

— Петр Иванович, да не в этом дело...

— Нет, именно в фактах. Только они помогут найти убийцу. А что мы имеем? Мы имеем странное стягивание нитей к аэропорту. Вот с него и начнем. Вопрос первый: зачем и к кому прилетел Андреев? — Он минутку подумал и уточнил: — И прилетел ли? Если прилетел, то когда. Для этого сделай запрос в аэропорт отправления — там есть копии полетных листов, а в нем записи фамилий пассажиров. Второе: исподволь, чтобы не спугнуть, узнай врагов Андреева, именно врагов — ведь факта ограбления не установлено. Для этого постарайся побывать в таксомоторном парке. Третье: у метеорологов точно узнай время начала снегопада.

Пока они ехали в город, Ивонин надавал столько советов, что выполнить их было под силу целой бригаде следователей, — так, по крайней мере, казалось самому Грошеву. А ведь у него были еще занятия в институте...

Грошев делал все, что ему посоветовал Ивонин: послал запросы, проверил дела об ограблениях, к которым мог быть причастен Андреев, побывал в таксомоторном парке. Однако вся эта большая и кропотливая работа приносила прямо-таки удивительные результаты.

Из аэропорта города, где последнее время жил Андреев, доносили, что Андреевы действительно летали, но ни один из них не носил нужных инициалов — Р. Н. Больше того: случилось так, что за испрашиваемый период ни один из Андреевых, пользовавшихся услугами воздушного транспорта («Прямо по рекламе дуют», — усмехнулся Николай), не брал билета до города Н. Похоже, что Роберт Андреев не летал.

В таксомоторном парке старые шоферы, конечно, помнили Роберта. Но отзывались о нем очень неопределенно:

«Шофер добрый, но и штучка добрая».

«Отчаянный и нечистый на руку».

Но врагов его не знали. Разве только Свиридов — поначалу они дружили, а потом почему-то разругались.

Старые дела принесли только имена осужденных преступников и туманные намеки на участие в делах какого-то молодого шофера.

Грошев добросовестно перечитал все показания свидетелей, акт экспертизы и в одной из подшитых к делу справок обнаружил фамилию Свиридова. Оказалось, что в ночь ограбления сельмага его машина находилась на линии. Но подозрений он не вызывал и даже не допрашивался.

Если бы хоть одна из избранных Ивониным дорожек привела... да что там привела, просто бы приблизила к цели, Николай, может быть, по-другому повел дело. Но неудачи разозлили его. А разозлившись, он взял себя в руки и подумал:

«Спокойно! А что бы я сделал, будь по-прежнему разведчиком?»

Наблюдение в разведке ведется по строго продуманной системе — от ближних предметов к дальним и обязательно зигзагообразно. Это нужно для того, чтобы пока ты интересуешься дальним противником, ближний не всадил тебе пулю в лоб. И еще для того, чтобы глаз как бы автоматически проверял уже раз обследованный участок.

— А я что делаю? Как раз наоборот: рядом еще всего не осмотрел, а лезу бог знает куда. Ну ладно, следователь из меня пока что липовый, но ведь разведчик-то я все-таки не такой уж плохой! Используем этот опыт.

И прежде всего он, как когда-то в армии, решил установить сектор наблюдения, чтобы не спутаться, не распыляться, а действовать методически и спокойно.

«Возьмем легенду Свиридова. Мог он убить Андреева? Что за это? Его еще неизвестно чем вызванная ненависть к бывшему дружку, его подозрительное, нечистоплотное поведение? Вот все, чем я располагаю. Проверим это».

От кого Грошев мог узнать о Свиридове нечто новое, и так, чтобы его не вспугнуть? Конечно, от Анны Ивановны и той самой Зинки, которую Николай еще не видел. Но для того, чтобы поставить Свиридова под серьезное подозрение, прежде всего следовало точно узнать, где он был в тот день, что он делал.

Второе: то же самое нужно попытаться узнать об Андрееве. До сих пор ни у кого не вызывало сомнения, что он шел к Анне Ивановне. Но ее показаниям не верить трудно. К кому он шел? Прилетев, по привычке пошагал в знакомый поселок? Возможно... Больше того: очень может быть, что именно в поселке у него есть те самые друзья, у которых он останавливался.

Сектор наблюдения определился.

* * *

Явившись в бухгалтерию столовой как работник автоинспекции, Грошев просмотрел путевые листы и сразу же установил, что Свиридов и в день убийства, и накануне, и после него вовремя являлся на работу и ездил по городу. Однако в день убийства в путевом листе была подозрительная запись: «Поездка на ремонт 9.00-11.15».

Беседа в местном Обществе охотников дала новую ниточку: Свиридов действительно имел охотничье ружье двадцатого калибра. Но как проверить, пользовался он им или не пользовался? Грошев сразу же попросил того самого охотника, что стрелял по чучелу во время следственного эксперимента, помочь ему. Пожилой, обстоятельный Яснов согласился, и они пошли на квартиру Свиридова.

Он жил с матерью-пенсионеркой и сестренкой — работницей текстильной фабрики. Двухкомнатная стандартная квартира: телевизор в углу, сервант, стол, тахта, над которой на коврике висело ружье, а под ним — патронташ. Ничего лишнего, и никаких примет нехваток.

— Что вам? — сердито спросила сестра Свиридова.

— Перерегистрация оружия, — как было договорено, сказал Яснов. — Вызывали мы его владельца, а он не являлся. Пришлось самим тащиться. Вот припаяем штраф, будете знать.

Яснов сел за стол и, раскрыв папку, вынул нарочно прихваченную «бухгалтерию» и медленно стал разбираться в ней.

— Та-ак... Санин... Сарнов... Свиридов! Та-ак! «Ижевка-20».

— Это ж за что на нас штраф? — робко спросила старушка.

— У них других слов нету — только штраф да штраф! — резко бросила девушка.

— Штраф за то, что не явился на перерегистрацию. И взносов не платит.

— Когда ему являться-то? Всё на работе, всё на работе...

— Ладно, мама, что ты объясняешь?!

— Так я же правду говорю.

— Та-ак. Хорошо... А много ли дичи приносит ваш охотник? Может, ему и вправду не за что взносы платить?

— Да какая там дичь! Какая уж там дичь! Сходит, пол-литра выпьют, постреляют в шапку и обратно. Охотнички! Хорошая еще была шапка — расстреляли.

— Когда ж это с ним произошло? Такая прискорбная история! Зимой уже? — спросил Яснов и, поднявшись, прошел к тахте. — Разрешите посмотреть?

— Смотрите, смотрите... Да нет, не зимой. Это осенью еще было. Поздней осенью. Ходили они тут, в аккурат еще Робка приезжал. — Старушка обернулась к дочери и взглядом попросила у нее подтверждения своих слов.

— Мама! — крикнула девушка. — Кто тебя тянет за язык?

— Так люди же спрашивают.

— Люди свое дело делают. А ты им мешаешь.

Яснов переломил двустволку и посмотрел ствол на свет.

— А зимой он разве не охотится? — спросил Николай.

— Редко.

— Что так? На лыжах ходить не умеет?

— Зачем? На лыжах он хорошо ходит, да только зимой день маленький — не управляется.

— Грязновата... — отметил Яснов. — Не умеет обращаться с оружием.

— Да полно, что вы! — испугалась старушка. — Он вот недавно ее чистил, винтовку-то свою.

— Не видно что-то... Придется замечание делать.

— Нет, верно, верно, — вмешалась девушка. — Оно у него все в кладовке хранилось, а когда мы купили ковер к тахте, он его вынул, вычистил и повесил. «Красивее, говорит, будет».

Она, словно подтверждая свои слова, открыла кладовку, и Грошев заглянул в нее: лыж там не было.

— Красивей-то красивей, а вот чистить нужно своевременно. А он, поди, месяца два не чистил.

— Да что вы, когда мы коврик купили...

Дочь с матерью поспорили, пока не установили, что ружье свое Свиридов чистил месяц или месяц с небольшим тому назад.

— Это, конечно, терпимо, пусть поглядывает, а то и в шапку не попадет.

Сделав отметки в карточке, Яснов стал завязывать папку. Молчавший до этой минуты Грошев недовольно сказал:

— Копаемся мы... Так до вечера всех не обойдешь...

Они попрощались и вышли.

На улице Николай спросил:

— Это действительно точно... по характеру смазки, что Свиридов чистил ружье месяц с лишним назад?

— Ну, совершенно точно этого сказать нельзя. Но приблизительно именно в это время.

— А как вы это определили?

— Понимаете, в металле есть мельчайшие поры. Если почистить оружие сразу после выстрела, то через несколько дней поры в металле обязательно выделяют мельчайшие крошки пороховой копоти — сыпи, как мы называем. В данном случае на оружии есть слабые следы сыпи. Такая слабая сыпь могла появиться в двух случаях: если оружие было начищено сразу после выстрела и потом вычищено вторично или если оружие просто давно не чистилось, вот, например, как в данном случае.

Грошев кивнул: убийство Андреева произошло как раз месяц с небольшим тому назад. И оружие правильно выделило сыпь. Очень правильно.

11

Ивонин получил новое задание, часто выезжал, и Николаю не с кем было посоветоваться, да он и не очень стремился к этому. Ему казалось, что теперь он действительно на верном пути, и стоит только как следует поработать, не допустить ошибки, как все станет ясным и понятным. Истина будет восстановлена, Ряднов освобожден, и настоящий преступник получит по заслугам.

В том, что Свиридов мог совершить преступление, он почти не сомневался. Но если даже он сумеет вывернуться, доказать свою невиновность (при этом Николай как-то упускал из виду, что не подозреваемый обязан доказывать свою невиновность, а следователь по закону должен обосновать и доказать его вину), это пойдет на пользу дела. У него будут развязаны руки, а из-под подозрения выйдет еще один человек. Словом, все получалось так, как в научных исследованиях: даже неудачный опыт бывает полезен. Он показывает, что исследования идут не по тому пути.

И все-таки, как ни неопытен был еще Грошев, как ни наивен, время работы в милиции, армейская закалка да и приемы, которые он усвоил у Ивонина, позволили ему быть осторожным.

Он не вызвал Свиридова, а сам рано утром приехал к нему в гараж, дождался Свиридова и, предъявив удостоверение, принялся за осмотр машины. Придраться к техническому состоянию любого автомобиля, да еще опытному человеку, можно всегда, особенно зимой. А Николай понимал толк в технике и как комбайнер, и как водитель транспортных и боевых машин в армии.

И Николай придрался к люфту рулевого управления и, главное, к плохо отрегулированным тормозам. И тут случилось то, на что и рассчитывал Николай. Свиридов возмутился, как возмутился бы каждый шофер, любящий свою профессию. Он начисто отрицал и люфт, и плохую регулировку тормозов.

— Молод ты еще, понимаешь! — возмутился он. — Я пятнадцать лет езжу...

— Ну, положим, не пятнадцать...

— Все равно — побольше, чем ты. Мне, понимаешь, на работу...

— Ваша работа — на дороге. А сейчас гололед. Знаете, что было вчера?

— Да что б там ни было...

— Вчера вот такой, как вы, шофер сбил мальчишку — тормоза у него, видишь ли, отказали. Теперь сидит.

— Ты мне на мозги не капай. Я тоже знаю, что к чему.

— Ну, вот что, Свиридов, мне с тобой спорить некогда. Не веришь мне, поедем в милицию. Скажет начальник, что машина у тебя технически исправна, — пусть сам и отвечает.

— Самому нужно думать!

— Ты вчера юзом ездил?

Свиридов осторожно прикинул в уме вчерашнее

— Ну и что?

— А вот то, что засекли тебя. Понял? Так вот, решай: или становись на профилактику, а я завтра приеду, проверю, или едем сейчас со мной. — Николай вдруг задумался и поправился: — Нет, завтра я не приеду. Послезавтра ты сам приедешь и все объяснишь.

Вот этого Свиридов допустить не мог. В столовой и ее филиале была всего одна его машина. И если он не выедет два дня, будет полный срыв работы. Директор поймет, что в этом виноват Свиридов, и впредь ни за что не простит его маленькие, но выгодные «левые» ездки и комбинации с запчастями. И Свиридов согласился.

— Ладно, только заедем, я скажу директору.

— Зачем? Оттуда и позвоним...

— У нас телефона нет. Только в диспетчерской да у начальства.

Пришлось ехать на аэродром. Николай искоса наблюдал за Свиридовым, но ни излишней тревоги, ни страха не заметил. Вел машину он внимательно, профессионально, смело и в то же время осторожно, лишь искоса поглядывая на Грошева.

Уже на выезде из города он победно посмотрел на Николая и спросил:

— Ну что? Держат тормоза или не держат?

— А я не говорил, что они совсем не держат. Но ход педали длинный, значит, не сразу схватывают. Да и колодки, видно, подносились.

— Так это при гололеде еще лучше. Не сразу схватывает, значит, не занесет.

— Теория... — покривился Николай, и возмущенный Свиридов замолк.

Над шоссе, проревев моторами и хищно нацелившись в землю выпущенными колесами, заходил на посадку пассажирский лайнер.

— Из Адлера прилетел. Курортники притопали.

Когда подъехали к зданию аэропорта, из дверей уже выходили первые пассажиры и растерянно оглядывались — ни такси, ни автобусов не было. Свиридов с горечью посмотрел на пассажиров, и Грошев понял его. В это время он обязательно подцепил бы пару-тройку пассажиров и отвез бы в город: и по пути и «калым».

— Ну, пошли, что ли, — буркнул Свиридов.

— А зачем мне идти? Показать, что за тобой милиция приезжала? Чтоб трепались?

Свиридов пристально посмотрел на него и благодарно улыбнулся.

— Добро. Я сейчас.

Он убежал, и к машине стали подходить пассажиры, упрашивая подбросить до города. Николай пожимал плечами.

— Сам пассажир. Ожидаю шофера.

Потом подошел автобус, и пассажиры рванулись к нему.

Площадь перед аэропортом опустела.

Через несколько минут после отхода автобуса из дверей показались летчики, во франтоватых синих пальто, в синих форменных фуражках набекрень — крепкие, моложавые ребята. Один из них — ладный, невысоконький, единственный из всех в рыжих унтах — подошел к Грошеву, дернулся, увидев милиционера, но сейчас же улыбнулся:

— Может, и нас захватите? До города...

— Сам пассажир — жду шофера. Если он возьмет — пожалуйста. Мне-то что.

Летчик потоптался, обошел машину спереди и обрадованно крикнул:

— Это Стаськина машина. Может, подвезет...

— Всех не возьмет. Подождем автобуса.

Летчики возвратились в здание аэропорта. Тот, кто стоял рядом с машиной, еще раз посмотрел на Грошева, пристально и изучающе, потом доброжелательно улыбнулся и тоже пошел к двери.

Походка у него была легкая, спортивная, форменное пальто сидело как влитое, и даже унты подчеркивали его особый, летный шик.

«Хорошие ребята... Дружный, должно быть, экипаж...» — подумал Николай и вдруг увидел Анну Ивановну Ряднову.

Она медленно шла от пакгауза, в котором размещались камера хранения и склады грузов. Рядом с ней, заглядывая ей в лицо, крупно шагала полная, закутанная в платки женщина в полушубке.

Грошев отодвинулся, так чтобы Ряднова даже случайно не могла его заметить: пока что эта встреча была ни к чему.

Прибежал Свиридов и, уже усаживаясь на свое место, увидел Ряднову и крикнул:

— Ань! Слышь! Я тут на пару часиков отлучусь, иди к директору. Он тебя ждет.

Они проехали в центр города. Свиридов уверенно ехал в городскую ГАИ, но Грошев вдруг приказал ему ехать в другое место.

— Это еще зачем? — возмутился было Свиридов.

— Так надо! — жестко обрезал Николай и демонстративно передвинул пистолетную кобуру,

Во дворе Николай спросил:

— У вас ведро есть?

— А... зачем оно?

— Разговор будет долгим — спустите воду, чтобы не заморозить машину.

Свиридов усмехнулся:

— Ни черта ей не сделается — оттепель.

В кабинете Ивонина они рядком повесили на вешалке шинель и пальто и чинно уселись за стол друг против друга.

Окончив формальности, Николай задал первый вопрос:

— Как давно вы знали Роберта Андреева?

— Та-ак... — облизнул губы Свиридов. — Темнить начинаете. Ладно. Но мы по-честному. С Андреевым я знаком еще с шоферской школы, потом работали вместе, дружили.

— Почему перешли из таксомоторного парка, и кто вас порекомендовал в аэропорт?

— Надоело мотаться и, главное, быть на побегушках. А тут и калымнуть можно не хуже, чем на такси, и, главное, возле продуктов — всегда достанешь то, чего и в магазинах не найдешь. Летчиков сами знаете как снабжают.

— А кто вас рекомендовал?

— Робка с одним своим дружком. Тут у нас летает один. Радистом. Он и нашел это место. Предложил Робке, а тот мне.

— Ясно. А почему вы поссорились с Андреевым?

— Да так... Личное, — потупился Свиридов.

— А точнее?

— Ну, личное, и все.

— Странно. Дружили, помогали друг другу; когда он прилетал в наш город, останавливался у вас и вдруг — поссорились? Почему?

— Это очень важно?

— Очень.

— Тогда по-честному, только чтобы другие не знали. К сестренке он начал приставать, она и пожаловалась мне. Вот я его и выгнал, подонка такого.

— А к кому он приезжал? К Зине или Анне Ивановне?

— Знаете уже?

— Мы многое знаем.

— Тогда так. Робка был парень умный, никогда ничего прямо не говорил, все шуточками отделывался. Прямо он ни об одной не говорил, но намекал, что с соседкой встречается. И также намекал, что и с Зинкой тоже. Но та — дура, она ему не подходила.

— Это ж почему дура?

— Да такая она, знаете... будто недоваренная. Неинтересная, без огонька. Прока от нее не было, а Робка, он всегда выгоду искал. У него хватка братанина — мертвая.

— Вот, кстати, действительно ли старший брат Андреевых воровал кирпич со стройки и продавал его частникам?

— А кто его там не воровал? Только кому лень было или совесть очень правильная. Я ж там жил и знаю: все воровали.

— Вы ведь не воровали?

— А мне зачем? Я не жадный. Мне домов не нужно.

— Понятно. А где вы обычно ремонтируетесь?

— Как — где? В гараже.

— И на лыжах вы ходите?

— Хожу... Так это вы у меня на квартире оружие проверяли? — вдруг спросил Свиридов.

— Я.

— Ах, вот оно что... — Свиридов стал медленно приподниматься. — Ах, вот что вы мне шьете! Только загодя говорю — ничего не выйдет.

— Какой сообразительный! Так как, сам скажешь или будем тянуть резину?

— Говорить мне нечего. Понял? Робку я не убивал. Не дурак, да и не за что.

— Допустим, — собираясь с мыслями, тянул Николай. — Допустим. До этого мы дойдем. Ведь, как вы сами знаете, главное — факты. Так вот, факты.

Николай нещадно ругал себя: упустил, бездарно упустил! И даже не посоветовался ни с кем. А он теперь все продумал, все предусмотрел. Но делать было уже нечего. И он на ходу менял план допроса.

— Какие вам факты? — ершился Свиридов.

— А вот какие: зачем и к кому приезжал Андреев?

— Не знаю. Я сказал — он скрытный. Мне и самому странным казалось: приедет на день, на два и сматывается.

— Если на день, на два, так когда же он успел приставать к вашей сестре?

— А он привык нахрапом действовать. Да и знал ее давно.

— И еще такой вопрос: зачем вы провоцировали драку с Рядновым?

— Робка просил.

— Зачем?

— Говорил, что из-за Ряднова им приходится дом продавать и сматываться.

— И вы согласились?

— Тогда ж мы дружили, а я для товарища могу на все пойти. Такой характер.

— И лыжи вы товарищу отдали? С палками или без палок?

— Я сказал — не шейте!

— Слушай, Свиридов, перестань играть! Отвечай на вопросы и сядь. Дело серьезное. Очень серьезное. И пока я правды не выясню, я тебя не отпущу!

— Может, вы год будете выяснять?

— Вот год и будешь сидеть.

Они встретились взглядами, и Свиридов, поняв, что работник милиции не шутит, отвел глаза.

— Добро. Посидим, посмотрим. Так вот, лыжи я отдал не товарищу, а одной девчонке.

— Кто она, где живет? В каких отношениях вы с ней находитесь? — зачастил Грошев.

— Она дорожный техник. Зовут Людмилой Зориной, живет недалеко от аэродрома, там поселочек есть такой. Отношений у нас с ней особых не было — редко встречались.

— А почему же вы отдали лыжи малознакомой девушке?

— А вот так... Мы с ней раньше на трассе все перешучивались — она девка языкастая. А потом как-то в прошлом году, уже перед весной, я ходил на лыжах; вышел к ихнему хутору, она мне и встреться. Ну, слово за слово, поговорили, она домой воротилась. У них пол-литра нашлось, мы с ее отцом выпили. А я устал. Как подумал, что опять на лыжах тащиться — я уже на новой квартире жил, — взял и попросил: пусть постоят, а я за ними заеду. Но не заехал. Там весна, то, се... Вот так.

— Проверим. С палками вы их оставили или без палок?

— Ясно, с палками! Какой же дурак без палок ходит? Это ж не слалом.

— Какие были палки?

— Обыкновенные. Алюминиевые.

— А стреляли вы когда из своего ружья?

— Вам мать сказала — осенью. Больше не стрелял. — И, предупреждая вопрос Николая, раздраженно, но уже устало пояснил: — Мне вообще охотиться надоело — никакого проку. Думал продать ружье, да все времени не было. И еще: мать точно сказала, когда я чистил ружье — за неделю до убийства Робки. Это вы можете проверить по товарному чеку на ковер. После того как в Южном следователи напугали всех, я тоже стал чеки хранить. Вот и пригодились.

— Так. Где вы ремонтировались в день убийства?

— А я не ремонтировался. Я калымил, — откровенно насмешливо сказал Свиридов.

— То есть как — калымил?

— А так. Сказал Аньке, что на ремонт нужно, дескать, мороз хватает, будет гололед, а сам поехал к магазину. — Движением руки он не дал Грошеву перебить себя. — Когда мы на мясокомбинат ехали, я засек: из военторга выносят телевизоры. Все культмаги открываются в одиннадцать, а военторг — в девять. Значит, таксишников нет — они на вокзале в такой час дальних пассажиров выуживают, чтобы план одной ходкой сделать. Вот я и мотанул к магазину. Верно — нарасхват. Три ходки сделал. — Он полез в карман пиджака и достал бумажку. — Вот адрес каждого, кого возил. Я их уже объездил и предупредил, что об этом случае могут спросить, так вот, пусть не врут. Но, думаю, врать им не для чего.

Итак, версия лопнула окончательно. А какая она была стройная!

Мстя за обиженную сестру, Свиридов, узнав, что прилетел Андреев, отвез Ряднова к мясокомбинату, потом уехал на зимник, встал на лыжи, прошел к известной ему тропке, убил Андреева и тем же ходом вернулся на место. Очень все точно, ясно и понятно. Как говорится, хоть пиши с него роман!

Издеваясь над собой, Николай не сомневался в полном алиби Свиридова и уже не огорчался: может быть, даже хорошо, что он спугнул Свиридова, дал ему время и возможность подготовиться к защите — не потребуется лишних усилий на распутывание. Конечно, показания Свиридова он проверит, но и без проверки видно, что парень этот жох, и на руку... ну не то чтобы не чист, но и не слишком чистоплотен. Впрочем, за использование машины в личных, корыстных целях дело Свиридова можно передать в товарищеский суд.

Но это потом.

— Скажи мне по совести, Свиридов, почему ты сразу догадался, что тебе шьют дело?

— А чего ж тут хитрого! Когда я узнал, что убили Робку, Липконос сразу сказал: наверняка Ряднов. И Лешка так считал. А я не верил. Я ж немного знал Ряднова, не такой он человек. Он... самостоятельный. И я подумал, что пусть его и посадили, все равно кто-то да заинтересуется, сумеет дойти до корня. А раз так, кого потянут? Меня? Потому что я ему другом был.

— Кому — другом?

— Ну Робке. А что Ряднова я... стукнул. Так это просто дурак был. Верил Робке. А теперь сам понимаю, что если человек просит, чтобы за него другие морду били, значит, он и есть подлец. Ряднов вон не себя защищал, а товарищей — те пьянее его были. Вот я и не поверю, что он убил. Разве только случайно...

Они молчали, и Грошев услышал шаги за дверью. Потом шаги удалились: видно, кто-то подходил к кабинету, но не решился войти.

— Скажи мне, а как ты, именно ты, думаешь: кто мог убить Андреева? Кому выгодна его смерть?

— Понимаешь, я честно скажу: как ни думал, как ни прикидывал — не знаю. Ведь только в двух случаях можно сделать такое, я так понимаю: если ты ненавидишь человека до конца, потому что в его руках твоя жизнь, и либо ты его, либо он тебя. А второе: просто подонок попался — ему абы убивать, бывают такие. Но ведь Робку даже не ограбили! Верно?

— Верно.

— Так что я теряюсь.

Терялся и Грошев. Поговорили еще, прикинули, кому выгодна смерть Андреева, и на прощание Николай попросил Свиридова никому не рассказывать об их беседе.

— Мне это самому ни к чему, — пожал плечами Свиридов. Вставая, спросил: — Так я могу быть свободен?

— Да. Только прошу тебя: подумай, присмотрись, может быть, что-нибудь интересное надумаешь пли вспомнишь. Ведь жалко будет, если человек сидит зазря.

— Добро. Подумаю.

Он ушел, а Грошев остался за столом — он страшно устал. Так устал, что даже вспотел. Перечитывая листки протокола, он поймал себя на том, что плохо осмысливает написанное.

«Да-а... Работка».

* * *

В дверь робко постучали, и после того как Николай крикнул: «Да-да», в комнату вошла молодая, в модном пальто и в такой же, как воротник, мохнатой шапке из чернобурки, красивая женщина. Она медленно и нерешительно подошла к столу, и Николай понял, что он как будто видел где-то эту женщину с подведенными стрелками в уголках глаз, с неестественно бледной помадой на губах. Но где и когда, решительно припомнить не мог.

— Вы ко мне?

— Да. Вы меня не узнаете?

— Нет...

— Я же Петрова! Лариса Федоровна Петрова. Крановщица. Помните?

— А-а... — совсем растерялся Николай. Никогда он не мог подумать, что та неуклюжая, хоть и миловидная девушка в брезентовой робе поверх стеганки, в платке, с обветренным лицом и вот эта смуглая, модно одетая, просто красивая женщина — одна и та же Лариса Федоровна.

— Я к вам вот по какому делу... Все думаю, думаю и вот что вспомнила. Может быть, это и не важно, но... А может быть, и важно. Судите сами.

— Вы садитесь, садитесь.

Она села, потрогала свою огромную мохнатую шапку на густых и, видимо, крупно уложенных темных волосах: локоны выбивались возле ушей.

— Я вспомнила, что в день убийства Андрей Яковлевич уехал с работы не в три часа, как все, а часов в двенадцать. Сразу после обеда.

— Это вы точно знаете?

— Точно. В обеденный перерыв мы разговаривали с ним, я взяла билеты в кино на вечер, на себя и на него, и сказала ему об этом. Он хмуро посмотрел на меня и грубовато — он всегда последнее время был грубоват — сказал: «Знаешь, Ларка, ни к чему это. Ты человек хороший, ты себе и помоложе найдешь, а я сейчас еще ничего не знаю. Потому честно тебе говорю — не надо». Мне не то что обидно стало, а грустно. Я же к нему с открытой душой — жалко мне его, а он вот так. Я сразу пошла на кран, залезла в кабину, включила отопление и сижу надувшись. А мне далеко видно. Вижу, что Андрей Яковлевич вышел из столовой, огляделся и прямиком к автобусной остановке. Тут как раз автобус остановился. Он побежал и успел сесть.

— В какое это время произошло?

— Я же сказала: сразу после обеденного перерыва. После двенадцати. И тут глазное вот что: на той остановке останавливаются только два автобуса — аэропортовский и тот, что ходит до загородного дома отдыха. Знаете?

— Знаю... — вздохнул Грошев: ему вдруг очень захотелось, чтобы она прекратила этот разговор. Он очень устал. Нервы не выдерживают таких ударов. Но он должен был слушать и слушал.

— Ну вот я и подумала: если убийство произошло точно в четыре часа, тогда Ряднов мог быть виноват, я в этом по-прежнему не уверена. А если раньше? Вы понимаете: если раньше? — Она подалась вперед и уставилась на Николая огромными темными глазами. Щеки у нее порозовели, и ноздри тонкого носа вздрагивали.

— Н-не совсем.

— А это значит, что Андрея там просто не было. Он мог быть где-то в другом месте. Понимаете? Это же полное... как его...

— Алиби?

— Ну да, полное алиби. Доказательство, что он не мог совершить преступления потому, что его там не было. Так это называется?

— Приблизительно так... — хмуро сказал Грошев и достал листки протокола. — Давайте зафиксируем наш разговор. Может быть, пригодится.

— С удовольствием. — Лариса Федоровна подвинулась ближе. — Если я смогу хоть чем-нибудь помочь Ряднову, я буду очень рада.

Заполняя общие данные. Николай механически отметил, что Петрова на три года младше его и на пятнадцать младше Ряднова.

Отдав протокол на подпись, он хмуро спросил:

— А почему вы не на работе?

— У нас сессия. Я, видите ли, учусь в заочном педагогическом. И вот зимняя сессия.

Когда Петрова ушла, Грошев долго стоял у окна и думал.

Вот теперь, кажется, все становится на свои места.

Опытный таежник, отличный стрелок, прекрасно знающий Андреева, Ряднов заранее прикинул, где и когда будет проходить Роберт, — откуда он знал о его приезде, это еще нужно уточнить, — ушел с работы, благо раствора все равно не было, и никто его не хватился, доехал на автобусе до кого-то из своих друзей-охотников, взял ружье и стал в засаду. Стал так, как может стать только опытный охотник, умеющий не только читать чужие следы, но и скрывать свои.

Сделав свое черное дело, возвратился, отдал ружье и лыжи и успел домой. По расчету времени, все это могло произойти: ведь недаром Николай проделал такой же путь.

Он горько усмехнулся. Верь после этого людям! И эта... Помогла, называется... В кино ему билеты брала!

Он собрал документы, оделся и решил: нужно хоть немного отдохнуть, а потом придумать, что делать дальше.

Шагая по главной улице мимо кинотеатра, он опять вспомнил Петрову, повернул назад и взял билет в кино.

Перед фильмом он слушал оркестр и вдруг поймал себя на том, что ничего не слышит, а думает об одном: как же все-таки прыгал Ряднов через рядки сосенок? Ведь он большой, грузный человек!

В зрительном зале он тоже думал и над этим, и над тем, как удалось Ряднову создать такое хорошее о себе впечатление не только у него, но даже у Ивонина и у очень многих опытных следственных работников.

Перед фильмом шел старый журнал «Советский спорт», и с первых его кадров, как когда-то в посадках, мозг отметил какую-то важную деталь. Тревога, как и тогда, овладела Грошевым, и он старался понять, что же отметил мозг.

На экране неслись бегуны; вратарь промахнулся, и мяч оказался в воротах; баскетболисты резко, стремительно взлетали к корзинке. И тут Грошев понял то, что отметил мозг. Он отметил первые, вводные кадры-заставки. Спортсмен с шестом в руках разбегается и взлетает над палкой.

Ряднов действовал точно так же. Вместо палки у него был шест, и он, опираясь на него, отталкивался от сосенок и перелетал через рядок, сверху приземляясь у подножия деревца. Вот почему на снежной целине не было следов.

12

Ивонин возвратился из командировки усталым и, как про себя определил Николай, «лирическим». Движения у него стали замедленными, отвечал он не сразу, задумчиво и необычно мягко. Он выслушал Грошева и долго, старательно вздыхал.

— Ну что ж... Все правильно. Лишнее подтверждение виновности Ряднова как будто бы налицо. Можно почти с уверенностью сказать, что он не бедолага, а опасный преступник. Может быть, даже психически неуравновешенная личность. Очень хорошо и другое: полностью отпали подозрения в отношении Свиридова. Хотя в связи с этим я должен заметить, что тут тебе только повезло.

— Почему?

— Ведь, в сущности, ты допрашивал его по наитию. А это никуда не годится. У тебя, как в зарубежных романах, взыграли частные, что ли, чувства справедливости? Этакая личная доброта. А что было бы, если бы Свиридов и в самом деле был замешан в убийстве, а ты его предупредил? И тебе не кажется, что его предусмотрительность слишком уж... проницательная. Наконец, допрашивая, ты даже не взял на заметку — хотя бы на заметку — некоторых новых и очень важных персонажей.

— Не понимаю, Петр Иванович.

— Вот то-то и беда. Мы так мало знаем об Андрееве, а ты узнаешь, что был у него дружок летчик или что-то в этом роде, и даже не записываешь его фамилии. А он, оказывается, очень и очень нам нужен. Подожди, не перебивай. Тебя просто захватила атмосфера сыска. Понимаешь: не сбора фактов, не их анализа, а сыска. Есть версия — немедленно нужно ее подтвердить. Словом, метод Шерлока Холмса: мгновенное подтверждение. А наш с тобой опыт расследования этого преступления уже показал, что мы, мягко говоря, отнюдь не Холмсы, а рядовые следователи. Поэтому давай-ка мы и работать впредь по всем правилам науки.

— Петр Иванович, ведь вас же не было, — обиженно протянул Николай, но Ивонин перебил:

— Давай-ка без сантиментов, Коля. Давай смотреть на вещи трезво. Прежде всего, ты учишься. Ну что ж, в ошибках тоже наука. Второе: век живи, век учись. Как ты можешь заметить, эта истина относится больше всего ко мне. Третье. Недаром основным, ленинским принципом нашей работы является обязательное, неизбежное и окончательное раскрытие всякого преступления. Понимаешь: всякого. Каждый преступник всегда, везде и при любых обстоятельствах должен знать, что за совершенное преступление рано или поздно его постигнет вполне им заслуженная кара. В свое время я забыл об этом, положил дело на полку, а вот теперь оно мне мстит.

— Все это правильно... Только...

— Помолчи! — раздраженно махнул рукой Ивонин. — Лучше слушай. Будучи в командировке, я сделал крюк и заехал к одному из тех, кто отбывает срок за участие в ограблении сельмага. Тогда он был подростком, может быть, чуть романтиком... Да, к сожалению, есть и такая разновидность романтиков, когда в преступлении люди, особенно подростки, видят подвиг, возможность утвердить свою кажущуюся необычность, смелость и все такое прочее. Так вот, этот самый Эдик как раз из таких. Считал, что в наши дни по-настоящему смелыми и решительными людьми могут быть лишь бандиты. Ну-с, посидел он рядом с ними, разобрал, что к чему, и понял: нет никакой романтики, а есть лишь преступники — подлые и грязные люди. А у таких «романтиков» есть одна забавная черта. На допросах, «в деле» они бывают даже смелее, чем профессионалы. А вот как только рушится их выдумка, их представления, они теряются и бросаются в другую крайность. Так вот и этот. Жизнь для него кончена, все кругом подлецы, а он один хороший. А что сделал плохо, так он в этом не виноват — его подвели... Ну, и все такое прочее. Сейчас он очень не любит людей. Очень! И особенно своих бывших сообщников. Заметь, тех самых, кого когда-то боготворил. Ну-с, так вот, вышеозначенный Эдик официально показал, что во всех трех ограблениях принимал участие Роберт Андреев. Больше того: Эдик считает его главарем шайки. Это он разъезжал по районам, выбирал объекты, он подвозил и вывозил преступников. Андреев хранил и награбленное. Сделать это было не так трудно. Ведь из дела ты мог заметить, что грабители брали в основном дорогие вещи — часы, дорогой материал, и все такое... Эдик точно помнит, что когда официальный главарь шайки — Косой — допытывался у Роберта, кто, где и как прячет награбленное, Роберт смеялся: «Неужели ты думаешь, что я так глуп, чтобы прятать барахло дома: у меня брат с семьей. Есть у меня соседи — к ним не придерешься». Тогда они хохотали — ловко работает Робка. Но Эдик показал и еще нечто. Вернее, не показал, а предположил, что краденое сбывал Робкин дружок — летчик или что-то вроде этого. Словом, летающий. Он отвозил все это барахло, а обратно привозил деньги. Вот почему, в частности, трудно было обнаружить эту банду.

Ивонин закурил и прошелся по кабинету.

— Словом, была цепочка. Андреев передавал награбленное... Ну, условно назовем его «летчику»; тот отвозил куда-то дальше, а там была своя цепочка. И коль скоро это так, возможен и другой вариант. Бандиты ни на следствии, ни на суде не открывали имен: не знаем, кто возил, и точка. Нанимали, а кого — не знаем. Номера машин записывать не в наших интересах. Кому сбывали? А разным людям. Кому придется. Делали они это неспроста, а в надежде, что, будучи в заключении, они получат помощь от Андреева и других сообщников. Эдик тем особенно и возмущен, что никто ему ни в чем не помогал. Даже посылки и то не прислали. Мать шлет. Сестра шлет. А друзья, сообщники, забыли. Кстати, это тоже довольно показательно: подонки всегда остаются подонками. Так вот, смерть Андреева могла быть и актом мести со стороны сообщников. Могла быть... Но ведь могла и не быть, — снова задумчиво протянул Ивонин. — Ты как думаешь?

— Трудно сказать... Ясно, что убить его мог только тот, кто хорошо знал его облик, походку, кто точно знал его маршрут, к кому и в какое время он идет. Андреев не был ограблен, хотя я установил... почти установил, что убийца удостоверялся в его смерти. Так что и у этой версии есть основания. Все не так просто.

— Может быть. Ты замечаешь, я уже не говорю «да», «нет», а только «может быть»? Теперь примем на веру показания Эдика и согласимся, что Андреев прятал награбленное у соседей. Тогда кое-что можно понять в поведении Анны Ивановны. Точнее, понять по-иному. И, в частности, почему она ссорилась с мужем, почему ушла от него, — требовалась новая квартира, надежная.

— Но тут есть...

— Правильно. Есть, — поморщился Ивонин. — Но ты не перебивай. Не нарушай логического хода мысли. А если все вывернуть обратно, наизнанку? А вдруг это была не соседка, а сосед? Представляешь, прятал награбленное Андреевым сам Ряднов? Когда бандиты попались, что ему оставалось делать? Заметать следы. Ведь раньше он видел, что братья Андреевы живут нечестно, — молчал. А потом сразу возненавидел и демонстративно отказался от них. Отказался так, что и мы, следователи, узнали, и жена узнала, а через нее другие — семейная же драма. На такое дело бабьи языки ох как охочи! Не то что соседи или сослуживцы, а даже мы с тобой, и наше начальство — все поверили, что с Андреевым Ряднов не ладил. Ты понимаешь, какое твердое алиби на этот случай он себе заготовил?

— А чего ж Андреев врал об Анне Ивановне? — с поразившей его самого неприязнью спросил Николай.

— И тут может быть просто. Андреев сознательно отводил возможные подозрения, прикрывался Рядновой, путал. Ведь все, что мы знаем о нем, — все сводится к одному: хитрый, отчаянный, увертливый. Не брезговал ничем. Версия, как по-твоему?

— Версия, — вынужден был согласиться Грошев.

— Теперь пойдем дальше. Андреев приезжал в город не раз. Возможно, даже к Ряднову, а Ряднову ни к чему были эти визиты. И вот когда Андреев очередной раз известил его о своем приезде, он решил раз и навсегда разделаться с Андреевым. Возможен такой вариант?

Грошев молчал. Все выстраивалось в новую и совершенно необычную цепочку событий, которая начисто убивала то, ради чего он занялся этим делом. И это было так трудно и так грустно, что Николай промолчал.

— Понимаю, — все так же задумчиво усмехнулся Ивонин. — Трудно расставаться с верой в хороших людей. Очень трудно. Но есть еще одно обстоятельство. Когда я возвращался домой, я, естественно, все время думал об этом деле и прямо с вокзала поехал не домой, а к Рядновой и поговорил с ней. Так вот, читай запись того разговора.

Ивонин передал Грошеву серые листки протокола, а сам отошел к окну.

Цепочка дополнялась новыми звеньями.

В тот самый день, когда Грошев ждал Свиридова в его машине, Анна Ивановна случайно разговорилась со сторожихой товарного склада, от которой и узнала, что в день убийства к складу приходил Роберт Андреев и спрашивал Липконоса. Узнав, что Липконоса нет, он ушел. Через полчаса после его ухода сторожиха пошла на склад столовой, чтобы купить хлеба и идти домой, в соседнюю деревню. Там она слышала, как какой-то гражданин спрашивал у кладовщицы, как бы ему разыскать экспедитора Ряднову.

Обо всем этом сторожиха не рассказала Рядновой, потому что не придавала значения этим посещениям. Но недавно до их деревни докатился слух об убийстве, и она по-новому взглянула на события и поделилась своими наблюдениями с Рядновой, которую очень уважала.

Ряднова прошла со сторожихой в кладовую и там показала ей фотографию мужа. Сторожиха признала в нем того, кто вызывал в день убийства Ряднову.

ВОПРОС: Откуда сторожиха могла знать Р. Андреева?

ОТВЕТ: Она его не знала. Но, услышав от людей описание его одежды — ватный костюм, сапоги, пыжиковая шапка и красный шарф, — его словесный портрет, решила, что это был он.

ВОПРОС: Словесный портрет, данный сторожихой Осмехиной, совпадает с подлинным портретом известного нам Андреева?

ОТВЕТ: Да, полностью совпадает.

ВОПРОС: С кем вы делились вновь услышанными обстоятельствами?

ОТВЕТ: Ни с кем. Я сразу же пошла к т. Грошеву в милицию, но мне там ответили, что он отдыхает.

Николай снова и снова перечитывал протокол и наконец негромко сказал:

— А ведь я ее видел со сторожихой.

— Ну и что?

— Ничего... Просто, видимо, говорит правду. — Они помолчали. — Как она выглядит, Петр Иванович?

Ивонин резко обернулся и пристально посмотрел на Грошева. Тот выдержал взгляд.

— Плохо выглядит. Под глазами круги, губы как будто искусаны.

— Достается ей... — Они опять помолчали. — Странно получается, Петр Иванович. Две женщины, по-видимому, любят Ряднова. И две женщины, вольно или невольно, а копают ему могилу, Ведь тут вырисовывается хорошо продуманное умышленное убийство. А за это расстрел.

— Не будем решать вместо суда. Пока что ясно одно: дело оборачивается новой стороной. И нам двоим тут не справиться. Я решил обо всем доложить начальству. Все очень серьезно.

13

Положение было признано серьезным. В связи с вновь вскрывшимися обстоятельствами дела Ряднова и, главное, появлением новых лиц привлекли опытного следователя Горбунова, очень спокойного, лысоватого, в очках без оправы, в мешковатом костюме, и снова подключили Ивонина.

Получив указания, собрались в кабинете Ивонина. Горбунов молча листал дело Ряднова, всматривался в фотографии, сверял показания и вдруг решил:

— Считаю, что дело движется успешно и мне тут ворошить нечего. Но поскольку я все-таки получил приказание, предлагаю следующее: Ивонин разрабатывает линию Андреева — летчика и всей банды Косого. Грошев пусть по-прежнему занимается линией Ряднов — Свиридов — обе женщины. А я... Я займусь Андреевым на выезде. Ведь, в сущности, мы ничего не знаем о его жизни там, на новом месте. Вот туда я и поеду.

— Феликс Андреевич, — взмолился Ивонин, — мы и так накрутили больше, чем нужно...

— Накрутить накрутили, но на вашем месте и другой бы накрутил. Человек-то признался? Вот вы и раскручивайте.

— Ну, Феликс Андреевич... Это даже не по-товарищески — мы ждем помощи.

— А, бросьте! Обиделись. А вы подумайте. У вас есть свои версии, свои взгляды, ощущения от встреч со всеми привлеченными к делу людьми, а мне этим нужно заниматься заново и, значит, терять очень много времени. Вы, как вы думаете, где-то ошиблись и по одному этому теперь будете проверять каждый факт со всех сторон. А мне этот же самый факт будет ясным и понятным, и я не всегда решусь его проверять. Чувствуете, какая психология? И самое главное: вы ведете дело на месте и как бы со стороны. А я пробую влезть в него издалека и как бы изнутри: прийти по следам Андреева в наш город. Что-то тут есть такое, что мне пока не то что не ясно — здесь все пока неясно, — а то, что не принимает душа. Понимаете, я примерно знаю уголовников, и тут не в них дело.

— А в чем? — опять взмолился Ивонин. — Ну хоть подскажите, хоть поделитесь сомнениями.

— В отсутствии ограбления. Если убивал уголовник, да еще и проверял, убит ли Андреев или нет, он обязательно взял бы деньги. Для него они всегда имеют существенное значение. Это только мальчишек можно поймать на рассказах о богатстве и легкой жизни уголовника. На самом деле это народ нищий. Деньги им ой как нужны! Ведь что ни говорите, а именно деньги их главная забота и цель. А он, такой дурак, убил, проверил, а денег не взял.

— Пожалуй, тут, скорее, месть или ревность... — вставил Николай.

— По материалам дела, скорее, так. Но и в этом случае убийца прекрасно понимал, что ему выгодней отвести от себя подозрение и хотя бы инсценировать ограбление: наверняка будут искать среди уголовников. Правда, при убийстве с ограблением, в случае провала, наказание беспощадно: расстрел. Верно. Но ведь можно только инсценировать... Направить по ложным путям нас с вами. А этого убийца не сделал, а ведь, судя по обстоятельствам, это опытный, вернее, хитрый, изощренный преступник. Он должен был продумать и этот вариант. Вот почему я думаю, что ограбление все-таки было, но взяли у Андреева то, о чем мы просто не предполагаем. Вот почему мне и хочется прежде всего узнать: а что мог иметь с собой Андреев? Зачем он приехал в наш город? Здесь, когда все напуганы, это вряд ли узнаешь. А вот там, где он жил последнее время, всего могут и не знать. Даже если кто-либо и известил сообщников или друзей Андреева, можно будет проверить кое-что по их поведению.

Нет, нельзя сказать, что Горбунову поверили. Но все вынуждены были согласиться с ним, и он, получив благословение начальства, отправился на восток, в город, где последнее время жил Андреев.

* * *

Ивонин и Грошев взялись за работу. Новый подход Горбунова к делу заставил и их по-новому осмысливать каждый уже известный факт, как бы мал он ни был, да еще и трудиться над сбором новых фактов и фактиков: все может пригодиться в данном случае.

Каждый понимал, что прежде всего требуется как следует проверить самого Ряднова: вновь открытые обстоятельства настойчиво требовали это. Но версия Горбунова не позволяла действовать так, как прежде: быстро, решительно, почти с налета.

Теперь нужно было идти кружным путем, постепенно собирать всевозможные сведения и с их помощью решить судьбу Ряднова.

Грошев прежде всего стал проверять им же самим предложенную версию умышленного убийства. Ему казалось несомненным, и Петр Иванович в этом его поддерживал, что Ряднов мог взять оружие и особенно лыжи только у кого-либо из своих приятелей-охотников, и не в городе, а в селе возле аэропорта. У Ряднова просто не хватило бы времени съездить в город, взять все, что нужно, вернуться за город и, встав на лыжи, дойти до места убийства. Ведь в его распоряжении было всего три, максимум три с половиной часа.

Вот почему Грошев прежде всего вооружился терпением и проверил расчет времени: сел на автобус, заехал в аэропорт, оттуда через деревню вышел на зимник, а потом пробежал на лыжах до места убийства: времени хватило.

Побывав в тюрьме, Грошев договорился, чтобы там особо присмотрели за поведением Ряднова, установили, с кем он дружит, а по дороге из тюрьмы он опять заехал в Союз охотников к уже знакомому Яснову. Вдвоем они без труда установили всех владельцев оружия двадцатого калибра в деревне. Оказалось, что их не так много: всего шесть человек. Теперь следовало установить, с кем был знаком Ряднов. Тщательная проверка дала один ответ: ни с кем. В селе у Ряднова знакомых охотников не было.

И все-таки Грошев не поверил этому. Теперь он верил только фактам. Яснов долго не соглашался помочь Николаю. Ему надоело ходить по квартирам. Но Николай уговорил его, и Яснов в конце концов согласился и поехал с ним «для проверки» оружия. И тут оказалось, что два охотника давным-давно продали свои ружья, и просто не снялись с учета. Четверо остальных содержали оружие в образцовом порядке, но только двое из них охотились зимой и имели лыжи. Один из них — подполковник в отставке, бодрый, веселый человек — пропадал на охоте целыми неделями и, как было точно установлено, в день убийства охотился километров за сорок вместе с такими же отставниками. Последний был просто жмот, с неохотой передавший Яснову свое оружие для осмотра. Но ведь и эта черта его характера, подтвержденная соседями, могла служить просто маскировкой. Но... Но выяснилось, что накануне убийства он с товарищами ушел на охоту в ночь и вернулся только через день с тремя зайцами.

Значит, ни у кого в деревне одновременно ружье и лыжи Ряднов взять не мог. Яснов, как и всякий заядлый охотник, заразился азартом сыска, поскреб подбородок и предложил:

— Тут еще поселочек есть. Бывших дорожников. Там тоже два ружья зарегистрированы. И оба двадцатого калибра.

— Съездим.

Дело шло к вечеру. Низкое, пасмурное небо заметно темнело, и на поля ложились густые, почти фиолетовые тени. Инспектор осмотрелся и махнул рукой:

— Где наша не пропадала!

Первыми, к кому они зашли, была семья Зориных: отец, работавший подсобным рабочим на аэродроме, и дочь — дорожный техник. Ружье у них висело на самом видном месте. Яснов представился, и Зорин равнодушно кивнул на стену:

— Глядите.

— Давно охотились? — дружелюбно спросил Грошев.

— Никогда не охотился. Да оно, честно сказать, и не для охоты куплено.

— А для чего?

— Живем мы на отшибе, мало ли какие дела могут произойти. Вон, например, убили недавно одного в Южном. Ну и так, вообще.

— А дочь у вас где?

— Где ж ей быть... В городе, на работе.

— И это она каждый раз в такую даль ездит?

— Какая ж это даль? Да и автобусы ходят... исправно.

— Но все-таки... далековато. Чего ж вы в город не переберетесь? Квартиры не дают?

— Нет, не в том дело. Мы, понимаете, из Ленинграда... Она, дочь то есть, хватила в войну там такого, что еле вывезли. Ну, понятно, грудь у нее не очень крепкая. Туберкулез, в общем, был. Так вот, я ее сюда и вывез, чтоб дышала. Тут же воздух. Потом мать у нас умерла, и у меня, понимаешь какая штука, ранение грудное открылось. Так что ей бы теперь в самый раз в город переехать, а она меня жалеет: воздух же здесь какой — не надышишься. Вот и живем.

Пока Грошев разговаривал с Зориным, Яснов разложил свою «бухгалтерию», снял ружье и осмотрел его. Потом, не торопясь, разломил и, быстро оглядев старика и Николая, положил ружье на стол.

— Смотрите сами.

В обоих стволах ружья торчали патроны. Николай первые секунды даже не понял, что тут могло заинтересовать Яснова. Ну, висит заряженное ружье, так хозяин сам сказал, почему он его держит. Но потом увидел разбитый пистон левого патрона и кое-что понял.

— Что там, непорядок нашли? — спросил Зорин.

— Есть некоторый... — покривился Николай. — Скажите... А патроны вы где храните? Что-то я не вижу патронташа,

— Патроны? А они у меня в комоде. В верхнем ящике.

— Ну-ка достаньте.

Старик нехотя поднялся со скамеечки, открыл ящик и выложил на стол десяток патронов в бумажных гильзах.

— Вот и все мое боепитание. Тут, значит, должно быть восемь штук утиной дробью заряжено — на таких поставлена буква «у», три — гусиной, на тех «г» стоит, и два жакана. Энти без отметки. Потому что других нету.

— Патроны сами набивали? — спросил Грошев, быстро осматривая каждый бумажный картонный патрон.

— Не приучен. Как купил ружье с патронами, так оно и лежит.

— И не стреляли?

— Ни разу и не стрелял. Не было случая.

— А может, кто другой стрелял?

— Кому ж стрелять-то? Ребята тут у меня бывают с аэродрома, так те если уж охотники, так охотники: знают, что кругом дичь распуганная — две ж дороги.

— Вот что-то я одного не пойму: и гусиные, и утиные патроны на месте, а жаканов нет.

— Как — нет? Должны быть, — уверенно ответил старик. Он пересчитал патроны и покрутил головой. — Должно, завалились.

Старик опять отодвинул ящик комода, все перевернул в нем вверх дном, потом полез в соседний, перерыл и там. Пока он возился, Яснов мизинцем пошарил в стволе ружья и показал мизинец Грошеву. Сомнений не было. Из ружья стреляли не так давно: нагар был еще довольно свежий, неразложившийся. Яснов сделал такую гримасу, словно хотел сказать:

«Вот, парень, какие дела! Нашли, выходит».

Грошев, едва сдерживая нетерпеливую дрожь, сделал ему знак ни на что не обращать внимания и беспечно сказал:

— Да брось, отец, возиться. Закатились куда ни то. Найдутся.

— Да нет. Главное дело, тут они должны быть. Я ж то ружье и не заряжал ни разу. Куда ж они делись?..

— Ладно тебе, найдешь на свободе. Вы, значит, так с дочерью и живете?

— Так с ней и живем. Ах ты напасть какая! — ворчал старик, отодвигая нижний, большой ящик комода.

— А чего ж она замуж не выходит?

— Так видишь, молодой человек, девчачье дело не нам с тобой разбирать. Кто мне нравится — ей не подходит. Кто ей нравится — я того не знаю. Кому она, вижу, нравится, тот ей опять же не нравится, — почти механически отвечал старик, перебирая простыни, полотенца и другое бельишко.

— Это бывает... бывает, — поддерживал Яснов. — У меня у самого дочка. Беда, да и только.

— Не говорите, — оторвался старик от ящика. — Ухлестывали тут за ней летчики. Одно время так тут что ни день, то гулянка. Завалятся гурьбой и ну трепаться, а то и выпьют, конечно, станцуют. Веселые ребята. Я уж ей говорил: ну чего ты ломаешься, отличные ж ребята? Выбирай и выходи замуж. Она у меня и вправду... ничего себе. Так нет.

— Вот-вот, — искренне сказал Яснов. — Черт их разберет. С нами не посоветуются, поразгонят, а потом слезы. Оказывается, какой-то там нравится, да вот не так получилось.

— В точности, как у моей. Строитель тут ей один нравился. Приезжал сюда несколько разов — ничего, видный мужчина, рослый, чернявый такой, суровый на вид. Так я примечал, что дело у них клеится. Опять нет. Вот уже месяца два все хмурая ходит. А то в городе ночевать остается, у подруги... Да куда ж они, черти, провалились?!

— Да ладно тебе, отец, не ищи.

— Нельзя, дорогой товарищ. Боеприпасы.

Старик сложил белье и отодвинул еще один комодный ящик с темным бельем и так же старательно начал перекладывать рубашки, брюки и еще какие-то вещи.

— А на лыжах вы тут ходите? — спросил Грошев.

— Я не хожу. Грудь у меня заходится. А дочка шастает. Тут в хороший день — что твоя лыжная база. И с ее работы приходят передохнуть, и с аэродрома. Ну ты скажи — и тут нету! Куда ж я их задевал? И главное, с жаканами: самые опасные патроны.

— У нее и свои лыжи есть?

— Да, и свои, и еще две пары торчат. Один шофер бросил. Стаська. Все грозил приехать, да вот нет и нет. А вторые даже не знаю кто. Может статься, тот самый строитель и оставил. Они тут все катались вдвоем.

— А сейчас не катаются?

— Да вишь ты, что-то там у них произошло, не знаю, а она ж молчит. Вот и стоят лыжи-то... дожидаются.

— Она сегодня приедет?

— Сегодня ее не дождемся.

— Это ж почему?

— Да видишь, у нас с ней такой договор... Так она приезжает часов в шесть, ну в семь. И если до восьми нет, значит, уже не приедет. Ночует в городе, у подруги. Утром я ей звоню. Проверяю.

— Так ведь сейчас... — Грошев взглянул на часы.

— Знаю. Есть и другой договор: если загодя решает остаться, она звонит в диспетчерскую и просит мне передать. А я как домой иду, справляюсь.

— Выходит, сегодня звонила?

— Выходит...

— Жаль, — очень натурально вздохнул Грошев, — хотелось бы поговорить с ней: я ведь тоже заядлый лыжник.

Николай шепнул Яснову:

— Надо изъять патроны... Жарко у вас, — продолжал Николай, — пойду подышу кислородом.

Грошев вышел в сени, а Яснов, откашлявшись, нарочито сурово сказал:

— Ладно, Зорин, не ищи свои патроны. Нашлись.

— Где? — выпрямился старик.

— Вот они. — Яснов показал ружье. — Не делом занимаешься, товарищ Зорин. Не делом.

— Я что-то не понимаю... — растерялся старик. — Вроде бы я их не заряжал...

— Главное не в том, что заряжал или не заряжал, а главное, что нельзя такие патроны хранить. Вот в чем беда. — И натурально вздохнул: — Могут быть неприятности.

— Так я ж не знал... Купил ружье, зарегистрировал...

— Надо было и с правилами познакомиться. Мы-то, старики, конечно, понимаем, а вот молодые... — Яснов кивнул на дверь в сени, — Они быстрые. Им все нужно.

— Ну раз нельзя, так я разве против. Бери их, к шуту, чтоб не мозолили глаза.

— Так-то лучше, чтоб не было неприятностей, — повеселел Яснов, вынул патрон и гильзу из стволов.

— Может, чайку согреть? — спросил старик. — Опять вроде примораживает.

— Подождем, что напарник скажет.

Грошев от чая отказался. Он спешил. Он уже осмотрел все три пары лыж и на алюминиевых палках одной пары отметил некую странность. Палки не имели ремней, а там, где крепятся эти ремни, явственно проступали продольные полосы, как будто одну палку вставляли в другую.

Грошев составил постановление на выемку и, оформив протокол, увез с собой ружье с патронами и лыжи.

14

Утром следующего дня Николай помчался в прокуратуру еще затемно, надеясь побыть до начала работы одному. Очень хотелось собраться с мыслями, продумать предстоящий разговор с Зориной, подготовить необходимые документы.

Но в кабинете уже сидел Ивонин. Когда Грошев взглядом спросил у него, что случилось, Петр Иванович нарочно замедленно, как и все, что он делал последнее время, махнул рукой:

— Так... Дома непорядок... Нашел что-нибудь интересное?

Выслушав Николая, Петр Иванович закурил и задумчиво потянул:

— Очень интересная ситуация... Очень... А если добавлю к ней, что вчера звонили из тюрьмы и сообщили, что Ряднов подружился не с кем-нибудь, а с официальным, так сказать, главарем банды, в которую когда-то входил и Андреев, — с Косым.

— Как же они очутились вместе?

— Удивляться нечему. Ведь они пока что не были связаны. Или, вернее, еще неизвестно, связаны они или не связаны.

— Но теперь...

— Да и теперь это еще только подозрения. Крепкие, надежные, почти бесспорные, но все-таки подозрения. А встретились они так. Косой проходит совсем по другому делу. Вот его и привезли в тюрьму из колонии. Попал в камеру с Рядновым совершенно случайно. И подружились.

— А не рассадить ли их все-таки? — подумал вслух Грошев.

Ивонин пожал плечами.

— Пока, собственно, нет оснований. Ряднов, если верить нашей же версии, не столько преступник, сколько бедолага, неудачник.

Николая удивила несколько непривычная, мягкая манера разговора Ивонина, и он нетерпеливо заерзал на стуле.

— Ты желваками не играй. Научись терпению, — грустно, «лирически» усмехнулся Петр Иванович. — Терпение тебе еще пригодится. Первое. Ряднов не только явно оказывает на него влияние. Косой в чем-то изменился, но в чем, пока еще непонятно. Это влияние настораживает. Ты тоже так думаешь?

— А как же иначе?

— Значит, все правильно. Второе. Ряднов отказался от свидания со своей женой. Больше того: отказался принимать передачи и от жены, и от Петровой. А ты, вероятно, знаешь, что передачи в его положении очень и очень желательны, ведь в тюрьме разносолами не балуют.

— Это понятно...

— Вот. А Ряднов отказался. И знаешь почему? «Не хочу, говорит, чужие жизни заедать. Я все равно списан, а они пусть живут». Странно?

— Странно...

— Это что! Это все еще полбеды. А беда наша в том, что Ряднов официально попросил встречи со следователем, который вел его дело. Ему предложили написать обо всем. Он отказался, говорит, что нужно побеседовать лично по очень серьезному делу. Вот такая-то ситуация, товарищ Грошев. Вопросы будут?

— Вопросы? Понимаете, Петр Иванович, я даже не знаю... Вот складывается так, что если сегодня выяснится, что Зорина... Ну, словом, если Ряднов опять выскользнет, так я... Я не буду сдавать государственных экзаменов.

— Даже так?

— Ну сами посудите: ведь это значит, что я иду туда, где заведомо не смогу принести пользы. Сдавать экзамены на звание бездарности?

— М-да... Крепко тебя захватило. Но ты понимаешь, что если Ряднов не выскользнет, то этих экзаменов не нужно сдавать мне: ведь посадили его, и по моей вине. Больше того: мне нужно бросать следовательскую работу. Ведь так? — Ивонин смотрел пристально и требовал ответа.

Вот такого поворота событий Николай не ожидал: он не хотел обидеть Ивонина.

— Не знаю, Петр Иванович... Не знаю.

— Знаешь! Не хочешь обидеть, вот и выкручиваешься! — Ивонин вздохнул. — Вечный конфликт — старого с молодым. Ну да ладно. К Зориной ты не ходи. Я сейчас позвоню в дорожный отдел, и они там сами устроят встречу. Не нужно волновать не столько Зорину — ее все равно волновать придется, — а окружающих. Понятно?

— Понятно.

Они долго молчали, пока Ивонин не усмехнулся, грустно и, как показалось Николаю, саркастически.

— А что я проделал, тебя не интересует? У тебя есть только своя версия или... как это называют у разведчиков? Легенда. Ты ее и разрабатываешь, а остальное — трава не расти?..

— Я так не думаю, Петр Иванович. И кроме того...

— Ну да, конечно... Вы старший, и я не знаю, как вы решите... Мне неудобно... Так?

— Примерно.

— Врешь ты, Николай. Не мне врешь — сам себе врешь. Ну ладно! Не будем вдаваться в подробности — на досуге все сам осмыслишь. В частности, и с госэкзаменами. Так вот, сделано немного. Поговорил с этим самым божьим одуванчиком сторожихой. Она, оказывается, потому запомнила Андреева, что он сразу же пошел не к автобусу, который еще стоял у аэропорта, а на тропу в поселок Южный. Старушка еще подумала: «Спешит парень». Тут важно время. Очень важно. Было это примерно около двенадцати часов дня. Далее, ни в день убийства, ни накануне самолетов аэропорт не принимал. Они застревали где-то на полпути к нам. Значит, Андреев мог приехать только поездом. А поезда в наш город, как тебе известно, именно с этого направления приходят либо ночью, либо рано утром. Спрашивается в задаче: где был Андреев до полудня? Может быть, он приехал накануне? Возможно... Но в этом случае, почему он не сразу же поехал к Липконосу? К Липконосу или к Ряднову, а вначале приехал в аэропорт, а оттуда уже пошел в поселок. Причем учти, ведь он знал, что строители зимой, как правило, работают в одну смену, и, следовательно, Ряднов был на работе. Вывод: шел он к Липконосу.

— Но если... — перебил Николай, но Ивонин плавным движением руки, будто отстраняя его, остановил:

— Ты разрабатываешь свою легенду, а я свою. Я тебе помогал, а ты мне нет. Перебиваешь. Далее я узнал, что ни по одному телефону аэропорта никогда за все время работы Липконоса ему никто не звонил. Вывод: дело у Андреева было очень деликатное. Такое, что даже по телефону он говорить не хотел. Следуем дальше. Андреев действительно, по крайней мере дважды, прилетал в город: его узнала стюардесса самолета. Я показывал ей фотографию. Почему она его заприметила? Ничего особенного — красивый парень, на первый взгляд как будто немножко нахальный, а вел себя чрезвычайно скромно, незаметно. После второго прилета Андреев улетел на следующий же день, то есть с тем же экипажем и с той же стюардессой. Видимо, спешил. Замечаешь, везде и всегда спешил.

— Но ведь то обстоятельство, что Андреев был в городе по крайней мере шесть часов до поездки в аэропорт, косвенно говорит и о том, что Ряднов мог узнать, что он в городе, и, больше того, узнать, что он обязательно приедет на свидание с Липконосом. А так как Ряднов живет рядом с Липконосом и на основании длительного наблюдения мог установить периодичность его смен, то мог рассчитывать и на появление Андреева.

— Умно заговорил. Очень умно, но вот беда: я тебе об одном, а ты опять о Ряднове. Ну что ж... Отвлекаться от основной версии ты еще не научился. Впрочем, это сразу и не делается. Так вот, как ты подготовился к встрече с Зориной? Сразу у нее спросишь: знаете ли вы Ряднова и в каких отношениях с ним находились? Или какой-нибудь другой ход придумал?

— Нет... — совсем растерялся Николай, так и не понявший, куда гнет Ивонин. — Нет, постепенно перейду к этому вопросу.

— А как?

— Расспрошу о знакомых, о том, почему у нее настроение последнее время плохое...

— Словом, на психику? Но ведь если она знакома с Рядновым и знает, что он арестован, для нее твои вопросы не будут новинкой. Верно?

— Верно...

— Ну так вот тебе совет. Поскольку ты еще не решил, будешь сдавать государственные экзамены или не будешь, поучись. Может, пригодится.

— Так я, собственно...

— Все правильно. Потом, дескать, решу? Значит, так: возьми прежде всего фотографии Ряднова, Андреева и вот этих, — Ивонин вынул из стола пять фотографий неизвестных людей, — и покажи Зориной все вместе. Пусть она узнает знакомых. А потом уж... психология. И еще: ты завтракал?

— Нет еще... Не успел.

— Плохо. Профессиональной болезнью следовательских работников является неврастения и язва желудка. И вовсе не потому, что такая уж у них страшно нервная работа, хотя и это частично есть. А вся беда в том, что им, как правило, не удается вовремя поесть. Работают на голодный желудок. Это никуда не годится. Допрос — всегда схватка, борьба. И к ней нужно готовиться очень серьезно. В том числе и физически — подзаправиться как следует. Я вот сегодня дома ругался, а завтракать все-таки позавтракал. И кофейку выпил. И с собой прихватил. Так что сделаем так: ты иди завтракай, а я тебя, так и быть, выручу: направлю это твое имущество, — Ивонин подбросил изъятые у Зорина патроны, — на экспертизу. И не протестуй. Это приказ.

Грошев встал и, не прощаясь, вышел. Он плелся по улицам, заполненным торопящимися на работу людьми, и не мог разобраться ни в себе, ни в Ивонине. Он не понимал своего друга-наставника.

Если говорить честно, Ивонин сам себе рыл яму: вместо того чтобы направить все силы на изобличение Ряднова, он, кажется, делает все, чтобы спасти его от суда. Почему он это делает? Жалеет? А может быть, это такая же профессиональная гордость, как и у Свиридова? Она заставляет переделывать уже сделанное, ставить под удар свой авторитет.

Ох, как это трудно и сложно!.. Видно, везде и во всем нужно обладать мужеством. Не только тем, с которым можно пойти на преступника и, может быть, на смерть, но и тем, которое позволяет осудить самого себя ради спасения другого. Такое мужество где-то рядом с совестью.

А может быть, оно и есть сама совесть: непреклонная и неподкупная, не знающая отступлений и сделок?

Но долго над этим он думать не мог — мысли опять захватили Ряднов и предстоящая встреча: нужно во что бы то ни стало убедиться в его виновности, иначе трудно, невозможно работать без убеждения и необходимости работы.

Опять начались такие сложности, что Грошев внутренне махнул на все рукой и вошел в пельменную. Простояв с подносом в очереди, он взял две порции пельменей и бутылку кефира — он любил запивать пельмени кефиром. Медленно, маленькими шажками продвигаясь по залу в поисках свободного столика, он услышал знакомый голос:

— Садитесь со мной.

Он оглянулся и не увидел никого из знакомых. За столом сидела красивая девушка в малиновой обтягивающей трикотажной кофте и в черной юбке, она улыбнулась Николаю.

— Давайте, я вам помогу.

Николай узнал Петрову и почему-то покраснел. Он сел, и она помогла ему составить с подноса тарелки.

— Все еще на сессии? — спросил Николай и запоздало поблагодарил: — Спасибо.

— Пожалуйста. Да. Еще один экзамен, и я свободный человек... на полгода.

— Трудно сдавать?

— Понимаете, сейчас не очень. Я внутренне успокоилась, и теперь стало легко-легко.

Николай не понял ее и промолчал, но Лариса сама продолжила разговор:

— Я все-таки добилась свидания с Андреем Яковлевичем, а он от него отказался. Мне было очень обидно: старалась, старалась для человека, а он неблагодарно отвергает помощь. Но уже не выходя из... не знаю, как это у вас называется, из тюрьмы, что ли, столкнулась с красивой женщиной. Мы еще посмотрели друг на друга. Знаете, так, как смотрят только женщины — оценивающе. Автобусы там ходят редко, стою я на остановке, мерзну, злюсь, и вдруг подходит ко мне та женщина, уже вся в слезах, и представляется: здравствуйте, я жена Ряднова.

Николай поднял глаза и взглянул на Ларису; она улыбнулась так тепло и в то же время озорно, что он так и не отвел взгляда.

— Да-да! Именно так. Долго мы с ней в тот день разговаривали, и я поняла, какие дуры мы, женщины, бываем и как иногда можно узнать, что такое настоящая любовь, а что только рядом. Словом, я дала ей честное слово, что если Андрей Яковлевич сам не попросит, я ему помогать не буду и напоминать о себе тоже не буду — любит она его страшно. Прямо исступленно. А мне с того дня стало легче.

— Почему? — искренне удивился Николай.

— Вы ешьте, ешьте. Мужчины, как правило, не понимают женщин. Но я попробую вам объяснить. Андрея Яковлевича я никогда не любила, но когда он начал пить, когда с ним стали случаться все его несчастья, я его пожалела. А до этого мне жалеть было некого. Те, что за мной ухаживали, мне не нравились, и наоборот. А этого просто пожалела. Но жалость приняла за другое чувство. Понимаете?

— Нет, — честно признался Николай и почему-то почувствовал странное облегчение.

— Ну и не надо. Не надо вам это понимать. Важно другое. Все прояснилось, стало на свои места, и мне теперь легко. Хотя жалость и на месте. И я вам честно скажу: если я смогу ему хоть чем-нибудь помочь, вы мне скажете. Я все сделаю. Мы так и с его женой договорились. Понимаете, я не только не отказываюсь, я даже настаиваю: если хоть что-нибудь смогу сделать, сделаю. А в остальном я совершенно свободна. Понимаете? Это, оказывается, здорово — быть совершенно свободной!

Он недоверчиво усмехнулся: он-то знал, что быть одному «совершенно свободным» очень трудно. С тех пор как он расстался со своей девушкой, ему хорошо было известно, что такое одиночество. И он подумал, что, может быть, не жалость, а именно одиночество толкнуло Ларису к Ряднову. Но как только на ум пришла эта фамилия, он опять стал думать о нем.

— Вы не верите? Честное слово!

— Не в этом дело, — нахмурился Николай.

К нему пришла зависть к Ряднову. Подчиняясь этому чувству, он быстро, испытующе посмотрел на Ларису. Она была красива. За время сессии с ее лица сошел зимний загар, и оно посветлело, стало строже, но в то же время женственней.

— А в чем дело?

Николай промолчал. Он думал о том, что, может быть, и вот эта зависть к Ряднову могла повлиять на его отношение к Андрею Яковлевичу. Может быть, сам Николай ее не замечал, а она влияла, подсовывала ему неправильные выводы, предчувствия, и все такое... Вот и Ивонин говорит, что он не умеет трезво оценивать разные версии.

Каким же строгим нужно быть к себе, чтобы решать чужие судьбы! Ох каким строгим!

— Ох и бука же вы! Видно, у вас и работка... Кстати, я только сейчас об этом подумала: ведь вы еще молодой, а занимаетесь таким сложным делом. Неужели у вас нет... ну, с высшим образованием? Знаете... таких, как в книгах, опытных, серьезных, проницательных. — Она явно шутила, а может быть, даже посмеивалась.

А ему не хотелось шутить, не хотелось смеяться. Ему вдруг захотелось сказать ей, что вот она, такая добрая, жалостливая, дала в его руки ту ниточку, которая может привести к страшному: человек, которого она жалеет и для которого она хочет сделать только хорошее, может быть расстрелян.

Это была очень неприятная мысль, почти мстительная. Николай усилием воли взял себя в руки и, поддев на вилку остывшую пельменину, пожал плечами:

— Есть у нас и такие. И даже похлестче, чем в книгах. А я занимаюсь этим делом только потому, что сам кончаю юридический.

Лариса обрадовалась:

— Да? Вот здорово! Значит, тоже заочник? И это у вас как бы дипломная работа? Да?

Он не мог не улыбнуться.

— Да, пожалуй, как дипломная работа. — Потом подумал и резко сказал: — Вот если сдам ее, получу диплом, а не сдам, придется снова идти учиться.

— Ой, как у вас строго! — Она спохватилась: — Нужно бежать. Очень хочу поспеть на волейбольные соревнования, давно не бывала, а тут республиканские. Так что до свидания, и помните, если я смогу помочь, сделаю все, что смогу.

— А почему вы думаете, что я хочу помочь Ряднову? А вдруг наоборот?

— Не шутите. Этим не шутят, — строго сказала она. — Ведь вы не можете хотеть зла невинному. Вы же молодой и... наверное, комсомолец.

Она ушла, и Николай, медленно доедая пельмени, думал о себе, о своей будущей работе, и значит, о Ряднове и предстоящем разговоре, на котором может решиться судьба сразу нескольких человек.

И Анны Ивановны, и Зорина, и Ряднова, и, как знать, может быть, еще кого-то.

Но одно его почему-то радовало. Судьба Ларисы Петровой уже решилась: она свободна.

15

В кабинете Ивонина Николая ждала неожиданность. Петр Иванович молча протянул ему телеграмму из Москвы.

«Ваш работник Горбунов откомандирован в распоряжение следователя по особо важным делам Задорожного, связь с которым поддерживайте впредь».

Николай молча посмотрел на Ивонина. Тот пожал плечами.

— Все удивляемся. Чего он там выкопал, не понятно. А что копнул глубоко — это точно. Иначе Москва не выслала бы следователя по особо важным делам и не отобрала бы у нас работника.

Ивонин походил по тесному кабинету.

— Вот что, Николай, я тебя очень прошу — говори с Зориной осторожно. От этого зависит многое. По сути дела, этим нужно заняться мне, но у меня тоже важное дело. Очень.

Николай не стал спрашивать, что за дело.

— Зорина тебе вызвана, условия созданы, иди и действуй. Как только кончишь, ставь в известность меня или начальство. Действуй!

Условия и правда были созданы — маленький кабинет, стол, два стула, шкаф.

Зорина действительно уже сидела в коридоре и ждала Грошева. Он пригласил ее в кабинет и опять невольно подумал, что с делом Ряднова связаны только красивые женщины.

Людмила Зорина тоже была красива — выше среднего роста, гибкая, с очень чистым, не то что бледным, а белым лицом, каким отличаются коренные ленинградки, с тонким румянцем. Даже волосы у нее были типично ленинградские — светлые, почти льняные, чуть-чуть отдающие в рыжину.

Он пригласил ее сесть.

— Мне сказали... — начала Зорина.

Николай постарался улыбнуться как можно приветливее.

— Давайте сначала познакомимся. Вот мое удостоверение.

Зорина прочла удостоверение, и Николаю подумалось, что она должна, обязана удивиться: округлить глаза, приоткрыть рот, покраснеть. Словом, сделать нечто такое, что сразу же указывало на ее волнение. Но Зорина равнодушно вернула удостоверение, равнодушно посмотрела на Грошева и спокойно спросила:

— Ну и что?

— Так вот, нам нужно побеседовать...

— Тему беседы определите вы?

— Да.

— Ну что ж. Начнем... пожалуй. Что вас интересует в моей биографии? Или, может быть, биографии моих друзей?

— При чем здесь биография?

— Видите ли, что происходит с человеком, в конечном счете и есть его биография.

Зорина говорила спокойно, даже снисходительно, и Николай понял, что первая схватка, еще не начавшись, уже проиграна: он не выбил ее из колеи, не встревожил. Он разозлился, но сейчас же заставил себя быть холодным.

— Вы знали Свиридова?

— Это какого? Шофера? Того, что лыжи мне подбросил?

— Да?

— Да.

— Как вам сказать... Знать-то, конечно, знала — он пытался за мной поухаживать, но, естественно, у него ничего из этого получиться не могло.

— Почему?

— Герой не моего романа.

— А лыжи он все-таки вам оставил?

— Да. Из-за врожденной лености или легкомысленности. Или, наоборот, с дальним прицелом — будет причина заехать, забрести на огонек.

— Понятно. А кто еще бывал в вашем доме?

— Вам полный списочный состав или только выборочно?

— Давайте не шутить. Вот бумага, напишите фамилии всех, кто бывал у вас в доме.

Она опять спокойно взяла бумагу, ручку, а потом решительно придвинула чернильницу.

— За какой период? С детства или несколько позднее?

— Ну... предположим года за три.

Он сидел и почти с неприязнью смотрел на эту красивую блондинку — такую нежную на вид, и такую колючую. Может быть, даже испорченную. Подозревает она, зачем ее вызвали, или нет? Вечные загадки, которые нужно постоянно разрешать следователю.

Она протянула ему лист бумаги:

— Вот. Двадцать семь человек. Год рождения проставлен не везде — не всех знаю достаточно полно. В таком случае ставлю приблизительно. Номера, обведенные кружочками, — те, которые были особенно часто. Если крестиком — так это те, кто за мной ухаживал. Подчеркнуто — мне нравились.

— Теперь они вам не нравятся? — раздраженно — уж очень не понравилась эта пунктуальность — спросил Николай.

— Нет. Вот уже полгода мне никто не нравится. Кроме одного человека.

— Какого?

— Это очень важно?

— Да.

— Хорошо, — тряхнула она волосами. — Раз нужно, значит, нужно, да и зачем скрывать? Кроме моего мужа, Сергея Яковлевича...

Мгновенно припомнился первый допрос Ряднова, и Грошев невольно переспросил:

— Андрея Яковлевича? И потом, сколько мне известно, вы еще не замужем.

— Простите. Замужем я или не замужем, могут знать только я и мой муж. Имя своего мужа, как вы можете догадаться, я, в общем-то, знаю. Больше того: несмотря на ваше подозрение в моих умственных способностях, я, представьте, запомнила и его фамилию — Кравцов. Техник-строитель. Рабочий телефон 6-36-42. Была бы благодарна, если бы вы немедленно позвонили и проверили мои показания, а заодно и сообщили, что я задерживаюсь у вас. Он будет волноваться: нам нужно идти говорить о квартире.

— Успеем...

— Видите ли, когда я вошла сюда, — она рукой обвела кабинет, — то хотела сообщить вам, что мне сказали, будто разговор будет долгим. Поэтому я сразу хотела попросить у вас разрешения позвонить мужу. Но вы перебили. Так вот, будьте элементарно воспитанным человеком и исправьте свою ошибку.

Она нагнулась над столом и легко передвинула телефон поближе к Николаю.

О том, что второй раунд схватки провалился, говорить было нечего. Но что делать?

— Я вам верю... — чтобы хоть как-то оттянуть время и найти новый настрой для вопроса, начал Грошев.

— Меня, знаете ли, мало волнует, верите вы мне или не верите. Пока что я прошу исправить вашу ошибку. — И, замечая, что Грошев не спешит звонить, добавила: — Тем более, то и в милиции, по-видимому, существуют указания, предписывающие проявлять заботу о живом человеке. — И опять дерзко и в то же время небрежно, словно подгоняя следователя, махнула рукой: — Прошу.

Нет, теперь она явно диктовала, и Николай, сам еще не зная почему, подчинился. Он набрал нужный номер и попросил Кравцова. Трубку сейчас же взяли.

— Вот тут у меня сидит ваша... супруга.

— У кого — у вас? — резко спросил голос.

— У... следователя. Она хочет сказать вам несколько слов.

Николай передал трубку и подивился, как сразу изменилась Зорина. Она вдруг покраснела и, устроившись поудобней, улыбнулась так мягко и ласково, что опять в пору было завидовать. И столько заботы звучало в ее голосе, столько сдерживаемого чувства, что Николай потупился, как будто этим стараясь помочь Зориной.

— Сереженька, только ты, пожалуйста, не нервничай! Да нет, я еще не знаю, серьезно это или нет: вопросы пока бестактные... Да-да, конечно, либо я позвоню, либо этот очаровательный следователь... Что? Да, молодой. — Она быстро, оценивающе и остро взглянула на Николая. — Ну не то чтоб интересный, но ничего себе. Передаю ему трубку.

— Я вас слушаю, — сказал мужчина.

— Да, собственно, пока у меня нет к вам вопросов. Разве только... Просто мы не знали, что Людмила Зорина вышла замуж.

— Да, к сожалению, об этом объявлений не дают, а больше вам... где же знать... Так вот, два месяца назад, в четверг, в снегопад, мы зарегистрировали свой брак. Если необходимо брачное свидетельство — или как оно там называется, — так оно хранится у Люси. Вопросы еще будут?

— Да нет... пожалуй.

— Отлично. Тогда очень прошу — не задерживайте ее: у нас еще много нерешенных вопросов. До свидания.

Независимая пара, что и говорить! Грошев потер руками лицо.

— Странно, что вы даже отцу ничего не сказали о своем замужестве.

— Странность объясняется просто. Я не могу оставить отца, а муж не может оставить мать. Чтобы не волновать стариков, решили подождать с сообщением до получения квартиры. Дается это нелегко, но...

— Ну что ж, продолжим нашу не очень приятную беседу. Вы сообщили, что в предложенном вами списке есть те, которые вам нравились. А вот такие, которые бы вам не нравились, среди них есть?

— Всестороннее, так сказать, исследование? Были и такие.

— Назовите.

— Вот, например, номер шесть, Федор Лепунов, второй пилот; дядька хороший, но откровенный бабник. И любит выпить.

— Понятно.

— Номер шестнадцатый — Алексей Рачко. Юноша во всех отношениях положительный, и почему он мне не нравился — сама не знаю. Интересен, прекрасный спортсмен, остроумен, специалист своего дела — он радист, — но лысеет с темечка и ужасно благоразумен и расчетлив. Пытался волочиться за мной, но вызывал... я бы сказала, стихийную антипатию. Будучи юношей современным, сразу понял это и, когда приходил с экипажем выпить или потрепаться, вел себя скромно и... нудно.

— А скажите, почему именно у вас собирались все эти товарищи? — Грошев похлопал ладонью по списку.

— Закончим с одним. Номера двадцать шестой и двадцать седьмой — отцовские друзья. Нудные сваты, из тех, которые обязательно говорят: «А вот мы... А вот в наше время...» Таким образом, не нравились четверо. Все остальные — отличные ребята. Одно слово — летчики. Теперь второй вопрос. У нас собирались потому, что у отца всегда есть та самая закуска, которая больше всего ценится современными цивилизованными людьми. А именно: грибки, моченая брусника, огурцы, соленые помидоры, капуста, которую он умеет готовить по-гурийски, и прочие дары леса и огорода. Я не знаю, смею ли я спрашивать, но, возможно, вы заметили, что на любых домашних праздниках и просто выпивках потребляют только эту закуску. А сыр, колбаса и прочие признаки возрастающей зажиточности почему-то остаются на тарелках.

Грошев улыбнулся.

— Вы согласны? Так вот, кроме того, конечно, я этакая почти купринская Олеся во глубине родных лесов. Рыжая, языкастая и выпить не дура. Нет, честное слово, я люблю немного выпить. Тогда становлюсь слегка сумасшедшей. А все наши посетители — люди сильных профессий. Мне нравилось это. Но когда я влюбилась в совершенно негероическую личность, я их попросту отшила. Вас удовлетворяет мой ответ?

Николай разложил на столе фотографии и попросил:

— Вы не скажете, среди этих людей вы никого не знаете?

Зорина брала фотографии по одной, добросовестно их изучала и молча откладывала в сторону. Пересмотрела все и покачала головой:

— Нет. Ни одного знакомого.

И вдруг взяла портрет Ряднова, посмотрела на него издалека, отставив руку, и восхищенно протянула:

— Вот этот хорош.

Грошев подался вперед.

— Очень интересный мужчина. — И, положив портрет на стол, добавила: — Впрочем, я это говорю потому, что он похож на моего Сергея — такой же сумрачный и, вероятно, с таким же прямолинейным и потому нелегким характером. Тоже, наверное, жена души не чает.

— Скажите, а вам не знакома такая фамилия — Ряднов? Андрей Яковлевич Ряднов?

— Нет, — ответила она и, повторив «Ряднов», решительно подтвердила: — Нет, не знакома. Первый раз слышу.

— Может быть, вы слыхали это имя от отца или от его товарищей?

— Тогда бы я сказала, что оно мне знакомо.

Можно было идти окольными путями, наводящими вопросами пытаться поймать, «расколоть» Зорину, но он прекрасно понимал, что это бесполезно: Зорина слишком современная женщина, прямая, умная и честная.

Может быть, стоит говорить напрямую? И он решился: рассказал о вчерашнем посещении отца, о находках и своих подозрениях.

Зорина задумалась, потом решительно заявила:

— Прежде всего, извините. Не думала, что все так серьезно. И то, что я вам сейчас скажу, вероятно, страшно. Может быть, даже несправедливо, особенно если учесть, что так или иначе, а на нас с отцом тоже падает подозрение. Нет, нет, не перебивайте. Я убеждена, что почти все, — она потянулась к списку и постучала по бумаге ладонью, — могли проникнуть в наш дом и в наше отсутствие, тем более что нас с папой днем, как правило, не бывает.

— Почему?

— Видите ли... когда-то мы носили ключи с собой, и... либо я, либо отец их теряли. Мы стали оставлять ключи в условленном месте. Естественно, что наши гости, приходя с отцом или дожидаясь нас, очень скоро узнали, где мы храним ключи. И поэтому мы несколько раз заставали у нас на квартире веселые компании.

— Кого именно?

— Разные... Дело не в этом. Дело в том, что когда вы рассказали о странных следах в посадках, я сразу подумала об Алексее Рачко. Да. Не удивляйтесь. Как-то летом они сидели всем экипажем у нас. Прошел дождь, и обочины у шоссе превратились в реки. Рачко взял лыжные палки, оставленные Свиридовым, снял ремни и вдел одну палку в другую. Получился шест. Знаете, как прыгают с шестом через перекладину? Вот так прыгал и он. А ваш преступник взял у нас именно эти, а не другие лыжи. Именно эти. А ведь там стояли и другие, с бамбуковыми палками. Поинтересуйтесь.

Очевидно, нужно было допрашивать еще и еще, выяснять малейшие детали и подробности, но Николай уже не мог сделать этого — рушилась вся тщательно, по кусочкам собранная им легенда, и вдруг неотвратимо возникла новая, еще более вероятная, еще более точная.

— Я думаю так еще и потому, что Алексей — прекрасный физкультурник. Легкий, ловкий. Если бы он был хоть немного больше росточком, может быть, он стал чемпионом. Его называли «карманным радистом».

Грошева осенило: вспомнились поездка на аэродром со Свиридовым, озабоченное лицо Анны Ивановны, шедшей рядом со старушкой, и подбежавший к машине щеголеватый невысоконький летчик в унтах. «Дружные ребята», — подумал тогда Грошев.

Теперь он думал о другом: подошвы на унтах войлочные, как на подшитых валенках. И каблучки такие же. Значит, и следы в снегу не Ряднова, а Рачко... Впрочем... Впрочем, не спеши, Николай. Догадка еще не факт. Только факты могут изобличить Рачко.

— Скажите, он летал на южной трассе?

— Да, кажется. Впрочем, точно — на южной. А перед этим — на восточной.

Нервное возбуждение еще сильней охватывало Николая. Хотелось двигаться, куда-то бежать, что-то делать. Немедленно делать. И он попросил Зорину:

— Очень прошу: о нашей беседе пока что никому ни слова. Ну... кроме мужа. Он и так догадывается. И если я позвоню вам, пожалуйста, не откладывайте встречу. Все может быть важным. Хорошо?

— Хорошо...

— До свидания...

Он быстро оделся и, оставив задумчивую и немного растерянную Зорину, помчался к Ивонину.

16

Петра Ивановича на месте не оказалось. На столе лежала записка: «Срочно обратись в канцелярию». В канцелярии Николаю передали документы, нужные для посещения тюрьмы, где теперь находился Ряднов, и еще одну торопливую записку.

Петр Иванович просил немедленно выяснить у Ряднова все странности его поведения. Немедленно, это слово было подчеркнуто.

Поездка в тюрьму не входила в планы Грошева: ведь Ивонин не мог знать, что Николай, кажется, нашел настоящего убийцу. И он помчался к начальству. Его выслушали спокойно и, как всегда, благосклонно, но ивонинского решения не отменили.

— Он старший. У него свои замыслы. Значит, все решения нужно с ним согласовывать. Кстати, машина вас ждет. Ивонин просил задержать специально для вас. Следовательно, этой беседе он придает особое значение.

Они ехали по скользкой дороге, прыгали на снежных ухабах, и Николай никак не мог сосредоточиться на Ряднове. Теперь он все время думал о Рачко. Каков гад! Какая хитрость и изворотливость! Змея бодрствует. Змея меж нами. Это очень опасно. Змею нужно найти и обезвредить, иначе люди не будут спокойны.

Теперь он не думал, сдавать или не сдавать экзамены и приготовил ли он свою дипломную работу или нет. Главное заключалось в том, что змея в доме.

По тому, что задачи определились, он постепенно успокаивался и неожиданно подумал: а вдруг и это только намек, только догадка, очередная легенда, версия? Ведь сколько их было! Зачем, почему Рачко нужно было убивать Андреева? Что за спешка? Может быть, действительно нужно до конца разобраться с Андреем Яковлевичем? Разобраться и для свершения правосудия, и для себя лично, чтобы освободить мозг, чувства — все-все для активной работы по другой версии?

Еще не зная, так ли он думает или нет, он почувствовал, что, видимо, в этом смысл ивонинского решения.

Он заставил себя думать о Ряднове. Интересно, что Ивонин потребовал выяснить странности его поведения, а отнюдь не побеседовать о том, что Ряднов хотел рассказать своему следователю. Почему?

Впрочем, и это правильно. Это может быть одной из форм проверки Ряднова. И только ли Ряднова? А может быть, и Николая Грошева, его наблюдательности, профессиональной памяти, умения охватывать мысленным взглядом суть многих, рядом живущих явлений и в их запутанном клубке находить единственную нить?

С Андреем Яковлевичем они встретились в специально отведенном на такой случай кабинете. Ряднов узнал его, улыбнулся спокойно, с достоинством, как человек, который встретил на улице приятного ему знакомца.

— Ну что ж, садитесь, Андрей Яковлевич. Нужно выяснить кое-какие детали вашего прошлого поведения.

Ряднов сел, привычным жестом положил руки на колени и посуровел.

— Если нужно — значит, отвечу.

— Почему вы не сказали на следствии, что вы ушли с работы не в три часа, а около двенадцати?

— Не знаю... Наверное, потому, что не спрашивали.

— Так. А зачем вы ездили в аэропорт?

Ряднов наклонил голову, вздохнул.

— Думал, что все уже прошло, успокоился, а тут опять. Ну ладно. Все равно все отрезано.

— Что отрезано?

— Вся прошлая жизнь. Ее теперь, гражданин следователь, не имеется. Нужно будет новую начинать. Так что прошлая теперь значения не имеет.

— Вряд ли. По-моему, она всегда будет иметь значение. Но сейчас дело не в этом.

— Раз не в этом — значит, не в этом. Поехал я в аэропорт потому, что в этот день Лариса сказала, что взяла на меня билет в кино. Она и раньше ко мне хорошо относилась, заботилась, старалась оттянуть от водки, но... ну, не знаю, как сказать... Нравилась она мне — ведь хорошая девчонка. А вот любить ее я не мог. Аньку любил, а ее только уважал. И вот когда она сказала, что билеты взяла, я сам себя спросил: «Долго ты, Андрей, крутиться будешь? Как баба стал — девушка и то смелее тебя. Решаться надо». Вот я и поехал в аэропорт, чтобы встретить Аньку и раз и навсегда решить наши вопросы. Если ничего не осталось, нужно разводиться. И ей и мне что-то делать. А если нет, так нечего голову морочить. Вот. Все.

— А Андреева вы там не видели?

— А он там был? — вдруг побледнел Ряднов.

— Был. Только с вашей женой не встречался. Вообще честно вам скажу — мерзавец он, этот Андреев, это он вас нарочно дразнил. Ну это вы потом узнаете и сами разберетесь со своей женой. Второе. Почему вы подружились с Косым? Вы его раньше знали?

— Нет, не знал. Когда его сюда привезли, наши места оказались рядом. Ну, лежали, трепались. Он, конечно, хвалился вольной жизнью. Вечер хвалится, второй заедается, а я смотрю, завираться начал. Врет, и все. Я ему сказал. Он чуть не в драку. Ну я поздоровее — успокоил. Делать-то по вечерам нечего, засыпаем не сразу, каждого своя дума грызет. Опять стали говорить. Ну, долго ли, коротко ли, а выпытал я его жизнь и сказал, что мне такой не нужно: не выгодно.

— Как, как?

— Не выгодно, говорю. Ведь что выяснилось? Если разложить на время отсидки все, что он получил за свое награбленное, так это выходит трояк в месяц. А ведь здоровый парень. И работа опасная. Трудная работа, как он рассказывал. Пока выследишь, пока сделаешь, пока сбудешь — тоже ведь на что-то жить нужно.

— Что-то я не совсем вас понимаю...

— Так и я до этого не все понимал. А вот смотрите, что получается. Ну, допустим, взяли они полсотни часов. В магазине они вкруговую по двадцатке. Вроде бы тысяча рублей. Солидно? Ан нет, их ведь сбыть еще нужно! А тот, кто берется перепродать, дурак? Он тоже знает риск и больше чем за полцены не возьмет. Так это ж в том случае, если с рук и на руки. А ведь у них цепочки. Тут крадут, в другое место перевозят, там продают — рук через десять переходит, и к каждым рукам рубли так и прилипают. Никто же за так рисковать не хочет. Вот и получается, что они рискуют, они крадут и грабят, а наживаются на них другие. Сплошная эксплуатация. А что взамен такой эксплуатации? Пяток дней пьянки на малине, и все тут. Ни любви, ни удовольствия, волчья голодная жизнь. Вот подсчитали мы этак с ним приходы и расходы, он и задумался. У меня спросил, сколько я зарабатывал. Я сказал, да еще приплюсовал «левые» приработки. Совсем парень скис. Ну вот и прилепился ко мне — ведь человек. Пообтешется, может, еще и счастье свое найдет.

— Ну и как он?

— Косой-то? А ничего. Вот опять уедет в колонию, может, вместе попадем... Поживем рядом, я его из тюряги человеком выпущу. Поедем куда-нибудь на Восток жизнь переделывать.

— Ясно. А что вы хотели сообщить следователю?

— Не знаю, нужно ли это. Но послушайте. Косой очень Робку ругал. Говорит, мы его не выдали, а он, жадоба, даже посылки не прислал. В общем, он с ними был связан.

— Это мы знаем.

— Тем лучше. И еще Косой говорит, что у них цепочка была — все их барахло возил куда-то на Восток Робкин дружок.

— Летчик?

— Косой не знает. Знает только, что зовут Лёхой. Я ведь для чего это говорю? Чтобы вам легче было чистить всякую грязь. Я тут насмотрелся. Понял, что к чему.

— А сами вы как... все это переносите? — спросил Грошев.

— Переношу... Думаю много. Начинаю соображать: а не поучиться ли мне? Восьмилетку я когда кончил! Поперезабыл. А отбуду срок, может, даже в техникум поступлю: я ж теперь свободный человек.

— Как это — свободный?

— Ну в том смысле, что семьи у меня нет, никому я не нужный такой... замаранный...

— Зачем вы так? Ведь вы сами отказались от свиданий. И от передач.

— Ну и правильно отказался. Это ж они от жалости. Если б от любви, тогда да. А жалость, на кой черт она нужна! Это вон Косому жалость нужна. Его пожалей, погладь, он хвостом закрутит — не видел жизни. А мне жалость ни к чему.

— Опять скажу вам, Андрей Яковлевич, не совсем вы правы. Но подсказывать не буду. В свое время все узнаете.

Николай ехал и думал о Ряднове. Нет, видимо, недаром он в самом начале не поверил в его виновность. Есть в нем настоящая, русская кремневость, которая ни в обиде, ни в горе не позволяет не только терять себя, но и еще тащить других. Помогать другим ради высшей справедливости. Помогать по праву совести. Да скажи ему раньше, что у преступника может быть совесть, — он никогда бы не поверил. Преступник есть преступник, а вот Ряднов сам считает себя преступником и все-таки своей совести, своего человеческого достоинства не теряет. Может быть, в этом и есть главное, самая суть нашего воспитания?

Ивонина Грошев застал необыкновенно возбужденного и даже яростного — почти такого же, каким был сам Николай несколько часов назад.

— Ну как, убедился?

— В чем убедился?

— В том, что Ряднов опять вывернулся и тебе незачем сдавать экзамены?

— Петр Иванович!..

— Неприятно слушать? А неприятно думать — приятно?

— Давайте о деле. Вы читали протокол?

— Читал. Вот потому и ругаюсь. Пока ты думал только о Ряднове, пока я рассуждал и прикидывал, настоящий преступник, Алексей Михайлович Рачко, одна тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, беспартийный и внесоюзный, бортрадист и все такое прочее, изволил смотаться. Понял?

— То есть как это — смотаться?

— Удрал-с! Понимаете, молодой человек? Пока мы играли в Шерлок Холмсов, разбирали версии, он, не будь дурак, уволился, получил деньги за неиспользованный отпуск и благополучно смотался. Якобы в Ленинград. Экипаж его провожал именно на ленинградский поезд — дружные ребята. Хорошие ребята!

— Плохо.

— Куда уж хуже... Наше начальство недовольно. Мне стыдно. А дома только и разговоров, что дочке материал на пальто куплен. Модный фасон теперь выбирают, и мне нет покоя. Пусть его моль побьет, и как можно скорее.

— Что же делать? — улыбнулся Грошев.

— «Что, что»! Искать! Опять искать! Такая уж наша жизнь: раз ошибся — десять лет ищи. И никуда не денешься. Каждое преступление должно быть раскрыто. Обязательно! Неотвратимо! — Ивонин пометался по кабинету и вдруг тихонько спросил: — А ты самое главное знаешь: почему Рачко убил Андреева? Ведь они были друзья. Не знаешь? А-а... Вот то-то и оно-то.

В эту минуту Грошева волновало иное. Он думал о себе, вернее, об их общем и в то же время очень разном просчете.

— Но где же мы ошиблись, Петр Иванович?

— Милый ты мой, тут столько ошибок, что теперь мне и самому ясно, что следователи мы с тобой — ни к черту. И если будут расследовать всю эту петрушку в дисциплинарном порядке, каждый доследователь диву будет даваться, как это мы умудрились наворотить столько ошибок, когда, в сущности, все было понятно. Ведь когда все ясно, так каждый становится умником.

— Ну, положим-то, не все...

— Ты что же, решил все-таки экзамен сдавать? Заело?

— Не в том дело.

— Нет, в том! Именно в том! Нельзя оставлять недоделанное дело. Нельзя! Потому что есть собственная совесть. — Ивонин опять резко остановился и устало махнул рукой. — Знаешь что, парень, шел бы ты домой! И я тоже пойду. Нужно хоть немного прийти в себя, раздуматься. И отдохнуть.

На том они и порешили.

17

Был прожит еще один, трудный и грустный, день. Утром, не сговариваясь, оба пришли раньше времени, сели друг против друга за столом Ивонина.

— Давай посумуем, — предложил Петр Иванович.

— Я не понял...

— Ну, подведем итоги. Прикинем, что к чему. Ночью я заново продумал все. И то, что узнал ты, и что узнал я. Я был на квартире Рачко, и мне рассказала его хозяйка, что Андреев пришел утром — он, видимо, действительно приехал поездом. Утренним. И вот что удивительно: и Рачко и его хозяйка предлагали Роберту раздеться, но он упрямо сидел в стеганке, говорил, что простыл. Однако был таким, как всегда, — веселым и озорным. Они много смеялись, выпили, и, когда Рачко собрался на аэродром, Андреев с ним не пошел; Рачко посмотрел в окно и решил, что погода все равно будет нелетной, и предложил съездить вместе: «Делать тебе, Робка, все равно нечего», — а потом вернуться и выпить. Робка отказался. Сказал, что хочет отдохнуть. Тогда Рачко вроде бы в шутку обнял его и стал подталкивать к выходу. И тут даже хозяйка заметила: Роберт побледнел, посерьезнел и резко оттолкнул Рачко. Тот удивился: «Ты что, с ума сошел?» — «Так, — ответил Андреев, — настроение поганое». Хозяйка говорит, что Рачко посмотрел на него как-то подозрительно, вернулся в свою комнату, пробыл там несколько минут, пока Роберт разговаривал с хозяйкой, и вышел оттуда с очками. Хозяйка видела, как он клал в карман защитные, в солидной оправе очки, и спросила: «Неужели там такое солнце?» — «Да, нынче там припекает», — ответил Рачко и взял с собой чемоданчик. В этом чемоданчике он привозил с юга мандарины, или мимозы, или еще что-нибудь. А хозяйка продавала. Везде выгода. Да... А через полчаса в аэропорт отбыл Андреев.

Иванин замолк и долго пристально смотрел на Грошева: наверно, потому, что Николая что-то волновало в этом рассказе. Что именно, он еще не знал. Как и раньше, мозг засек какую-то деталь, а какую и почему, он еще не знал.

— Кстати, тут анализы принесли, — сказал Ивонин и протянул помощнику бланки из криминалистической лаборатории.

При исследовании выяснилось, что свинец жакана из зоринского ружья по содержанию примесей совершенно идентичен свинцу, из которого был изготовлен жакан, извлеченный из тела Андреева.

— Следовательно... — словно нащупывая решение, протянул Грошев. — Ряднова надо освобождать.

— Ты так думаешь? — с ехидцей спросил Петр Иванович.

— А как же иначе? Ведь если наконец есть алиби... Да еще вот эти анализы показывают, значит, Ряднов не мог убить...

— Хорошо, — перебил его Ивонин. — Хорошо, что ты додумался хотя бы до этого. А в моем рассказе тебя ничего не удивило?

— Удивило, но... Но понимаете, я еще не понял что.

— Интересный у тебя характер. С одной стороны — огонь. Все быстрей, смелей. А с другой — вот такая медлительность.

— Это я за собой замечаю. Особенно последнее время. Засядет нечто в голову, а что — сразу не пойму.

— И что у тебя сейчас засело?

— Пожалуй, очки. Зачем он взял очки?

— Формально... Этому не удивились ни хозяйка, ни Робка. Чтобы защитить глаза от солнца. Ведь Рачко летал на южной линии. У нас пасмурно, а там солнце. Юг. И всего несколько часов лёта. Но вот в чем вопрос: почему он не брал их раньше? Ты можешь придумать?

— Могу, но... — Перед его мысленным взором прошел весь тот путь, который должен был проделать Рачко прежде, чем убить Андреева. Когда этот путь по снежной, осевшей целине добрел до сосновых посадок, Николай решительно сказал: — Для того чтобы прыгать в сосны. Без очков он мог бы выколоть глаза сосновой хвоей.

— Совершенно верно. Лицо он обмотал шарфом, а глаза прикрыл очками. Но не кажется ли тебе странным другое: почему у него сразу зародилась мысль взять очки?

— Вы думаете, что он заранее продумал возможности убийства, и именно там, и так, как он это сделал?

— Да. Но почему?

— Еще не понял.

— Самое неприятное заключается в том, что мы могли бы понять это еще до начальной стадии следствия. Вот смотри. — Ивонин рывком отодвинул ящик и достал из него фотографию трупа и копию заключения судебно-медицинской экспертизы. — Читай. На теле, в районе четвертого позвонка, в четырех сантиметрах от него, имеется свежая царапина, нанесенная острым предметом, по-видимому ножом. Царапина нанесена в момент или сразу же после смерти.

— Но ведь это же просто: падая, Андреев мог зацепиться за сучок.

— Было бы правильно, если бы не фотография. Обрати внимание: стеганка на нем задрана и видна майка. Я помню ее — красная. Как кровь на снегу. Улавливаешь взаимосвязь явлений?

— Значит, так: Робка не хотел ехать... Рачко обнял его и подтолкнул к двери. Робка оттолкнул. Зло оттолкнул. Рачко взял очки. Выходит, под стеганкой Андреева было нечто такое, что он скрывал и что сразу обнаружил Рачко. Но... но я не представляю, что это может быть. Просто не представляю!

— Честно скажу, что на твоем месте я бы тоже не представлял. Но вот наш следователь уезжает на восток. Прошел по андреевским следам, и вдруг появляется следователь по особо важным делам. Что там может быть? Опять убийство?.. Не думаю. Ты знаешь, что я сделал? Прежде всего взял у сына экономическую географию, потом полез в энциклопедию. И выяснил, что в этой области имеются не только заводы и фабрики, но и золотые прииски.

— Значит, вы считаете, что Андреев вез золото?

— Уверен! В специальном поясе под стеганкой и пиджаком. И возил его не раз. И вот как это мне представляется. Я выяснил, что старший брат Андреевых — Николай — в свое время отбывал срок в тех самых местах, а после срока работал по вольному найму на прииске шофером, именно там он познакомился с Липконосом, вернулся — сразу начал строиться. Воровал, тащил и сбил младшего брата. Тот связался с ворами. Заметь — они не брали мелочи, а только новое, и только такое, что можно продать в магазине же. Рачко в то время летал на восток. Он отвозил краденое Липконосу, тот передавал другим. Потом обстоятельства сменились. Была нащупана лазейка для воровства золота. А Андреевы, опасаясь, что могут всплыть их прошлые делишки, уехали, в сущности поменявшись местами с Липконосом. В это же время Рачко попросился на самолеты, обслуживающие южную линию. Основания были: человек молодой — не все же время летать только на восток! Нужно накапливать опыт. Итак, кто-то передавал Роберту золото — сделать это было легко. Он ездил по всем приискам, Роберт летал к нам и отдавал Липконосу. Липконос — Рачко. Рачко отвозил куда-то дальше.

— Не слишком ли это тонкая цепочка?

— Вот именно. Именно в этой цепочке и вся суть. Понимаешь, я все последнее время занимался групповыми хищениями и убедился, что преступники тоже знают приемы следствия. Именно поэтому они и организуют такую тонкую цепочку из рук в руки. Знают только двое. Без свидетелей. В таком случае на любом допросе, на любой очной ставке один может отказаться от сообщника, и цепь порвалась. Но Рачко хитер, наблюдателен и расчетлив. Получая золото от Липконоса, он, может быть, и не знал, кто именно привозит ему золото. Но искал его. Он понимал, что Липконос не случайно устроился на аэродроме: много случайных людей и в то же время возможность передачи из рук в руки без свидетелей — всегда можно провести нужного человека от стойки в глубь склада. Вероятно, Рачко догадывался и каким образом перевозится золото: прием этот стар, как мир, и в общем-то надежен. Он понимал, что если Липконоса на работе нет, человек пойдет к нему домой: таскаться с такой начинкой опасно. Наверно, он все продумал и только ждал случая. А когда обхватил Робку, понял, что золото возит он и оно на месте, и приступил к действию. Как оно протекало, тебе понятно.

Ивонин победно усмехнулся:

— Вот, как видишь, есть и такая версия. Вопросы будут?

— Мне непонятно, почему Рачко не попытался привести в порядок зоринское ружье.

— Не успел, Коля. Вылет задержали, и он спешил к самолету. Ведь могло случиться так, что у нас начался снегопад, а южнее открылась погода. Тогда бы он опоздал, ему досталось бы от экипажа, и, главное, были бы дополнительные улики.

— Тут есть и еще что-то...

— Возможно. Грязное ружье в чужом запертом доме — отличная улика против владельца ружья.

— И все-таки... Все-таки мне не думается, что Рачко так уж дотошно обдумал все ходы и выходы.

— Возможно. Возможен и другой вариант. Он увидел на аэродроме Андреева, понял все и принял решение. Версий, как ты теперь знаешь, может быть много...

— Да, но нам...

— Нам, Коля, к этому делу возвращаться уже не придется. Оно полностью перешло в ведение следователя по особо важным делам — он копает...

— А мы, значит...

— Ты не обижайся. Тут есть что покопать. Тут, брат, нужна целая бригада. Представляешь, сколько потянется: и те, кто воровал, и кто скупал, и кто покупал. При такой ситуации возможны самые различные, иногда чрезвычайно опасные варианты и версии.

Грошев промолчал. Себя-то он не считал достойным действовать в новой ситуации. Расследуя дело Ряднова, он понял, насколько трудная и сложная работа у следователя, но за Ивонина ему было обидно. Ну пусть ошибся человек. Так он же исправил свою ошибку, докопался до истины, правда с его помощью, но почему же продолжать работу он недостоин? Почему?

— И правильно, — уверенно сказал Ивонин. — Каждому свое. Мы свое сделали. Теперь пора готовиться к экзаменам.

— И все-таки обидно, что мы не закончили дело.

Ивонин усмехнулся:

— А ты знаешь, даже когда замешанные в этом новом деле получат свое, мне думается, что оно не будет закончено до конца. Кой-кто, мне кажется, вывернется: цепочка тонкая. Но они не будут радоваться и думать, что они умнее всех, что они нас провели. Нет! Они опять будут на контроле. И они чувствуют это и всегда боятся. А это тоже не жизнь — жить всегда под страхом. А Ряднова надо освобождать немедленно. И извиниться перед человеком.

18

Алексея Рачко задержали только весной. Скрываясь, он применил простейший ход: во всех документах к своей фамилии приписал одну букву и стал Рачковым. Но подвела его опять-таки расчетливая жадность. Приехав из Ленинграда на юг, он решил остановиться не в гостинице, хотя в это время года они пустовали, а у одного из своих приятелей: все-таки можно было сэкономить на квартире. А дом приятеля был под наблюдением, и Рачко арестовали.

Он быстро и легко «раскололся», признался на следствии, что мысль об убийстве Андреева пришла к нему еще дома, но окончательно он продумал ее после того, как увидел Роберта у складов. Он и раньше догадывался, что Липконос передает ему то золото, что привозит Андреев. Теперь он в этом убедился и решил разбогатеть сразу, одним ударом. Может быть, и не решился бы на это, но начавшийся снегопад позволил ему надеяться, что следы будут занесены снегом. Впрочем, это так и могло случиться, если бы не заяц...

Рачко раскрыл и последнюю неясность: почему жакан попал в Андреева не сзади, а впереди бицепса левой руки. Ведь Рачко стрелял сзади. Оказывается, в последнюю минуту убийца решил окликнуть Роберта, и когда тот, оглянувшись, развернулся — выстрелил, загубив две хоть и подловатые, но молодые жизни: свою и андреевскую...

* * *

Вскоре после окончания юридического института Николай Грошев возвращался с загородной прогулки. Он смотрел, как по сторонам машины разворачиваются знакомые картины аэропорта, высоковольтных линий, сосновых посадок. Многое вспомнилось, и он попросил остановить машину. Не спеша прошел до сосновых посадок, подышал их густым, терпким воздухом и подумал, что работа следователя — всегда разведка, как, впрочем, и работа разведчика — всегда следовательская работа.

Теперь он окончательно решил: будет работать следователем.

Он знал, что впереди еще немало сложных дел, разочарований и, может быть, даже ошибок. Но он знал и другое: здесь он на месте. Именно здесь он может принести людям наибольшую пользу.

Николай огляделся, увидел освещенный закатом солнца знакомый дом и подумал:

«Самое главное — никогда не останавливаться на полпути. Змея в доме — беспокойство людям. Змей не должно быть».

И вдруг ему захотелось увидеть Ряднова. Ему открыла дверь какая-то растрепанная, заспанная женщина, ойкнула и захлопнула калитку.

— Вам кого? — спросила она из-за забора.

— Мне бы Ряднова.

— Хватились! Он уж месяца три как здесь не живет.

— А где же он теперь?

— Не знаю. Уехали они с женой куда-то. Дом вот продали и уехали.

На минуту Николаю стало грустно. Вот столько думал о человеке, переживал за него, а он уехал — и все. Даже не попрощался. А потом подумал: «А что ему, Ряднову, собственно, Грошев и все другие, кто занимался его делом? Сразу не разобрались, не поняли этого сильного человека, настоящего солдата и в радости и в беде. Да и вообще о юристах и врачах люди вспоминают не часто... Нет, не часто... Только по нужде.

Ну и что ж? У каждого свое дело. И нужно делать его честно, по совести».

М. Емцев, Е. Парнов СЕМЬ БАНОК КОФЕ ФАНТАСТИЧЕСКИЙ АНТИДЕТЕКТИВ

1

Трансатлантический лайнер «Святая Мария» готовился покинуть порт Белен. Это было великолепное судно. Водоизмещение 50000 тонн. Скорость 32 узла. Мощность главных механизмов 120000 л. с. Плавает под бразильским флагом. Приписано к порту Рио-де-Жанейро. И т. д.

2

Итак, лайнер «Святая Мария» готовился покинуть порт Белен. «Лайнер? — ворчал Альберт Иванов. — Это лайнер? Старая, довоенного выпуска галоша». Он пощупал бугристую поверхность влажного поручня. Многократные наслоения краски образовали подтеки и наплывы везде, куда доставали кисть и пульверизатор корабельных маляров.

Альберт собрался было презрительно ухмыльнуться, но сдержался. Он подумал, что улыбка будет неправильно понята проходящими мимо людьми. Посадка заканчивалась, прибыл, кажется, последний катер. Альберт, делая вид, что внимательно рассматривает порт, краем глаза косился на прибывших. Какая это была пестрая толпа! Богатые и бедные. С портфелями крокодиловой кожи, узлами, спиннингами, гитарами. Это не миллионеры. Это коммерсанты средней руки. Цвет кожи пассажиров различен, как цвет их чемоданов. От грубой темнокожих до атласной, светящейся кожи леди неизвестных наций и таинственных профессий. Идут, идут. Англичане, испанцы, индейцы, мулаты, янки. Словно копыта по мостовой, цокают ноги по сходням. И все туристы, коммивояжеры, дельцы, прочие личности в чем-то очень похожи. Их объединяет неистощимая готовность удивляться. Некоторая наивность на грани с глуповатостью. Они уверены, что все будет прекрасно. Это будет очаровательное путешествие. Их ожидают прелестные минуты, не правда ли? Все туристы мира уверены, что вселенная существует только для того, чтобы раскрыть им свои ласковые объятия и принять нужную позу для фотографирования.

Альберт сердито отвернулся. Лучше в последний раз поглядеть на порт. На желтую вечернюю воду, на тюки с кофе, связки бананов, горы кокосов и таинственные ящики с броской надписью: «Coixa para transporte de serpentes»[1].

Он спортсмен и ученый, наш Альберт Иванов, кандидат наук и мастер спорта. К тому же хорошо владеет английским языком, что весьма облегчило ему поездку на конгресс ботаников в Рио-де-Жанейро.

— Сколько у них парусников! — воскликнул Евгений Кулановский. Он стоял на борту «Святой Марии» рядом с Альбертом, рассматривая порт Белен и вступающих на палубу пассажиров.

Темнеющее зеркало залива разрезали узкие лодки с косыми бурыми парусами. Долго потом тянулся по воде острый, клином сходящийся след.

— Рыбацкая беднота. Мотора не на что купить, — ответил Альберт. Он еще тверже уперся ногами в палубу и еще резче выдвинул крутую грудь.

Мимо Кулановского проходили пассажиры, и их разноязыкий говор все еще волновал его, хотя он уже привык ко многому за месяц командировки и беспрестанных перелетов.

«Там, на берегу, — говорил себе Кулановский, — чужая, совсем особенная жизнь. За зелеными и малиновыми окнами скрылись местные красавицы, необыкновенные, удивительные женщины.

Я их больше никогда не увижу. Никогда. И они никогда не узнают, что я был здесь, стоял на палубе и тосковал о встречах».

Тихая печаль пришла к нему. Ему было чуточку жаль себя. Жаль несодеянного, несбывшегося.

Альберт тоже смотрел на знаменитый причал Вер-о-Пезо. Он видел латаные паруса, окурки, конфетные бумажки и банановые корки, мерно покачивающиеся на мутной воде у самых свай, вспоминал, какая в Белене грязная набережная. Он вспоминал и запахи Вер-о-Пезо, и горло сдавливала спазма брезгливости. Он был рад, что уезжает отсюда. Он любил новые высокие дома, прохладные чистые стадионы и парки. Влажный отрезвляющий ветер. Здоровую ненаперченную пищу. Здоровый мир. Не то что здесь, где все быстро рождается, загнивает и умирает. Нет, тропики не пришлись по душе Альберту Иванову. Конгресс, на котором он так успешно выступил, был для него изнурительным испытанием. Неделя влажной банной жары, многоязыкая говорливая толпа, толчея, суета. И эта растительность. Они сами напросились в путешествие по Амазонке. Оно было кошмарным... А Женька в восторге. Несмотря на пиявок, москитов и эту ужасную фейжоаду[2].

Альберт краем глаза глянул на Кулановского. Темный профиль его казался вырезанным из жести. Женька сделал неплохой доклад, удачно и остроумно ответил на вопросы.

Что же, все идет как надо. По приезде домой придется засесть за докторскую. Засядем! А пока смотри, смотри во все глаза. Еще не скоро представится тебе подобный случай. И Альберт смотрел.

— Гляди, какой типчик затесался в наш бомонд, — встрепенулся Евгений.

По трапу подымался небритый человек, одетый в поношенную, истертую на сгибах до известковой белизны штормовку. К солдатским брюкам прилипла красная сухая глина. Ботинки были разбиты вконец. Но человек выглядел сильным, гордым. Такими, наверное, были герои Джека Лондона.

Новичок живописен, решил Альберт, особенно на фоне остальной хлыщеватой публики. Но есть в нем какое-то несоответствие. Ага! Печальный, усталый взгляд и воинственность амуниции. Такой наряд предполагает металлический блеск серых глаз, выдвинутую утюгом нижнюю челюсть и так далее. Либо напротив, теплым черным глазам незнакомца очень пошла бы, допустим, старая скрипка. Впрочем, такие руки не для смычка. А для чего? Гитары, мотыги, кнута, винтовки.

— Симпатичный пиратик, — сказал Женя и улыбнулся.

3

Рибейра старался не привлекать внимания окружающих, но ему это плохо удавалось. Ступени трапа щелкали вызывающе громко. Поднимаясь на палубу, он с треском зацепился карманом куртки за какой-то крючок. В довершение всего помощник капитана нарочито долго проверял его документы, что задерживало остальных