Вокруг света №4 (2835) Апрель 2010 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Наследники рабов-поработителей

На правах рекламы

Анемия, атеросклероз, гипертония и прочие болезни кровообращения  www.eledia.ru


Либерия непохожа на другие африканские страны. Ко времени, когда бывшие колонии еще только стали получать независимость, Либерия была независимой уже сто лет. Когда соседние государства задыхались в нищете, в Либерию текли многомиллионные инвестиции. Сейчас, после двух продолжительных гражданских войн, страна лежит в развалинах, а люди, словно очнувшись после страшного похмелья, с ужасом оглядываются назад и пытаются наладить мирную жизнь.

Машину сильно трясло. Но все же я развернул пакет и достал из него кусок жареного мяса. Как и другие пассажиры, я купил его десять минут назад у хмурой торговки, расположившейся у полицейского блокпоста. Мясо было горячим и жестким. «Да это собачатина», — вдруг произнесла сидевшая рядом со мной женщина. Она вытащила кусок изо рта и принялась разглядывать его в свете заходящего солнца.

День получился длинным. Рано утром я вышел из автобуса на окраине Кенемы, крупнейшего в Сьерра-Леоне центра добычи алмазов. Алмазы меня не интересовали. Несколько раз в день отсюда к либерийской границе отправлялись ржавые, набитые пассажирами тойоты и ниссаны. После войны это был единственный транспорт, на котором можно было попасть в страну, если не считать нерегулярных авиарейсов из некоторых стран в Монровию.

Не успел я отойти от автобуса на несколько шагов, как ко мне подошли двое. У одного на плече болтался автомат. Другой держал в руке погремушку. Я уже знал, что за этим последует. Документы у редких иностранцев здесь проверяет каждый, у кого есть минута свободного времени и хоть какая-то власть.

«Можно взглянуть на ваши документы? — спросил тот, что с погремушкой. На нем были желтые штаны из занавесочной ткани и желтая рубаха навыпуск. — Вы здесь по заданию неправительственной организации?» — парень ткнул погремушкой в мой паспорт. Автоматчик, одетый в мешковатую форму с нашивкой Police, меланхолично полировал ладонью дуло своего автомата. «Нет, — сказал я. — Просто пытаюсь добраться до Либерии». Погремушечник передал паспорт автоматчику. Тот пролистал его, поскреб фотографию ногтем. «Русские не говорят по-английски, — сказал он. — Я видел русских пилотов. Все, что они могут сказать, — это «деньги» и «завтра». — «Я не пилот, и без английского я бы сюда не сунулся». На лице погремушечника появилось некое подобие улыбки. «Я Джозеф, журналист. Работаю на правительственный бюллетень — здесь, в Кенеме». Мы пожали друг другу руки и по пыльной улице двинулись вниз, к рынку, где можно было найти машину в сторону либерийской границы. «Тебе не следовало приезжать сюда, — сказал Джозеф. — Нехорошее время. Война сделала людей в Сьерра-Леоне злыми, но в Либерии люди просто потеряли разум. Один Бог может помочь тебе вернуться оттуда живым». В этой стране, где мужчины надевают к воскресной службе строгий костюм, а женщины — шляпки с тряпичными цветами, слово Бог не произносят всуе. «Я сделаю все, чтобы не дать Ему повода оставить меня своими заботами», — сказал я. Джозеф кивнул — ответ его удовлетворил. «Если бы ты приехал сюда до войны, тебе бы не пришлось задерживаться в Кенеме. И менять машину на границе, чтобы добраться до Монровии, не понадобилось бы. До войны прямые автобусы ходили каждый день: Фритаун — Монровия! Кенема — Монровия! А сейчас границу могут пересекать только ооновские машины».

«Говорят, дорога к границе совсем разбита», — сказал я. «Дороги больше нет, — кивнул Джозеф. — Сейчас, в сухой сезон, эти 80 миль на джипе часов восемь будете плестись. А на обычной легковушке и все десять, а то и двенадцать, если вообще не застрянете в грязи».

Гражданские войны, длившиеся и в Сьерра-Леоне, и в соседней Либерии все девяностые годы, погрузили обе страны в полный хаос. Особенно катастрофическими последствия войны оказались для Либерии, куда я направлялся. Ведь до начала 1980-х по меркам Африки это было сверхблагополучное государство. Над ним с самого начала держали руку Соединенные Штаты  Америки. Задолго до отмены рабства они пытались решить «негритянскую проблему» и не придумали ничего лучшего, как начать возвращать получивших свободу рабов на их историческую родину. Для этого было организовано Американское колонизационное общество, которое выкупило на побережье Западной Африки у местного вождя участок земли и в 1820 году доставило сюда первую группу переселенцев. Это были относительно образованные и культурные люди, которые свою жизнь организовали по образу и подобию американской, то есть установили выборную демократию, но отнюдь не для всех — местные жители, составлявшие подавляющее большинство, не имели никаких прав и фигурировали в законе провозглашенной в 1847 году Либерии как «племена». Почти полтора столетия одни африканцы держали на положении полурабов других африканцев, и, хотя страна жила вполне благополучно, тем это в конце концов надоело. В 1980-м в результате переворота к власти пришел Сэмюэл Доу — полуграмотный представитель коренного населения, который за девять лет довел страну до гражданской войны, последствия которой мне предстояло увидеть.

На рыночной площади, возле будки Liberia Taxi Stand, стояла старая полноприводная тойота. Пикап цвета грозового неба был прикрыт от солнца куском грязного брезента. Сзади двоящимися бело-красными буквами на нем было написано: God save the travelers — «Боже, храни путников». Хозяин Liberia Taxi Stand дремал в самодельном кресле, вокруг на красной земле сидели многочисленные пассажиры.

«Когда отправляется машина?» — спросил я старуху с большим пестрым тюком. Это был глупый вопрос: здесь машины отправляются, только когда продано последнее пассажирское место. «Спроси у шефа, белый мальчик». Было видно, что она сидит так уже несколько часов. Хозяин Liberia Taxi Stand лениво показал два пальца: осталось два места. «Эй, белый мальчик, — сказала старуха. — У тебя же полно денег. Заплати за двоих и уедешь быстрее». Я посмотрел на Джозефа. «Можно прождать до утра, — сказал он. — Но тем, кто уже купил место, они разрешают спать в офисе». Судя по размерам будки Liberia Taxi Stand и числу ожидающих, спальное место в офисе без борьбы получить бы не удалось.

Пассажиры с надеждой посмотрели на меня, но я сбросил рюкзак и уселся на землю. «До войны, — сказал Джозеф, — люди ездили много,  а сейчас не могут заполнить даже одну машину. — Он протянул руку: — Мне пора». Я показал на погремушку: «Зачем она вам?» — «Купил дочке, ей три недели. — Он встряхнул погремушку, и она громыхнула своим пластмассовым нутром. — До войны игрушки были у всех детей. Потом их не было совсем, недавно вот опять появились».

Последнего пассажира пришлось ждать несколько часов. Это была женщина с лицом, выражавшим крайнюю озабоченность. У нее было что-то не то с документами. На блокпостах она вся съеживалась и просительно протягивала паспорт. Полицейским паспорт не нравился. Они кривились и надолго ее куда-то уводили. За несколько дней до того во Фритауне я видел большой плакат: No help for sex, no sex for help. На нем была изображена девушка, отталкивающая от себя похотливого мерзавца в форме. Но, судя по тому, что каждый раз, возвращаясь, женщина начинала пересчитывать деньги и при этом сокрушенно качала головой, здесь был другой случай.

Но блокпосты — это позже, а пока что, услышав ее растерянное «Это собачатина!», другие пассажиры дружно перестали жевать, словно у них скулы свело судорогой. «Водитель, — крикнул кто-то. — Останови машину». Скрипнули тормоза. Все, кроме старухи с пестрым тюком, вывалили из кузова на красную, расползающуюся под ногами землю. Почти стемнело.  Слабый свет едва пробивался через густые деревья, аркой сходящиеся над пустой дорогой. «Она что, продала нам собачатину?» — спросил неизвестно кого парень, сидевший рядом со мной, но ему не ответили. Несколько минут все стояли молча, не зная, что делать. «Идите-ка сюда!» — неожиданно позвала оставшаяся в кузове старуха. Продолжая жевать, она перегнулась через борт и выплюнула на ладонь две черные горошины. «Охотничья дробь, — с облегчением заключил парень, — буш мит (мясо из буша)». Народ быстро расселся по своим местам. «Чье это мясо?» — спросил я соседа. «Наверное, обезьяны, — сказал он. — Но кто это может знать, кроме охотника?»

Монровия

«Тебе нужен друг?» — спросила Мириам. Она улыбнулась и протянула мне клочок бумаги. На нем были ее телефон и имя. Хоть это было и глупо, я все же переспросил: «Друг?» Было восемь утра. Я стоял у дверей отеля «Метрополитен», расположенного в самом центре Монровии. «Ну да, — кивнула она. — Друг. Может быть, сегодня вечером? Или завтра? Я здесь всегда».

Да, вчера вечером я тоже видел ее сидящей у отеля. Это был еще один длинный день. Я добрался до границы только к полудню. Пограничники перетряхнули все мои вещи в поисках контрабандных алмазов, после чего я пешком перешел по мосту через реку Мано, разделяющую Сьерра-Леоне и Либерию. Прямо у моста стояло полтора десятка ржавых машин, отправлявшихся в столицу Либерии. Свое название — Монровия — она получила в честь американского президента Джеймса Монро, в свое время убедившего конгресс США выделить 100 000 долларов Американскому колонизационному обществу.

Когда таксист высадил меня у высокого здания отеля «Метрополитен», на часах было уже около семи вечера. Мириам сидела у входа на высоком  табурете. «Добро пожаловать», — сказала она. «Привет». Меня встретил невысокий сухой индиец в кепке. Практически все отели Либерии принадлежат иностранцам, и «Метрополитен» не был исключением. Впрочем, самостоятельно, без иностранцев и иностранной помощи, Либерия выбраться из разрухи не может — гражданская война уничтожила инфраструктуру, а главное, выгнала из страны всех инициативных и сколько-нибудь образованных людей. Избранная в 2005 году, после заключения мира,  на свободных выборах женщина-президент Эллен Джонсон Серлиф проводит политику открытых дверей. Экономика Либерии потихоньку стала расти, но на людях, сколько я мог наблюдать, это пока мало отражается.

Наверное, это был худший отель в городе — по крайней мере, из тех, что остались после войны. Застиранные, пахнущие сыростью простыни, китайские телевизоры с CNN, огромные зеркала, тесные ванные с грязным кафелем, и никаких москитных сеток.

«Комары спать дают?» — спросил я. Управляющий неопределенно пожал плечами и после некоторой паузы сказал: «Хочу предупредить: электричество отключают довольно часто, но с водой проблем нет». — «Годится», — сказал я. «Спасибо, что выбрали наш отель», — сказал управляющий. Одну за другой он принялся тщательно проверять купюры, которые получил от меня за первые три ночи. Было видно, что я не вызвал у него доверия. Европейцы в «Метрополитен» не останавливались, предпочитая селиться в более безопасных и тихих районах города — поближе к океану и американскому посольству. К посольским воротам жались сувенирные лавки. В расположенном поблизости отеле «Мамба Пойнт» горячая вода была всегда, работали кондиционеры, имелись также бассейн  с шезлонгами, казино, суши-бар «Барракуда». На местные буйные субботние вечеринки собирались работники гуманитарных организаций и респектабельные ливанские предприниматели, занимающиеся самым выгодным в разрушенной стране делом — торговлей стройматериалами.

Либерийские школьники нередко делают уроки под уличными фонарями, работающими от генераторов. После войны централизованное снабжение водой и электроэнергией не было налажено даже в столице

Ооновцы, которые обеспечивают Соглашение о прекращении огня, заключенное между враждующими группировками в 2003 году, приезжали в «Мамба Пойнт» на белых тонированных джипах, ливанские бизнесмены — на машинах попроще. Ярко накрашенные молодые либерийки подкатывали на такси. Они выходили из машин, улыбаясь, придерживая от ветра свои прически.

Я кивнул Мириам и быстро пошел вниз по утренней Брод-стрит. Судя по карте, где-то в той стороне, в нескольких кварталах от «Метрополитен», находился разграбленный во время войны и недавно вновь открытый Национальный музей.

Я уже увидел его двухэтажное здание с запыленными окнами, когда дорогу мне преградил бродячий торговец стоклеточными шашками. Обвешанный фанерными досками, он напоминал закованного в доспехи японского воина. «Играешь в шашки, белый мальчик? — спросил он и, опершись, как на забор, на самую большую из досок, закурил. — Откуда ты, белый мальчик?» Я сказал. От удивления торговец поперхнулся дымом.   Он засмеялся, и доски колыхнулись на нем, как крылья. «Я болею за ваших, — сказал он. — Локомотив! Динамо!»

В Национальном музее было прохладно и тихо. У входа, рядом с ящиком для пожертвований, уронив голову на стол, спал пожилой человек в очках и белой рубахе. Я потоптался возле него, но он не проснулся. За его спиной стоял пыльный трон из разграбленного во время войны масонского дворца — главной архитектурной достопримечательности Монровии. До 1980 года масонская ложа в Либерии являлась по сути государственным институтом. В нее входили все представители власти, которые принадлежали исключительно к потомкам по мужской линии первых переселенцев из Америки. Они составляли основу Партии истинных вигов, монополизировавшей на сотню лет власть в стране. Неудивительно, что, совершив переворот, Доу, хоть и не сразу, партию распустил. А ложа ликвидировалась сама собой, поскольку подавляющее большинство американо-либерийцев во время гражданской войны бежали из страны.

«После войны практически не осталось экспонатов». Заспанный человек в очках и белой рубахе удивленно смотрел на меня, потом протянул руку: «Сэмюэл».

Мы обошли зал: детские рисунки, несколько масок, большой сигнальный барабан, ксерокопии старых газет и огромная картина, на которой люди, бегущие из охваченной гражданской войной страны, штурмуют корабль, отплывающий в Гану: летящие за борт, барахтающиеся в воде человеческие фигуры; кто-то бежит вдоль берега мимо горящих домов, валяющихся трупов и людей с автоматами. «А иностранцы не помогают? — спросил я. — Гуманитарные организации?» — «Им не нужен музей, — сказал Сэмюэл. — Они здесь как на курорте. Разъезжают на машинах и нежатся на солнце».

Поздно вечером на перекрестке у отеля «Метрополитен» я остановился перед высохшей старухой с огромным ножом. За ее спиной темнела гора кокосовых орехов. Через дорогу, на высоком табурете у входа в «Метрополитен», сидела Мириам. Я дал старухе двадцать либерийских долларов. Точным ударом ножа она снесла верхнюю часть кокоса. Прозрачное молоко брызнуло мне в лицо. Мириам залилась счастливым смехом. В несколько глотков я выпил кокос, отдал его старухе, и она тут же рассекла его на две части, поддела полоску сладковатой белой мякоти и протянула мне на кончике ножа. Но ужин это не могло заменить. Я махнул Мириам и свернул с Брод-стрит на Сентер-стрит.  Два расположенных дверь в дверь ливанских ресторана я приметил еще днем. Из их окон лился одинаковый желтый свет. В первом не было никого, во втором через занавешенное тюлем окно я разглядел крупного ливанца. Он сидел в компании двух молодых либериек и смеялся.

Я протянул руку к двери и тут услышал за спиной треск мотоцикла, потом окрик: «Стой!» Я обернулся. Передо мной, придерживая мотоцикл, стоял парень в синем шлеме. «Я знаю тебя», — сказал он и снял шлем.

Я видел его впервые. Невысокого роста, крепкий. Инстинктивно протянул ему руку, но сразу понял, что сделал это напрасно. «Я знаю тебя, белый мальчик, — сказал он. — Смотри мне в глаза. Смотри мне в глаза!» Я посмотрел в его глаза, но они были пусты. «Я знаю тебя. Ты Джуэл Говард Тейлор, бывшая жена диктатора Чарлза Тейлора, обвиняемого Гаагским трибуналом в преступлениях против человечности (в том числе и каннибализме), в отличие от супруга задержалась у власти и сегодня занимает сенаторский пост приехал ограбить мою страну. Ты и твои друзья. Ненавижу вас всех. Имей в виду, в следующий раз я уже не буду разговаривать с тобой».

Ему было не больше двадцати. Не иначе как он был из тех почти сотни тысяч подростков, фактически детей, которых вождь одной из повстанческих группировок Чарлз Тейлор подсадил на кокаин и превратил в настоящих зверей — доклады правозащитных организаций изобилуют ужасными фактами каннибализма и жестокости. Одна из главных проблем нынешнего демократического правительства — как-то научить эту армию недавних детей с искалеченной психикой жить среди людей.

«Если ты снова увидишь мой мотоцикл — беги. Больше предупреждать не буду. — Он ударил ногой по стартеру. — Беги, белый мальчик! Беги!»

Он повернул ручку газа, мотоцикл сорвался с места и быстро исчез в темноте. Через стекло я мог наблюдать, как ливанец расплачивается за ужин, неловко целует чернокожую официантку куда-то между ухом и шеей. Его спутницы встали, потянулись за лежащими на диване сумочками. Часы показывали что-то около одиннадцати.

Я дошел до «Метрополитен» меньше чем за три минуты. Хотелось есть, но старухи с кокосами уже не было. «Парень, купи фонарик». Фонарики были в картонном ящике на голове торговца. «Купи», — настаивал он. «У меня уже есть», — зачем-то соврал я и нащупал в кармане ключ. Мириам сидела на высоком табурете и качала ногой. «Так тебе нужен друг?» — спросила она. Наверное, следовало хотя бы сказать «нет», но я просто неопределенно махнул рукой. Она была красивая, эта Мириам. 

Робертспорт

В Дуалу — рынок на окраине Монровии — меня доставило желтое такси с надписью на багажнике: No money no friend. Здесь среди лотков и груженных товаром садовых тележек стояло не менее сотни таких же машин — ржавых, с подвязанными веревками дверьми и без зеркал. На багажнике или на заднем стекле почти у каждой какая-то надпись: No job no respect, No work no food, God have mercy, Jesus show me the way и даже Educate a woman. Рядом с машинами толклись водители, монотонно выкрикивая названия конечных пунктов своих маршрутов.

Я произнес «Робертспорт», наверное, раз двадцать, но таксисты только пожимали плечами. Это озадачивало. Когда-то Робертспорт был цветущим курортным городом. Во время Второй мировой в нем находилась союзническая авиабаза. Местные не могли о ней не знать. Мне же было интересно, что там теперь.

Машина с деревянной табличкой «R. Port» на крыше попалась мне на глаза случайно. «Робертспорт?» — спросил я. Водитель отрицательно покачал головой. Я снял с крыши деревянную табличку и ткнул в нее пальцем. «Рабспо?» — удивленно переспросил водитель. Я кивнул. Это был местный английский — либерийцы в окончаниях слов проглатывают целые слоги.

Заглянул в салон. Сзади сидели четыре женщины, впереди, на пассажирском кресле — полицейский. Я уже успел столкнуться с тем, что в Монровии два пассажира на переднем сиденье считалось нормой, а за городом — грубым нарушением, и полицейские на блокпостах останавливали такие машины в первую очередь.

«Мест нет», — сказал я, но водитель уже швырнул мой рюкзак в багажник. Полицейский подвинулся, освобождая половину сиденья. «Не беспокойся, — сказал он. — Кто создает правила, тот их и нарушает».

Разбрасывая колесами грязь и объезжая торговцев, машина выбралась на щербатый асфальт. Мы выехали из Дуалы, вместо обшарпанных бетонных домов вдоль дороги потянулись невысокие деревья. Асфальт скоро кончился, машина свернула на грунтовку. По дну заколотили мелкие камни, за нами вытянулся шлейф красной пыли.

«Держись, — сказал водитель. — Такая дорога будет до самого Рабспо. А куда тебе там нужно?» — «Все равно, — сказал я. — На станцию. Или на рынок». Водитель удивленно посмотрел на меня. «Там больше нет ни рынка, ни станции, — сказал он. — Там нет почти ничего. Только океан». — «Тогда высадите меня на центральной улице, — сказал я. — Там ведь есть центральная улица?»

Спустя два часа машина остановилась на пустом перекрестке. Вдоль улицы тянулись полуразрушенные одноэтажные дома. Одни были заколочены, в других еще жили люди — явно без электричества и водопровода. Сушилось развешенное на кустах белье, возились дети. «Ну вот, это и есть Рабспо», — сказал водитель. «Когда захочешь вернуться в Монровию, приходи сюда. — Полицейский приподнял на прощание кепку. — Через этот перекресток проезжают все машины».

То, что осталось от центральной улицы Робертспорта, я прошел за десять минут. Люди у полуразрушенных домов провожали меня недоверчивыми взглядами. Наконец утрамбованную дорожную грязь сменил песок, и впереди блеснул океан. Здесь стояли хибары из ржавого листового железа с песчаным полом и занавесками вместо дверей. На многих белой краской прямо по ржавчине был нарисован крест.

Я вышел на огромный безлюдный пляж с рыбацкими лодками у кромки прибоя. Серое от океанской воды дерево кое-где было выкрашено в яркие цвета: желтый, синий и красный. Рядом лежали сети. Из песка торчали короткие весла.

У одной из лодок возился мужчина, по его спине стекал пот. Лодка была старая: вся залатанная резиной от старых покрышек и кусками синтетических мешков, в которые фасуют рис и сахар.

«Ты из гуманитарной организации?» — спросил мужчина, его звали Филип. Я отрицательно помотал головой.

«А я думал, ты из гуманитарной организации. Они обещали наладить у нас водопровод и пропали». — «А как же вы обходитесь?» — «Мы ходим за водой туда». Он показал рукой на невысокую зеленую гору. «А где рыбаки?» — спросил я. «В основном сидят без дела, — сказал Филип. — Многие лодки продали. До войны купить рыбу мог кто угодно, а сейчас у людей нет денег даже на рис». Это было глупо, но все же я спросил: «А правительство?» Филип махнул рукой: «Кто-то надеется на Бога, но никто на правительство. — Он взял в руки тряпку. — Я давно хочу бросить  это занятие, — сказал он и принялся мочить и выжимать тряпки, удаляя из лодки смешанную с песком воду. — Мне сорок три, а жене двадцать восемь. Но так ведь бывает». Его голос гулко отдавался в деревянных бортах.

Либерийский доллар неустойчив, и местное население старается держать все свои сбережения в американской валюте. В Монровии множество обменных пунктов, и почти во всех обычные вывески заменяют изображения американских купюр в лубочном стиле

«Если хочешь вернуться в Монровию сегодня, нужно поспешить: последняя машина уйдет через час». — «Наверное, мне нужно найти отель», — сказал я. Филип засмеялся и хлопнул меня по плечу. «Все отели закрылись еще до войны, — сказал он. — Но если хочешь, можешь остановиться у меня».

Я кивнул. Солнце быстро скатывалось за зеленую гору. Филип в последний раз выжал тряпку. «Течет, но приходится ее беречь. Новая стоит 250 долларов, у меня нет таких денег».

Когда мы подошли к дому, уже успело стемнеть. Это был такой же дом, как у всех: ржавые стены, белый крест и песчаный пол. Заменявшая дверь занавеска колыхнулась, и навстречу нам вышла тонкая женщина в застиранном клетчатом платье. «Моя жена», — сказал Филип.

Внутри на самодельном столе горела керосиновая лампа — бутылка с фитилем. В углу на сбитой постели лежала маленькая девочка. Ее глаза были открыты, но она не смотрела на нас. На висках блестел пот. «Это Рози», — сказал Филип. Рози чуть шевельнулась, повернула голову и издала едва слышный звук. «Это она с нами здоровается», — улыбнулся Филип. Скрестив руки и обхватив себя за плечи, женщина Вид на африканский буш из окна госпиталя города Боми, некогда одного из лучших в стране. Сегодня он представляет собой печальное зрелище смотрела в пол. «Рози болеет уже пятый день, — сказал Филип. — Вчера ей стало совсем плохо».

Потом мы ели рис. Филип скатывал его рукой в плотные шарики и отправлял в рот. Жена поставила рядом с Рози тарелку, положила руку на лоб дочери. Та заворочалась, скинула руку. «Пора ложиться», — сказал Филип жене. Та кивнула, ушла во двор, послышался звон споласкиваемой посуды.

Под утро Рози умерла. Кто-то из соседей принес большой мешок из-под риса. Филип взял девочку на руки, поправил ей волосы и обернул в мешок, как в саван.

Наверное, нужно было проститься, но я ушел, не прощаясь — немного постоял в дверях и двинулся в сторону океана.


Алексей Смирнов

Война дворцам

На правах рекламы

Диабет, язва, холецестит и прочие болезни органов пищеварения  www.eledia.ru


Детройт — единственный из современных городов, который пытается продавать свои развалины Голливуду в качестве фона для различного рода антиутопий и мрачных сцен преступлений. И, пожалуй, единственный город мира, который обязан своими руинами не военным конфликтам, а экономическим и социальным катаклизмам.

По обилию руин с Детройтом трудно конкурировать — в нем примерно 80 000 полуразрушенных и заброшенных зданий. В центре города стоят пустые небоскребы с выбитыми стеклами. Их не сносят главным образом потому, что у города на это нет денег. Кроме того, некоторые владельцы зданий предпочитают сохранять ветхие постройки в надежде, что земля в центре рано или поздно подорожает. Что касается преступности, то когда одного кандидата в мэры попросили объяснить, почему в Детройте в последние годы сокращается число убийств, тот мрачно ответил: «Просто больше некого убивать».

Что же произошло с процветающим центром автомобильной промышленности?

Немного истории

Поселение в самом начале XVIII века создали французы на проливе, соединяющем два озера — Гурон и Эри (le d´etroit и означает пролив). В 1805-м город сгорел дотла. К этому времени президент Томас Джефферсон назначил эксцентричного чудака Августа Вудворта верховным судьей штата Мичиган. Вудворт объявил Детройт столицей и нарисовал для него идеальный план в стиле французского классицизма, похожий на тот, что за несколько лет до того разработал для Вашингтона архитектор Пьер Шарль Ланфан, а также и на тот, что примерно на век раньше предложил для Санкт-Петербурга Жан Батист Леблон.

Природа в классицизме должна быть побеждена и рационализирована, деревья и кусты пострижены и превращены в геометрические фигуры, дорожки спланированы с помощью циркуля и линейки. Эта традиция имеет самое прямое отношение и к расцвету Детройта как автомобильной столицы мира, и к его упадку, поскольку руины можно считать возвращением из рациональной культуры обратно в хаос.  История Детройта XX века тесно связана со словом «фордизм». Это слово придумал, сидя в фашистской тюрьме, итальянский марксист Антонио Грамши. Оно, в свою очередь, связано с термином «тейлоризм», который в 1920–1930-х годах был в большой моде в СССР.

Идея Фредерика Уинслоу Тейлора состояла в том, что следует рационализировать природу — рабочий должен делать не естественные для себя движения, а научно обоснованные, что в отдельных случаях позволяет повысить производительность труда на 400%. Тейлоризм стал фордизмом, когда Генри Форд принял систему Тейлора и шокировал деловой мир, начав платить рабочим на своих конвейерах неслыханную для начала XX века зарплату: пять долларов в день. И это не было благотворительностью. Во-первых, возросшая производительность обеспечивала солидную прибыль, во-вторых, рабочие стали покупать те самые машины, которые они производили.

Фордовский рабочий превратился в счастливого робота, спародированного Чарли Чаплином в фильме «Новые времена». Примеру Форда последовали другие промышленники: Додж, Крайслер, Паккард, — и город стал превращаться в цветущую метрополию. Рационально расчерченный Вудвортом план стал заполняться рационально спроектированными фабричными зданиями, большинство из которых построил архитектор немецкого происхождения Альберт Кан. Тот самый Кан, который был автором революционной методики конвейерного проектирования и построил в СССР крупнейшие Сталинградский и Челябинский тракторные заводы. По его технологии были возведены более 500 важнейших промышленных объектов первой пятилетки. Если вдуматься в эту цифру, становится ясно, что советская индустриализация напрямую связана с идеологией тейлоризма. Советской цензуре, будь она до конца последовательной, чаплинский фильм,  в котором зло высмеивались фордизм и тейлоризм, следовало бы запретить.

Тейлоризм, помноженный на фордизм, привел к неслыханному расцвету американской автомобильной промышленности. В 1960-х годах 9 из 10 автомобилей, проданных в Америке, были сделаны в Детройте и его окрестностях. Когда на рынке появились первые японские машины, ничего кроме смеха они не вызывали — уродливые, маломощные (не то что двухтонный «Форд-Гэлакси» с двигателем 400 л. с.), хотя и очень дешевые. Как же получилось, что сегодня на американских дорогах японские машины составляют большинство? Существует несколько объяснений: а) японская модель бизнеса предполагает длительную лояльность работника своему предприятию, в то время как фордизм видит в работнике придаток к конвейеру; б) во всем виноваты профсоюзы, добившиеся столь высоких зарплат, что американские автомобили перестали быть конкурентоспособными; в) во всем виноваты менеджеры, платившие себе гигантские бонусы. Надо думать, правильны все.

Из книги Владимира Маяковского «Мое открытие Америки» (1925–1926)

В Детройте 20 тысяч русских. В Детройте 80 тысяч евреев. <…> На завод водят группами, человек по 50. Направление одно, раз навсегда. Впереди фордовец. Идут гуськом, не останавливаясь. <…> Пошли. Чистота вылизанная. Никто не остановится ни на секунду. Люди в шляпах ходят, посматривая, и делают постоянные отметки в каких-то листках. Очевидно, учет рабочих движений. Ни голосов, ни отдельных погромыхиваний. Только общий серьезный гул. Лица зеленоватые, с черными губами, как на киносъемках. Это от длинных ламп дневного света. За инструментальной, за штамповальной и литейной начинается знаменитая фордовская цепь. Работа движется перед рабочим. Садятся голые шасси, как будто автомобили еще без штанов. <…> На маленьких низеньких вагонеточках липнут рабочие к бокам. Пройдя через тысячи рук, автомобиль приобретает облик на одном из последних этапов, в авто садится шофер, машина съезжает с цепи и сама выкатывается во двор. Процесс, уже знакомый по кино, — но выходишь всетаки обалделый. <…> В четыре часа я смотрел у фордовских ворот выходящую смену, — люди валились в трамваи и тут же засыпали, обессилев. В Детройте наибольшее количество разводов. Фордовская система делает рабочих импотентами.

Из книги Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Одноэтажная Америка» (1936)

— Сэры, — сказал мистер Адамс, внезапно оживившись, — вы знаете, почему у мистера Форда рабочие завтракают на цементном полу? Это очень, очень интересно, сэры. Мистеру Форду безразлично, как будет завтракать его рабочий. Он знает, что конвейер все равно заставит его сделать свою работу, независимо от того, где он ел — на полу, за столом или даже вовсе ничего не ел. Вот возьмите, например, «Дженерал Электрик». Было бы глупо думать, сэры, что администрация «Дженерал Электрик» любит рабочих больше, чем мистер Форд. Может быть, даже меньше. А между тем у них прекрасные столовые для рабочих. Дело в том, сэры, что у них работают квалифицированные рабочие и с ними надо считаться, они могут уйти на другой завод. Это чисто американская черта, сэры. Не делать ничего лишнего. Не сомневайтесь в том, что мистер Форд считает себя другом рабочих. Но он не истратит на них ни одной лишней копейки. <…>

В парикмахерской на Мичиган-авеню (улица Детройта. — Прим. ред.), где мы стриглись, один мастер был серб, другой — испанец, третий — словак, а четвертый — еврей, родившийся в Иерусалиме. Обедали мы в польском ресторане, где подавала немка. Человек, у которого мы на улице спросили дорогу, не знал английского языка. Это был грек, недавно прибывший сюда, прямо к черту в пекло, с Пелопоннесского полуострова. У него были скорбные черные глаза философа в изгнании. В кинематографе мы внезапно услышали в темноте громко произнесенную фразу: «Маня, я же тебе говорил, что на этот пикчер не надо было ходить».

Бунт

Генри Форд не любил евреев, о чем не уставал повторять в издаваемом им еженедельнике «Независимый Дирборн». А к черным относился доброжелательно и охотно брал их на работу. В Детройте постепенно возник черный средний класс, который был представлен в конгрессе, судебной палате и прочих учреждениях города и штата. Детройт долгое время считался образцом расовой гармонии. Но внезапно выяснилось, что за фасадом благополучия скопилось много взрывчатого вещества.

Все началось в воскресенье 23 июля 1967 года. Полиция заявилась в бар, нелегально торговавший алкоголем. Подобные заведения еще со времен антиалкогольных кампаний XIX века называли «слепыми свиньями». К удивлению полицейских в этой «слепой свинье» оказалось не два десятка черных, как они предполагали, а примерно в четыре раза больше — люди пришли отпраздновать возвращение двух солдат с вьетнамской войны.

Полицейские забрали всех. Когда арестованных увезли, успевшая собраться толпа начала бить стекла, переворачивать машины и грабить магазины. Беспорядки постепенно  охватили весь город, и Детройт запылал. В подавлении бунта участвовала национальная гвардия и федеральные войска. Правда, с войсками вначале возникла заминка. Президент Линдон Джонсон заявил, что пошлет военные подкрепления, только если губернатор Мичигана Джордж Ромни квалифицирует происходящее как восстание. Позже выяснилось, что Джонсон подзабыл конституцию — войска он имел право послать и без «восстания». Нерешительность президента понятна — он, столько сделавший для десегрегации и защиты гражданских прав, никак не ожидал от черных такой «черной» неблагодарности.

Бунт был подавлен через пять дней. Результат: 43 убитых, 467 раненых, 7231 арестованный, 2509 сожженных или разграбленных магазинов, 388 семей без крова, 412 зданий, подлежащих сносу. Общий ущерб — от 40 до 80 миллионов долларов (в сегодняшних ценах — от 250 до 500 миллионов). Но самое главное — бунт значительно ускорил бегство белого населения в пригороды (которое началось еще в 1950-е годы), вызвавшее цепную реакцию: резкое сокращение налоговых поступлений в городскую казну и соответственно урезание всех социальных и градостроительных программ, что, в свою очередь, привело к еще большему оттоку белого населения. Отношение к черному бунту у белых жителей города разное. Одни объявляют черное большинство нецивилизованным и неспособным к самоуправлению сбродом. Характерный пример — песня подпольной городской рок-группы «Рассерженные арийцы»:

«В этом городе видишь только почерневшее гетто —

Вот что бывает, если ниггеров выпустить на свободу,

Они жгут свой город и убивают друг друга,

Сжигают дотла брошенные дома».

Другие усматривают в поведении черных заговор. Первому чернокожему мэру Детройта (1974–1993) Колману Янгу приписывают лозунг: «Белые — вон из города!» В стенограммах его выступлений действительно слова «Вон из города!» отыскались, правда, относились они не к белым, а к «жуликам и грабителям, неважно с черной или белой кожей».  К 1980 годам белое население из Детройта практически исчезло, а оставшиеся черные наконец осознали, что живут в руинах, далеко от заводов (которые тоже к этому времени выехали за пределы города), без шансов найти работу, без социальных услуг и медицинского обслуживания, с разрушенной системой образования, без будущего. Надо было найти виновных. И сегодня большинство черного населения города пребывает в убеждении, что нынешняя ситуация — результат заговора белых.

На самом деле обе теории заговора являются коллективными фантазиями. У бунта 1967 года не было организаторов и вдохновителей, он вспыхнул стихийно, но отнюдь не беспричинно — рост дискриминации, сегрегации (расового разделения), агрессивности полицейских (преимущественно белых), ограничения при приеме на работу, при поступлении в учебные заведения и тому подобное переполнили чашу терпения черного населения.

Бегство белых в пригороды тоже не было ни запланированной акцией, ни уникальным детройтским феноменом. По мнению некоторых исследователей, это реакция части белых на десегрегацию и особенно на знаменитое решение Верховного суда США по делу «Браун против Совета по образованию» (1954), фактически поставившее вне закона сегрегацию в школах. С другой стороны, черные активисты справедливо напоминают, что бегство белых в пригороды стало возможным только потому, что федеральное  правительство вкладывало начиная с 1950-х годов огромные деньги в строительство системы хайвеев. Нельзя также не согласиться с французским социологом Лоиком Ваканом, который, увидев развалины Детройта, заметил: «Это не естественный процесс. Этому позволили произойти — в Европе такое было бы невозможно. Если бы 80% жителей Детройта были белыми, а не черными, то что-то было бы сделано, так или иначе средства бы нашлись».

И все-таки «позволили произойти» и «заговор» — совсем не одно и то же.

Ренессанс

Попытку возродить былое величие Детройта власти предприняли сразу после подавления бунта. В 1977 году было закончено строительство Ренессанс-центра по проекту Джона Портмана. Сооружение, выдержанное в типичном для этого  архитектора стиле, представляет собой 73-этажный цилиндр гостиницы (это самая высокая гостиница в мире), окруженный четырьмя 39-этажными башнями офисов. Позднее к нему были добавлены еще две 21-этажные башни. Сегодня это один из самых больших в мире офисных комплексов общей площадью 511 000 м2.

Но как попытка возрождения городской среды проект не состоялся. Сегодня он производит странное впечатление: среди руин высится гигантская неприступная крепость в стиле хай-тек. Привлечь в город капитал тоже не удалось. Единственными инвесторами, откликнувшимися на призыв, оказались владельцы казино. Но игровой бизнес не решил ни одной из проблем. Белые жители пригородов стали приезжать в центр, но с самим городом они старались соприкасаться как можно меньше — парковались на охраняемых стоянках, оставляли свои деньги в охраняемых казино, а потом быстро уезжали обратно в свои пригороды. Не пополнили казино и городской бюджет. Почти все они  принадлежали иностранцам или жителям других штатов, так что доходы уходили на сторону.

Значит ли это, что Детройт обречен на вымирание? С одной стороны, ясно, что города так называемого «ржавого пояса» Америки никогда не вернутся во времена расцвета 1950-х, главным образом из-за глобализации. Кризис 2008 года показал, что, если бы не государственное вмешательство, американская автомобильная промышленность с большой вероятностью вообще бы исчезла с лица земли. С другой стороны, какие-то признаки возрождения появляются. И здесь есть смысл упомянуть проект Хайдельберг.

Естественная реакция городских властей на руины — все снести и построить заново. Поэтому когда местный художник Тайри Гайтон попытался превратить руины улицы Хайдельберг в то, что критики назвали политическим метакомментарием, власти быстро ликвидировали этот «комментарий» бульдозерами.

Объект, созданный Гайтоном, был одновременно и живописью, и скульптурой, и дизайном, и инсталляцией. Заброшенные дома, ржавые автомобили, брошенные телевизоры, пылесосы и холодильники складывались в причудливые композиции и раскрашивались в яркие цвета. Хайдельберг стал привлекать туристов — своих и иностранных, а сам автор получил несколько международных наград. Этот проект разрушает традиционные представления о конфликте черных и белых. Тайри Гайтон — черный. В совете директоров проекта больше белых, чем черных. Главные защитники проекта — международная художественная элита. Среди противников — местное черное население, которое хотело бы жить в нормальных, отреставрированных, а не раскрашенных в дикие цвета домах.

Сейчас городские власти и Тайри Гайтон заключили перемирие. Проект Хайдельберг не только восстановлен, но и стал распространяться на близлежащие улицы. Не исключено, что он создаст больше проблем, чем решит, и все-таки — если город сумеет взять на вооружение то позитивное, что несет в себе проект Тайри Гайтона и его друзей, возрождение Детройта, возможно, станет реальностью. Не будем забывать, что лозунг города Speramus meliora, resurget cineribus, впервые прозвучавший в 1827 году, означает: «Надеемся на лучшее и воскреснем из пепла».


Владимир Паперный

Фантомные боли Симбирска

На правах рекламы

Простатит, нефрит, цистит прочие болезни мочеполовой системы  www.eledia.ru


«Ленин — жил, Ленин — жив, Ленин — будет жить». В последнем полной уверенности нет, хотя в неблагодарной памяти потомков Ильичу какое-никакое место, наверное, сыщется. А вот вторая часть этой триады сомнений не вызывает — Ленин жив, а у себя на родине, в Ульяновске («в девичестве» Симбирск), жив почти в буддийском понимании этого слова. То есть произошла реинкарнация вождя, но не в живое существо — такого, чтобы смогло вместить в себя подобного титана, просто не существует, — а сразу в целый город.

Родился я в Симбирске 10 апреля 1870 года», — писал Владимир Ульянов-Ленин в своей короткой незаконченной автобиографии. В хорошую компанию попал Ильич: создатель «Истории государства Российского» Николай Карамзин, автор «Обломова» Иван Гончаров, поэт и друг Пушкина Николай Языков, премьер-министр Временного правительства Александр Керенский родом из Симбирска. Но именно факт появления здесь на свет Володи Ульянова определил судьбу города. Имя Ленина настолько в него въелось, что бороться с этим многие считают занятием бесперспективным. Не лучше ли получать с сомнительного капитала хоть какие-то дивиденды?

В прошлом году Ульяновск, чтобы не отставать от столицы, затеял у себя проект наподобие «Имя России» — «Имя Симбирского-Ульяновского края». До последнего момента в голосовании предсказуемо лидировал Владимир Ульянов-Ленин, но на финише второе дыхание вдруг открылось у Карамзина, который и победил с перевесом в тысячу с небольшим голосов. Повторилась история с фаворитами конкурса «Имя России» Александром Невским и Иосифом Сталиным — последний долго возглавлял гонку, но под конец князю, видимо, прислали подкрепление, и он оттеснил непобедимого генералиссимуса на второе место.

В речи на торжественном подведении итогов конкурса губернатор области Сергей Морозов простым переносом ударения сильно понизил Карамзина в звании, назвав его выдающимся «историогрáфом», притом что тот как минимум «историокнязь». Недостаток уважения к автору «Истории государства Российского» проявляется и в том, что городская топонимика изобилует названиями, связанными с именем Ленина и других борцов за народное счастье, а вот Карамзину достались лишь сквер в центре города с памятником в виде музы истории Клио, музей «Карамзинская публичная библиотека» и психиатрическая больница, которую в народе так Карамзинкой и величают. Впрочем, названа она не в честь историка, а в честь его сына Владимира, который завещал значительную сумму на устройство лечебницы.

Народ — за

Надо сказать, что неожиданно вспыхнувшая в ульяновцах любовь к Карамзину свидетельствует об известном непостоянстве их натуры,  то ли природном, то ли приобретенном стараниями городского начальства. Это непостоянство они продемонстрировали еще на заре советской власти, когда вдруг решили отказаться от старого названия города. Сначала в 1923 году Симбирская пехотная школа комсостава РККА предложила «возбудить ходатайство перед центром» о переименовании Симбирска в город имени Ленина. Через три дня после смерти вождя, 24 января 1924 года, работники губисполкома потребовали переименовать Симбирск в Ильич. Президиум ЦИК СССР 29 февраля рассмотрел ходатайство, но посчитал, что Ульяновск звучит более напевно. Тут пришла очередь высказаться простому народу: 20 марта волостная крестьянская конференция в селе Усть-Урень Карсунского уезда приветствовала переименование Симбирска в Ульяновск.  Но тем все и ограничилось — горожане свою любовь к Ильичу афишировать стеснялись, во всяком случае, в губернской газете «Пролетарский путь» писем трудящихся в поддержку переименования не обнаруживается. И вдруг в номере за 11 мая 1924 года торжествующий вопль, набранный аршинными буквами: «Нет Симбирска! Есть Ульянов! Осиновый кол в дворянский Симбирск! Да здравствует родина Ильича! Президиум ЦИК СССР переименовал Симбирск — родину Ленина — в город Ульянов, Симбирскую губернию — в Ульяновскую».

Уложив Ленина в Мавзолей, Сталин вздохнул с облегчением и принялся творить из вождя революции Бога Отца, а из себя — живого Бога. Ненависть, которую он испытывал к Ильичу, ему в этом деле нисколько не мешала, даже наоборот. Но Ульяновску, имевшему неосторожность стать родиной Ленина, досталось изрядно. «Сталин был иезуит еще тот, — говорит директор историко-мемориального заповедника «Родина Ленина» Александр Зубов. — Мы стали уездным городишком, нам ничего не давали, партийные секретари были привозные: год-два — и на расстрел. Специально родину Ленина унижали. Когда сюда приехала Надежда Крупская, то потом написала: что же у вас город грязный-то такой!»

Бетонная дань памяти

Не было бы счастья, да несчастье помогло — началась война, и в Ульяновск эвакуировали несколько научных и учебных заведений, 15 предприятий, включая такой гигант, как ЗИС — Автомобильный завод имени Сталина (на его базе впоследствии вырос Ульяновский автозавод, но уже имени Ленина). За три года население города удвоилось, в нем появилось много людей интеллигентных профессий (на местном патронном заводе сразу после окончания МГУ начинал свою трудовую деятельность Андрей Сахаров). В Ульяновск перебралось  руководство РПЦ. В январе 1943 года городу вернули статус областного центра.

Война заставила Сталина задействовать все ресурсы, в том числе те, которые раньше считались безусловно вредными. Вспомнили о славных деятелях прошлого, почти сплошь принадлежавших к ненавистному классу господ. Перестали преследовать церковников. Да и с Ильича решили маленько стереть пыль. Уже 2 ноября 1941-го в Ульяновске был открыт филиал Центрального музея имени Ленина, а в 1943–1944 годах отреставрирован дом, в котором девять лет прожила семья Ульяновых.

Когда Господь наконец избавил страну и мир от «отца народов», его сменщики запели песню о возвращении к ленинским нормам. В 1970-м, к столетию со дня рождения вождя революции, в центре города с древнеегипетским размахом возвели Ленинский мемориальный комплекс, включающий циклопический мемориальный центр, гостиницу «Венец», учебный корпус пединститута, новое здание школы № 1 имени Ленина, Дворец профсоюзов, эспланаду, соединяющую мемориальный центр с площадью Ленина, парк Дружбы народов. Кое-какие исторические объекты при этом пришлось маленечко того: ради Дворца профсоюзов снесли остатки Спасского женского монастыря, под нож бульдозера пошла улица Стрелецкая, на которой родился Володя Ульянов, с домом губернатора,  где останавливался Пушкин и начинал службу Гончаров. Дом ломали ночью, боясь народного гнева. Причем накануне облисполком принял решение отреставрировать здание.

Но это было уже добиванием. Главный удар по городу советская власть нанесла в 1920– 1930-е годы, уничтожив 25 из 28 православных храмов. Пострадал от пожара и был снесен Свято-Троицкий кафедральный собор, построенный в середине XIX века на народные пожертвования в ознаменование победы русского оружия в войне 1812 года.

Антиленинская застройка

Как мот начинает считать деньги, когда все состояние уже спущено, так и советская власть озаботилась сохранением исторической части города, когда от нее уже почти ничего не осталось. «В целях бережного сохранения первоначального исторического облика мемориальной части Ульяновска — родины Ленина» в 1984 году постановлением Совета министров РСФСР был создан Государственный музей-заповедник «Родина В.И. Ленина». На его территории находятся 143 памятника истории и культуры, в том числе 31 федерального значения. К Ильичу, несмотря на название, заповедник сегодня прямого отношения не имеет — в нем 12 тематических музеев и экспозиций, воссоздающих атмосферу провинциального города XIX — начала XX века: «Мелочная лавка», «Метеорологическая станция», «Симбирская фотография», «Симбирская классическая гимназия», «Симбирское купечество», Музей городского быта и другие.

Благодаря тому что любое строительство на территории заповедника требует согласования, отчасти удается сдерживать наступление застройщиков на историческую часть города. Но заповедник — это всего 174 гектара, меньше чем полтора на полтора километра. Основная же часть города застраивается безвкусно и бессистемно. Сегодня вполне можно говорить о третьей волне архитектурного вандализма, накрывшей не только историческую, но и советскую — «ленинскую» — застройку.

«Какой-то злой рок преследует Ульяновск — ломают то, что наиболее ценно, — говорит краевед, старейший музейный работник Мира Савич. — Зато появился какой-то дом с красной полосой. Откуда он? Город просто корёжат».

Упомянутое здание с ядовитого цвета оранжевой полосой — это современный торговый центр с никак не отвечающим его коммерческой природе названием «Версаль». Он втиснут в ряд стильных доходных домов XIX века и смотрится как рыжий панк в компании музыкантов камерного оркестра. «Симбирску 360 лет, и пока еще город сохраняет свой культурный потенциал, — говорит краевед Сергей Петров. — Мы можем показать места, связанные с Карамзиным, Языковым, Гончаровым… Но если все это будет снесено, как того желают современные архитекторы, люди сюда не поедут».

Пусть сползает

Пока еще едут — в прошлом году в организованных заповедником экскурсиях из цикла «Истории провинциального города» приняло участие аж 10 тысяч человек. Немало еще охотников напитаться ленинским духом, которого здесь пруд пруди. Но если в 1970-е Дом-музей Ильича принимал до полумиллиона паломников в год, то теперь тысяч 30. В день 100–200 посетителей летом и 10–50 зимой. Много таких, кто приходит с единственной целью, что называется, приколоться. Группа «Коррозия металла» заявилась после выступления прямо в своей дикой концертной экипировке — шумные, развязные. «Я даже не знала, как для них проводить экскурсию, — с улыбкой вспоминает директор музея Татьяна Брыляева. — Решила, буду говорить о том, что мне самой интересно. Ничего, постепенно притихли, стали слушать».

Писатель Петр Вайль побывал в Ульяновске в 2001 году и посвятил городу главку в книге «Карта Родины». Комната Володи Ульянова в доме-музее показалась ему «запылесосенной до полного исчезновения жизни», а семья Ульяновых на фотографиях — «вызывающе некрасивой», «спецназом неблагообразия, выращенным и рекрутированным на просторах от Волыни до Поволжья для зачистки российской земли. Грубо, наспех слепленные лица с тяжелыми надбровными дугами над широко и глубоко посаженными маленькими  глазками — не отделаться от мысли об отметине, о печати». Ленин, напоминает Вайль, ни разу после отъезда в 1887 году не возвращался в Симбирск, хотя бы для того, чтобы навестить могилу отца. Существует даже легенда (а может, и быль), что местные товарищи послали в центр телеграмму с просьбой помочь провести противооползневые работы, и Ильич якобы наложил на нее резолюцию: «Пусть сползает, гнусный был городишко».

Половина террора

Те, кому не хватило Ленина в его отчем доме, могут получить гигантскую порцию вождя в музее мемориального центра. Там в торжественном зале стоит пятиметровая мраморная статуя Ильича, в полной мере отражающая масштаб того, что он сотворил со страной. Основная экспозиция музея чем-то напоминает полное собрание классика марксизма-ленинизма — она непомерно велика и способна навеять тоску, в том числе и своей архаичностью. Музейщики утверждают, что все носящее пропагандистский характер они убрали и поставили фигуру Ленина в контекст эпохи, но они себе льстят. К примеру, раздел о белом терроре оформлен со всей тщательностью, а о красном — ни полслова. В общем, те, кто оставляют в книге отзывов записи такого рода: «Стремимся приехать на родину В.И. Ленина, чтобы вновь и вновь ощутить величие идей этого поистине гениального человека», — в своих ожиданиях не обманываются.

Ясно, что с музеем надо что-то делать. Одни предлагают превратить его в музей истории СССР, другие — развернуть в нем экспозицию, посвященную истории модернизации страны — от Столыпина до Медведева. Но если учесть, как мало единства в нашем обществе в оценке и Союза, и модернизации, вряд ли эти планы будут в обозримом будущем реализованы.

В 2005 году новый губернатор области Сергей Морозов в годовщину смерти вождя не стал ломать традицию, которой неукоснительно следовали его предшественники, и возложил цветы к памятнику Ленина. «Одной из задач на сегодняшний день является возрождение патриотизма и духовности на территории Ульяновской области, — объявил он, обращаясь к собравшимся. — Я пришел сюда с чувством благодарности и почтения к этому человеку, ведь он сделал много хорошего для моей родины. А мы, в свою очередь, должны сделать все, чтобы его имя не было забыто». Идеями Морозов оказался богат: он предложил свезти в Ульяновск со всей страны бесхозные памятники Ильичу и сделать из них сад скульптур, выпустил постановление о переходящем Красном знамени, которое вручается лучшему муниципальному образованию и лучшему учреждению здравоохранения, и, главное, обратился к президенту и правительству с просьбой захоронить тело Ленина на родине.

Имя поменять можно…

Но патриотизм и духовность ульяновских начальников не есть величина постоянная — к 2008 году любви к Ильичу у них сильно поубавилось. Сергей Морозов превратился в горячего сторонника идеи переименования города: «Кто сказал, что Ульянов лучше Ивана Гончарова, Николая Карамзина, небесного покровителя города Андрея Блаженного?.. Именно после переименования Самара, Екатеринбург, Нижний Новгород вырвались в лидеры экономического развития страны».

23 января 2010 года «губернатор ордена Ленина Ульяновской области» — так он был представлен публике — вручал награды заслуженным людям этой самой области, которая праздновала очередной день своего рождения. На церемонии, поскольку она проводилась в Торжественном зале мемориала, в качестве почетного гостя присутствовал мраморный Владимир Ильич. Удивительный парадокс: дело этого титана уже не живет, но еще побеждает.

Сергей Гогин

Зеркала русской эволюции

 На правах рекламы

Коньюктивит, катаракта, кератит и прочие глазные болезни   www.eledia.ru


Бюст Ленина на оригинальном постаменте второй половины 1920-х годов перед Высоковской прядильно-ткацкой фабрикой (город Высоковск, Клинский район Московской области) Памятники Ленину, вокруг которых была организована ритуальная жизнь советского города, разрушаются и теряют прежний смысл, оказываясь в радикально изменившемся ландшафте.

Вопрос на засыпку: сколько их было? Больших и маленьких, в полный рост и в формате бюста, из бронзы и крашенного серебряной краской гипса, украшающих главную площадь города и спрятанных на каких-то промышленных задворках? По некоторым оценкам, к исходу 1991 года на территории СССР стояло около 10 000 памятников Ленину. Другие источники говорят о 40 000 (цифра вполне сравнимая с 70 000 православных храмов, числившихся на территории Российской империи в канун 1917 года).

Вопрос номер два: сколько памятников основателю советского государства сохранилось? Судя по тому, что происходит в Москве и Питере, судя по известиям с Украины, из Прибалтики, Закавказья и Среднеазиатских республик, — не более 60–70% от исходного числа. Памятники Ленину сносят по идеологическим соображениям. Они ветшают, ломаются, приходят в негодность, списываются и разворовываются вместе со всей инфраструктурой развитого социализма. Вместе с монументальной ленинианой уходит целый пласт национальной культуры (или, если угодно, национального варварства).

Можно оценивать монументальное наследие советской эпохи с точки зрения его художественной ценности, пытаясь отделить зерна искусства от плевел культа. Но памятник Ленину является памятником культуры отнюдь не в силу своих художественных достоинств. Даже самый В ординарный Ильич, на скорую руку сляпанный из мраморной крошки или железобетона, многое скажет пытливому историку и крае веду. Массовость, распространенность, тиражируемость делают памятник Ленину идеальным знаменателем, позволяющим свести в одно уравнение имперский центр и национальные окраины, «колыбель пролетарской революции» и забытый богом поселок. Именно потому, что Ленин везде и всюду единообразен, скроен по одному шаблону, даже малейшее отклонение от канона — важный знак, сообщение, понятное тому, кто владеет культурным кодом.

 Ленин представал перед жителями Страны Советов в разных обличьях. Наиболее распространенным был Ленин в расцвете сил: Ленин-вождь, Ленин-оратор, Ленин-мыслитель. Однако существовали и другие его ипостаси. Важнейшая из них — Ленин-ребенок. Советские дети встречали маленького Ильича у ворот детского сада, в вестибюле школы, на главной линейке пионерского лагеря. Примером для старших школьников служил Ленин-гимназист (один из таких некогда широко распространенных памятников до сих пор стоит в Москве на улице Огородная Слобода). Помимо молодого и зрелого Ленина в скульптурной лениниане присутствовал еще один образ — Ленин-дедушка, расслабленно отдыхающий на лавочке или ласково беседующий с детворой. Та или иная разновидность  Ленина использовалась советским агитпропом в зависимости от целевой аудитории, функционального назначения памятника, места его установки и даже от климатических условий. Ленин в зимнем пальто и шапке-ушанке, изваянный видным советским монументалистом Сергеем Алешиным, не мог появиться в Крыму. Его ареалом были Урал, Сибирь, средняя полоса. Ленин-дитя естественным образом произрастал возле детских учреждений. Дедушка Ленин чаще всего отдыхал в городских садах и парках.

Учитывались и более тонкие материи. Так, в местах компактного проживания научной интеллигенции — закрытых советских наукоградах — и Ленин, как правило, выглядел поинтеллигентнее. Вместо народного вождя с пролетарской кепкой советских ученых вдохновлял Ленин-мыслитель. Яркий образ такого Ленина-интеллигента был создан скульптором Мерабом Мерабишвили в канун 100-летнего юбилея основателя советского государства. Ленин размашисто идет вперед, при этом взгляд его обращен в книгу, которую он держит перед собой в вытянутой руке. Памятник, удачно сочетавший черты вождя (стремительно шагает) и мыслителя (читает книгу), стоял до недавнего времени возле научного центра в Зеленограде и до сих пор сохранился в подмосковном Фрязино.

 С точки зрения функционального использования памятники Ленину можно разделить на три категории: мемориальные, «кафедральные» и «местночтимые».

Мемориальные должны были увековечить память Ленина в местах, непосредственно связанных с его жизнью и деятельностью. К памятникам такого рода относятся бюст Ульянова-гимназиста в деревне Ленино-Кокушкино, где юный Ильич отдыхал в имении своего деда А.Д. Бланка, памятник Ульянову-студенту возле Казанского университета, памятник Ленину в Шушенском, бюст Ленина возле дома на Сердобольской улице в Санкт-Петербурге, где он скрывался от Временного правительства, памятник перед Смольным и так далее. Нередко  такие памятники становились частью мемориальных комплексов — мест организованного паломничества.

Главный в городе (или, согласно нашей классификации, «кафедральный») памятник Ленину ставился на центральной площади, где отмечались революционные праздники, проводились общегородские митинги и другие массовые мероприятия. Характерным компонентом «кафедрального» памятника была трибуна. Обычно трибуна обрамляла постамент памятника, составляя с ним единый архитектурный объект. По красным дням календаря здесь проходил важнейший для советской политической  системы ритуал самопрезентации власти, призванный подтвердить ее легитимность.

«Кафедральные» памятники Ленину служили филиалами сакрального центра советской империи — Мавзолея на Красной площади. А статуи Ленина, соответственно, замещали его нетленное тело, подобно тому как изваяния фараона служили запасными дубликатами его мумии в древнеегипетских захоронениях. (Характерно, что в Москве монументальный памятник на Калужской площади получил неофициальный статус «кафедрального» лишь после того, как коммунисты утратили власть и свободный доступ к своему главному амвону — Мавзолею.) «Местночтимый» памятник Ленину использовался для церемоний, масштаб которых не требовал трибуны и места для массовых шествий. Возле памятника Ленину, расположенного на территории промышленного предприятия, мог состояться заводской митинг, возле Ленина, установленного перед зданием средней школы, — прием школьников в октябрята или пионерская линейка, возле Ленина, принадлежащего ЖЭКу, — ленинский субботник.

Обычно «местночтимый» был вторым, третьим и так далее памятником в городе. Но случались и исключения. В новосибирском Академгородке «кафедрального» памятника не было вовсе. Первый и единственный бюст Ленина располагался на закрытой территории автобазы и уже в силу этого был «местночтимым». Наличие памятника предполагало ритуальные действия, но  не только. У «местночтимого» Ильича были и другие важные задачи. Если главный («кафедральный») Ленин идеологически окормлял весь город, район, область, то Ленин второстепенный — отдельное предприятие, школу, войсковую часть. Таким образом, Ленин выступал и как верховное, и как локальное божество, покровительствующее учреждению, на балансе которого он состоял.

Памятники Ленину делались как из долговечных (камень, бронза), так и из мягких материалов (гипс, бетон, мраморная крошка). Материал  служил показателем статуса и административного ресурса заказчика. Республиканские и областные центры вкладывали в строительство «кафедрального» памятника серьезные средства. Проект должен был быть оригинальным (обычно приглашался один из ведущих советских монументалистов). Материалом для памятника служила бронза или большие монолиты гранита.

В городах областного подчинения главный памятник Ленину был также, как правило, каменным или бронзовым. Однако сама скульптура вождя зачастую была тиражной. Города и поселки районного подчинения удовлетворялись тиражным Ильичом из мягких материалов. Впрочем, даже в самом скромном городке или поселке можно иной раз встретить очень приличного бронзового или каменного Ильича, созданного по индивидуальному заказу. Все зависело от инициативы и предприимчивости местного руководства.

Хороший памятник Ленину был «дефицитом», за которым со всей страны ехали в центр разного рода снабженцы и порученцы. Главное местное «капище» должно было быть не хуже, чем у людей. А по возможности лучше. Если область не могла похвастаться хозяйственными успехами, реванш можно было взять по идеологической линии, построив внушительный памятник основателю советского государства.

«Местночтимые» памятники Ленину обычно сооружались из мягких материалов. Однако и здесь случались красноречивые исключения.  Достаточно сравнить монументальный памятник Ленину, стоящий возле заводоуправления Магнитогорского металлургического комбината, и неказистого Ильича на центральной площади Магнитогорска, чтобы понять, кто в городе хозяин.

Первый памятник вождю пролетарской революции был заложен рабочими Глуховской мануфактуры еще при жизни Ленина и открыт 22 января 1924 года — на следующий день после его смерти. Последний установлен в Архангельске в конце 1988 года. За шесть с лишним десятилетий,  разделяющих рождение и закат монументальной ленинианы, она прошла полный цикл художественного развития от «народного примитива» до академического маньеризма.

Первый, самый короткий и, возможно, самый интересный этап в истории монументальной ленинианы продолжался всего несколько месяцев — с января по май 1924 года. За это время по всей стране, потрясенной известием о смерти Ильича, было поставлено множество временных памятников и памятных знаков, отмечающих переход Ленина в разряд вечно живых революционных предков. В основном первые памятники, созданные рабочими местных фабрик и промыслов, кустарями и кладбищенскими камнерезами, представляли собой могильные камни и обелиски, украшенные траурно-революционными надписями. Но были и попытки портретного изображения Ленина.

Один из немногих дошедших до наших дней «народных примитивов» — памятник Ленину в подмосковном Ногинске. Ленин, изваянный декоратором клуба Глуховской мануфактуры, художником-самоучкой Федором Кузнецовым, суров, его рука угрожающе сжата в кулак. Надпись на постаменте гласит: «Больше доверия к силам рабочего класса. Мы должны добиться того, чтобы каждая работница могла управлять государством».

Однако особого доверия к дилетантам и самородкам пролетарского происхождения партийные чиновники не испытывали. «Большинство  бюстов Владимира Ильича не только неудачны, но попросту отвратительны, — писал близкий соратник Ленина Л.Б. Красин, — и некоторые из них за их безобразие, я бы сказал кощунственное несходство с Владимиром Ильичом, следовало бы подвергнуть обязательному и навсегда уничтожению».

Раздражение соратников Ленина вызывало не только искажение его «внешнего образа». Торговля портретами и бюстами Ленина оказалась делом коммерчески выгодным. Партия, разумеется, не могла спокойно смотреть на то, как какие-то нэпманы и кустари-одиночки делают деньги на главном партийном бренде. Было  принято решение взять изготовление и тиражирование изображений вождя пролетарской революции под жесткий контроль. Образ Ленина стал государственной монополией. Ответственность за охрану монополии была возложена на Комиссию ЦИК СССР по увековечению памяти В.И. Ленина. В комиссию входили: Ф.Э. Дзержинский (председатель), В.М. Молотов, А.С. Енукидзе, К.Е. Ворошилов и другие высокопоставленные партийцы. Для обеспечения действенного и повсеместного контроля были созданы отделения комиссии в Ленинграде, Харькове, Минске и Тифлисе, а также в Ташкенте (для Узбекской и Туркменской республик) и Новониколаевске (для Сибири и Дальнего Востока).

Впрочем, ясного понимания, каким должен быть памятник Ленину, на первых порах не было даже у членов центральной комиссии. Канон, которому в последующие десятилетия следовали сотни мастеров ваяния, еще не установился. Критерий отбора был простой: похож — непохож. Именно поэтому среди ранних памятников Ленину попадаются удивительные экземпляры, которые в более поздний период могли бы показаться глумливой карикатурой и форменным кощунством. Ярким примером такого изваяния может служить низкорослый, уродливый Ильич, установленный в 1926 году в Ленинграде перед «Невским заводом» (проспект Обуховской Обороны, д. 51). Гений революции в трактовке скульптора М.Я. Харламова выглядит мелким чиновником, этаким Акакием Акакиевичем,  идущим на доклад к начальству со стопкой исписанной бумаги. Впрочем, люди, близко знавшие покойного вождя, говорили о большом сходстве харламовского Ленина с оригиналом.

Как бы то ни было, начало систематической работы Комиссии по увековечению (май 1924 года) открыло новый этап монументальной ленинианы. Стихийное поклонение основателю советского государства было введено в жесткие организационные рамки. Желающие обзавестись памятником должны были приобрести бюст или скульптуру, рекомендованные к тиражированию комиссией. Эта ситуация породила своеобразную смычку центра и провинции,  профессионализма и народной инициативы: столичный скульптор ваял фигуру Ленина, местный умелец — пьедестал.

Рабочие железнодорожных мастерских обычно ставили Ленина на пирамиду из паровозных деталей. Символика таких композиций очевидна: «первый машинист социалистической революции» опирается на рычаги (партию) и поршни (рабочий класс), передающие двигательную силу колесным парам (колесам истории), стоящим в основании пирамиды. Часто Ленин венчал конструкции из элементов, символизирующих индустриализацию. В Сталинграде, к примеру, памятник вождю был установлен на постаменте в виде огромного болта. Рабочие подмосковного Высоковска поставили обелиск с бюстом Ленина на шестеренку. На судостроительном заводе в Астрахани Ленин — «штурман революции» — стоял на капитанской рубке, снятой с речного буксира.

Нередко основанием памятника становились «скрижали» основоположников марксизма. Так, в поселке Вознесенье Подпорожского района Ленинградской области постамент для бюста Ленина был выполнен в виде  небольшой библиотеки начинающего марксиста: внизу трехтомный «Капитал» Маркса, на нем несколько томов из собрания сочинений самого Ленина. Еще более наглядно эта тема была раскрыта в памятнике Ленину, созданном в Нижнем Тагиле по проекту учителя рисования местной школы А. Фролова. Фигура Ленина там была установлена на мраморный земной шар — символ всемирного значения Ленина. Земной шар, в свою очередь, покоился на конусообразном многограннике, образованном из развернутых книг с изречениями Ленина. Называлась эта замечательная композиция «Ленин жив в заветах». Другой художник-самоучка, мастер литейного цеха  Одесского судоремонтного завода им. Марти, Федотов, также водрузил бюст Ленина на земной шар, опутанный цепями капитала (намек на грядущую мировую революцию). Земной шар опирался на пять символических фабричных труб, установленных на стилобате в форме пятиконечной звезды. В центре звезды, между опорами-трубами, стояла наковальня с серпом и молотом.

Совершенно очевидно, что сложносочиненные монументы, характерные для творчества провинциальных мастеров в 1920-е годы, — это не просто памятники Ленину. Это развернутые картины нового, социалистического мироздания. Пьедестал в этот период был равновелик скульптуре, а иногда и перерастал ее по образной и смысловой насыщенности.

К началу 1930-х годов надобность в разработке оригинальных аллегорий нового мироздания отпадает. В культуре устанавливается одна образно-мифологическая система, главным интерпретатором которой выступает партия — художники лишь иллюстрируют ее идеи. Монументальная лениниана полностью переходит в руки профессионалов. Скульптурные изображения Ленина и постаменты лепятся по одному соцреалистическому канону. Ленин 1930–1950-х годов заметно благообразнее, внушительнее, монументальнее и скучнее Ленина 1920-х. Отличительной особенностью этого  периода становится появление многофигурных композиций, отсылавших зрителя к знакомым страницам литературной и кинематографической ленинианы. Репертуар таких произведений охватывал важнейшие моменты жизни вождя и строился по формуле Л + х, где Л (Ленин) был величиной постоянной, а х менялся в зависимости от иллюстрируемой памятником идеологемы: Ленин и Горький, Ленин и красноармеец, Ленин с крестьянами, Ленин с детьми.

Самой знаменитой и тиражируемой монументальной группой этого периода стала скульптурная версия известной фотографии — В.И. Ленин и И.В. Сталин в Горках. Существуют  два варианта этого памятника. Один был создан в 1937 году киевскими скульпторами Е.И. Белостоцким, Г.Л. Пивоваровым и Е.М. Фридманом. В трактовке этой артели оба вождя сидели рядом на скамейке. Великий Учитель внимательно слушал своего (равно)великого Ученика.

В 1949 году появилось новое изваяние Ленина и Сталина, красноречиво свидетельствующее о перемене акцентов в государственной историографии и мифологии. В версии, созданной ленинградцами Р.К. Тауритом и В.Б. Пинчуком, ослабленный болезнью Ленин сидит в кресле. Рядом твердо стоит устремленный в будущее Сталин. Вождь пролетарской революции просительно смотрит на «отца народов», передавая ему эстафету слабым жестом гипсовой руки.

К началу 1950-х годов памятник Ленину окончательно становится рутиной: стандартные постаменты, стандартные позы. Лениниана оживляется лишь в 1960-е годы — эпоху «оттепели», возвращения к «ленинским нормам партийной жизни» и романтическим идеалам Октябрьской революции. Излюбленным приемом скульпторов становятся развевающиеся на ветру революции складки ленинского пальто. При этом сам образ Ленина все более отдаляется от эталона, лежащего в Мавзолее. Именно в эти годы появляется Ленин-богатырь с могучим торсом и шеей тяжеловеса на площади Ленина в Смоленске (1967, скульптор Л.Е. Кербель) и тонконогий попрыгунчик на Московской площади Ленинграда (1970, скульптор М.К. Аникушин). 

В большом городе, где счет памятникам идет на десятки, Ленина можно обнаружить в самых неожиданных местах. Следует, однако, понимать, что вождя абы где не ставили.

Рекомендации по выбору места для памятника Ленину были выработаны еще в самом начале кампании по его увековечиванию. В массовой брошюре «О памятнике Ленину», изданной в 1924 году, говорилось: «Памятник Ленину должен занимать не только лучшее в городе место, но и место, наименее противоречащее своим видом идеям ленинизма». Таковыми считались фабричные постройки, а также «новые, благоустроенные   и величавые по архитектуре здания коммунальных учреждений». Если таковых в городе не было, фоном для памятника Ленину мог служить сад. Но не старый, дореволюционный, а непременно новый, пролетарский.

Подобно тому как пространство, окружающее церковь, почиталось сакральным, намоленным, пространство вокруг памятника Ленину обретало в глазах ревнителей нового культа особый смысловой и символический статус.

Прежде всего это было место, непосредственно обозреваемое вечно живым вождем. Взору каменного Ильича необходимо было предъявить то, как выполняются его заветы: улучшается быт рабочих, ведется борьба с неграмотностью, разворачивается социалистическое соревнование и построение социализма в целом. В свою очередь, Ленин самим фактом своего присутствия оказывал благотворное влияние на окружающие его учреждения, свидетельствовал о том, что данное место более, чем все прочие, приближается к светлому будущему. Памятник Ленину существовал в тесном симбиозе с окружающим его пространством. По мере сил власти это пространство украшали. Вокруг памятников     разбивали цветники и клумбы, расставляли флаги и высаживали голубые ели.

Ленинские памятники выпускались большими сериями. Сотни одинаковых Ильичей работы Г.Д. Алексеева, В.В. Козлова, С.Д. Меркурова, В.Б. Пинчука разбросаны по российским городам и весям. При этом каждый из них уникален. Ленин на центральной площади непохож на Ленина во дворе дома образцового быта, Ленин возле школы — на Ильича, украшающего фабричный двор. Какой из них следует убрать, какой признать достойным сохранения?    Ответ очевиден: полноценным памятником культуры может считаться Ленин в адекватном культурно-историческом ландшафте. К сожалению, эти ландшафты исчезают быстрее, чем сами памятники. Ленин, некогда стоявший в центре образцового студенческого городка, оказывается в окружении элитного жилья для новой русской буржуазии (Москва, Головановский переулок). Ленин, встречавший рабочих на заводском дворе, теперь охраняет платную автостоянку (Москва, Ионинская улица). Ленин, некогда укреплявший авторитет советской власти перед исполкомом, теперь стоит перед рекламными щитами — здание исполкома сдано в аренду (Павловский Посад). Нет зрелища более печального, более «противоречащего своим видом идеям ленинизма».

На протяжении шести десятилетий Ленин вживался в пространство города, становился центром официального поклонения и неформальных народных ритуалов. (Ритуал провинциальной свадьбы во многих местах до сих пор включает посещение главного памятника Ленину, но теперь с обязательным фотографированием на трибуне, куда в прежние времена допускалось только высокое начальство.)

Современный город выталкивает Ленина, «демонтирует» его не хуже, чем вандалы и охотники за цветными металлами.

Ленин уходит. Не надо его торопить.


Небесная тревога

На правах рекламы

Миозит, артрит, ревматизм и прочие болезни органов движения  www.eledia.ru


Кометы с давних времен вызывали у людей страх. Их считали предвестниками войн, эпидемий, гибели династий. В прошлом веке эти суеверия почти исчезли, однако на смену им пришли страхи научно обоснованные и потому едва ли не более сильные.

Ровно 100 лет назад мир охватила паника. После очередной 76-летней отлучки к Земле приближалась знаменитая комета Галлея. Само по себе это вряд ли бы кого-то обеспокоило, но расчеты показывали, что нашей планете предстоит пройти через ее хвост. А в нем астрономы тогда еще только открытым методом спектрального анализа обнаружили присутствие ядовитого циана. Как раз незадолго до того, в 1907 году, после долгих дипломатических усилий крупнейшие державы, включая Америку, Британию, Германию, Россию, Францию, Италию и Японию, подписали конвенцию о запрете использования химического оружия. И вот теперь это оружие грозило в буквальном смысле обрушиться с неба.

По мере приближения Земли к страшному кометному хвосту газеты сообщали о резком росте числа самоубийств в Испании, о персах, заранее роющих себе могилы, об австрийцах, запасающихся кислородом, американцах, которые заклеивают щели в своих домах, и, конечно, о предприимчивых дельцах, быстро наладивших торговлю пилюлями с противоядием от кометных газов.

А потом... А потом ровным счетом ничего не случилось. Плотность опасного вещества в хвосте кометы оказалась столь низка, что даже самые точные приборы не смогли зафиксировать ни малейших изменений в составе земной атмосферы.

Обстрел из космоса

И все же кометы далеко не безобидны. Просто вплоть до начала XX века опасность, которую они несут, понимали не вполне верно. А ведь всего за пару лет до описанной кометной паники зловещее предупреждение прозвучало из Сибири, и отзвуки его были слышны по всему миру. Около 7 часов утра 17 (30) июня 1908 года по небу пролетел огненный шар,  и на высоте 7–10 километров произошел колоссальный взрыв, поваливший деревья на площади свыше 2 тысяч квадратных километров — это вдвое больше территории современной Москвы. Мощность взрыва оценивается в 10–40 мегатонн тротила, что сравнимо с самыми мощными водородными бомбами. Наиболее вероятной причиной катастрофы, известной как Тунгусское событие, считается падение на Землю небольшой кометы, скорее даже обломка кометного ядра поперечником 50–100 метров. Для сравнения: ядро кометы Галлея имеет размер 8 на 15 километров. Последствия от падения были бы сравнимы с полномасштабной ядерной войной. К счастью, орбита кометы Галлея проходит чуть в стороне от земной.  Если в первой половине августа выйти после полуночи в поле вдали от городских огней и устремить взор в небо, вы обязательно заметите, что по нему то здесь, то там пролетают яркие, как трассирующие пули, точки. Это метеоры, обычно называемые падающими звездами. Если приглядеться, то станет ясно, что многие из них как будто вылетают из одной точки — радианта, находящегося в созвездии Персея. Сходство метеоров с трассирующими пулями не случайно: в августе Земля действительно попадает под обстрел. В это время ее траектория почти пересекается с орбитой кометы Свифта — Тутля, которая возвращается к Солнцу раз в 135 лет. Выброшенные кометным ядром песчинки движутся по близким, но все же не совсем совпадающим траекториям и за многие тысячи лет постепенно распределились вдоль всей кометной орбиты, образовав вокруг нее метеорный рой. Проходя точку пересечения орбит, Земля ежегодно попадает в поток космических пылинок, налетающих на нее со скоростью 41 км/с. Абсолютное большинство из них за доли секунды сгорают в атмосфере. Камешки покрупнее иногда порождают яркие болиды. Но кто гарантирует, что однажды нам не встретится крупный обломок, способный вызвать взрыв помощнее Тунгусского?

В июле 1994 года астрономы стали свидетелями настоящего космического артобстрела. Два десятка крупных фрагментов распавшегося ядра кометы Шумейкеров — Леви 9, летевших по одной упирающейся прямо в Юпитер орбите, один за другим обрушились на планету. Удары, за которыми следили все обсерватории, сопровождались чудовищными взрывами и колоссальными возмущениями в атмосфере планеты-гиганта, которые можно было наблюдать с Земли даже в небольшой телескоп. И это не уникальное событие. Спустя 15 лет, в июле 2009 года, австралийский любитель астрономии Энтони Уэсли (Anthony Wesley) обнаружил  на Юпитере темное пятно размером с Тихий океан — следствие незамеченного наблюдателями столкновения с небесным телом.

Как мишень Земля в 125 раз меньше Юпитера по площади и в три сотни раз уступает ему по массе, так что, к счастью, слабо притягивает летящие мимо объекты. К тому же она находится в 5 раз ближе к Солнцу, и кометы залетают сюда реже (хотя и на большей скорости). В целом, по сравнению с Юпитером,  вероятность падения кометы на Землю на несколько порядков ниже, и все же она не нулевая. Согласно одной из теорий, как раз такой удар резко изменил климат Земли около 65 миллионов лет назад и привел к массовому вымиранию динозавров.

Кометное облако

В 1950 году голландец Ян Оорт опубликовал научную статью, в которой рассматривались околопараболические кометы. Их эллиптические орбиты вытянуты так сильно, что едва отличимы от разомкнутых парабол. Период обращения таких комет вокруг Солнца измеряется многими тысячами и даже десятками тысяч лет, что гораздо больше, чем у относительно  короткопериодической кометы Галлея. Согласно второму закону Кеплера, кометы, движущиеся по таким вытянутым орбитам, в окрестностях Солнца находятся мизерную долю времени, а большую часть своей жизни проводят на огромном удалении от него.

Из этого Оорт сделал вывод, что Солнечная система окружена колоссальным сферическим облаком кометных ядер. Счет объектов в нем идет на триллионы. Больше всего их должно быть на расстоянии около 20 тысяч астрономических единиц от Солнца — это в 500 раз дальше Плутона. А разреженная периферия облака простирается не меньше чем на 50, а то и 150 тысяч  астрономических единиц, что уже сравнимо с расстоянием до ближайшей звезды. Так что кометные ядра во внешней части облака Оорта слабо связаны с Солнцем, и некоторые вполне могут уходить от него к другим звездам.

Вдали от Солнца кометные ядра движутся очень медленно: в афелиях (наиболее удаленных точках орбиты) — не быстрее пешехода. Так что даже небольшие возмущения могут значительно менять их орбиты, иногда направляя то или иное ядро к центру Солнечной системы. Надо сказать, что орбита Земли из облака Оорта выглядит как мелкая монета со стометровой дистанции, и чтобы попасть в нее, прицел нужен поистине снайперский. Однако Оорт считал, что кометных ядер в облаке так много, что по чистой случайности некоторое их число ежегодно оказывается на соответствующих орбитах. Тысячи лет занимает их путь к Солнцу, пока оно не начнет нагревать кометное ядро, испаряя смерзшиеся в нем летучие газы. Тогда вокруг ядра образуется кома — временная атмосфера, которая постоянно рассеивается в окружающем пространстве. Чем ближе к Солнцу, тем быстрее идет испарение, потоки газа начинают выносить с собой частицы пыли, а давление излучения и солнечного ветра растягивает кому в длинный, часто изогнутый хвост. За несколько месяцев комета делает крутой вираж вокруг Солнца и исчезает из виду на десятки тысяч лет... если только притяжение, скажем Юпитера, не изменит орбиту кометы так, что она станет  возвращаться чаще, например раз в 76 лет, как комета Галлея. Перехватывая подобным образом визитеров из облака Оорта, планеты-гиганты пополняют семейство короткопериодических комет.

Мы не знаем, что именно возмущает движение комет в облаке Оорта, ведь оно недоступно непосредственным наблюдениям и о нем практически ничего не известно достоверно. По одной из версий, на орбиты, заходящие в окрестности Земли, кометы выбрасываются приливными силами, действующими со стороны Галактики. Хотя эти силы относительно невелики, зато работают они непрерывно. Согласно другой гипотезе, определяющую роль играют возмущения со стороны звезд, время от времени проходящих в относительной близости от Солнца. Есть мнение, что наибольшее возмущение вызывают гигантские облака молекулярного водорода, с которыми Солнечная система иногда сближается в своем движении вокруг центра Галактики. И наконец, многие связывают возмущения с гипотетическим массивным трансплутоновым телом — некой планетой X, обращающейся на периферии Солнечной системы.


1. Гипотетическое облако Оорта:

a) Сферическое кометное облако

b) Гиперболическая орбита проходящей мимо звезды

c) Проходящая мимо звезда возмущает облако

d) Выброшенные из системы кометные ядра

e) В центре облака пояс Койпера


2. Пояс Койпера и планетная система:

f) Дискообразный пояс транснептуновых объектов

g) Орбита карликовой планеты Плутон

h) Орбита Нептуна i) Орбита кометы Галлея

j) Орбита околопараболической кометы


3. В центре планетной системы: происхождение метеорных роев

k) Солнце

l) Орбита короткопериодической кометы

m) Комета проходит перигелий

n) Рои метеорных частиц вдоль орбиты кометы

o) Земля встречается с метеорным роем

p) Орбита Марса

q) Орбиты Меркурия и Венеры



Планета Х

После того как Джон Адамс и Урбен Леверье по движению Урана предсказали существование Нептуна, поиск неизвестных небесных тел «на кончике пера» сделался весьма популярным занятием.

Попытки по движению комет предвычислить положение предполагаемой трансплутоновой планеты X не прекращаются уже многие годы. Но пока никому не удалось даже  убедительно продемонстрировать ее существование, не говоря уже о прямых наблюдениях этого гипотетического тела. Трудность в том, что неясно, какие кометы можно использовать для поиска, а какие нет. Кометы доступны для наблюдения, только когда оказываются во внутренних областях Солнечной системы. Но здесь они могут сближаться с планетами-гигантами, что чревато серьезными изменениями орбит. Точности наблюдений и вычислений не хватает, чтобы уверенно проследить эти  изменения за сотни и тысячи оборотов вокруг Солнца. Поэтому для анализа необходимо отбирать «динамически свежие» кометы, чьи орбиты после взаимодействия с гипотетической планетой Х не успели значительно измениться. Такие кометы можно попробовать выделить по астрофизическим критериям: в среднем они должны быть ярче старых, поскольку те уже успели растратить запасы летучих газов и покрылись пылевой коркой. Но, к сожалению, физическое и динамическое старение комет протекает далеко не синхронно. Может случиться, что уже при первом сближении с Солнцем комета пройдет рядом с планетой-гигантом и сильно изменит свою орбиту, став «старой» в динамическом отношении, непригодной для расчетов. Другая же комета, совершив сотни оборотов вокруг Солнца и постарев физически, может при этом счастливо избежать встреч с возмущающими телами, сохранить свою первоначальную орбиту и таким образом остаться «динамически свежей».

Но если бы и удалось выделить такую комету среди множества других и по ее траектории определить, где на небе следует искать планету X, не факт еще, что ее удалось бы обнаружить. На огромном удалении даже крупное небесное тело может оказаться слишком тусклым для современных телескопов, поскольку блеск объектов, светящихся отраженным светом, обратно пропорционален четвертой степени расстояния от них до Солнца: с удалением вдвое яркость падает в 16 раз. В любом случае для поисков нужны хотя бы приблизительные координаты, а их пока нет. Так что вопрос о существовании планеты Х, «посылающей» кометы внутрь Солнечной системы, остается пока открытым.

Кометный диск

Надо, впрочем, отметить, что сегодня представление, будто облако Оорта было изначально сферическим, кажется наивным. Нет-нет, облако, несомненно, существует как мгновенный «снимок» местоположения кометных ядер. Однако  далеко не факт, что оно служит реликтовым резервуаром комет. На ранних стадиях формирования планетных систем вещество собирается вокруг звезды в диск. Так что сферическому облаку просто неоткуда взяться. Сгустки протопланетного вещества, планетезимали, выброшенные гравитационными возмущениями и не пошедшие на строительство больших планет, должны были образовывать на периферии Солнечной  системы кольцо, лежащее в плоскости планетных орбит. А сферическое облако возникло уже позже каким-то иным способом.

В 1980 году уругвайский астроном Хулио Анхель Фернандес опубликовал статью «О существовании кометного пояса за Нептуном». В ней он доказывал, что число наблюдаемых короткопериодических комет слишком велико, чтобы его можно было связать только поступлением из далекого сферического облака Оорта. Ведь большинство пришедших оттуда комет возвращается  обратно, и лишь единицы, испытав взаимодействие с планетами, переходят на короткопериодические орбиты. По результатам компьютерного моделирования Фернандес предположил, что должен существовать еще один источник комет на расстоянии около 50 астрономических единиц от Солнца (то есть на три порядка ближе, чем облако Оорта), имеющий дисковую форму. Фактически это было прямое указание на существование пояса транснептуновых объектов (помимо известного Плутона). И уже в 1990-х годах этот пояс открыли. Правда, по иронии судьбы название он получил по имени Джерарда Койпера, астронома, выпустившего в 1951 году работу, где обосновывал, что такого пояса быть не должно.

Крупнейшие объекты пояса Койпера — карликовые планеты Хаумеа, Макемаке, Эрис и лишенный недавно «большого» планетного статуса Плутон. Они достигают в диаметре нескольких тысяч километров, большинство же известных транснептуновых объектов имеют размеры, превышающие 100 километров. Конечно, мелкие обломки там, как и везде, должны преобладать, но за орбитой Нептуна объекты поперечником меньше 50 километров современными средствами обнаружить практически невозможно. И поскольку видны нам только крупнейшие и ближайшие объекты, нельзя уверенно сказать, как далеко простирается реликтовый кометный диск, каковы его масса, толщина и плотность. Все оценки его параметров базируются лишь на тех или иных космогонических моделях и не имеют пока наблюдательных подтверждений. Можно только утверждать, что в каком-то виде он существует, поскольку мы наблюдаем его внутренний край — пояс Койпера.

Согласно модели Фернандеса, именно это дисковое облако служит основным источником всех комет. Сближаясь между собой, кометные ядра в нем могут менять свои орбиты и выбрасываться за пределы диска. Компьютерное моделирование показывает, что примерно четверть из них начинает двигаться в область больших планет, становясь короткопериодическими кометами, еще четверть навсегда покидает Солнечную систему по гиперболическим траекториям, а половина забрасывается на сильно вытянутые орбиты, пополняя сферическое облако Оорта, которое без этого давно рассеялось бы в межзвездном пространстве. Отдаленно оно напоминает кому вокруг ядра кометы: его тоже постоянно «сдувают» с Солнечной системы галактические ветры. Если принять эту модель, то получается, что облако Оорта не окружало нашу планетную систему с момента ее формирования, а образовалось позднее.

Впрочем, в последнее время астрономы вновь стали проявлять интерес к гипотезе реликтового происхождения облака Оорта. Да, вокруг одиночной звезды сферическое облако образоваться не может, но все меняется, если рождается сразу скопление из нескольких сотен звезд, а ведь именно так обычно и протекает звездообразование в нашей Галактике. В этом случае звезды в молодом скоплении часто сближаются друг с другом, что может привести к размыванию внешних частей диска и образованию сферического кометного гало — гигантского облака, окружающего звездную систему.

Безопасно, как в самолете

В отличие от многих других проблем астрономии вопрос об источнике, насылающем на нас кометы, весьма важен в практическом плане — ведь неожиданно появляющиеся единичные кометы представляют серьезную труднопрогнозируемую опасность. В 1994 году американские астрономы Кларк Чэпмен (Clark Сhapman) и Дэвид Моррисон (David Morrison) подсчитали, что для отдельного человека риск погибнуть от падения крупного космического тела сравним с риском гибели в авиакатастрофе.

Хотя обычно говорят про астероидную опасность, кометы представляют куда большую угрозу. Дело в том, что орбиты малых планет, пересекающиеся с земной, как правило, известны с высокой точностью. Их обнаружением  и отслеживанием занимаются многочисленные коллективы, и моменты опасных сближений известны астрономам на десятки лет вперед. Если какой-то астероид действительно будет угрожать Земле, в запасе у человечества будет порядочно времени, чтобы принять меры. Причем способы воздействия на астероид могут быть довольно мягкими. Например, можно заранее покрасить его светоотражающей краской. В результате вырастет давление на него солнечных лучей, и за годы орбита тела изменится так, что оно пройдет мимо Земли. Есть и другие проекты вроде установки на  поверхности объекта маломощного электроракетного двигателя или бомбардировки болванкой, разогнанной до высокой скорости.

С кометами же все обстоит гораздо хуже. Ежегодно открываются новые долгопериодические кометы, приближающиеся к Солнцу. Особенно много их стали фиксировать после 1996 года, когда заработала космическая обсерватория SOHO. Она непрерывно следит за ближайшими окрестностями Солнца и к 2008 году обнаружила уже более полутора тысяч околопараболических комет. Все они подобрались к Солнцу ближе Земли, Венеры и Меркурия, и никто их до этого не заметил.

Но даже для своевременно открытой кометы точно рассчитать траекторию гораздо труднее, чем для астероида. На движение комет нередко влияют так называемые негравитационные эффекты. Газопылевые струи, образующиеся при испарении вещества с поверхности кометного ядра, создают реактивную тягу, способную менять параметры орбиты. Учесть это трудно, поскольку сила тяги меняется с расстоянием от  Солнца, да и направление не всегда предсказуемо. Например, открытая в 1862 году комета Свифта — Тутля, ответственная за метеорный поток Персеид, вернулась в 1992 году, отклонившись от «расписания» на 15 суток, то есть на 50 миллионов километров.

Новая комета, открытая за считанные месяцы или даже недели до момента опасного сближения, летящая  по не вполне предсказуемой траектории, может стать настоящим кошмаром для человечества. В голливудских фильмах-катастрофах проблема обычно решается при помощи ядерного взрыва. Однако замена гигантского пушечного ядра радиоактивной шрапнелью ненамного облегчит судьбу земных обитателей. На достаточно большом удалении от Земли можно, подорвав ядерный боеприпас рядом с кометой, создать реактивную силу за счет испаряющихся с ее  поверхности газов и тем самым скорректировать орбиту. Но нет гарантии, что человечество успеет подготовить подобную операцию. И еще надо помнить об опасности распада ядра на несколько осколков, каждый из которых может полететь по своей траектории и представлять самостоятельную угрозу. Вопрос о том, как предотвратить столкновение кометы с Землей или смягчить его последствия, если возникнет подобная опасность, до сих пор еще не проработан. А потому и вопрос о том, откуда берутся кометы и каким образом они попадают во внутренние области Солнечной системы, сохраняет особую остроту для человечества.

Александр Милицкий

Рабочий скот науки

На правах рекламы

невралгия, паралич, плексит и прочие болезни нервной системы  www.eledia.ru


«Подопытный кролик», «собака Павлова», «морская свинка»... Смысл этих выражений понятен даже людям, далеким от экспериментальных наук. Существование животных, предназначенных исключительно для научных и медицинских опытов, представляется многим из нас естественным и само собой разумеющимся. Между тем необходимость в специально выведенных для этой цели лабораторных животных возникла сравнительно недавно.

Сразу оговоримся: опыты на животных известны с античных времен. Именно они позволили знаменитому древнегреческому философу и теоретику медицины Алкмеону Кротонскому связать психику с головным мозгом и нервной системой в целом, а также заложить основы эмбриологии. Великий Аристотель анатомировал морских ежей и изучал развитие зародыша в курином яйце. Знаменитый римский врач Гален препарировал собак, чтобы иметь представление о внутреннем строении человеческого тела. Не приходится сомневаться, что подобные опыты проводились в примитивных обществах и до возникновения древних цивилизаций. Живший в XVII веке доминиканский монах Ажилду да Эспиноса описал изготовление ядовитого зелья в африканской деревне на территории современного Конго: желая убедить европейского гостя в действенности яда, участники церемонии напоили им собаку, тут же скончавшуюся.

Долгое время для подобных целей ученым и медикам хватало тех животных — домашних и диких, — что были под рукой. Еще в XVIII веке, когда Луиджи Гальвани исследовал роль электричества в живых организмах, а Ладзаро Спалланцани изучал регенерацию частей тела у тритонов и улиток и ориентацию летучих мышей в темноте, материал для этих и других исследований черпался по мере надобности из природы. Даже бурное развитие судебной токсикологии в первой половине XIX века поначалу ничего не изменило: смертоносное действие ядов проверялось опять-таки на бездомных собаках или  обычных лягушках. Однако физиология и медицина стремительно развивались, животных для опытов требовалось все больше, городские улицы и пригородные болота уже не справлялись с растущим спросом.

К середине века царицей экспериментальной медицины стала микробиология. Для определения возбудителя очередной болезни и создания вакцины против нее ученому требовалось множество животных. При этом их приходилось долго выдерживать в карантине, чтобы исследователь мог быть уверен, что они не принесли изучаемую болезнь (или, напротив, невосприимчивость к ней) с собой. А для этого нужны были животные, родившиеся и выросшие в стерильных условиях лаборатории.

Избранники

Самым, пожалуй, популярным объектом в экспериментальной физиологии того времени были обычные лягушки — травяные и прудовые (вспомним хотя бы пристрастия тургеневского Базарова). Их ценили за поразительную живучесть и неприхотливость: лягушек можно держать в тесных ящиках, ничем не кормя неделями и даже месяцами (заботясь лишь, чтобы кожа амфибий не пересыхала), и им это никак не вредит. Казалось бы, лягушке на роду написано стать одним из главных лабораторных животных.

Но для того чтобы создать в лаборатории культуру (устойчиво воспроизводящуюся популяцию) лягушек, нам понадобятся довольно сложно устроенные террариумы с высокой влажностью воздуха, оборудованные обогревателями, укрытиями, обязательными водоемами и тренажерами. Кормить пленниц придется только живым кормом — они не видят неподвижные объекты. Еще сложнее добиться размножения лягушек: в природе они мечут икру только раз в году, причем этот процесс запускается сложным сочетанием температуры окружающей среды, длины светового дня и физиологических циклов самой лягушки. Икра и появляющиеся из нее личинки-головастики развиваются в воде и довольно чувствительны к содержанию кислорода и температурному режиму. А покинув воду, головастик превращается в крохотного лягушонка весом всего в доли грамма. Для использования в экспериментах это существо нужно растить по крайней мере еще года два.

Понятно, что для массового разведения такие животные не годятся, и их проще по-прежнему  ловить в природе и сохранять живыми в холодных садках. Так и делается до сих пор. И хотя у исследователей-физиологов лягушки уже не так популярны, как полтора столетия назад, они по-прежнему остаются самым распространенным объектом студенческих практикумов.

Итак, какими же качествами должны обладать кандидаты в лабораторные животные? Им предстоит жить на очень ограниченной площади. Они должны терпимо относиться к собственным сородичам, размножаться в любые сезоны, не нуждаться в каких-то особых условиях содержания. Ценятся высокая плодовитость и быстрое  созревание, а вот крупные размеры животного снижают его шансы попасть в число лабораторных. Немаловажное достоинство — дешевизна в содержании: научным учреждениям денег всегда не хватает, а животных нужно много. Уход за ними должен быть несложным, а сами они должны быть безопасны для работающих с ними людей. Наконец, жизнь в клетках и ящиках должна быть для них не просто терпимой, но вполне комфортной: если подопытные животные проводят свой век в состоянии хронического стресса, то  полученным на них экспериментальным данным часто оказывается грош цена.

Удовлетворить всем этим требованиям не смог даже верный спутник человека — собака: она слишком велика, слишком медленно взрослеет, слишком дорого обходится. Зато, как только разведение подопытных животных в лабораториях стало массовым, на первые роли выдвинулись различные грызуны: мыши, крысы, хомячки. Все они прекрасно живут в небольших, замкнутых, лишенных солнечного света пространствах в компании множества сородичей, питаются недорогими сухими кормами, обходятся минимумом воды. Когда-то  именно эти особенности биологии позволили им освоить человеческие жилища и хозяйственные постройки. Кроме того, грызуны плодовиты и быстро взрослеют: через 5–7 недель после рождения домовая мышь уже может забеременеть, а еще через 20 дней на свет рождаются 5–7 зверьков следующего поколения.

Это может происходить 7–10 раз в год, а в лабораторных условиях — и до 14. Немногим уступают мышам и другие фавориты вивариев, например лабораторные разновидности серой крысы. Белые мыши и крысы (для лабораторного разведения чаще всего использовались именно альбиносные формы — отчасти из-за их меньшей пугливости и агрессивности, отчасти, чтобы сразу увидеть проникших в клетку посторонних животных, если такое случится), а также кролики,  морские свинки и позднее хомячки стали классическим объектом для исследований по токсикологии, микробиологии, фармакологии и многим другим дисциплинам.

В начале XX столетия новая биологическая наука генетика предъявила дополнительные требования к лабораторным животным: для генетических экспериментов нужны были животные, у которых каждый из исследуемых генов представлен только одной версией (аллелем). Дипломник Гарвардского университета Кларенс Кук Литл, темой исследований которого было наследование окраски у мышей, попытался упорядочить свой «экспериментальный материал». Заметив среди  содержавшихся в лаборатории мышей зверьков с необычной светло-коричневой окраской, он начал целенаправленно отбирать их, скрещивая между собой братьев и сестер. Оказалось, что при таком разведении уже через пару десятков поколений животные достигают полного генетического единообразия, которое в естественных условиях наблюдается только у однояйцевых близнецов. Так в 1909 году появилась первая чистая линия лабораторных животных. А спустя 20 лет Литл, для которого разведение линейных животных стало делом жизни, основал в штате Мэн «мышиную фабрику» — знаменитую Джексоновскую лабораторию, ежегодно поставляющую ныне в исследовательские центры мира около 2,5 миллиона линейных мышей. За 100 лет, прошедших с первой работы Литла, в разных лабораториях выведено множество чистых линий животных, отличающихся удивительными наследственными признаками: от «сиамской» окраски до полного бесстрашия, от долгожительства до гарантированного развития эпилептического припадка при звуке звонка. Чистые линии оказались нужны не только генетикам, но и иммунологам: внутри каждой из них можно  проводить пересадки органов и тканей, не опасаясь отторжения.

Как раз тогда, когда Кларенс Литл занимался своей дипломной работой, другой американский биолог, профессор экспериментальной зоологии Томас Хант Морган, вознамерился проверить на животных только что переоткрытые законы Менделя. Объектом исследования должны были стать кролики, но попечители Колумбийского университета, где работал Морган, сильно урезали представленную им смету. Моргану пришлось заменить кроликов совсем уж ничего не стоившими плодовыми мушками дрозофилами. Эти насекомые не только позволили ему и его ученикам сделать множество важнейших открытий, но и с легкой руки школы Моргана стали стандартным объектом генетических исследований — благо мушиный «виварий» не требует даже отдельного помещения. И хотя со временем у дрозофилы появились конкуренты, маленькая коричневая мушка и по сей день остается одним из самых популярных лабораторных животных.

Всякой твари по паре

По оценкам специалистов, сегодня в мире насчитывается от 50 до 100 миллионов одних только лабораторных млекопитающих (из них примерно половину составляют мыши). Сколько всего подопытных существ обитает в лабораториях, не скажет никто: ведь в эту категорию входят не только представители разных классов позвоночных, но и насекомые, и моллюски, и черви, и даже инфузории. Никто не берется сказать, сколько видов животных разводят сегодня для нужд науки, хотя ученые отнюдь не стремятся к разнообразию объектов исследования. Скорее наоборот, при прочих равных исследователь наверняка выберет для опытов то животное, с которым уже работали многие его предшественники. Во-первых, массовые животные всегда более доступны, их нетрудно приобрести. Во-вторых, о них уже многое известно: от особенностей содержания до карт расположения известных генов в хромосомах, а в последние десятилетия — и полной последовательности генома (геномы мыши и дрозофилы были «прочитаны» одними из первых). А самое главное — результаты, полученные на стандартных объектах, легче сопоставлять с данными других исследований. Существует даже что-то вроде моды на тех или иных лабораторных животных. Так, например, в XIX — первой половине XX века морские свинки были настолько популярны в лабораториях всего мира, что само название этого грызуна приобрело переносное значение «подопытное животное». В последние полвека популярность морских свинок у исследователей заметно снизилась, а выражение осталось.

И тем не менее «элитарный клуб» лабораторных животных понемногу расширяется. Сегодня в лабораториях и вивариях выращивают самых разных животных — в соответствии с разнообразием исследовательских задач.

Мы уже говорили, что подопытных лягушек легче наловить в природе, чем вырастить в виварии. Но таким образом проблема подопытных животных решается лишь для физиологов, которым нужны только взрослые особи. А как быть эмбриологу, желающему проследить развитие организма на всех стадиях? Крупные, прозрачные, покрытые лишь тонкой оболочкой лягушачьи икринки настолько удобны для  разного рода экспериментальных вмешательств, что лягушки все-таки стали массовым лабораторным животным. Правда, эта роль выпала не нашей квакушке, а африканской шпорцевой лягушке Xenopus laevis, проводящей всю жизнь в воде и потому более удобной в содержании.

Почти столь же популярны в лабораториях эмбриологов аксолотли — огромные «головастики» тигровой амбистомы, земноводного, живущего на территории от Мексики до Канады. Они знамениты тем, что могут всю свою жизнь оставаться личинками и даже размножаться в этом состоянии, но при определенных изменениях внешних условий превращаются во взрослых саламандр. Понятно, что для этого в их организме должен существовать некий переключатель, выбирающий один из двух альтернативных жизненных сценариев. Это делает аксолотля идеальной моделью для изучения работы подобных регулирующих механизмов.

Аксолотли и тритоны в большой чести еще и у тех ученых, которые исследуют механизмы регенерации. Из всех животных с высокой способностью к восстановлению разрушенных частей организма амфибии — самая близкая наша родня. Можно надеяться, что, изучив в должной мере механизм регенерации у них, мы вернем и себе потерянную в ходе эволюции способность отращивать отсеченные конечности. Во всяком случае, в 2006 году американские и испанские биологи, используя результаты, полученные на аксолотлях, шпорцевых лягушках и рыбках данио, добились регенерации удаленного зачатка крыла у куриных эмбрионов. Во многих лабораториях мира, изучающих нервные клетки (нейроны) и их взаимодействие, можно увидеть террариумы с виноградными улитками. Нервная система этого крупного сухопутного моллюска состоит из относительно небольшого (60 000–80 000) числа довольно крупных нейронов. При этом улитки обладают довольно сложным поведением, включая способность к обучению. Это дает исследователям возможность проследить изменения, происходящие в конкретных индивидуальных клетках при выработке нового навыка.

Впрочем, число нейронов у виноградной улитки все-таки астрономически велико по сравнению с нематодой Caenorhabditis elegans — маленьким (длиной около одного миллиметра) прозрачным червем. Его нервная система состоит ровно из 302 клеток. Но своей популярностью в качестве объекта исследований это животное обязано не столько нейробиологам (хотя и им оно послужило немало), сколько специалистам по биологии развития и старения. Прозрачное тело нематоды позволяет наблюдать деление, миграцию и созревание каждой входящей в его состав клетки в режиме реального времени — тем более, что вся жизнь червя, от первого деления оплодотворенной яйцеклетки до смерти от старости, занимает около трех суток. Неудивительно, что если всего 40 лет назад название Caenorhabditis elegans было известно лишь специалистам по круглым червям, то сегодня это одно из самых изученных животных планеты. Популяции нематоды поддерживаются во многих лабораториях мира и уже неоднократно побывали в космосе.

Пределы возможного

Насекомых, моллюсков, червей и так далее разводят только для фундаментальных исследований. Больше же всего лабораторных животных требуется для прикладных медицинских работ: на них тестируют косметику, пищевые добавки, материалы, контактирующие с продуктами или человеческим телом, яды и потенциально токсичные вещества. И, конечно же, лекарства, точнее, соединения, которые могут ими стать. Эти эксперименты проводятся почти исключительно на млекопитающих: физиология используемых в них животных должна быть как можно ближе к человеческой. Но и «классового родства» порой оказывается недостаточно. К примеру, мыши и крысы оказались непригодны для исследования цинги: их организм, в отличие от человеческого, преспокойно обходится без внешних источников витамина С, самостоятельно синтезируя его. К счастью для ученых, способность к такому синтезу отсутствует у морских свинок — иначе цингу пришлось бы изучать на обезьянах.

Самое традиционное применение лабораторных животных — изучение инфекционных болезней человека. Однако и в этой области никогда нельзя сказать заранее: окажется ли данный вид животных восприимчив к данному возбудителю, а если да, то насколько клиническая картина болезни будет походить на человеческую? Один из основателей микробиологии, Роберт Кох, долгое время не мог доказать, что выделенный им вибрион и есть возбудитель холеры: все его попытки заразить этим микробом животных ни к чему не приводили. С тех пор прошло почти полтора века, но лабораторных животных, пригодных для заражения холерой, нет и по сей день. Мыши и крысы оказались невосприимчивыми к сифилису; ценой специальных ухищрений этой болезнью удавалось заразить морских свинок и кроликов, но у них она протекала совсем не так, как у людей. А изучать проказу медикам пришлось на совсем уж экзотических существах — броненосцах: из немногих животных, способных заражаться этой болезнью, они оказались наиболее удобными.

Целый ряд вирусных болезней человека (полиомиелит, корь и т. д.) пришлось исследовать на дорогих и капризных в содержании обезьянах: в тканях других животных вирусы не размножались. А лабораторной модели СПИДа нет вовсе: его возбудитель, ВИЧ, обнаруживает очень близкое родство с некоторыми вирусами обезьян, но последние не вызывают у своих хозяев никакого иммунодефицита (подробнее см. «Вокруг света» № 6, 2007). Правда, когда речь идет о вирусных болезнях, подопытных животных отчасти могут заменить культуры человеческих клеток соответствующего типа. Но лишь отчасти: взаимодействие вируса и клетки в целостном организме обычно сильно отличается от результатов их встречи «один на один».

Пытаясь заразить подопытных животных той или иной человеческой инфекцией, ученые, по крайней мере, точно знают, с чем имеют дело. А как быть с неинфекционными болезнями? Даже если у подопытного животного наблюдаются характерные симптомы того или иного человеческого недуга, это еще не означает, что их причины и механизмы одни и те же. До сих пор широко распространено мнение, что атеросклероз у человека вызывается избытком холестерина в пище, хотя ученым уже некоторое время известно, что это не так. Таков результат неверного выбора объекта: опыты, послужившие основанием для этой (так называемой инфильтративной) теории, проводились на кроликах, которым принудительно скармливали животные жиры. Кролики — вегетарианцы, их обычная пища не содержит холестерина вовсе, и у них просто нет биохимических механизмов для утилизации этого вещества в кровяном русле. В результате избыток невыводимого соединения оседал на стенках сосудов. Для человека же естественно получать холестерин с пищей (20–35% необходимого количества), и причины образования у него бляшек совсем другие.

Такие ошибки стимулировали развитие особого типа исследований — разработок экспериментальных моделей человеческих болезней (специальных линий животных, страдающих определенным недугом). Сегодня такие модели созданы для множества заболеваний — от хореи Хантингтона до гипертонии и от цирроза печени до болезни Альцгеймера. Существуют модели таких, казалось бы, сугубо человеческих недугов, как депрессия и даже шизофрения. Но создание каждой такой модели — отдельная сложная задача, причем наиболее трудная ее часть — не добиться нужного набора симптомов, а доказать единство механизма их развития у модели и больного человека.

Тем не менее именно исследования на животных лежат в основе всех без исключения успехов практической медицины последних полутора столетий. Современные методы (в частности, манипуляции с генетическими текстами) обещают не менее поразительные достижения в ближайшем будущем. Если, конечно, эти работы не падут жертвой растущей активности противников вивисекции, существенно осложнивших в последние годы работу экспериментаторов. Под их давлением в ряде стран приняты строгие этические нормы исследований (на практике выливающиеся в оформление вороха дополнительных бумаг), а некоторые университеты исключают из своей учебной программы практические занятия по физиологии животных, заменяя их манипуляциями с макетами и компьютерными имитациями.

Не будем спорить, может ли студент такого вуза стать настоящим врачом или ученым. Подумаем лучше вот о чем: каждая победа защитников лабораторных животных означает неминуемый смертный приговор для их подзащитных. Разводимые на протяжении множества поколений специально для нужд исследований, эти существа не могут жить нигде, кроме лабораторий и вивариев.

Борис Жуков

Опыт Уотсона

На правах рекламы

Мигрень, депрессия, бессоница и прочие неврозы  www.eledia.ru


Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине, член Национальной академии наук США и Лондонского королевского общества, Джеймс Уотсон в книге «Избегайте занудства» рассказывает о своей научной карьере, отнюдь не чисто академической. В предлагаемом фрагменте ученый, открывший структуру ДНК, долгое время руководивший проектом «Геном человека», вспоминает о своей работе в качестве правительственного консультанта по биологическому оружию в секретной лаборатории в Форт-Детрике.

О том, что администрация Кеннеди вознамерилась применить мои способности в своих целях, я узнал в сентябре 1961 года. Когда, отобедав, мы встали из-за главного длинного стола профессорского клуба, гарвардский физхимик Джордж Кистяковский, отозвав меня в сторону, спросил, не соглашусь ли я помочь Президентскому комитету научных консультантов (PSAC) оценить возможности нашей страны на случай, если она будет вовлечена в военный конфликт с применением биологического оружия. Ознакомиться с отечественными разработками в этой области я мечтал давно, еще со времен окончания Второй мировой, и потому ответил, что не имею ничего против сотрудничества с PSAC. Комитет научных консультантов был создан президентом Эйзенхауэром после ошеломляющего известия о запуске советского спутника, показавшем, что СССР опередил нас в освоении космоса. В начале PSAC возглавил Джеймс Киллиан, президент Массачусетского технологического института, а после него — Кистяковский, которого Айк (так американцы называли Дуайта Эйзенхауэра. — Прим. перев.) уважал и чье умение использовать научные достижения в военных целях высоко ценил. В свое время богатый опыт Джорджа в работе со взрывчатыми веществами очень пригодился в Лос-Аламосе, где создавалась атомная бомба.

Теперь же PSAC возглавлял Джером Визнер из мощной Лаборатории электроники Массачусетского технологического, в 1945–1946 гг. тоже работавший в Лос-Аламосе. Большинство членов комитета были физиками и химиками, поскольку главное, что всех тогда волновало, — это ядерное оружие и ракетная техника. Джордж по-прежнему входил в состав комиссии, как и Пол Доути, который мечтал, чтобы в Белом доме воцарился Кеннеди — тогда, мол, удастся сократить число ядерных испытаний, если не вовсе покончить с ними.

Я заполнил несколько анкет для ФБР, которое обязано было проверить меня, прежде чем разрешить работу с материалами под грифом «совершенно секретно». Только получив соответствующий допуск, я смог приехать в Форт-Детрик — большой, без всякой системы выстроенный комплекс, где разрабатывалось биологическое оружие. Расположен он в двадцати пяти милях к северу от границы округа Колумбия, у подножия Голубого хребта. <...>

Явившись в первый день в Исполнительное управление президента, в юго-восточном крыле которого на четвертом этаже располагался офис PSAC, я сразу же попал на обсуждение, посвященное преимуществам и недостаткам дефолианта (вещество, уничтожающее листву. — Прим. ред.) «Оранж». Перед экспертной группой по ведению ограниченной войны выступал офицер войск специального назначения. Он доказывал, что распыление этого гербицида вдоль дорог дает существенное сокращение числа вьетконговских засад. Если бы это был научный семинар, я бы высказал сомнения в обоснованности выводов офицера, поскольку он не представил никакой статистики. Но это было военное совещание, нечто совершенно для меня новое, и как простой консультант я счел за лучшее хранить молчание. Винс Макрей, отвечавший в PSAC за разработку доктрины ограниченной войны, как-то сказал мне, что никогда не выступает с критикой докладов военных, даже если те несут полную чушь — у них есть свое начальство, которое и должно, если сочтет нужным, вправлять им мозги. PSAC мог влиять на решения военных лишь в редких случаях. Например, когда Министерству обороны требовалась поддержка комитета, чтобы убедить президента принять то или иное решение. Меньше ли становится засад вьетконговцев на дорогах, обработанных «Оранжем», — об этом могли судить только военные. Задача же PSAC была оценить, может ли этот гербицид причинить вред здоровью военнослужащих. Но и здесь военные пытались навязать нам свое мнение, утверждая, что и «Оранж», и подобные ему дефолианты для людей не представляют опасности.

С советскими разработками в области химического и биологического оружия нас в общих чертах ознакомили на самом начальном этапе. Показали фотографии, полученные, думаю, еще до разведывательных полетов Гэри Пауэрса, на которых видны были линии, образующие нечто вроде сеток. На этом основании можно было предположить, что на снимках зафиксированы советские полигоны для испытаний химического и биологического оружия. СССР тогда определенно уже обладал всем необходимым, чтобы применить против США смертельные для человека фосфорорганические нейротоксины в качестве оружия массового поражения. Но могли ли советские власти пойти на такую авантюру, зная, что за этим неминуемо последует ответный ядерный удар? Да и на поле боя есть большая вероятность, что ветер переменится и отнесет облако нервно-паралитического газа не в сторону противника, а на свои же войска, — вряд ли серьезная военная организация стала бы так рисковать.

Для химических войск куда важнее было получить от PSAC серьезный анализ перспектив применения инкапаситанта BZ (инкапаситант — отравляющее вещество, не представляющее угрозы для жизни. — Прим. ред.), относительно которого военные были преисполнены энтузиазма. Добровольцы, подвергавшиеся его воздействию, какое-то время вели себя  как зомби, причем долговременного эффекта BZ не давал. Но можно ли в принципе с помощью вещества, которое не убивает, одержать верх над противником? И не будут ли, к примеру, в условиях жаркого климата одурманенные инкапаситантом люди умирать от обезвоживания? Вопросов возникало множество, но главное беспокойство вызывало то, что добровольцы первое время после воздействия BZ страдали от галлюцинаций, сходных с теми, что вызывает ЛСД. По этому ни Кори (Элиас Джеймс Кори отвечал в PSAC за химические средства поражения. — Прим. ред.), ни я не считали BZ приемлемым средством борьбы с Вьетконгом. <...>

Позже мы в сопровождении нескольких военных осмотрели огромный детрикский комплекс. Мне показали множество разнообразных устройств для распыления отравляющих  биологических веществ, затем одели в защитный костюм и провели в большое, похожее на фабричное здание, где размещались огромные емкости для выращивания болезнетворных организмов. После осмотра мы вернулись в центр на совещание, посвященное двум многообещающим биологическим инкапаситантам — вирусу венесуэльского энцефаломиелита лошадей (ВЭЛ) и стафилококковому энтеротоксину.

Что касается боевого применения, работы по первому из них (ВЭЛ) продвинулись гораздо дальше, чем по второму. Вирус этот переносится комарами, но ученые из Детрика показали, что, создавая аэрозольные облака, им можно заражать и животных, и с большой вероятностью человека. Хотя мне говорили, что у взрослых людей ВЭЛ-инфекция обычно дает лишь временные мозговые расстройства, для стариков и детей этот вызывающий лихорадку вирус может оказаться смертельным. На мой взгляд, о применении его во Вьетнаме, да и в любом другом месте пока не могло быть и речи. Напротив, программа по стафилококковому энтеротоксину представлялась мне многообещающей. Этот вирус вызывает непрекращающуюся в течение суток рвоту, что, конечно, может испортить воскресный пикник или любое другое подобное мероприятие, но случаи летального исхода, вызванные этой инфекцией, не зафиксированы.

В мой следующий приезд в Форт-Детрик я более подробно ознакомился с программой изучения пирикуляриоза риса — болезни, вызываемой патогенным грибком. Генетики во всем мире работали над выведением новых сортов риса, устойчивых к нему, в Детрике же задача решалась обратная — нужно было получить возбудителя пирикуляриоза, способного уничтожить рис в Северном Вьетнаме. Центр вполне был способен производить этого возбудителя в больших количествах, но оставалось неясным, как доставлять его на поля. Использовать для этого вертолеты не представлялось возможным, поскольку ни одна стоявшая на вооружении американской армии машина не была оснащена радаром, без которого о проведении ночных рейдов для распыления грибка над полями в дельте Красной Реки (река Хонгха. — Прим. ред.) нечего было и думать. Позже один из офицеров ВВС сообщил мне о новом бомбардировщике, проходившем тогда испытания в окрестностях Далласа (F-111. — Прим. ред.). Он имел радиолокационную систему (РЛС), позволявшую даже ночью летать на сверхмалых высотах и точно выходить в назначенное место. <...>

После того как руководитель PSAC Джерри Визнер прочитал книгу Рейчел Карсон «Безмолвная весна», публиковавшуюся в журнале New Yorker начиная с июня 1962 года, подход его комитета к применению пестицидов сделался более гуманным. Карсон утверждала, что через пищевые цепи пестициды быстро распространяются по всей планете и создают непосредственную угрозу окружающей среде. Они не только убивают рыб и птиц, но и, вполне вероятно, угрожают самому существованию человечества. Книга Карсон вызвала в обществе настоящую бурю. В полемику был вовлечен сам президент Кеннеди. Он заявил, что администрация отнесется к проблеме пестицидов со всей серьезностью. В то время получить профессиональную, беспристрастную оценку экологических последствий применения таких химикатов было просто неоткуда, поскольку ни перед одним федеральным агентством такая задача не ставилась. Было бы естественно поручить экспертизу Министерству сельского хозяйства, но этому мешали слишком тесные связи последнего с производителями сельскохозяйственных химикатов. Поэтому Джерри назначил своего заместителя по биологическим программам Колина Маклауда главой специальной рабочей группы PSAC, в которую попросили войти Пола Доути и меня. <...>

Наша группа работала в основном с двумя типами пестицидов — долгоживущими хлорированными углеводородами, самый известный из которых ДДТ, и с намного более токсичными короткоживущими фосфорорганическими соединениями. Последние первоначально разрабатывались как нервнопаралитические отравляющие вещества, но впоследствии были получены их менее токсичные аналоги, такие как тиофос, предназначенные для борьбы с насекомыми. Оба типа пестицидов находили все более и более широкое применение, насекомые, в свою очередь, на генетическом уровне вырабатывали к ним устойчивость, особенно к хлорированным углеводородам. Карсон основное внимание в книге уделила именно им, поскольку эти пестициды намного стабильнее других. Она отметила постоянный рост их концентрации в жировых тканях живых существ. Хотя ДДТ даже в весьма значительных дозах не вызывал у добровольцев каких-либо осложнений, во всяком случае в период наблюдений, его более токсичные производные, такие как диелдрин, могли представлять угрозу для здоровья. Диелдрин в то время уже широко применялся в качестве пестицида и в больших дозах оказывал опасное токсическое воздействие на печень. Еще тревожнее было то, что у мышей под действием намного меньших доз этого препарата возникали гепатоаденомы, которые способны развиться в злокачественные карциномы. Но в Управлении по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных средств гепатоаденомы не относили к злокачественным образованиям, и на этом основании Министерство сельского хозяйства отказывалось применять в отношении диелдрина так называемую поправку Делани, не допускающую присутствия канцерогенов в американских пищевых продуктах. <...>

Тщательно изучив позицию Министерства сельского хозяйства и Управления по контролю за качеством пищевых продуктов в отношении пестицидов, мы позвали на заседание нашей группы Рейчел Карсон, и та с радостью приняла приглашение. В тот ранний январский вечер она произвела на нас впечатление человека разумного и уравновешенного — ничего от безумной, заламывающей руки защитницы природы, какой ее изображали лоббисты производителей химикатов, в ней не было. Гигантская биотехнологическая компания Monsanto распространила пять тысяч экземпляров пародирующей «Безмолвную весну» брошюры под названием «Годы запустения», где описывается мир без пестицидов, страдающий от голода, болезней и нашествия насекомых. В кампании против Карсон принял участие и журнал Time, опубликовавший рецензию на «Безмолвную весну», где автора упрекали в чрезмерно упрощенном подходе и множестве неточностей.

Через две недели после встречи с Карсон наша группа в ходе долгих обсуждений подготовила первый вариант отчета президенту. Хотя в документе и признавалось, что обойтись без пестицидов современное сельское хозяйство и здравоохранение не могут (например, для борьбы с комарами), в основном он был посвящен опасности, которую пестициды представляют для людей, животных и окружающей среды.

Возмущенная реакция Министерства сельского хозяйства последовала незамедлительно. Министр Орвилл Фриман написал PSAC, что документ в его нынешнем виде нанесет огромный вред сельскому хозяйству США. Комитет согласился добавить несколько страниц о пользе пестицидов, однако министерство это не удовлетворило, и оно потребовало полностью переработать отчет. Но Визнер этого делать не стал, более того, он отказался добавить в текст пассаж о безопасности отечественных пищевых продуктов и убрать из документа последнее предложение, в котором отмечалась роль Рейчел Карсон в привлечении общественного внимания к этой проб леме. 15 мая 1963 года мы облегченно вздохнули — президент Кеннеди опубликовал этот документ без изменений. <...>

В последний раз мне довелось принять участие в работе PSAC в качестве консультанта с ежедневным окладом 50 долларов, когда подгруппу по биологическому и химическому оружию собрали, чтобы она дала оценку весьма спорному проекту. Военные предложили выпустить несколько инфекционных агентов над Тихим океаном, к западу от Гавайев, чтобы проверить, окажут ли они действие на эндемичные популяции тихоокеанских птиц. Если бы птицы не заразились, это означало бы, что ВЭЛ можно использовать в военных целях. Председательствовал на том собрании генерал-лейтенант, из чего я заключил, что военные очень хотят, чтобы эксперимент был проведен. Они уже привлекли к нему орнитологов из Смитсоновского института. Я был единственным членом группы, кто выступал против испытаний, настаивая, в частности, на том, что ВЭЛ нельзя считать инкапаситантом. Он убивает детей и стариков, и его ни в коем случае нельзя распылять над территориями, населенными людьми. Позже из разговора с Винсентом Макреем я заключил, что генераллейтенанту непременно нужно было, чтобы его план комитет одобрил единогласно. Неудивительно, что с тех пор меня никогда больше не вызывали в исполнительное управление президента.

Весной 2010 года книга Джеймса Уотсона «Избегайте занудства. Уроки жизни, прожитой в науке» (Avoid Boring People New York: Alfred A. Knopf, 2007) выходит в издательстве Corpus. Перевод с английского кандидата биологических наук П.Н. Петрова

Механика средневековой демократии

На правах рекламы

Отит, паротит, мастоидит и прочие болезни уха  www.eledia.ru


Флорентийская республика просуществовала триста лет, оставшись к началу XVI века последним островком свободы в Италии. Но плодами свободы могли воспользоваться лишь немногие. Гарантируя демократические свободы своим гражданам, Флоренция самым тираническим образом управляла подвластными ей городами, и в критический момент они оставили ее один на один с могучим внешним врагом.

В августе 1530 года во Флоренцию вошли войска императора Карла V и папы Климента VII. А вместе с ними вернулся и могущественный клан Медичи, который изгоняли из города уже трижды. Главой рода был сам папа Климент. Он и назначил покоренному городу синьора, даровав это звание Алессандро, незаконному сыну одного из Медичи (по слухам, самого Климента) от служанки-мулатки. Спустя два года император, желая услужить  папе, сделал Алессандро герцогом. Блистательная Флорентийская республика, в течение трех столетий совершенствовавшая свои демократические институты, перестала существовать.

Первое поселение римских ветеранов на месте нынешней Флоренции было основано в 59 году до н. э., а в IV веке разросшийся город сделался резиденцией епископа. Но лишь в первой четверти XII века Флоренция стала коммуной — самоуправляющимся городом. Таких коммун в Европе тогда  возникло немало. Неуклонно богатеющие горожане — ремесленники, торговцы — считали, что они прекрасно могут управлять городом сами, без всякого синьора, который только обирает их. Епископы и бароны пытались поставить зарвавшихся мастеровых на место, и кое-где им это удалось — но не в Италии. Здесь судьба благоволила горожанам. Северная и Центральная Италия были яблоком раздора между римскими папами и императорами Священной Римской империи — и города укрепляли свое положение, переходя на сторону то одного, то другого противника. К середине XIII столетия итальянские коммуны добились полной свободы. Более того, соседние с городами замки дворян были разгромлены, а их хозяев заставили переселиться в город, где за ними легче было приглядывать. Правда, аристократы и здесь создавали немало хлопот: вместо замка каждый возводил себе башню, и, конечно же, она должна была быть самой высокой в округе. Некоторые из этих средневековых небоскребов достигали высоты 70 метров. Таким образом, борьба дворян и пополанов (так в Италии называли горожан) переместилась внутрь города. В большинстве коммун был найден компромисс: текущее управление городом осуществляли консулы, которых на древнеримский манер избирали на один год, а законодательную власть получил Совет коммуны — в него мог войти и богатый пополан, и дворянин. Но, как это обычно бывает с компромиссом, он не удовлетворял никого — почти во всех городах шли жаркие политические схватки между дворянами и пополанами (которые тоже не были едины: они делились на пополо грассо — «жирный народ» и пополо минуто — «тощий народ»). Кое-где победили дворяне — там республики превратились в монархии. В других городах верх одержали пополаны, и дворяне — уникальная  для Средневековья ситуация — стали почти бесправными. Так произошло и во Флоренции.

Здесь в XIII веке разгорелась настоящая гражданская война между гибеллинами (сторонниками императора) и гвельфами (сторонниками папы). Знать в основном поддержала императора и некоторое время управляла городом, но в 1250 году дворянская армия была разгромлена гвельфами, и народ взял власть в свои руки. Правда, тогдашнее понимание народовластия сильно отличалось от современного. В условиях нынешней представительной демократии народ лишь выбирает, а управлением занимаются профессиональные политики. Средневековые итальянцы назвали бы такое устройство государства аристократическим. Для них демократия — это когда каждый сознательный гражданин принимает непосредственное участие в управлении. Во Флоренции политических прав были лишены наемные рабочие и женщины, но все мужчины-налогоплательщики являлись гражданами. На 50 000–100 000 горожан (население города в разные периоды было разным) полноправных граждан приходилось около 5000–8000 — не так и мало, если принять в расчет, что примерно половину населения составляли несовершеннолетние.

Механизмы формирования власти также в корне отличались от современных. Начать с того, что легальных партий в нынешнем смысле слова не существовало. Всякий раскол в обществе считался страшным бедствием, и само слово «партия» было ругательством. Когда одна партия приходила к власти, представителям другой приходилось покидать город. Нередко они подбивали соседних правителей напасть на Флоренцию, чтобы вернуть власть. Дабы воспрепятствовать образованию партий, флорентийцы свели к минимуму и другой привычный нам атрибут демократии — выборы, предпочтя ему жребий. Ко всему прочему при такой системе претендент на ту или иную должность не зависел от избирателей и ему не надо было кого-то подкупать.

В основе сложившейся во Флоренции в XIII веке политической системы лежало разделение города по территориальному признаку (на четыре квартала и шестнадцать районов), а его населения — по цеховому. Каждый купец и каждый ремесленник в Средние века был приписан к цеху, который объединял лиц одной профессии. Эта организация устанавливала правила и нормы производства и торговли, защищала мастера от конкурентов. Но во Флоренции цехи вдобавок к своим профессиональным функциям получили политические. А поскольку число цехов было строго ограничено, во Флоренции в рамках одного цеха объединялись представители не одной, а множества самых разных профессий. Всего насчитывалось семь старших цехов и четырнадцать младших — полноправный гражданин должен был состоять в одном из них. Поэтому многие аристократы, чтобы стать гражданами, отказывались от своего дворянства и записывались в цехи, к которым в реальности никакого отношения не имели. Дворянин Данте Алигьери вступил в цех врачей и аптекарей, а предки Никколо Макиавелли записались виноделами.

Италия в конце XV века

К середине XV века Италию контролировали пять «великих держав» — герцогство Милан, Венецианская и Флорентийская республики, Папское государство и Неаполитанское королевство. Три монархии (одна из них теократическая), олигархия и демократическая (хотя иногда только номинально) республика. Хрупкое равновесие рухнуло после 1494 года с вторжением могучих армий Испании и Франции.

Власть по жребию

Высшая власть в городе принадлежала Синьории. Она состояла из восьми приоров (по двое от каждого из четырех кварталов), шестеро из которых должны были принадлежать к старшим цехам и двое — к младшим, и гонфалоньера (знаменосца) справедливости. После избрания девять руководителей, дабы домашние дела не отвлекали их от общественных обязанностей, переезжали во Дворец Синьории и жили там весь срок полномочий — два месяца. В компетенцию Синьории входили практически все дела республики, от законодательных до судебных. Но решения она должна была принимать совместно с многочисленными вспомогательными магистратурами, из которых наиболее важными считались советы Двенадцати Добрых мужей (по три человека от каждого квартала) и Шестнадцати знаменосцев (по одному от каждого «знамени» — небольшого района, который выставлял свое воинское ополчение). Синьория и два этих совета (их называли Три Главных) избирались по жребию: из специальных кожаных сумок (у каждого совета своя), хранившихся в ризнице собора Санта-Кроче, прилюдно вынимались записки с именами кандидатов.

Теоретически в сумке должны были находиться записки с именами всех граждан города, за которыми не числилось недоимок. Но на самом деле решение, кто может быть избранным, а кто нет, принимала специальная комиссия, созывавшаяся раз в пять лет и состоявшая из членов Трех Главных, а также восьмидесяти человек, которых они избирали себе в помощь. Особо важная роль отводилась Шестнадцати знаменосцам, поскольку каждый из них хорошо знал жителей своего района. Решения комиссий были секретными, гражданин узнавал о том, что он имеет право быть избранным, только когда избрание уже совершалось, из сумки вытягивали записку с его именем.

Законы утверждались Советом коммуны (192 человека — по 40 пополанов и 8 дворян от каждого квартала), в котором главную роль играли представители старших цехов, и Советом народа (160 человек — по 10 пополанов от каждого района), две трети которого избирались от младших цехов. Таким образом, «жирный» и «тощий» народы уравновешивали друг друга. Кроме того, существовало множество специализированных коллегий (какие-то занимались налогами, какие-то — проверкой качества продукции пекарей, какие-то — лицензированием проституток). Сроки службы в большинстве из них были от трех до шести месяцев. Таким образом, у каждого полноправного гражданина Флорентийской республики имелся реальный шанс быть избранным на какую-то из множества самых разных должностей. К ним стремились не только из чести, но и ради выгоды, ведь пребывание на том или ином посту можно было обратить себе на пользу (впрочем, не слишком усердствуя, поскольку через несколько месяцев приходилось уступать свое место другому). Когда же случался серьезный кризис, который требовал радикальных реформ, во Флоренции созывали «парламенто». Все граждане собирались на площади Синьории, выслушивали предложения об изменениях в законодательстве и криками выражали свое к ним отношение. Площадь охраняли вооруженные отряды, которые своим присутствием могли подсказать правильное решение. В особо тяжелых ситуациях на «парламенто» выбирали Балию — директорию, получавшую на некоторый срок диктаторские полномочия.

Судебная власть принадлежала подестá. На этот пост приглашали иностранного гражданина (как правило, на шестимесячный срок) с хорошей репутацией, юридическим образованием и военным отрядом — или хотя бы группой вооруженных слуг. В итальянских городах полагали, что лишь иностранец может выступить беспристрастным судьей во внутригородском споре.

От охлократии к олигархии

Противоречия между «жирным» и «тощим» народами несколько сгладились в середине XIV века, после того как в результате эпидемии чумы население Флоренции сократилось вдвое и у людей просто стало больше работы. Возникла даже нехватка рабочих рук. Флоренции пришлось пригласить массу наемных рабочих из других городов. Эти «гастарбайтеры» пополняли главным образом ряды чомпи (чомпи, или чесальщики шерсти, было общим названием всех мастеровых, занятых на грязных операциях). Если на первых порах Флоренция принимала рабочих с распростертыми объятиями, то в дальнейшем отношение к ним поменялось, что выразилось в ухудшении условий их труда. При этом возможности легально постоять за свои права у чомпи не было — ведь они не числились ни в одном из цехов. Наконец в июле 1378 года низы подняли бунт и добились создания трех новых цехов: чесальщиков шерсти, портных и красильщиков. Они же возвели в гонфалоньеры человека, вышедшего из их среды, — Микеле ди Ландо. Так было сформировано уникальное правительство, представлявшее абсолютно все классы общества. Правда, просуществовало оно всего месяц — «жирным» пополанам удалось переманить на свою сторону Микеле ди Ландо, и он помог расправиться с вожаками чомпи, после чего три новых цеха были ликвидированы.

В те же годы над республикой нависла внешняя угроза — со стороны Милана. Клан Висконти уже сто лет понемногу «собирал земли» вокруг города, и когда в 1378 году синьором  Милана стал Джан Галеаццо Висконти, он решил, что пришло время покорить всю Северную Италию. Флорентийские интеллектуалы, осознав, что их демократии угрожает тирания Джангалеаццо, делали все возможное, чтобы идейно вооружить горожан против Милана. Победитель Голиафа библейский Давид стал главным символом свободолюбивой республики. Неслучайно его в разные периоды изваяли три великих флорентийских мастера: Донателло, Верроккьо, Микеланджело. Образованные флорентийцы стали увлекаться античностью, выискивая корни флорентийской демократии в афинской и римской. Парадоксальным образом как раз в период подъема демократических  настроений во Флоренции установился олигархический режим клана Альбицци: «жирным» пополанам, опасавшимся как внешних, так и внутренних врагов, понадобилась сильная власть, пусть и при формальном сохранении демократических институтов.

Флоренция выстояла в борьбе с Миланом и утвердилась в осознании своей избранности. Более того, поняв, что выжить она может, только значительно усилившись, в частности за счет приобретения новых земель, она покорила своих соседей — Пистою, Ареццо, Вольтерру, Монтепульчано, а в 1406 году — давнюю соперницу Пизу. Эти завоевания обогатили «жирный» народ: торговые пошлины уменьшились, а конкуренты в захваченных городах были обложены тяжелыми поборами. Но «тощему» народу мало что доставалось с барского стола. Его недовольство правлением Альбицци, которые навязывали Синьории свою волю и игнорировали республиканские традиции, росло.

Как управлялась Флорентийская республика

Цехи

7 старших

«Жирный народ» Сукноделы Шерстяники Судьи и нотарии Менялы Шелкоделы Врачи и аптекари Меховщики


14 младших

«Тощий народ» Мясники Башмачники Кузнецы Мастера камня и дерева (строители) Бельевщики Виноторговцы Трактирщики


Торговцы маслом и колбасами Кожевники Оружейники Седельщики Лесоторговцы Слесари Пекари


Три основных органа управления


Синьория

Один гонфалоньер, восемь приоров. Отвечают за текущее управление, вносят законы. Избираются по жребию на два месяца


Двенадцать Добрых мужей

Состоят из большинства «жирных» и немногих «тощих». Избираются по жребию на три месяца


Шестнадцать знаменосцев

Каждый представляет свой район города (на рисунке знамена некоторых районов Флоренции — Зеленый Дракон, Единорог и др.). Вместе с Синьорией и Двенадцатью Добрыми мужами обсуждают законы. Избираются по жребию на четыре месяца

Законодательство


Совет коммуны

Утверждает законы большинством в 2/3 голосов. Сто девяносто два человека. Большинство из «жирных»


Совет народа

Утверждает законы большинством в 2/3 голосов. Сто шестьдесят человек. Большинство из «тощих»

Судебно-военная власть


Подеста

Верховный судья и главнокомандующий. Нанимается на шесть месяцев из иностранцев


Паутина Медичи

Главным оппонентом семьи Альбицци стал банкир Козимо Медичи. Внешне человек обходительный, он разительно отличался от жесткого Ринальдо Альбицци. Козимо имел репутацию народного заступника, защитника  традиционных свобод. Раздавая направо и налево деньги, он приобрел множество друзей. Ринальдо почувствовал опасность и в 1433 году добился изгнания банкира из города. Но уже на следующий год флорентийцы позвали Козимо назад. Вернувшись, тот добился созыва «парламенто», который объявил Альбицци вне закона. Из избирательных сумок были изъяты имена всех его сторонников — таким образом противники Медичи оказались отрезанными от выборных должностей. Козимо заплатил налоговые недоимки многих флорентийцев, за что те, естественно, были ему благодарны, поскольку получили возможность избираться в магистратуры. Используя своих людей в Синьории, Козимо оказывал услуги самым разным людям, и постепенно во Флоренции не осталось почти никого, кто так или иначе не был бы ему чем-то обязан. Он никогда не претендовал на особое положение, всячески подчеркивая, что он лишь частное лицо, обычный флорентийский гражданин. Его сын Пьеро Подагрик, а потом и внук Лоренцо Великолепный унаследовали неформальный статус Козимо, который обеспечивал им решающее влияние на городские дела. Надо сказать, что Флоренция при них процветала. Кроме нее, к середине XV века в Италии осталось всего четыре сильных государства — Милан, Венеция, папский Рим и Неаполь. И хотя по площади Флорентийская республика была меньше их всех, соседи признавали за ней роль арбитра, чему весьма способствовали деньги и харизма Лоренцо Великолепного.

Впрочем, врагов у Лоренцо было достаточно. После заговора Пацци он, расправившись с его участниками, решил ужесточить контроль над городом. В 1480 году Лоренцо провел «парламенто», который назначил Балию из тридцати его ставленников. Они избрали еще сорок граждан — и создали Совет Семидесяти, который, в отличие от всех других коллегий, переизбирался лишь раз в пять лет. Ни одно важное государственное решение не принималось без согласия новой коллегии. Однако сам Лоренцо по-прежнему вел себя как частное лицо. Если в чем-то и проявлял амбиции синьора, то только в пышных празднествах, которые он устраивал для простого народа (иногда облагая для этого поборами верхушку «жирного» народа — оптиматов). В начале 1490-х годов казалось, что положение Флоренции в Италии, как и положение Медичи в городе, непоколебимо. Единственным, кто рисковал выступать против Лоренцо, был доминиканский проповедник Джироламо Савонарола. Он осуждал фактическую тиранию, установленную потомками Козимо, роскошь, в которой погрязли и они, и церковные иерархи, включая папскую курию, призывал к покаянию, к проведению церковной реформы, предрекал скорый конец эпохи Медичи. Мол, с севера придет великий король, «новый Кир», который все изменит. Но легкомысленная, процветающая под игом Медичи Флоренция, хоть и слушала монаха, не горела желанием следовать его наставлениям. Демократический дух на время покинул город.

Падение с двух стульев

Но в 1492 году Лоренцо умер во цвете лет, а его 20-летний сын Пьеро деликатностью отца не отличался. Флорентийцы быстро почувствовали, что он считает себя властелином города, а к горожанам — даже к оптиматам — относится как к своим подданным. Идея свободы внезапно стала в городе очень популярной. Возможно, Пьеро и удержался бы у власти, если бы не его провальная внешняя политика. В том же 1492 году обещанный Савонаролой «новый Кир» действительно собрался в Италию. Французский король Карл VIII затеял поход на Неаполь. Франция была традиционным союзником Флоренции, немало флорентийских купеческих контор имели филиалы в этой стране. Но Пьеро Медичи решил, что французы в Италию не сунутся и по этому можно, ничем не рискуя, обещать Неаполю помощь. Карла VIII же он заверял в любви и верности, но брать на себя какие-либо обязательства отказывался, хотя французам хватило бы и договора о нейтралитете. На двух стульях усидеть не удалось: в июне 1494 года служащие банка Медичи были высланы из Франции, а Карл VIII объявил Флорентийскую республику своим врагом. Пришлось готовиться к войне.

Французская армия, вступив на итальянскую землю, двигалась стремительно и к концу октября оказалась у ворот флорентийской крепости Сарцаны. Пьеро Медичи решил, что сопротивление бессмысленно. Он выехал навстречу Карлу VIII и 30 октября подписал договор, по которому республика передавала в руки французов пять ключевых крепостей (в том числе Пизу и Ливорно, обеспечивавших флорентийцам выход к морю) и выплачивала гигантскую контрибуцию в 200 000 дукатов. Французы не ожидали от Пьеро такой сговорчивости — над ним потешался весь лагерь Карла VIII. Граждане Флоренции, напротив, пришли в бешенство, узнав, что юный Медичи, втянувший их в войну с традиционным союзником, ни с кем не посоветовавшись, позорно капитулировал. Горожане восстали, даже члены карманного Совета Семидесяти не все поддержали Пьеро, и клан Медичи был с позором изгнан из города. Текст с условиями, принятыми Пьеро Медичи, флорентийский оптимат Пьеро Каппони просто порвал, а на угрозу короля, что армия может затрубить в трубы, нахально отвечал: «Если вы затрубите в ваши трубы, то мы зазвоним в наши колокола!» 25 ноября 1494 года был подписан мирный договор. Карл VIII признал права республики и принял титул «охранителя свободы» Флоренции. Но городу все же пришлось раскошелиться, пусть и не на обещанные Пьеро 200 000 дукатов, а всего на 120. Да и флорентийские крепости остались в руках французской армии — король дал слово, что вернет их по окончании похода.

Под сенью большого совета

Уладив дела с французами, флорентийцы занялись реформой государственного управления. Пополаны стремились максимально демократизировать управление — и в этом их поддерживал Савонарола, почитавший свободу непременным условием морального обновления. Монах-доминиканец, не занимавший никакой официальной должности, стал к тому времени самым влиятельным лицом в городе. Свои проповеди он нередко посвящал политическим вопросам, и когда прихожане слышали из его уст, что сам Бог требует той или иной реформы, они свято этому верили. В свою очередь, оптиматам нужна была олигархия, чтобы решать все вопросы управления городом в узком кругу. Но победил Савонарола. Место Совета коммуны и Совета народа занял Большой Совет. Учредили его в подражание венецианскому Большому Совету, но Венецианская республика была олигархической — с некоторых пор членство в ее Большом Совете передавалось по наследству. А в Совет Флорентийской республики входили все мужчины 29 лет и старше, аккуратно платящие налоги, при условии, что либо они сами, либо их предки до третьего колена избирались в одну из трех главных магистратур города. Таким образом, в число законодателей автоматически попадала как элита последних 60 лет, так и представители семей, отстраненных от власти или изгнанных Медичи. В Большой Совет вошли примерно 3200 человек. Каждые три года в него должны были дополнительно зачисляться 60 человек. Новая магистратура получила верховную законодательную власть, а также стала высшей апелляционной инстанцией. Повестку дня для заседаний Большого Совета готовил Совет Восьмидесяти, избираемый на полгода. И, что особенно важно, был принят закон о запрещении впредь созывать «парламенто». Отныне, чтобы изменить государственное устройство республики, требовалось набрать 2/3  голосов Большого Совета. Флорентийцы вновь получили право носить оружие, отобранное при Лоренцо. А все приверженцы Медичи по инициативе Савонаролы получили амнистию. В своих проповедях монах называл флорентийцев новым избранным народом, призванным реформировать церковь и привести мир к спасению. И люди истово ему верили. Вчерашние прожигатели жизни, облачившись в лохмотья, участвовали в торжественных шествиях с пением религиозных гимнов. Французский король, благодаря которому в городе расцвела демократия, казался орудием Бога. 

«Плаксы» против «бешеных»

Но первые восторги скоро угасли. Карл VIII покинул город. Несмотря на то что Флоренция выполнила все условия мира, крепости ей не вернули, более того, французы их продали врагам респуб лики. Подвластные Флоренции города один за другим стали восставать, началась тяжелейшая война с Пизой. Граждан все чаще посещали сомнения: не слишком ли высока цена за свободу — распад государства? Пусть при Медичи свобод было меньше, зато державу все уважали! Но когда Пьеро Медичи в 1497 году со своим отрядом приблизился к стенам Флоренции, горожане ударили в набат, собрали ополчение и казнили тех, кто вел с Пьеро тайные переговоры.

Правительство пыталось балансировать между «тощим» и «жирным» народами. Оптиматы настаивали на том, что необходимо отказаться от жребия и выбирать новые коллегии голосованием, поскольку во власть попадают случайные люди, неспособные управлять городом. Выборы 1494 года прошли именно так, но это было вынужденной мерой: в сумках с прежних времен оставались только записки с именами сторонников Медичи, для их замены нужно было проводить общегородскую проверку, что требовало времени. Народ попроще требовал жребия — чтобы каждый получил право занимать любые государственные посты. Сам Савонарола, кстати, неожиданно поддержал оптиматов: «Признайся, ты хочешь жребия, потому что боишься, что тебя не выберут! — обратился он в одной из проповедей к воображаемому оппоненту. — Просто стань лучше — и тогда не придется бояться!» Видимо, монах считал, что его сторонники достаточно многочисленны и победа на выборах им обеспечена. Но к тому времени его духовный диктат сделался для многих горожан столь же невыносим, как и тирания Медичи, а призывы к церковной реформе портили отношения города с римским папой Александром VI. Савонаролу обвинили в создании политической партии. Все понимали, что в городе действуют по меньшей мере три партии (сторонников Медичи называли «Серыми», сторонников Савонаролы «Плаксами», а партию аристократов «Бешеными»), но это был удобный способ избавиться от популярного в народе монаха. В 1498-м Савонаролу признали еретиком и сожгли на костре.

Впрочем, за казнью творца новой республики принципиальных изменений в ее политическом устройстве не последовало. Оптиматы по-прежнему чувствовали себя неуютно, ведь народ мог простым большинством отклонить любое их предложение. Поэтому они решили укрепить свое положение, сделав пост гонфалоньера пожизненным. Большой Совет поддержал это предложение — все устали от политической неустойчивости, порождаемой необходимостью переизбирать правительство в полном составе каждые два месяца. В первом туре на пост гонфалоньера было выдвинуто около 200 кандидатов.  Победил Пьеро Содерини, представитель одной из самых знатных семей города. Его избранию способствовало то, что он был немолод и бездетен, а значит, у него не могло возникнуть искушения передать власть по наследству. Оптиматы надеялись, что новый гонфалоньер будет играть на их стороне. Но Содерини предпочел опираться на Большой Совет, в котором он быстро завоевал популярность — «лучшие люди города» оказались отодвинуты на второй план. Опираясь на союз с Францией, республика понемно гу стала восстанавливать свое международное положение. Немало этому способствовал секретарь дипломатического ведомства — Никколо Макиавелли, ставший другом и ближайшим сотрудником Содерини. В таком виде республика просуществовала десять лет, с 1502 по 1512 год. Она вернула себе почти все потерянные земли, торговля ее расцвела, и все это при самом демократическом правлении. Однако достоинства республиканского строя Флоренции не могли оценить жители покоренных ею городов.

Имперское искушение

Беда в том, что это была демократия «только для своих». К участию в демократических процедурах не допускались женщины, городские низы, деревенские жители и население подвластных Флоренции городов. Власть тирана означала общее бесправие, но в этом бесправии флорентиец, пизанец или аретинец были равны. Власть же Большого Совета означала, что вместо одного тирана над пизанцем или аретинцем властвуют 3200 господ и что почти каждый флорентиец по определению имеет больше прав и привилегий, чем они.

Все средневековые республики рано или поздно сталкивались с одной и той же проблемой: чтобы выжить во враждебном окружении, приходилось расширять территорию, но по мере ее роста республиканские механизмы работали все хуже, поскольку делиться властью с жителями присоединенных земель метрополия не хотела, да и не могла. Именно поэтому Новгородская республика не смогла противостоять Ивану III — тирания одного человека была для жителей ее окраин предпочтительнее тирании коллективной. Сохранить демократическое правление удалось лишь нескольким немецким вольным городам, пользовавшимся покровительством императоров, отдельным швейцарским кантонам, защищенным горами, да исландцам, отрезанным от остального мира холодным морем.

Флоренция не могла чувствовать себя в безопасности, не контролируя, скажем, Пизу, которой ничего не стоило перекрыть ей выход к морю. Поэтому после отпадения Пизы в 1494 году вся политика Флоренции была подчинена одной цели — любой ценой вернуть себе контроль над этим городом. Пизанцы же говорили, что признают своим правителем даже турецкого султана, если он защитит их от Флоренции. За 88 лет флорентийского господства бывшая Царица Средиземноморья пришла в полный упадок, поскольку, стремясь ослабить конкурента, флорентийцы обложили ее непомерными налогами.

Такая власть была непрочной по определению. Залогом существования республики стал союз с Францией, которая в течение 18 лет доминировала в Северной Италии. Но в 1512 году Франция потерпела поражение от Священной Лиги и во Флоренцию вошла испанская армия, а вместе с ней вернулись младшие братья к тому времени уже умершего Пьеро Медичи — Джованни и Джулиано. Кардинал Джованни, будущий папа Лев Х, был ловким политиком и за время правления Содерини успел подружиться с флорентийской оппозицией, в которую ушло большинство оптиматов. Поэтому многие встретили возвращение Медичи с радостью. Джулиано Медичи провел «парламенто», на котором объявил об упразднении Большого Совета. Но флорентийцы не захотели расставаться со своей свободой — в 1527 году Медичи были снова изгнаны из города, а Большой Совет восстановлен. Однако это не спасло республику: в одиночестве она не могла выстоять против императора и папы. Они и покончили с флорентийской демократией.

Алексей Терещенко

Космические мишени

На правах рекламы

Плеврит, фарингит, туберкулез и прочие болезни органов дыхания  www.eledia.ru


Как известно, ломать — не строить. Однако этот образчик народной мудрости не является универсальной истиной. Во всяком случае, вывести из строя космический аппарат нисколько не легче, чем построить его и вывести на орбиту.

Ломать предполагалось, разумеется, вражеские военные спутники, но случается нужда уничтожить и свой собственный, потерявший управление. В теории способов вывести из строя космический аппарат (КА) противника немало, и при наличии не ограниченного бюджета многие из них можно реализовать.

В годы холодной войны специалисты, находящиеся по обе стороны железного занавеса, исследовали различные средства поражения КА как непосредственным, так и «дистанционным» воздействием. К примеру,  экспериментировали с облаками капелек кислоты, чернил, мелких металлических опилок, графита, изучали возможность «ослепления» оптических датчиков наземным лазером. Однако эти способы в основном пригодны для повреждения оптики. Но работе радиолокационного спутника или спутника связи все эти чернила и лазеры нисколько не помешают. Экзотический вариант выведения вражеских аппаратов из строя с помощью электромагнитного импульса (ЭМИ) при космическом ядерном взрыве не рассматривался, поскольку ядерные взрывы в космосе были запрещены в 1963 году международным соглашением. Кроме того, импульс воздействует на электронику лишь КА, находящихся на низких орбитах, где напряженность земного магнитного поля достаточна для генерирования импульса нужной мощности. Уже над радиационными поясами (выше 3000 километров над Землей) самые лакомые кусочки (спутники навигации, РЭП, связи и пр.) фактически выходят из-под удара.

Если же бюджет ограничен, единственным приемлемым способом уничтожения низкоорбитальных аппаратов оказывается кинетический перехват — прямое попадание в спутник-цель или  разрушение его облаком поражающих элементов. Однако еще полвека назад такой способ не мог быть реализован, и конструкторы думали только о том, как наилучшим образом устроить дуэль одного спутника с другим.

Орбитальная дуэль

На заре пилотируемых полетов в ОКБ-1 под руководством С.П. Королева обсуждалась возможность создания пилотируемых кораблей-истребителей, которые должны были инспектировать спутники противника и в случае необходимости уничтожать их ракетами. Тогда же в рамках авиационно-космического проекта «Спираль» в ОКБ-155 под руководством А.И. Микояна разрабатывался одноместный космический самолет-перехватчик спутников. А несколько ранее тот же коллектив рассматривал возможность создания автоматического спутника-перехватчика. Кончилось дело тем, что в 1978 году была принята на вооружение система беспилотных истребителей спутников (ИС), предложенная В.Н. Челомеем. Она стояла на боевом дежурстве до 1993 года. ИС запускался на орбиту ракетой-носителем «Циклон-2», обеспечивал перехват цели уже на втором или последующих витках и поражал вражеский КА направленным потоком (взрывом) поражающих элементов.

Уничтожение неприятельских аппаратов спутником-истребителем имеет свои плюсы и минусы. Фактически организация такого перехвата сродни классической задаче встречи и стыковки, поэтому его основное преимущество — не самые высокие требования к точности выведения перехватчика и к быстродействию бортовых компьютеров. Не нужно ждать, когда вражеский спутник приблизится «на расстояние выстрела»: истребитель можно запустить в удобное время (например, с космодрома), вывести на орбиту, а затем в нужный момент с помощью последовательной выдачи корректирующих импульсов двигателя точно подвести к неприятелю. Теоретически с помощью спутника-перехватчика можно уничтожать вражеские объекты на сколь угодно высоких орбитах.

Но у системы есть и минусы. Перехват возможен, только если плоскости орбит перехватчика и мишени совпадают. Можно, разумеется, вывести истребитель на некоторую переходную орбиту, но «подкрадываться» к цели он в таком случае будет довольно долго — от нескольких часов до нескольких суток. Причем на глазах у вероятного (или уже фактического) противника. Никакой скрытности и оперативности: или цель успеет изменить орбиту, или сам перехватчик превратится в мишень. Во время скоротечных конфликтов такой способ охоты на спутники не очень эффективен. Наконец, с помощью спутников-истребителей можно в короткий срок уничтожить от силы десяток вражеских КА. А если группировка противника состоит из сотен спутников? Ракета-носитель и орбитальный перехватчик очень дороги, на множество таких истребителей не хватит никаких ресурсов.

Стреляем снизу

Другой способ кинетического перехвата, суборбитальный, вырос из противоракетных систем. Трудности такого перехвата очевидны. «Сбить ракету ракетой — это все равно что попасть пулей в пулю», — говаривали «академики в области систем управления». Но проблема была поставлена и в конце концов успешно решена. Правда, тогда, в начале 1960-х, задачу прямого попадания не ставили: считалось, что вражескую боеголовку можно испепелить не очень мощным близким ядерным взрывом или изрешетить поражающими элементами осколочно-фугасной боеголовки, которой оснащалась противоракета.

Например, ракета-перехватчик В-1000 из советской «Системы «А» имела очень сложную осколочно-фугасную боеголовку. Вначале считалось, что нужно непосредственно перед встречей распылить поражающие элементы (вольфрамовые кубики) в облако в виде плоского блина диаметром несколько десятков метров, «выложив» его перпендикулярно траектории ракеты. Когда же произошел первый реальный перехват, оказалось, что несколько поражающих элементов действительно пробивают насквозь корпус вражеской боеголовки, но он не разрушается, а продолжает лететь дальше! Поэтому пришлось модифицировать эту поражающую часть — внутри каждого элемента устроили полость со взрывчаткой, которая детонировала при столкновении поражающего элемента с мишенью  и превращала сравнительно крупный кубик (или шарик) в рой крошечных осколков, разносивших вдребезги все вокруг на довольно большом расстоянии. После этого корпус боеголовки уже гарантированно разрушался напором воздуха.

Но против спутников система не работает. На орбите воздуха нет, а значит, столкновение спутника с одним-двумя поражающими элементами гарантированно проблему не решит, необходимо прямое попадание. А прямое попадание стало возможно только тогда, когда вычислитель переместился с поверхности Земли в маневрирующую боеголовку противоспутниковой ракеты: прежде запаздывание радиосигнала при передаче параметров наведения делало задачу неразрешимой. Теперь противоракета не должна нести взрывчатку в боевой части: разрушение достигается за счет собственной кинетической энергии спутника. Этакое орбитальное кун-фу.

Но оставалась еще одна проблема: встречная скорость спутника-мишени и перехватчика слишком велика, и чтобы достаточная часть энергии пошла на разрушение конструкции аппарата, приходится принимать специальные меры, ведь большинство современных спутников имеют довольно «рыхлую» конструкцию и свободную компоновку. Мишень просто снарядом прошивается насквозь — ни взрыва, ни разрушения, ни даже осколков. С конца 1950-х Соединенные Штаты также вели работы по противоспутниковому оружию. Уже в октябре 1964 года президент Линдон Джонсон заявил, что на атолле Джонстон поставлена на боевое дежурство система на основе баллистических ракет «Тор». Увы, эти перехватчики не отличались особой эффективностью: по неофициальной информации, которая попала в СМИ, в результате 16 испытательных пусков только три ракеты достигли цели. Тем не менее «Торы» находились на дежурстве до 1975 года.

За прошедшие годы технологии на месте не стояли: совершенствовались ракеты, системы наведения и способы боевого применения.

21 февраля 2008 года, когда в Москве было еще раннее утро, оператор зенитно-ракетного комплекса (ЗРК) «Иджис» крейсера ВМС США «Лейк Эри», находящегося в Тихом океане, нажал кнопку «пуск», и ракета SM-3 пошла вверх. Ее целью был американский разведывательный спутник USA-193, потерявший управление и собиравшийся рухнуть на землю в невесть каком месте.

Спустя несколько минут аппарат, находившийся на орбите высотой более 200 километров, был поражен боевой частью ракеты. Кинотеодолит, следящий за полетом SM-3, показал, как огненная стрела прошивает спутник и он разлетается на облако фрагментов. Большая их часть, как и обещали устроители «ракетно-спутниковой феерии», вскоре сгорела в атмосфере. Однако некоторые обломки переместились на более высокие орбиты. Похоже, решающую роль в разрушении спутника сыграла детонация топливного бака с токсичным гидразином, наличие которого на борту USA-193 и послужило формальным поводом эффектного перехвата.

США заблаговременно оповестили мир о своих планах уничтожения USA-193, чем американская акция, кстати, выгодно отличалась от неожиданного для всех ракетного перехвата Китаем своего старого метеоспутника 12 января 2007 года. Китайцы признались в содеянном только 23 января, разумеется, сопроводив свое заявление уверениями в «мирном характере эксперимента». Спутник FY-1C, выведенный из эксплуатации, обращался по околокруговой орбите высотой примерно 850 километров. Для его перехвата использовалась модификация твердотопливной баллистической ракеты, которая стартовала с космодрома Сичан. Эта «игра мускулами» сама по себе вызвала негативную реакцию США, Японии и Южной Кореи. Однако самой большой неприятностью для всех космических держав оказались последствия уничтожения злосчастного метеоспутника (впрочем, то же случилось и при уничтожении американского аппарата). После инцидента образовалось почти 2600 больших обломков, примерно 150 000 среднего размера от 1 до 10 сантиметров и свыше 2 миллионов мелких обломков размером до 1 сантиметра. Эти фрагменты разлетелись по различным орбитам и теперь, вращаясь вокруг Земли на большой скорости, представляют серьезную опасность для действующих спутников, которые, как правило, не имеют никакой защиты от космического мусора. Именно по этим причинам кинетический перехват и разрушение вражеских спутников приемлемы только в военное время, и в любом случае оружие это обоюдоострое.

Родство ПРО и противоспутниковых систем такого типа было продемонстрировано со всей очевидностью: основное назначение «Иджиса» — борьба с высотными самолетами и баллистическими ракетами дальностью до 4000 километров. Теперь же мы видим, что этот ЗРК может перехватывать не только баллистические, но и глобальные ракеты вроде российской Р-36орб. Глобальная ракета принципиально отличается от баллистической — ее боевая часть выводится на орбиту, совершает 1–2  витка и с помощью собственной двигательной установки входит в атмосферу в выбранной точке. Преимущество не только в неограниченной дальности, но и во всеазимутальности — БЧ глобальной ракеты может «прилететь» с любого направления, а не только по кратчайшему расстоянию. Причем стоимость перехватывающей зенитной ракеты SM-3 едва ли превышает 10 миллионов долларов (запуск среднего разведывательного спутника на орбиту обходится гораздо дороже).

Корабельное базирование делает систему «Иджис» чрезвычайно мобильной. С помощью этой сравнительно недорогой и чрезвычайно эффективной системы можно «перещелкать» все низкоорбитальные аппараты любого «потенциального противника» за очень короткое время, ведь спутниковые группировки даже России, не говоря уж об остальных космических державах,  крайне невелики по сравнению с запасом SM-3. Но что делать со спутниками на орбитах более высоких, чем доступные «Иджису»?

Чем выше, тем безопаснее

Удовлетворительного решения до сих пор нет. Уже для перехвата на высоте 6000 километров энергетика (а значит, и стартовая масса, и время подготовки к старту) ракеты-перехватчика становится неотличима от энергетики обычной космической ракеты-носителя. А ведь самые «интересные» мишени, навигационные спутники, обращаются  по орбитам высотой примерно 20 000 километров. Тут годятся лишь дистанционные средства воздействия. Самое очевидное — химический лазер наземного, а лучше воздушного базирования. Примерно такой сейчас проходит испытания в составе комплекса на базе «Боинга-747». Для перехвата баллистических ракет его мощность едва ли достаточна, а вот выводить из строя спутники на средневысотных орбитах он вполне способен. Дело в том, что на такой орбите спутник движется гораздо медленнее — его можно довольно долго освещать лазером с Земли и… перегреть. Не сжечь, а просто-напросто перегреть, не давая радиаторам рассеивать тепло — спутник «сожжет» себя  сам. И химического лазера воздушного базирования для этого вполне достаточно: хотя его луч и рассеивается по дороге (на высоте 20 000 километров диаметр луча составит уже метров 50), но плотность энергии остается достаточной для того, чтобы быть больше солнечной. Эту операцию можно проделать скрытно, там, где спутник не виден наземным управляющим и контролирующим структурам. То есть он вылетит из зоны видимости живехоньким, а когда хозяева увидят его снова, это будет уже космический мусор, не реагирующий на сигналы.

До геостационарной орбиты, где работает большинство связных спутников, и этот лазер не добивает — расстояние в два раза больше, рассеяние в четыре раза сильнее, да и спутник-ретранслятор виден наземным пунктам управления непрерывно, поэтому какие-либо действия, предпринятые против него, будут сразу отмечены оператором.

Рентгеновские же лазеры с ядерной накачкой на такое расстояние бьют, но имеют куда большую угловую расходимость, то есть требуют гораздо больше энергии, и эксплуатация такого оружия не останется незамеченной, а это уже переход к открытым боевым действиям. Так что спутники на геостационарной орбите можно условно считать неуязвимыми. Да и в случае с ближними орбитами речь пока может идти только о перехвате и уничтожении одиночных КА. Планы тотальной космической войны типа «Стратегической оборонной инициативы» продолжают оставаться нереальными.

Игорь Афанасьев, Андрей Суворов

Главное путешествие Антона Чехова

На правах рекламы

Мастит, вульвит, аменорея и прочие гинекологические заболевания  www.eledia.ru


Ровно 120 лет назад, 21 апреля 1890 года, красивый и молодой Антон Чехов с дорожной фляжкой коньяка через плечо и револьвером Smith & Wesson в кармане прощался с родными и друзьями на Ярославском вокзале. Он отправлялся на «край географии» — на Сахалин и далее вокруг Азии.

Некогда один из биографов Чехова назвал его «человеком с кровью странника в жилах». И это очень верно. Родившись 17 января (29-го по новому стилю) 1860 года в вольном городе Таганроге, он ребенком любил глазеть на корабли и пеструю разноплеменную толпу в порту и мечтал о дальних походах. «В детстве у меня не было детства», — с горечью вспоминал писатель. На вывеске отцовской лавки, где Антоша с братьями должны были торчать с рассвета до полуночи, значилось: «Чай, кофе и другие колониальные товары» — казалось бы, знак связи с широким миром. Но постылая лавка с маленькими зарешеченными окошками больше походила на тюрьму, и единственным удовольствием там было чтение в свободные минуты. Даже не просто чтение, а соучастие в подводных плаваниях капитана Немо, в пленяющих воображение странствиях Ливингстона по Африке, приключениях русского «Миклухи-Маклая» в тропиках Новой Гвинеи. Особое влияние на юного Чехова оказал «Фрегат «Паллада» Ивана Гончарова. Оттуда он почерпнул любимую максиму: «Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может путешествовать».

Жажда путешествий — это, конечно, состояние души. Но чтобы утолить ее, нужен был характер. Твердость характера Чехов проявил еще в юности. В 16 лет он с младшей сестрой остался «на хозяйстве» в Таганроге, когда отец с семьей сбежал от долгов в Москву. Антон сумел распродать остатки домашнего скарба, отослать вырученные рубли отцу, окончить гимназию и поступить в 1879 году в Московский университет. Именно он, хотя были два старших брата, Александр и Николай, стал опорой всей семьи, подрабатывая сочинением юморесок и рассказов для сатирических журналов. После окончания университета ближние и дальние поездки становятся жизненной потребностью молодого доктора и литератора. В 1888 году вместе с сыном своего покровителя Алексея Сергеевича Суворина, издателя газеты «Новое время», он отправляется в первый раз за границу: из Феодосии через Новый Афон, Сухум, Батум и Тифлис в Бухару и Персию. Однако уже в Баку его спутника ждала телеграмма о смертельной болезни младшего брата, пришлось возвращаться. «Судьбе угодно было повернуть мои оглобли назад», — сетовал Чехов в письме другу, поэту Алексею Плещееву. Но увиденное по пути в Баку — «впечатления новые, резкие, до того резкие, что все пережитое представляется мне теперь сновидением» — только усилило жажду дальних странствий.

В том же 1888 году «коротким воплем» он откликается на неожиданную смерть Николая Пржевальского накануне его пятой экспедиции в Центральную Азию и Тибет — передовой статьей в «Новом времени». Размышляя о подобных «людях подвига» (Стэнли, Миклухо-Маклай, Ливингстон), Чехов утверждает, что для любого общества «подвижники нужны, как солнце», ибо они олицетворяют «высшую нравственную силу»: «Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг».

Цели и средства

Поездку на Сахалин и возвращение на пароходе вокруг Азии в Одессу в 1890 году Чехов планировал как единое путешествие на Восток. Главной целью был Сахалин. На уничижительный отзыв Суворина («что за дикая фантазия», «Сахалин никому не нужен и не интересен») Чехов резко ответил 9 марта 1890 года: «Сахалин может быть не нужным и не интересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов… Это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный». Узнав о задуманном, родные, друзья и знакомые наперебой отговаривали его от опасного предприятия, но Чехов был непреклонен. И только в обычной своей шутливой манере просил друзей перед отъездом «не поминать лихом», а в случае «утонутия или чего-нибудь вроде» делал (в письме Суворину) наследницей сестру Марию: «...она заплатит мои долги».

Вояж вокруг Азии мыслился развлекательным «контрастом» к первой, исследовательской, части маршрута. Писатель хотел посетить Японию, познакомиться с великими цивилизациями Азии — китайской и индийской, вдохнуть жар Аравийской пустыни, пересечь Индийский океан, проплыть недавно прорытым Суэцким каналом, побродить по Константинополю — наследнику древней столицы Византии.

Надо отметить, что по частям этот маршрут был уже освоен. Транссибирской железной дороги еще не существовало, но по Сибирскому тракту («самой большой и, кажется, самой безобразной дороге во всем свете») неслись экипажи с чиновниками и офицерами, тащились обозы переселенцев, брели партии каторжных. В Томске издавался даже путеводитель — сибирский   «дорожник». Существовал и речной маршрут, по Амуру и Шилке, по которому сибирские купцы везли чай из Китая. Морской же путь из Черного моря до дальневосточных портов был проложен в 1880 году судами Добровольного флота.

Но Чехов, кажется, был первым, кто замкнул круг. Ехал он с «корреспондентским билетом» «Нового времени», но за свой счет. Издатель предоставил солидный кредит, а писатель обещал посылать путевые очерки в счет долга. Расходы же предстояли немалые. Один только билет на пароход Добровольного флота стоил около 500 рублей, а, например, наем дома на Садово-Кудринской, где жила вся семья (ныне Музей А.П. Чехова), — 650 рублей в год. Кстати, семья сразу съехала из этого дома и к возвращению Антона Павловича сняла куда более скромный флигелек на Малой Дмитровке.

К своему главному путешествию писатель готовился основательно. В первоначальном списке ученой литературы, которую он считал нужным проштудировать, значилось 65 названий. К работе были подключены друзья и родственники: они слали атласы и редкие книги, делали выписки в библиотеках, делились советами. Незадолго до отъезда Чехов писал Суворину: «Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Нет у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских. Я хочу написать хоть 100–200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья». Однако Антон Павлович по обыкновению скромничал.


По Сибири

Дорога из Москвы на Сахалин «в 4500 верст» (4800 километров) заняла 81 день (включая 11-дневное плавание по Амуру) и была похожа на «тяжелую, затяжную болезнь». Чехов выбрал такое начало: поездом до Ярославля, пароходом по весенним разливам Волги («раздолье удивительное») и Камы («прескучнейшая река»), опять поездом через Уральские горы до Тюмени. А далее началось «конно-лошадиное странствие» с «полосканием в невылазной грязи» Западной Сибири, поломками и опрокидываниями тарантаса, «ужасными перевозами через реки» — Иртыш, Обь, Томь. Настроение Чехова и тональность его писем меняются с переездом в Восточную Сибирь: несмотря на «убийственную дорогу», здесь уже пьянит «обилием зелени»  весна. «От Байкала начинается сибирская поэзия», — отмечает он и, переплывая «славное море», поражается: «... сам я видел такие глубины со скалами и горами, утонувшими в бирюзе, что мороз драл по коже».

Путешественник останавливался во всех крупных городах — Томске (город «скучный, нетрезвый»), Красноярске («я не видел реки великолепнее Енисея»), Иркутске («превосходный город… совсем европейский»). Менялись пейзажи, люди. «Китайцы начинают встречаться с Иркутска», а «с Благовещенска начинаются японцы, или, вернее, японки». И далее в письме Суворину следуют подробности, не включенные ни Марией Павловной  (публикатором шеститомника писем А.П. Чехова в 1912–1916 годах), ни «застенчивыми» редколлегиями советских «Полных собраний сочинений» писателя, пуще глаза оберегавшими иконообразный облик классика: «Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской б...»

От Сретенска начиналось плавание по Шилке, а затем по Амуру. «Забайкалье великолепно. Это смесь Швейцарии, Дона и Финляндии», — пишет Чехов друзьям. Тут он впервые в жизни попадает на территорию иностранного государства — Китая. В письме родным от 29 июня он пишет: «В каюте летают метеоры — это светящиеся жучки, похожие на электрические искры. Днем через Амур переплывают дикие козы. Мухи тут громадные. <…> 27-го я гулял по китайскому городу Айгуну. Мало-помалу вступаю я в фантастический мир».

Каторжный остров

11 июля пароход «Байкал» пересек Татарский пролив и к вечеру подошел к Александровскому посту на Сахалине. «Когда в девятом часу  бросали якорь, на берегу в пяти местах большими кострами горела сахалинская тайга, — вспоминал Чехов. — Страшная картина, грубо скроенная из потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась фантастическою».

Антон Павлович практически с места в карьер принялся за работу. «Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано <…>, — писал он Суворину ровно через два месяца. — Я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения». Чехов не раз отмечал, что «видел все» на Сахалине, кроме смертной казни, и подчеркивал:  «Сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации». Написание диссертации, думается, было-таки в тайных намерениях исследователя и путешественника. В его письмах тех лет неоднократно упоминаются две работы: П. Грязнов «Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда, 1880 г.» и В.И. Никольский «Тамбовский уезд, статистика населения и болезненности, 1885 г.». Похоже, по их образу и подобию строились медицинские исследования Чехова на «каторжном острове». Друзья даже пытались представить «Остров Сахалин» в качестве диссертации, но декан медицинского факультета Московского университета профессор Иван Клейн сделал на ходатаев «большие глаза». «Я сообщил о своих неудачах Чехову, который в ответ расхохотался, — вспоминал известный  врач-невропатолог Григорий Россолимо. — С тех пор он окончательно оставил мысль об академической карьере». «Любовница» (литература) взяла верх над «женой» (медициной), как определял их взаимоотношения сам Чехов.

Труд о сахалинской каторге имел широкий резонанс в России, был замечен даже за границей. Но автор то радовался, то сетовал, что «книжка ни на что не пригодилась… никакого эффекта она не вызвала». В конце концов, он все-таки счел свой долг перед медициной исполненным и заключил: «Я рад, что в моем беллетристическом гардеробе будет висеть и сей жесткий арестантский халат».  Через два месяца трудов на острове Чехов перебрался с Северного Сахалина на Южный, ближе к океану, и стал готовиться к отъезду. 11 сентября Чехов в отчаянии сообщал Суворину: «Я здоров, хотя со всех сторон глядит на меня зелеными глазами холера, которая устроила мне ловушку. Во Владивостоке, Японии, Шанхае, Чифу, Суэце и, кажется, даже на Луне — всюду холера, везде карантины и страх. <…> Одним словом, дело табак». Первоначальный план азиатского вояжа рушился.

«Я соскучился, и Сахалин мне надоел, — писал Антон Павлович матери 6 октября с Корсаковского поста. — …Унылая жизнь. Хочется поскорее в Японию, а оттуда в Индию». Но в «чудесную страну» Японию Чехов не попал. После прибытия на Сахалин парохода «Петербург», на котором писателю предстояло плыть, стало ясно,  что из-за продолжающейся эпидемии тот отправится в обратный рейс под желтым карантинным флагом и заходить будет лишь в четыре порта, оставшиеся открытыми, — Гонконг, Сингапур, Коломбо и Порт-Саид.

«Петербург» — добротное судно шотландской постройки — обладал вполне достойными мореходными качествами. Пароход покинул пост Корсаковский «четверть 1-го», в ночь с 13 на 14 октября, а уже 16-го бросил якорь в бухте Золотой Рог во Владивостоке. Здесь в городском полицейском управлении писатель получил заграничный паспорт на имя Antoine Tschechoff для поездки «морским путем за границу». Во Владивостоке «Петербург» принял на борт 436 «нижних чинов» военного и морского ведомств, «при них жен — 7, детей — 19», а также немного «артиллерийского груза». «Классных пассажиров» было только двое — Антон Павлович Чехов и сахалинский миссионер иеромонах отец Ираклий, «родом бурят». 19 октября, как записано в вахтенном журнале, «в 9 ч. 30 м. подняли якорь и дали ход».

Вокруг Азии

«Первым заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг, — написал Чехов в «отчетном» письме Суворину 9 декабря 1890 года. — Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках; прекрасные дороги, конки, железная дорога на гору, музеи, ботанические сады; куда ни взглянешь, всюду видишь самую нежную заботливость англичан о своих служащих, есть даже клуб для матросов. Ездил я на дженерихче, т. е. на людях (двухместная повозка с рикшей. — Прим. авт.), покупал у китайцев всякую дребедень и возмущался, слушая, как мои спутники россияне бранят англичан за эксплоатацию (так в подлиннике. — Прим.  авт.) инородцев. Я думал: да, англичанин эксплоатирует китайцев, сипаев, индусов, но зато дает им дороги, водопроводы, музеи, христианство, вы тоже эксплоатируете, но что вы даете?» Восхищение «колониальным оазисом», составлявшим резкий контраст с сахалинским «адом», не понравилось ваятелям канонического облика «интеллигента в пенсне». И в первом советском «Полном  собрании сочинений» от чеховского пассажа осталось лишь первых полтора предложения.

Интересно, что Чехов, хорошо изучивший погодную карту региона по статье У. Шпиндлера «Пути тайфунов в Китайском и Японском морях», сумел предсказать задолго до поездки появление тайфуна, который действительно обрушился на пароход в Южно-Китайском море. Когда пароход бросало как щепку, то, как вспоминал много позже брат, Михаил Павлович, к Чехову «подошел командир «Петербурга» капитан Гутан и посоветовал ему все время держать в кармане наготове револьвер, чтобы успеть покончить с собой, когда пароход пойдет ко дну». На самом деле, как выяснилось из недавно найденных материалов, опасности большой не было, это был, скорее, «морской розыгрыш», «прикол» капитана-одессита (хотя и уроженца Эстляндии), прознавшего про чеховский Smith & Wesson. Плавание по суровым дальневосточным морям, общение с командой и пассажирами, дружба с судовым доктором Александром Викторовичем Щербаком, заход в Сингапур (который Чехов «плохо помнил», потому что при осмотре местных достопримечательностей ему «почему-то было грустно» и  он «чуть не плакал»), необычные похороны покойников в морской пучине — все это откладывалось в памяти писателя.

Кульминацией же 52-дневного морского путешествия вокруг Азии стал заход в Коломбо. Чехов осмотрел город и его окрестности, а на другой день отправился по железной дороге в старую ланкийскую столицу Канди. Ее главная гордость — храм Шри Далада Малигава, где хранится зуб  Будды, извлеченный, по преданию, из золы его погребального костра. Однако в «кратчайшем отчете» Суворину Чехов отметил совсем другие достопримечательности: «Цейлон — место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, я на своем веку имел сношение с черноглазой индуской… и где же? в кокосовом лесу, в лунную ночь».

Но самое главное, здесь 12 ноября 1890 года «зачат был» «первоклассно хороший» (по отзыву Ивана Бунина) рассказ «Гусев» о смерти в корабельном лазарете отпускного солдата. Чехов дописал рассказ в пути и опубликовал в рождественском выпуске «Нового времени» 25 декабря 1890 года.

Возвращение

«От Цейлона безостановочно плыли 13 суток и обалдели от скуки», — вспоминал Чехов. В качестве значительного происшествия в судовом журнале 20 ноября отмечено крещение «младенца женского пола», родившегося накануне  у Авдотьи Новоселовой, жены «бессрочноотпускного матроса Сибирского экипажа».

Настроение Чехова поменялось лишь при виде библейских мест: «Глядя на Синай, я умилялся». Признание несколько неожиданное, если учесть, что писатель в детстве получил религиозное воспитание, но в зрелые годы отношения его с верой были сложными. Впрочем, он взял в путешествие нательный крестик, который отец писателя специально заказал для этого случая, и иконку Спасителя, которой благословила его перед отъездом жена Суворина, Анна Ивановна. Эти обереги Чехов провез с собой вокруг Азии, а потом бережно хранил всю жизнь.

26 ноября 1890 года писатель прибыл в Порт-Саид — четвертый и последний иностранный порт на пути домой. Согласно судовому журналу, «Петербург» бросил якорь напротив знаменитой башни маяка в 2:30 ночи, а уже в 15:15 того же дня снялся с якоря. Тем не менее пассажиры успели поутру сойти на берег и запастись сувенирами. Чехов приобрел фотографии с видами Суэцкого канала, «чернильный прибор и два подсвечника в египетском стиле», до сих пор стоящие на столе писателя в Ялте.  1 декабря «Петербург» подошел к Одессе, но из-за метели и тумана вахтенные не смогли разглядеть входных огней порта. Только наутро судно встало на якорь у Платоновского мола. Через три дня обсервации, то есть карантина, «все пассажиры и бессрочно-отпускные» были «сданы» на берег. Вечером того же дня Чехов сел на скорый поезд в Москву. Его огромный багаж — 21 место — был набит материалами поездки и сувенирами. Кроме того, как писал Антон Павлович старшему брату Александру, он «привез с собою миллион сто тысяч воспоминаний и трех замечательных зверей, именуемых мангусами» (мангустами). Эти любопытные зверьки, купленные на Цейлоне, своими шкодами еще долго доставляли удовольствие, а потом и проблемы всей семье Чеховых. В конце концов они были подарены Московскому зоопарку.

Несмотря на то что первоначальную программу выполнить не удалось, Чехов был доволен поездкой. В день приезда в Москву он написал «собрату по перу» Ивану Леонтьеву (Щеглову): «Доволен по самое горло, сыт и очарован до такой степени, что ничего больше не хочу и не обиделся бы, если бы трахнул меня паралич или унесла на тот свет дизентерия. — Могу сказать: пожил! Будет с меня. Я был и в аду, каким представляется Сахалин, и в раю, т. е. на острове Цейлоне».

Дмитрий Капустин

Овощ-космополит

На правах рекламы

Фурункулы, псориаз, экзема и прочие болезни кожи  www.eledia.ru


В иерархии овощей лук занимает относительно скромное место, значительно уступая «аристократам» — авокадо, бамии или артишокам. И совершенно незаслуженно. Благодаря широкому распространению и многообразию сортов этого пикантного овоща с ним экспериментировали кулинары разных культурных миров, придумав множество кушаний, от супов до сладких конфитюров, в которых лук играет главную роль.

Съедобный дикорастущий лук можно найти в разных частях света, нет его только в Австралии и Антарктиде. В это обширное семейство входят сотни видов, но почти все они родом из Северного полушария. И всем известный репчатый лук — не исключение. А вот культура лука, согласно теории Николая Ивановича Вавилова о центрах происхождения культурных растений, зародилась примерно 6000 лет назад в юго-западно-азиатском центре, на территории современных Афганистана и Индии, а затем начала распространяться в соседние страны. Из Средней Азии через Китай лук двинулся на восток и через Персию попал в Египет, где он сделался предметом поклонения: его округлая форма и расположенные кольцами чешуи символизировали для египтян бесконечность и бессмертие. Поэтому его подносили в дар богам, использовали при мумифицировании фараонов, вкладывая в грудную клетку, а Рамзес IV был захоронен с луковицами, вставленными в глазницы.

За несколько столетий до нашей эры лук стали выращивать в Греции и Риме. Римские легионеры и гладиаторы употребляли много лука, считая, что он делает воина бесстрашным и выносливым. Великие ученые древности — Плиний Старший, Диоскорид, Гиппократ и Аристотель — в своих трактатах призывали употреблять лук ради здоровья. (Научное объяснение целебных свойств лука, натурального антибиотика, было получено только в XIX веке Луи Пастером.)

Начиная с XII века разные виды лука уже входили в ежедневный рацион всего населения Европы, хотя люди высшего сословия относились к нему нарочито пренебрежительно, высокомерно называя пищей бедняков. Но это не мешало им наделять «плебея» магической силой. Считалось, что луковый талисман спасает воинов от стрел и мечей неприятеля. А лук-порей даже стал символом Уэльса. В День святого Давида — небесного покровителя страны — многие валлийцы прикрепляют к одежде перья порея, а на обед подают луковый суп. В Средние века лук высоко ценился на Ближнем Востоке. Историки свидетельствуют, что во время VII Крестового похода (1248–1254) воины Людовика IX расплачивались им, выкупая пленных. Сарацины брали восемь луковиц за человека.

На Руси репчатый лук был не менее распространенным продуктом, чем капуста или репа. Ели его с ржаным хлебом и растительным маслом, а в жаркие дни готовили тюрю. Это  простое и сытное блюдо крестьян и ремесленников на основе кваса дожило до наших дней и вполне может заменить всеми любимую окрошку. Немецкий ученый и писатель Адам Олеарий был поражен приверженностью московитов к луку, в своем «Описании путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» (1647) он особо отметил: «Обыкновенно кушанья у них приготовляются с чесноком и луком: поэтому все их комнаты и дома, в том числе и великолепные покои великокняжеского дворца в Кремле, и даже сами русские (как это можно заметить при разговоре с ними), а также и все места, где они хоть немного побывают, пропитываются запахом, противным для нас немцев».

А с запахом действительно трудно справиться. Любители лука знают это очень хорошо. Его стойкость объясняется наличием в луке цистеина (серосодержащей аминокислоты), из которого при резке, приготовлении или просто жевании под действием ферментов высвобождаются пахучие сероорганические соединения — дисульфиды, они проникают в кровь через стенки кишечника и разносятся по всему организму. Поэтому и запах идет не только изо рта, но и от всего тела. Полоскание рта, чистка зубов и жвачка в таком случае не помогают. Хотя все же есть одно проверенное средство: эфирные масла петрушки способны в некоторой степени перебить луковые. Пахучий лук может, однако, и сам служить воздухоочистителем. Например, разрезанный на дольки, он может устранить неприятный запах холодильной камеры.

Счастье репчатое

Сегодня репчатый лук входит в десятку самых распространенных овощей. Общая площадь посевов составляет более 2 миллионов гектаров, а это без малого 10% общей площади, занятой под овощные культуры в мире. Основные производители — страны Восточной Азии и Южной Европы, хотя сегодня лук выращивают даже в приполярной зоне. Каждый человек в среднем за год съедает около 10 килограммов лука — столько же, сколько и сыра (французы не в счет!). И, конечно, причина популярности заключена не только в полезности, главное — во вкусе.

Сорта репчатого лука отличаются друг от друга прежде всего жгучестью. Их принято делить на три категории — острые, полуострые и салатные. Для поваров-эстетов немаловажное значение имеют цвет и форма луковиц, а также направление нарезки. Особенно ярко проявить фантазию позволяют салаты, если, конечно, слезы не помешают воплотить замысел. Виной тому тиопропиональдегид-S-оксида — летучее едкое вещество-лакриматор (от латинского lacrima — «слеза»), содержащееся в луке. Это вещество выделил в начале 1980-х американский химик Эрик Блок, профессор Университета города Олбани в штате Нью-Йорк. Открытие, в свою очередь, побудило японских ученых начать работу по созданию сортов, лишенных «слезоточивых» свойств. По мнению Синсуке Имаи, руководителя проекта, такое усовершенствование никаким образом не повлияет на вкусовые качества модифицированного лука. Пока ученые располагают лишь опытными образцами, и до момента, когда он попадет на наши кухни, пройдет не менее 10 лет. А до тех пор придется пользоваться прабабушкиными приемами, например, можно подержать луковицу в холодильнике или резать ее под холодной водой.

Единство и многообразие

Острые и полуострые сорта содержат много углеводов, которые представлены главным образом сахарами (сахароза, фруктоза, мальтоза), и эфирного масла. Чешуйки у таких луковиц тонкие, плотные, благодаря чему хорошо сохраняются. Такой лук не подходит для употребления в свежем виде, зато очень хорош для бульонов и овощных отваров, при приготовлении которых важно медленное развитие аромата. Если использовать целую луковицу и воткнуть в нее несколько пряных бутонов гвоздики, то эфирные масла будут выделяться постепенно, насыщая бульон вкусом и ароматом специй.

Самый аппетитный запах лук приобретает после пассерования — относительно медленной обжарки крупными кубиками не в очень сильно нагретом жире. Эфирные масла растворяются в жире и не улетучиваются при последующей тепловой обработке. Приготовленный таким образом лук добавляют в блюда незадолго до готовности. Острый лук чаще используют для мясных блюд, полуострый — для рыбных и овощных. Колечки лука, жаренные во фритюре, дополняют не только вкус бифштексов и острых куриных крылышек, но и обыкновенного картофельного пюре. Кстати, чтобы они имели более румяный вид, их можно перед жаркой присыпать сахарной пудрой.

Ослабить неприятное послевкусие от лука позволяет придуманная в США технология вакуумной сушки, или лиофилизация. В результате этого лук утрачивает характерную горечь и жгучесть. Из измельченного сушеного лука получают луковый порошок и луковую соль, которые продаются и как отдельные приправы, и в качестве ингредиентов многих промышленных смесей для приготовления американских блюд в стиле tex-mex, таких как чили кон-карне, фахитас или буррито.

Салатные сорта, которые выращивают на побережьях Черного и Средиземного морей, на тропических островах, имеют более мягкий вкус. Их принято использовать в свежем виде. Сладость испанского лука вне конкуренции, но нарезать его заранее не стоит, иначе даже в нем может развиться горечь. Чтобы этого не произошло, измельченный лук погружают в чуть подкисленную воду. Можно использовать ароматные уксусы или фруктовые соки, которые пригасят неприятный запах и разнообразят луковый салат дополнительными оттенками.

Местные хитрости

Ни с чем не сравнимый аромат среднеазиатского плова лишь отчасти создается специями, но главным образом — зажаренным в сильно нагретом масле или курдючном сале луком. Сахар, содержащийся в луке, карамелизуется, а лук приобретает золотистый цвет. Несмотря на то что в соседней Индии лук употребляют не все слои населения, очень многие их рецепты начинаются с обжаривания мелко нарезанного лука, к которому затем добавляют другие специи. По мере готовности лук превращается в пюре и служит основой для приготовления индийского карри. Иногда луковую основу готовят впрок — она хорошо хранится, а хозяйке лишь остается добавить готовую пасту при обжарке мяса, курицы или овощей, долить воды или бульона и довести до готовности ароматное индийское блюдо.

Своими особенностями применения и нарезки лука может похвастать и Восточная Азия. Пасты-приправы, приготовленные из растертого сырого лука, чеснока и перца чили, известны во многих странах этого региона. Китайский метод быстрой жарки на сильном огне в специальной глубокой сковороде вок как нельзя лучше подходит для местных сортов лука, которые нарезают вдоль меридиана луковицы. Такая нарезка и быстрая жарка позволяют устранить жгучесть лука, ярче выделить сладкий вкус и сохранить его хрустящую консистенцию. Если после этого соединить лук с другими овощами или мясом, обильно сдобренными экзотическими специя ми, свежим имбирем и жгучим стручковым перцем, получается превосходная заправка для лапши.

На все руки

В дело идут все части растения, и даже шелуха находит применение. Содержащееся в ней вещество — кверцетин — придает красивый цвет мясным бульонам и пасхальным яйцам. Не меньшее значение имеет лук и как специя, особенно лук острых и полуострых сортов. Как и все другие пряности, он возбуждает аппетит и в качестве закусочного, салатного блюда облегчает пищеварение и усвоение жирной и тяжелой пищи. Кроме того, фитонциды лука предохраняют продукты от быстрой порчи. Особенно это актуально в маринадах для мяса и рыбы. Каждый знает, что замаринованный с луком шашлык в экстремальных условиях хранится дольше.

Помимо луковиц в пищу употребляют и зеленые перья, которые пользуются не меньшей популярностью при приготовлении салатов. И вкус помягче, и возни поменьше: помыл, нарезал — и витаминное блюдо готово. Правда, хранится зеленый лук недолго, зато при желании в любое время года его можно вырастить даже у себя на подоконнике в стаканчике из-под йогурта. Такой уж он непривередливый — скромный герой кухни.

Галина Гостева

Жест да Винчи

На правах рекламы

Миозит, артрит, ревматизм и прочие болезни органов движения  www.eledia.ru


Знаменитая фреска Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» (1495–1497) написана на стене трапезной доминиканского монастыря Санта-Мария делле Грацие в Милане. Давно признанная лучшим произведением мастера, она превратилась в объект массового паломничества после выхода в 2003 году книги Дэна Брауна «Код да Винчи».

Дэн Браун своим толкованием картины взрывает христианскую традицию. Во фреске сочинитель бестселлера углядел некий тайный смысл, намеренно вложенный в нее художником. Браун утверждает, что справа от Иисуса да Винчи изобразил не апостола Иоанна, как считалось до сих пор, а Марию Магдалину, причем не просто как спутницу Христа, а как его жену. В пространстве между Иисусом и Магдалиной ему видится зашифрованная латинская V (красным) — символ женского начала. А вместе их фигуры будто бы составляют М (зеленым) — знак Марии Магдалины. Интрига романа заключается в том, что якобы у Марии от Иисуса был ребенок, увезенный в Марсель и ставший родоначальником французской династии Меровингов, потерявшей престол в VIII веке. С того времени существует закрытый союз, хранящий эту тайну, члены которого стремятся вернуть власть династии Иисуса. Чуть левее изображена рука с ножом (в красном кружке), которая, по мнению писателя, не принадлежит ни одному из апостолов и символизирует враждебные Меровингам силы. Справа его заинтересовал поднятый палец Фомы — жест, которым каноническая иконография якобы наделяла только Иоанна Крестителя (если это так, то получается, что с картины исчез еще один апостол, а Иоанн Предтеча оказался воскресшим, принимая участие во всей истории). Однако за измышлениями Брауна стоят лишь незнание канонов и богатая фантазия.

Так, иконографический тип апостола Иоанна всегда отличала известная женственность, и существует масса картин, где он изображен таким, как у Леонардо. Буквы V и М (черным) вполне можно расставить по всей картине, как, впрочем, и найти другие «шифры», например букву W (черным) — в христианской иконографии символ гермафродита. Нет сомнений и в том, что рука с ножом принадлежит Петру: этот нож присутствует в евангельских сюжетах. А поднятый палец — универсальный жест призвания во свидетели небесных сил.

Пока Леонардо писал, его работу каждодневно контролировал приор монастыря, и он, разумеется, обратил бы внимание на любую вольность в толковании Нового Завета. Во всяком случае, у нас нет никаких оснований утверждать, что он тоже был в тайном союзе сторонников Меровингов. Фреска да Винчи интересна совсем не ложномистической тайнописью. На самом деле это первое изображение пасхальной трапезы, где апостолы не представлены застывшими статистами. Автор создавал картину-драму, картину, передающую живую реакцию учеников на слова Учителя: «Один из вас предаст меня» (именно этот момент запечатлен на фреске). Но как можно было передать эту реакцию на фреске? Тут не обойтись без жеста. Язык жестов был хорошо разработан в канонической традиции, но да Винчи существенно расширил его «словарь». «Тайная вечеря» насыщена канонической символикой, однако многие жесты героев — находки Леонардо, которые впоследствии копировались другими художниками как готовые знаковые формы.


Иисус. Здесь чистый канон: большой палец его правой руки касается скатерти, остальные приподняты. Это традиционный жест сожаления: Христос опечален тем, что его слова привели апостолов в такое смятение. Левая рука лежит ладонью вверх — знак внутреннего спокойствия и согласия с волей Отца.


Иоанн. Пальцы остолбеневшего апостола судорожно сцеплены. Этот жест после Леонардо стал обозначать пассивность, созерцательность, самоуглубленность, неспособность к активным действиям.


Иуда. Как казначей общины в правой руке он сжимает кошель. Левой, которой апостол как бы защищается, он опрокидывает солонку: в христианстве и многих других культурах — знак беды.


Петр, привстав, спрашивает Иоанна: кого, по его мнению, Учитель имеет в виду (это трактовка самого Леонардо). Его переполняют гнев и скорбь, и как человек действия Петр сжимает в правой руке нож, чтобы покарать отступника. Этим ножом он потом отсечет ухо одному из стражников, пришедших арестовать Христа.


Андрей всплеснул руками, так его поразили слова Учителя. Критики сходятся в том, что жест этот отражает прямоту, непосредственность его натуры (недаром он Первозванный): апостол искренне не понимает, как это вообще возможно — совершить предательство.

Иакова Младшего, как пояснял в одном из писем Леонардо, более всего заботит нож, который схватил Петр.  Левой рукой он касается спины Петра, дабы умерить его пыл.


Варфоломей подался всем телом в сторону Христа. Он — такова трактовка большинства критиков — никак не может осмыслить то, что сказал Иисус.


Фома. Подняв палец, он призывает в свидетели Бога Отца. Этот жест вполне канонический. Он может означать и неотвратимость Божьей воли, и посылаемый Небу упрек за равнодушие к судьбе Христа.

Иаков Старший в ужасе развел руки. Он столь же пылок, как и Петр, но Леонардо хочет показать, что эмоции его героя выливаются не в действие, а во внутренний крик.


Филипп. Фигуры с такими же прижатыми к груди руками можно встретить на многих средневековых картинах. Это означало уверение в любви.


Симон. Самый рассудительный из апостолов. Его руки как бы говорят: «Такого не может быть» — реакция, по мнению исследователей, сходная с реакцией Андрея, но более сдержанная, идущая от разума, а не от чувства.


Матфей — самый эмоциональный из апостолов. Леонардо, считают искусствоведы, изобразил его доказывающим Симону, что предательство вполне возможно. Жестом он как бы призывает Христа еще раз подтвердить свои слова.


Фаддей. Его рука застыла в жесте, каким обычно удостоверяли истинность произнесенного. Фаддей подозревает в предательстве кого-то из сотрапезников. Полагают, что в образе Фаддея да Винчи изобразил самого себя.


Оглавление

  • Наследники рабов-поработителей
  • Война дворцам
  • Фантомные боли Симбирска
  • Зеркала русской эволюции
  • Небесная тревога
  • Рабочий скот науки
  • Опыт Уотсона
  • Механика средневековой демократии
  • Космические мишени
  • Главное путешествие Антона Чехова
  • Овощ-космополит
  • Жест да Винчи