Французская литературная сказка XVII – XVIII вв. (fb2)


Настройки текста:



Французская литературная сказка XVII–XVIII вв

Судьбы французской сказки

Время появления многих литературных жанров можно назвать лишь приблизительно, но вот дата рождения французской литературной сказки известна совершенно точно — 300 лет назад, в 1690 году, вышла «История Иполита, графа Дугласа», написанная Мари-Катрин Лежюмель де Барневиль, графиней д'Онуа. Это был самый обычный авантюрный любовный роман — такие тогда (и всегда) печатались десятками, — рассказывающий о двух влюбленных, борющихся с вечно разлучающей их судьбой. Но вместо привычных вставных новелл герой решил рассказать сказку о «русском князе Адольфе», попавшем к фее на зачарованный остров Блаженства, в страну любви и вечной молодости.

Конечно, юный Иполит не изобрел ничего нового: сказки любили не только в деревнях (еще в 1548 году Ноэль дю Файль в «Сельских шутливых беседах» описывал, как внимательно крестьяне слушают волшебные истории), но и в столице. О них упоминается в одной из комедий Корнеля, в сатирах Буало (на склоне лет он тоже отдал дань всеобщему увлечению); во «Власти басен» Лафонтен признавался, что с удовольствием послушал бы «Ослиную Шкуру». Ими увлекались Людовик XIV и его приближенные; министр финансов, всесильный Кольбер, даже написал одну сказку. Была и своя придворная сказочница, жена государственного советника Лекамю де Мельсон. На празднествах в Версале показывались грандиозные представления-феерии, разыгрывались балеты на сказочные темы. Оперные спектакли — мода на них пришла из Италии в середине XVII века, — использовавшие фантастические сюжеты и поражавшие зрителей «волшебной» машинерией, также предлагали сочинителям сказок уже готовые декорации, элементы действия. И те охотно пользовались ими, описывая чудесные замки и дворцы, быт фей.

Близость сказки к театру хорошо осознавали не только авторы литературных сказок конца XVII–XVIII веков (так, герои галантной волшебной повести шевалье де Ла Морльера «Ангола», 1746, с удовольствием смотрят в театре зеркальное отражение собственной истории — маленькую пьесу «во вкусе сказок о феях», рассказывающую о пробуждении любви в юных сердцах), но и те, кто задолго до них слушал и сочинял чудесные истории. Госпожа де Севинье в письме к мадемуазель де Монпансье от 30 октября 1656 года развлекает принцессу крови историей в стихах и прозе о девице, превращенной за безбожие в тросточку, — «не сказкой матушки Гусыни, но весьма на нее похожей». А в письме к дочери от 6 августа 1677 года она не без иронии описывает новомодные придворные развлечения — светские дамы без устали слушают волшебные сказки — и пересказывает одну из них: прекрасная принцесса живет на стеклянном острове, окруженная непрестанными заботами фей, разъезжает со своим возлюбленным, принцем Наслаждением, в хрустальном шаре, и при виде их, шутливо замечает маркиза, оставалось только петь хвалебную арию из популярной оперы.

Этот интерес знати к простонародным историям кажется удивительным, парадоксальным. Но XVII столетие создало во Франции специфический тип культуры, во многом сохранившийся и в последующие века. Средоточием ее был салон, порождавший особый литературный быт, со своим языком, изящным, галантным и ироничным, со своими правилами поведения, литературными масками и именами. Заправляли салонами женщины, в этом было их общественное призвание — создавать среду, тонко воспринимающую и оценивающую произведения культуры и порождающую новые. Женщины превращали свою повседневную жизнь в произведение искусства, как госпожа де Севинье, описавшая ее в сотнях, тысячах писем — как раз в то время, когда письма начали появляться внутри больших романов, а затем превратились в отдельный жанр — эпистолярный роман («Португальские письма» Гийерага, 1669, — один из первых и наиболее ярких его образцов).

Не менее важной, чем беседа в письмах, была устная беседа — квинтэссенция салонной культуры. Законы этого искусства: подбор гостей, числом от шести до восьми, правила ведения спора, в котором главное не приблизиться к истине, а блеснуть отточенной игрой ума, умение хозяйки дирижировать беседой, как оркестром, меняя темы и звучание речей, — свято блюлись еще и в нашем веке.[1] Литературным аналогом его стал диалог, философский и сатирический.

Традиция диалога, как и многих других жанров, шла из античности, но XVII век активно возрождал их, дабы не только следовать древним, но и вступить в творческое состязание с ними. Корнель и Расин создали образцы французской Трагедии, Мольер — комедии, Лафонтен возродил басню, Ларошфуко — афоризмы и максимы. Лабрюйер, продолжив «Характеры» Теофраста, перевел в моралистический план активно разрабатывающийся в романах и мемуарах тех лет, в салонных играх жанр литературного портрета, сыгравший значительную роль в становлении принципов психологического анализа.

Салоны культивировали малые, «несерьезные» жанры, те, что могли предоставить приятное совместное времяпрепровождение избранному обществу, — легкую поэзию (эпиграмма, мадригал, послание, стихотворная новелла и др.), драматические пословицы, сказки. Последние по природе своей ориентированы на устный рассказ, на импровизацию, они предоставляют широкий простор фантазии при достаточно ясном сюжетном каноне, то есть становятся почти идеальным жанром для салонного литературного досуга.

В 1690–1695 годах сказки рассказываются едва ли не во всех светских обществах (как это описывает Леритье де Виландон во вступлении к сказке «Мармуазан», 1695), особой популярностью пользуются салоны писательниц д'Онуа и Комон де ла Форс, которые посещали и принцы крови, и литераторы. Но когда в конце века сказки начали активно издаваться, мода на устные рассказы стала ослабевать. Теперь уже литература имитирует ситуацию салонной беседы в обрамлении сборников сказок — пародийных («Новый мещанин во дворянстве» г-жи д'Онуа, 1698) или серьезных («Ужины в тесном кругу лета 1699, или Галантные приключения, в коих рассказывается о происхождении фей» Катрин Бедасье, 1702). С 1704 по 1750 год блистал литературный салон герцогини дю Мэн, у которой частенько гостил Вольтер (сочинения завсегдатаев составили сборники «Развлечения в Со», вышедшие в 1712 и 1715 гг.). В 1740 — 1750-е годы приобрела известность развеселая «Нескромная академия, или Общество края скамьи», где председательствовала актриса Жанна-Франсуаза Кино дю Френ. Известные писатели: Клод Проспер Жолио де Кребийон, граф Анн Клод Филипп де Келюс, Шарль Пино Дюкло, аббат Клод Анри де Вуазенон, Пьер Карле де Мариво, Франсуа Огюст Паради де Монкриф, Пьер Клод Нивель де Ла Шоссе, к которым позднее присоединились философы: Жан-Жак Руссо, Дени Дидро, Жан ле Рон д'Аламбер, Фредерик-Мельхиор Гримм, русский посол князь Голицын — расплачивались волшебными историями за обеды. В конце года рассказы собирались и публиковались отдельной книгой: «Подарки к Иванову дню» (1742), «Сборник этих господ» (1745).

Разумеется, все художественные произведения в большей или меньшей степени вымышлены. Как остроумно заметил советский литературовед Ю. М. Лотман, представителю инопланетной цивилизации было бы очень трудно объяснить, для чего землянам нужно огромное количество текстов о событиях, заведомо никогда не имевших места. Но сказка — жанр по определению фантастический — настолько противоречил рационалистической эстетике классицизма, заботящейся о правдоподобии, что заставил культуру открыть для себя понятие литературности. При этом сказка, превратившись в 1690-е годы благодаря госпоже д'Онуа и ее последователям в автономный жанр, была вынуждена с большим трудом завоевывать права литературного гражданства. Волшебные сюжеты встречались и раньше, в самых разных произведениях: в лэ (стихотворных новеллах) Марии Французской (XII в.), в средневековых сборниках «примеров» для духовных поучений, в поэмах Тассо, Боярдо, Ариосто, в «Приятных ночах» Страпаролы и «Пентамероне» Базиле (XVI в.). Но даже в тех случаях, когда они почти ничем не отличались от более поздних литературных сказок (как прозаическая новелла Бонавентуры Деперье «Ослиная Шкура», 1558, или стихотворная — Лафонтена «О собачке, которая разбрасывала драгоценности», 1671) и назывались тем же самым словом «conte» (рассказ, сказка), они воспринимались еще в ином контексте — забавных историй, легкой поэзии. Чисто сказочная традиция большую часть XVII века существовала либо в низкой «лубочной» литературе (так, сказки печатались в дешевых выпусках «Голубой библиотеки», издававшейся в Труа), либо в виде устных рассказов — в деревне, в детской, на кухне[2] или в салоне — но равно не предназначенных для публикации. Интерес к народной культуре как полноценному эстетическому явлению возник только вместе с романтизмом, а профессионально собирать и записывать сказки во Франции начали позднее, чем в других странах Европы, — только в 1870-е годы.

После 1690 года подспудная тенденция вышла на поверхность. Академик Шарль Перро публикует три стихотворные сказки: «Маркиза де Салюс, или Терпение Гризельды» (1691; эту «новеллу» он даже предварительно прочел на заседании Академии), «Смехотворные желания» и «Ослиная Шкура» (1693), объединяет их в сборник (1694), но читатели еще не отделяют их от традиции новелл Лафонтена. В 1695 году Перро подносит от имени своего сына Пьера Дарманкура рукопись пяти прозаических сказок племяннице Людовика XV, Елизавете-Шарлотте Орлеанской, а его собственная племянница Мари-Жанна Леритье де Виландон включает три сказки в сборник «Смешанные произведения» (написанные в стихах и прозе). В 1696 году вставляет две сказки в роман «Инесса Кордовская» Катрин Бернар; журнал «Меркюр Галан» печатает «Спящую красавицу». Решительный перелом наступает в 1697 году, когда появляются «Истории, или Сказки былых времен» Шарля Перро (8 сказок) — опять-таки приписанные сыну; «Волшебные сказки» (4 тома) графини д'Онуа; «Сказки сказок» (2 тома) Шарлотты Розы Комон де ла Форс. В 1698 году выходят в свет «Новые сказки, или Модные феи» (4 тома) д'Онуа, «Волшебные сказки» и «Новые волшебные сказки» Анриетты Жюли де Кастельно, графини де Мюра, «Знаменитые феи» шевалье де Майи, «Сказки не хуже прочих» Жана де Прешака, «История Мелюзины» Поля-Франсуа Нодо. Но почти все эти книги вышли анонимно, на титульных листах значилось: госпожа де ***, мадемуазель де ***, графиня де ***, господин де *** — аристократам неудобно было признаваться в авторстве столь «несерьезных» произведений.

Появление сказок в печати сразу вызвало нападки: Никола Буало написал эпиграмму (1693) на «Ослиную Шкуру» Перро, упрекая ее в «образцовой скучности»; Дюфрени да ла Ривьер спародировал в комедии «Феи, или Сказки матушки Гусыни» (1697) избитые волшебные мотивы, обращение к «низкой», народной культуре, разговорному стилю; его поддержал Данкур комедией «Феи» (1699). Полемический трактат «Беседы о волшебных сказках и других нынешних сочинениях, призванные уберечь от дурного вкуса» (1699) выпустил аббат Пьер де Вилье.

Авторы выступили в защиту избранного ими жанра в предуведомлениях, посвящениях и посланиях. Для обретения прав литературного «гражданства» сказке надо было найти хорошую родословную: д'Онуа ссылалась на восточную традицию, Леритье — на произведения трубадуров, Перро обращался к античности, но при этом доказывал, что «сказки, сочиненные нашими предками для своих детей», хотя и менее изящны, но зато более нравственны. Для маститого академика новый жанр — очередной аргумент в споре о древних и новых, доказывающий превосходство национальной культуры. Он предлагал черпать волшебные элементы из фольклора, отказаться от античной мифологии, осмеянной им в «Параллели между древними и новыми» (1688–1697).

Прозаические сказки Перро, в отличие от изящно-ироничных стихотворных, действительно близки народной традиции, они написаны чуть-чуть стилизованным архаичным языком, в них возрождаются древние мифологические мотивы. Д'Онуа в некоторых сказках («Златокудрая красавица», «Принцесса Розетта», «Добрая мышка») также имитирует «благородную простоту» фольклорного повествования. Но большая часть сказок конца XVII — начала XVIII века выдержана в иной, «литературной» стилистике — той же, что и романы того времени. И хотя добрая половина их написана на фольклорные сюжеты,[3] непосредственным источником их зачастую оказываются сборники Страпаролы и Базиле. Поэтому приходится осторожно относиться к заверениям писательниц, что они лишь «вышивали по народной канве». Так, хотя Леритье де Виландон утверждает в послесловии к сказке «Ловкая принцесса», что ей сотни раз рассказывала ее гувернантка, сюжет заимствован из «Пентамерона» Базиле.

Ссылки на моральность, полезность сказок для воспитания детей постоянно возникают в конце XVIII века — жанр отстаивает свое общественное предназначение. Лишь в XVIII столетии, когда существенно изменились и сказки и их аудитория, аббат Прево в предисловии к сборнику Катрин Линто «Три новые волшебные сказки» (1735) смог защитить право «приятных вымыслов» на существование их безвредностью, а Маргарита Любер — заявить, что они призваны развлекать, а не наставлять («Сухой и черный», 1743, предисловие).

В 1690-е годы сказка еще частенько пытается выдать себя за более древний и признанно «полезный» жанр — басню. Очень многие произведения получают стихотворную мораль, а то и две. Дидактическая установка может целиком подчинить своим задачам сказочный сюжет, трансформировать его. Таковы 36 «Басен», созданных в конце века архиепископом Франсуа де Салиньяком де ла Мот Фенелоном для воспитания дофина, герцога Бургундского (опубликованы в 1718). В XVIII веке эту традицию наиболее последовательно развивали Франсуа Огюстен Паради де Монкриф, автор «Опыта о необходимости и способах нравиться» (1736), первая часть которого — морально-педагогический трактат, а вторая — волшебные сказки, иллюстрирующие выдвинутые положения, и Мари Лепренс де Бомон, написавшая четырехтомные «Журнал для девочек» (1758) и «Журнал для юных девиц» (1760). В этих «беседах мудрой гувернантки со своими воспитанницами из благородных семей» (Лепренс де Бомон после постигших ее бед приходилось зарабатывать на жизнь уроками) девочки учатся закону божьему, географии, истории, словесности, а также «выслушивают наставления и поучительные сказки для полезного увеселения».

Чаще всего в дидактических сказках используется сюжет о братьях или сестрах, один из которых воспитан в бедности (в деревне, в добродетели), а другой — в богатстве (в городе, в пороке). Начавшись, видимо, в басне Лафонтена «Воспитание» (1678), он постоянно разрабатывается в XVII–XVIII веках, переходит из сказок в романы (П.-Ж.-Б. Нугаре, «Совращенная крестьянка», 1777; маркиз де Сад, «Превратности добродетели», 1787). С ним часто переплетаются сходные сюжеты, доказывающие, что из даров фей предпочтительнее выбирать ум, а не красоту («Рике с хохолком» Катрин Бернар и Шарля Перро, «Тернинка» Антуана Гамильтона и многие другие), что хорошее воспитание предпочтительнее выдающихся способностей («Дары фей» Монкрифа), что низкий удел приносит счастье, а высокий — горести («История Флоризы» Фенелона). Нравоучительные сказки сближаются с романом воспитания, утопическими произведениями. Герои переносятся в волшебные страны, где инверсированы привычные законы существования («Путешествие на остров наслаждений» Фенелона, «Остров свободы» Монкрифа, «Остров рабов» Лепренс де Бомон), и понимают необходимость улучшить свой характер, привычки, государственное устройство. Авторы как бы ставят философские эксперименты, проверяя поведение человека в парадоксальных ситуациях, выясняя возможность других форм общественной жизни.

Но даже в баснях нравоучительный вывод зачастую противоречит сюжету. Многие авторы литературных сказок сознательно обыгрывали подобное несоответствие, превращали его в конструктивный принцип. Их произведения строятся на последовательном столкновении «взрослой» и «детской» интерпретации событий, галантной и дидактической, фольклорного сюжета и литературных ситуаций, волшебных событий и бытовых реалий. Так, Мальчик с Пальчик у Перро, надев семимильные сапоги, носит почту на войну: богатеет на посланиях дам к возлюбленным и разоряется на письмах к мужьям. Мотив ритуального проглатывания тотемным животным превращается в любовный поединок: «Красная Шапочка разделась и легла в постель, но тут ее немало удивило, каков у бабушки вид, когда она раздета. Она сказала: «Бабушка, какие у вас большие руки!» — «Это чтобы лучше тебя обнимать, внучка!». Стихотворная мораль подчеркивает двойственность сюжета, придает ему фривольный смысл: сначала говорится, что дети не должны слушать чужих людей, а то их сожрет волк, а потом — что сладкоречивые волки всех опаснее для девиц. Морали нередко оспаривают рассказанную историю: какая женщина будет спать сто лет, ожидая мужа («Спящая красавица»), противоречат друг другу — первый вывод из «Золушки»: скромность — лучшая из добродетелей, второй: без влиятельных знакомств (помощь феи-крестной) в свете не пробиться.

И поэтому закономерно, что сказка, в процессе своего развития все дальше удаляясь от басни, заменила мораль на парадоксальное предсказание судьбы героев. Волшебный сюжет превращается в разгадывание, решение задачи: как увидеться принцессе с принцем, чей взгляд смертелен, как встретиться с ним… на его могиле («Принц Аквамарин» Луизы Левек, 1722). Такой тип сказок особенно характерен для середины XVIII века, когда появляются произведения, созданные на пари, по заранее оговоренным условиям («Палисандр и Зирфила» Шарля Пино Дюкло, 1744; «Королева-причудница» Жан-Жака Руссо, 1758). Сказки сближаются с популярными в ту пору «драматическими пословицами», где зрители должны были угадать, какое изречение положено в основу пьесы.

В фантастических романтических произведениях, в отличие от сказочных, волшебное и рациональное объяснение описываемых событий равноправны, они взаимоисключают и дополняют друг друга. Сказочные истории, не могущие претендовать на достоверность (хотя г-жа Мюра и доказывала необходимость «правдоподобного» изображения вымысла — то есть в соответствии с литературным этикетом эпохи), стремятся создать подобную двуплановость иными средствами: либо ироничной галантной игрой, либо указанием на сокрытый тайный смысл. В этом случае они превращаются в аллегории, книги «с ключом».

Наиболее простой путь — изображать в волшебных декорациях короля и его придворных: льстиво прославлять Людовика XIV, как это делал Прешак («Несравненный», 1698), высмеивать Людовика XV, как Кребийон («Любовные приключения Зеокинизюля, короля кофиранов», 1746), рискуя поплатиться ссылкой или тюрьмой, превозносить, как Годар д'Окур («Любимый, аллегория», 1744), или добродушно подтрунивать, как Дидро («Нескромные сокровища», 1748). Эта традиция сохраняется до конца века: королевский цензор Никола-Жозеф Селис публикует сказку на рождение дофина — «Принц Желанный» (1782), предреволюционные события описывает анонимная сказка «Последний крик чудовища» (1782), где действует фея-заговорщица. Сказка может служить оружием не только политической, но и литературной полемики: в «Рикдене Рикдоне» (1705) Леритье аллегорически описывает культурную ситуацию, сложившуюся после выхода на французском языке сказок «1001 ночи», Дидро — спор о древних и новых. Кребийон спародировал в «Шумовке» (1734) психологическую прозу Мариво (которой сам во многом подражал), Дидро высмеял этот стиль в «Нескромных сокровищах», в ответ на что Кребийон вывел его в «Ах, какая сказка» (1751) под видом ученого-педанта.

Но сказки могли обретать магический смысл, рассматриваться как зашифрованные свидетельства о связях с потусторонним миром, об алхимических таинствах — иногда вне всякой связи с авторским замыслом. В «Параллели между древними и новыми» Ш. Перро спорил с аллегорическим принципом толкования античных текстов: «Иногда можно подумать, что в таинственной тьме этих ученых аллегорий скрывается секрет философского камня»,[4] а мадемуазель Леритье в эпилоге сказки «Ловкая принцесса» (1695), напротив, утверждала, что в древних сказках заключен «таинственный смысл» — не меньший, чем в баснях Эзопа. Конечно, могут вызвать скептическое недоумение включение сказок Перро в «Литературную антологию оккультизма» (1950), утверждения ряда современных исследователей, что последовательность событий в «Спящей красавице», «Ослиной Шкуре» и «Синей Бороде» воспроизводит принцип изготовления философского камня. Но такие произведения действительно создавались в XVII–XVIII веках: в сказке о животворном Черном камне из «Бретонских вечеров» (1712) Т.-С. Геллета используется сюжет из «Правдивой истории» (1610) Бероальда де Вервиля, где имя каждого персонажа — анаграмма алхимической субстанции. Только при расшифровке алхимических символов обретает смысл несуразный сюжет сказки «Принцесса Лионетта и принц Кукареку» (1743) мадемуазель де Любер, где события подчиняются не логике действия, а последовательности магических операций.

Сведения о духах четырех стихий (огонь — саламандры, воздух — сильфы, вода — ундины, земля — гномы), о способах сношения с ними сказочники черпали из книги аббата Никола Монфокона де Виллара «Граф Габалис» (1670), по преданию убитого за разглашение каббалистических тайн.[5] В ней утверждалось, что духи стремятся вступить в любовную связь с людьми, дабы обрести бессмертную душу. Этот сюжет (эротическое преследование героев феей, карликом, злым духом), часто встречающийся в сказках конца XVII века («Желтый Карлик» д'Онуа), стал ведущим в галантной повести середины XVIII века, перешел в фантастическую литературу — от «Влюбленного дьявола» (1772) Жака Казота к романтикам (Ш. Нодье, П. Мериме, Т. Готье), к «черной фантастике» XX века.

Еще одна мистическая традиция, с которой взаимодействует сказка и в первую очередь сказочные романы о правильном воспитании принца («История принца Тити» Темисселя де Сент-Иасента, 1736; «Кливан, король Бунго» Лепренс де Бомон, 1759) — аллегорические романы воспитания («Путешествие Кира» А.-М. Рамсея, 1727; «Сет» аббата Террассона, 1731), сюжеты которых воспроизводят этапы масонской инициации (эта символика сохранилась и в «Вильгельме Мейстере» Гете).

Главной линией развития литературной сказки было ее сближение с романом. Некогда фольклорная сказка послужила основным источником формирования рыцарского романа, предложив ему и общую структуру сюжета, и комплекс устойчивых мотивов. Композиционная модель «встреча — разлука — поиски (подвиги) — обретение» сохранилась во Франции XVII века в барочных любовно-героических романах (О. д'Юрфе, М. де Скюдери, М. де Гомбервиль, Г. де ла Кальпренед). Но во второй половине столетия эти многотомные тяжеловесные сочинения вышли из моды, их составные части: письма, портреты, афоризмы, вставные новеллы — превратились в самостоятельные литературные жанры. По свидетельствам и авторов и читателей, сказки воспринимались как замена прежних романов, более того — как попытка возродить дискредитировавший себя жанр через обращение к его истокам (Леритье, «Письмо г-же де Ж**», 1695).

На рубеже столетий литературная сказка, едва «отпочковавшись» от романа, старалась спрятаться за его авторитет (в классицистических поэтиках роману отводили место в низу жанровой иерархии, но сказки-то в них вообще не включались), использовать наработанные им художественные приемы. Создавались обрамленные сборники, имитирующие традиционную романную конструкцию («Дон Габриель Понс из Леона», «Дон Фернан из Толедо» д'Онуа, 1697–1698). Авторы превращали в сказки сюжеты античного («Голубь и голубка» д'Онуа, 1698) и рыцарского («Волшебник» ла Форс, 1697) романа, переносили из своих собственных авантюрных романов (их писали д'Онуа, ла Форс, Бернар, Бедасье) привычные ситуации: похищения, кораблекрушения, нападения пиратов, продажа в рабство, переодевания, подслушивания, недоразумения, нечаянные встречи. Стала постепенно усложняться и композиция: строгая линейная последовательность, свойственная фольклорным сказкам, стала разрушаться за счет введения вставных историй, рассказов о прошлом, предсказаний событий, развития действия одновременно по нескольким параллельным линиям («Волшебник, или Кольцо могущества» А. Пажона, 1745; «Восточный роман» А.-Б. де Блана, 1753). Сказка стала двигаться по тому же пути, который некогда прошли греческий и рыцарский романы.

В начале XVIII века мода на прежние сказки начала ослабевать. Жанру было трудно уравновешивать разнонаправленные тенденции: победила установка на взрослых, а не детей. Ведь собственно детской аудитории, как и детской литературы, тогда практически не существовало, маленькие читали то же, что и взрослые. «Журналы» Лепренс де Бомон, адаптирующие для девочек «взрослую» литературу, — едва ли не первые попытки такого рода. Ориентация на фольклор также постепенно сошла на нет (по подсчетам французской исследовательницы Р. Робер, в 1730-1750-е гг. фольклорные сюжеты использовались лишь в 10 % сказок).

Но дважды, в начале и в середине эпохи Просвещения, новые литературные явления придавали сказке дополнительные импульсы развития. В 1704 году начал выходить предпринятый Антуаном Галланом перевод «1001 ночи» (последний, двенадцатый, том вышел уже после его смерти, в 1717 г.)… Он был неполон, приглажен, приличен, герои обряжены по парижской моде, но это лишь усилило его популярность. Во французскую литературу ворвался волшебный мир Востока. Необычайные любовные приключения изменили сказочных персонажей, в первую очередь — пассивных добродетельных героинь, пришедших из барочных романов. Немедленно появились подражания, стало популярным само название: Пети де ла Круа выпустил «Историю персидского султана и его визирей» (1707), «Тысячу и один день» (1710–1712), Т.-С. Геллет — «1001 четверть часа, татарские сказки» (1712), «Чудесные приключения мандарина Фум-Хоама, китайские сказки» (1723), «1001 час, перуанские сказки» (1733). Уже в конце века некоторые из сказок «1001 ночи», не включенные А. Галланом, перевел Ж. Казот (4 тома, 1788–1789). Вместе с восточными декорациями жанр вновь обрел столь необходимую ему двойственность, возможность «остранять» собственный мир, описывая чужой, включиться в исследование одной из магистральных проблем эпохи Просвещения: поисков «естественных», природных законов, норм поведения.

Антуан Гамильтон в «Тернинке» (1705, опубл. в 1730) хотел спародировать, как некогда Сервантес, безудержное увлечение вымышленными историями, но в итоге проложил дорогу новому жанру — ироничной сказочной повести. Стремление к литературной игре, литературному маскараду, самопародирование, в принципе характерное для салонной культуры, пришлось как нельзя кстати в эпоху расцвета рококо. Поэтому оказалось совсем не просто создать чисто пародийную сказку — она сливалась с каноном, несмотря на все усилия автора отделиться от него (как это произошло в «Королеве-причуднице» Ж.-Ж. Руссо). Целиком удалось это, пожалуй, только Ж. Казоту в «Красавице по воле случая» (опубл. в 1776) за счет введения совершенно нового персонажа, сказочного Дон-Кихота, — принца, верящего в правдивость волшебных историй, трактующего события низкой повседневной жизни по законам чуда.[6] Создание подлинного двоемирия — на уровне героя, а не читателя, втянутого автором в игру, — открывало путь к романтической идее прорыва в иной, истинный, мир, не доступный близоруким обывателям (движение к ней заметно во «Влюбленном дьяволе»).

Магистральная линия развития французской сказки сблизила ее в 1730 — 1740-е годы с любовным психологическим романом, новые формы которого (представленные в первую очередь творениями Мариво и Кребийона) тогда только начинали завоевывать популярность. Возникла новая форма — галантная сказочная восточная повесть с определенным сюжетом, кругом действующих лиц, названием и даже выходными данными. Традиционная литературная сказка рубежа XVII–XVIII веков, отчасти сохранившаяся и позднее (в этой манере писали Луиза Левек, Катрин Линто, Маргарита Любер, Габриэль-Сюзанна Вильнев, частично — Анри Пажон и граф Анн Клод Филипп де Келюс), была гораздо более разнообразной. В отличие от фольклорной сказки, где заранее задан конец, но не начало и развитие действия, в литературной повторяющиеся элементы сконцентрированы впереди: дары фей новорожденным (если их двое, то делятся ум и красота), предсказание судьбы, как правило парадоксальное, борьба доброй и злой фей, запрет брака (или общения с противоположным полом до определенного возраста), заточение в башню без дверей (или попадание в волшебный замок с невидимыми слугами). Часто встречается фольклорное утроение мотивов (испытание дарителя, волшебная помощь). Брачные испытания — выполнение трудных задач, победа над противником — ослаблены по сравнению с фольклором: любовь завоевывается не волшебством, а личными качествами. Поэтому усиливаются внешние препятствия, учащаются разлуки. Сама мотивировка действия принципиально изменилась: фольклорный, «низкий», герой побеждал змеев и великанов, чтобы жениться на принцессе и получить полцарства, литературный принц — чтобы соединиться с любимой.

В сказках рубежа веков часто разрабатываются сюжеты о соперничестве падчерицы и ее сводной сестры, о кознях мачехи, о помощи благодарных животных, но наибольшая группа использует сюжеты о волшебных превращениях и метаморфозах, о чудесном супруге в облике зверя («Синяя птица», «Барашек», «Белая кошка» д’Онуа, 1697–1698; «Король Боров» Мюра, 1699; «Красавица и зверь» в обработках Г.-С. Вильнев, 1740, и Лепренс де Бомон, 1756; «Принц Семицвет», 1731, и многие другие). Он хорошо известен и в фольклоре и в литературе (история Амура и Психеи), но у писательниц того времени он получил свой, личный оттенок. У большинства из них жизнь сложилась не слишком удачно: м-ль де ла Форс король принудил уйти в монастырь, г-жа Мюра попала в немилость и покинула двор (о чем она вспоминает в сказке «Счастливая кара», 1698), д'Онуа, женщина бурной судьбы, несмотря на свою кипучую деятельность, вечно нуждалась (сетования на бедность постоянно слышатся в ее сказках). Писательство было для них не только одной из немногих доступных форм самовыражения, но и возможностью противостоять диктату мужчин. Волшебный мир позволял подправить земные законы, компенсировать свои беды, но в нем тиран-муж представал в своем подлинном животном обличье — как страшная угроза, пугающая и манящая одновременно.

В XVIII веке сюжет о волшебных превращениях соединился с пришедшей с Востока идеей метампсихоза (переселения душ) и стал использоваться как композиционная связка между разнородными историями (Ш.-Л. Монтескье, «Правдивая история», между 1720 и 1738, опубл. в 1892; Т.-С. Геллет, «Чудесные приключения мандарина Фум-Хоама», 1723; К.-А. Вуазенон, «Султан Мизапуф», 1746). В сказочных повестях метаморфоза сделалась главным испытанием и наказанием героя: феи превращали мужчин, отвергнувших их любовь, в зверей или мебель (канапе, софу, чайник). Каждое из действующих лиц сказки, как правило, превращается в свое животное: злой дух — в кота, герой — в пса, принцесса и добрая фея — в кошку и собаку, влюбленные — в птиц (хотя, конечно, встречаются и лисы, зайцы, белки и прочие существа).

Французская проза 1730 — 1740-х годов открыла и начала активно разрабатывать два типа сюжета, оказавших существенное влияние на развитие романного жанра: история «антивоспитания» юного аристократа (освоение «науки страсти нежной» и последующие многочисленные любовные приключения) и карьера простолюдина, поднимающегося по ступеням социальной лестницы. Второй путь возникал, хотя и редко, в волшебных сказках, но с одним существенным изменением: замарашка Золушка и судомойка Ослиная Шкура сумели выйти замуж за принца, а конюший Нуину — жениться на принцессе («Тернинка» А. Гамильтона), поскольку были на самом деле благородного происхождения (подобную уступку литературному этикету сделал и Мариво в «Жизни Марианны», 1731–1741, первом образце этого жанра). Само представление о необходимости преуспеть в жизни характерно главным образом для дидактических сказок. А сюжет «антивоспитания», напротив, вполне соответствовал галантному духу волшебных сказок и потому естественно соединился с ними. Более того, он был сперва опробован именно в сказочной восточной повести («Танзаи и Неадерне» К.-П.-Ж. Кребийона, 1734, второе, более известное название — «Шумовка»; его же «Софа», 1741) и лишь потом использован в романе («Заблуждения сердца и ума» Кребийона, 1736–1738; «Исповедь графа де***» Ш.-П. Дюкло, 1741, и десятки подражаний им). И это не случайно: фантастика расширяет и тематические, и повествовательные возможности литературы, освобождает ее от «табу».

Канон, созданный Кребийоном, почти не изменился за последующие тридцать лет, хотя каждый из продолжателей: Л. де Каюзак, Ж. Казот, Фужере де Монброн, Ш.-П. Дюкло, К.-А. Вуазенон, Ш. де Ла Морльер, Ф.-А. Шеврие и многие другие пытались внести что-то свое. Уже титульный лист втягивает читателя в шутливый волшебный мир, предлагает принять участие в литературной игре. В название вынесены обычно псевдовосточные имена героев, в подзаголовок — сказка китайская, индийская, зинзимуа, неправдоподобная, правдивая, аллегорическая, моральная. Выходные данные книги, практически всегда вымышленные (здесь сыграли роль цензурные запреты на романы и повести, усилившиеся после 1737 года), дополняют подзаголовки: «В Агре с привилегией Великого Могола»; «В Зевках, у Сони, в типографии Храпуна»; «Напечатал там, где сумел»; они берут на себя функции пародийного предисловия. Далее следует либо авторское предуведомление об истории, толкование этого «священного» текста, его жанра, либо обрамление в традиции «Тысячи и одной ночи», а затем — шутливая мораль (она может быть и в конце) и краткое описание места действия — волшебной страны.

В сюжетах повестей используется несколько повествовательных блоков. Начало как в традиционных сказках: рождение героя, дары фей, предсказание судьбы, запреты, поиски подходящего жениха или невесты. Далее следует светское «обучение» юноши, освоение «искусства любви» (заимствованное из романов «антивоспитания»). Оно может занимать от двух до ста пятидесяти страниц: первое появление героя в обществе, знакомство под руководством записного щеголя с галантным языком и правилами поведения, первое любовное приключение, серия легких побед, скука, первое искреннее чувство, перевоспитание. Традиционные сказочные «брачные испытания» в повестях разыгрываются, как правило, не только в «светском», но и в «волшебном» вариантах. Завершение любовного образования юноши обычно берет на себя фея. Она же из ревности похищает героиню, занимается ее «светским воспитанием», и принцу приходится искать и освобождать любимую, после чего играется свадьба. Далее этого может последовать второй ход, но уже с переменой ролей: злой дух похищает героиню, но, не сумев склонить ее к любви, заколдовывает либо ее, либо героя, мешая их супружеской жизни. Чары развеиваются лишь после соединения героини с духом, принявшим облик мужа. Но это полная схема, а конкретные произведения отличаются и отбором, и последовательностью соединения повествовательных элементов, причем «мужской» вариант сюжета встречается чаще, чем «женский».

Борьба двух жанров — сказки и романа — проявляется и в стилистике галантных волшебных повестей, где сталкиваются целые пласты «восточной» и «французской», «светской» лексики, и в описании персонажей, их характеров, быта, нравов, и в композиции, где соперничают различные точки зрения, где события, мотивировки подчиняются противоположным логикам действия. Более того, авторы не только не старались сгладить эти противоречия, а — напротив — постоянно подчеркивали издевательскими названиями глав, введением в текст фигуры рассказчика и слушателя, обсуждающих произведения, предлагающих иные толкования событий, варианты дальнейшего развития действия. Внешняя рамочная конструкция дополнительно давила на сюжет, деформировала его. Разрушение единства повествовательного ряда, ослабление постоянно повторяющейся и потому легко предсказуемой сюжетной схемы вызвали к жизни новые типы внутренних связей между эпизодами. Наиболее характерный прием (нередко считающийся достоянием прозы XX века, но на самом деле частенько встречающийся в «игровых» произведениях эпохи Просвещения) — введение параллельно развивающейся темы (книги, театра — как в «Биби» Шеврие), которая как бы дублирует основное действие, отмечает центральные события.

Общее направление развития французской прозы XVIII века — и «реалистической», и «волшебной» — определяли главным образом писатели второго ряда, создававшие жанровые каноны. Великие, те, кто прославил эпоху Просвещения, — Вольтер, Дидро, Руссо — переосмысливали устойчивые схемы, ломали их, но не могли так или иначе не использовать их в своих произведениях. Наименее ярко сказочная традиция проявилась в творчестве Руссо. Его «Королева-причудница» — пародийное соединение композиционных приемов сказочной повести и сюжета дидактической сказки, причем действие неожиданно заканчивается сразу после экспозиции (дары фей) — в тот момент, когда оно только должно было начаться. Тот же прием — обман читательского ожидания,[7] отказ от возможностей, предлагаемых жанровым каноном, — использовал и Вольтер в «Белом и черном» (1764) и «Кривом крючнике» (1747, опубл. в 1774), в какой-то степени предвосхищающем «Красавицу по воле случая» Казота. Наиболее точно соответствует сказочным схемам его стихотворная сказка «Что нравится дамам» (1763), продолжившая традиции Лафонтена и Перро. Волшебные элементы постоянно возникают в философских повестях Вольтера — в экспозиции «Принцессы Вавилонской» (1768), в «Белом быке» (1774), построенном на мотиве волшебной метаморфозы, в «Задиге» (1747), философском романе, составленном из отдельных притч.

В эти же годы, в момент наивысшей популярности сказочных повестей появился и экспериментальный философский роман Дидро «Нескромные сокровища» (1748), где также линейный сюжет создается сочетанием и взаимодействием отдельных историй (под действием чудесного кольца «сокровища» рассказывают о любовных приключениях своих хозяек). Насыщая роман литературными реминисценциями, активно используя сказочную традицию, писатель превращает фривольный сюжет в исследование мира и способов его научного и художественного познания (литература, театр). Соединяя формы сказки, аллегории, утопии, путешествия, светского романа, сатиры, пародии, диалога, он разрабатывает и проверяет свои философские, политические, эстетические идеи, многие из которых вошли позднее в статьи «Энциклопедии» и трактаты. Таким образом, в произведениях Вольтера и Дидро получил завершение длительный цикл литературного развития: фольклорная волшебная сказка дала жизнь роману, из которого через много веков выделилась литературная сказка, в процессе эволюции вновь превратившаяся в роман.

После 1760 года литературная сказка идет на спад: число новых произведений уменьшается, в основном переиздаются старые (наибольшей популярностью пользуются по-прежнему д'Онуа и Перро), они включаются в 112-томную «Всеобщую библиотеку романов» (1775–1789), 39-томные «Вымышленные путешествия» (1787–1789). Итог столетней волшебной феерии подвел шевалье Шарль-Жозеф де Мейер, собравший в 41-м томе «Кабинета фей»[8] · (1785–1789) большую часть сказочных произведений (за исключением галантных повестей, сочтенных им недостаточно приличными). Этот памятник сказке похоронил живую традицию. Показательно, что в последних томах был напечатан в переводе с немецкого роман К.-М. Виланда «Победа природы над мечтательностью, или Приключения дона Сильвио де Розальвы» (1764) — пародия-исследование, литературная компиляция из множества французских сказок.

Последующие века разрушили ту двойственность, на которой держалась классическая литературная сказка, они брали лишь отдельные, необходимые им элементы. Из сокращенных, сглаженных переработок произведений Ш. Перро (выбрасывались все намеки на эротику, жестокость, литературную игру) возникли чисто детские сказки. Редкий, едва ли не уникальный для этой эпохи опыт языковой игры, порождения фантастики лингвистическими средствами, предпринятый М. де Любер («Принцесса Скорлупка и принц Леденец», 1745), был возрожден в «детской» культуре после знакомства с английской литературой «нонсенса», а во «взрослой» — писателями середины XX века (в том числе драматургами «театра абсурда»). Для готического романа, фантастической повести романтиков продуктивными оказались тяга к потустороннему, нагнетание страха (садистские преступления, пытки, сожжения, детоубийства, людоедство во множестве встречаются в сказках Перро, д'Онуа, Ла Форс, Гамильтона и других), атмосфера неотвратимого приближения гибели (классический пример — «Синяя Борода»; этот прием впоследствии энергично использовался и в психологическом детективе, и в символистской драме). Элементы научной фантастики, постоянно появляющиеся в сказках (например, создание людей при помощи искусственного оплодотворения отдельных яйцеклеток — «Зензоли и Беллина», 1746), подготовили почву для создания нового литературного жанра.

Столетняя история французской литературной сказки опрокидывает ходячие представления о классицизме и Просвещении как об эпохах сугубо рациональных, чуждых вымыслу, игре воображения. «Фантастические» и «правдоподобные» произведения не боролись друг с другом, а взаимодействовали и взаимообогащались. Сказка раскрепостила культуру, открыла перед прозой и поэзией новые повествовательные возможности, подспудно подготовила приход романтизма.

А. Строев

Жан де Лафонтен[9]

О собачке, которая разбрасывала драгоценности (из Ариосто)[10]

К шкатулкам и к сердцам подходит ключ один.[11]
И если сердца он не открывает —
Благоволенье все же вызывает.
Амур, любовных чар лукавый господин,
Не зря победами гордится.
И даже если пуст его колчан,
Ключ золотой, когда он в руки дан,
Поможет многого добиться.
Амур, наверно, прав. Приятны всем дары.
Неравнодушны к ним и принцы, и вельможи,
Ну и красавицы к ним благосклонны тоже.
Когда безмолвствует Венера до поры,
Влюбленный лезет вон из кожи
И злато не выходит из игры,
Да и Фемида[12] здесь молчит, похоже.
Что делать! Это, видимо, закон.
Судья из Мантуи женился. Звался он
Ансельм. Жена его, Аржи, была красива,
Юна, свежа и сложена на диво,
А он годами был обременен.[13]
Муж откровенной ревностью своею
Невольно сам раздул успех жены.
Из юношей никто не устоял пред нею —
Все кавалеры были влюблены.
О том, как каждый действовал из них,
Рассказывать, пожалуй, слишком долго.
Скажу лишь, что супружескому долгу
Аржи была еще вполне верна
И к вздохам покоренных холодна.
И вот как раз тогда, когда утих
Напрасный гнев судьи и в доме воцарился
Семейный мир и лад, над ними разразился
Внезапный гром: постановили власти
Надежного посла отправить в Рим.
Судья Ансельм, богатый, родовитый,
Был в городе столь высоко ценим,
Что получил почетный чин, а с ним
Приказ: отбыть немедленно — со свитой.
Он тщился уклониться от напасти:
Прелестную и юную жену
Опасно оставлять совсем одну
На неизвестный срок! Вдруг он продлится
Полгода или год? Ведь может так случиться!
В разлуке могут вырасти рога!
А честь судьи — особо дорога!
Так размышлял Ансельм, тоской томим,
Но был приказ — увы! — неумолим,
И наш судья, стремясь унять тревогу,
Перед отправкой в дальнюю дорогу
Такую речь к супруге обратил:
— Я должен ехать. Так сам бог судил!
Знай, для меня весь мир в тебе одной;
Так будь, Аржи, мне верною женой!
Клянись! Скажу как можно откровенней:
Есть повод у меня для подозрений.
Весь этот расфуфыренный народ —
Что делает он у твоих ворот?
Ты скажешь, что никто из них успеха
Не смог достичь? Но муж — всегда помеха.
А если я уеду — что тогда?
Вдруг грянет неожиданно беда?
Дабы не рисковать семейной честью,
Прошу тебя, езжай в мое поместье
Под Мантуей, на берегу реки![14]
Там будут дни твои приятны и легки.
Беги от суеты, от подношений,
От дьявольских любовных ухищрений!
Подарки! В них все зло! Они — туман,
Скрывающий соблазны и обман!
Ты, коль появятся красавцы-претенденты,
Знай, для чего им лесть и комплименты,
И стань, как статуя, слепой, глухой, немой!
Я все тебе даю: и замок мой,
И драгоценности, и деньги, и владенья,
Без всякого ограниченья.
Доставь себе любые развлеченья,
Но при одном условье: чтобы я
Знал, что любовь хранит жена моя
Лишь для меня; чтоб, возвратясь из Рима,
Уверился, что ты неколебима!
Бедняга муж не знал, что наложил запрет
На то, без чьих услад и развлечений нет!
Супруга поклялась торжественно и с жаром,
Что нечувствительна к мужским коварным чарам,
Что добродетель ей единственно мила
И он найдет жену такою, как была,
Что будет гнать она дарителей жестоко
И честь хранить, аки зеницу ока.
Ансельм уехал. Верная жена,
Обещанное выполняя строго,
Тотчас велела все собрать в дорогу
И отбыла в их загородный дом.
Отъездом сим весьма огорчена,
Толпа поклонников — их было много —
Ей наносить визит отправилась гуртом.
Но… их не приняли. Они ей досаждали,
Сердили, утомляли, раздражали,
Короче — все ей были немилы,
Как ни вздыхали, как ни ублажали,
И малой не снискали похвалы.
Ей не был неприятен лишь один
Золотокудрый, статный паладин,
Мечтательный, печальный и богатый.
Он был красив, и пылок, и влюблен,
Но не смягчил жестокую и он,
Хоть расточал и вздохи, и дукаты.
Однако слез и вздохов бьет родник,
Не иссякая, — он нам дан природой.
Богатство же — продукт иного рода,
И вскоре золотой фонтан поник.
Атис — так звали нашего героя —
Увидел вдруг, что разорен дотла,
Что на любовь надежда умерла,
И был в большом отчаянье, не скрою.
Решил он удалиться и в глуши
Искать забвенья для больной души.
Так, странствуя, он где-то повстречал
Крестьянина, который, всунув палку,
В норе змеиной злобно ковырял.
— Зачем? — спросил Атис. — Тебе не жалко
Живую божью тварь? Пускай она
Живет себе! — Ну, нет! Кому нужна
Такая гадина! Я бью их без пощады! —
Ответил тот. — Оставь ее, не надо! —
Сказал Атис. Он вовсе не питал
К семейству змей такого отвращенья.
Напротив: на гербе его блистал
Змей золотой; змеи изображенье
Его чеканный украшало щит:
От Кадма[15] вел свое происхожденье
Старинный род его — а был он знаменит.
Крестьянина Атис смог все же увести
И жизнь змее спасти.
Уйдя от сохраненной им норы,
Он продолжал свой путь до той поры,
Покуда не набрел на лес дремучий,
Где дуб стоял ветвистый и могучий,
Где птичьи голоса глушила тишина
И речь людская не была слышна.
Там бедность с роскошью в достоинстве сравнялись,
И только волки там под вечер появлялись.
Сначала думал он, что в тихий сей приют
За ним его невзгоды не придут.
Но — нет! Ему ничуть не полегчало.
Страсть в отдалении — увы! — его терзала
Еще мучительней, настойчивей, больней,
Чем в дни, когда он мог хоть повидаться с ней,
С предметом грез своих. Он понял, что не скрыться
От горьких дум и надо возвратиться.
— Атис! — сказал он сам себе. —
Зачем противиться судьбе?
Аржи, конечно, бессердечна,
Бесчувственна, бесчеловечна,
Но дни, когда ее не слышишь ты,
Ужасней, чем безмолвье глухоты;
Ее не видя, ты лишился зренья…
Тебе не вынести подобные мученья!
Ты без своих оков беспомощен и слаб.
Вернись же к ним, несчастный беглый раб! —
И он, стремясь назад, к своей неволе,
Пустился в путь, не сомневаясь боле,
В надежде робкой обрести покой.
Вдруг перед ним в златых лучах заката
Возник дворец, украшенный богато,
Воздвигнутый волшебною рукой.
И нимфа в королевском одеянье
С улыбкой неземной и ясным взглядом —
Виденье из несбыточной мечты,
Прекрасное небесное созданье —
Вдруг, как во сне, с ним оказалась рядом
И молвила: — Достоин счастья ты!
Я так хочу, Атис, а я ведь все могу!
Я — покровительница Мантуи и фея.
Меня зовут Манто.[16] Прими же, не робея,
Мои дары. Я — друг и у тебя в долгу.
Знай, носит Мантуя мое издревле имя,
И камни стен ее веленьями моими
Заложены Давно, в былые времена.
Мне много сотен лет, но, как любая фея,
Я жить могу века, нисколько не старея,
И делать, что хочу. Нам Парка[17] не страшна.
Мы все наделены могуществом огромным.
Приказываем мы различным силам темным,
Но — и страданья нам назначены судьбой
От смертных на земле. И на день, раз в неделю,
Утратив власть свою, — так боги повелели —
Я к людям прихожу, но — становясь змеей.[18]
Ты помнишь, спас змею ты в поле,
Когда мужлана злая воля
От палки гибель ей несла?
С тех пор дала я обещанье
Исполнить все твои желанья.
Да, той змеею я была!
Ты пламенно влюблен. Аржи — жестока.
И одному тебе страданий не избыть.
Но с помощью моей ты сможешь все купить —
Не надо длительного срока —
И бдительность судейских стражей,
И дамы благосклонность даже.
Пойдем же к ней! Швыряй и расточай
Ты драгоценности, как будто невзначай.
Не бойся. В Люциферовой пещере
Им нет конца. Они откроют двери,
Коль ты захочешь, и в ее покой.
Снабжу тебя я спутницей такой,
Которая своей волшебной властью
Аржи заставит загореться страстью.
Я обернусь собачкой и начну
Показывать забавнейшие трюки,
А ты — паломником, чья флейта тишину
Нарушит песенкой. И мы под эти звуки
Получим приглашенье и войдем,
Чтоб поразвлечь хозяйку, в этот дом.
Для чуда много времени не надо.
В собачку мигом превратилась фея,
Атис — в паломника,[19] но с голосом Орфея,[20]
И вот они — внутри большого сада.
Собачка — ну плясать и на траве резвиться,
Выделывать немыслимые па,
Атис — играть и петь. Вкруг собралась толпа —
Садовник, куча слуг — восторженные лица.
Хозяйка слышит шум. — Что там за тарарам?
Кормилица идет — и вмиг бегом оттуда.
— Сударыня, скорей! Пора взглянуть и вам!
Какая прелесть! Ах, ну — истинное чудо!
Там песик. Но какой! Такого не найти!
Он понимает все и чуть ли не читает!
А как танцует он! По воздуху летает!
Вам нужно тотчас же его приобрести!
Пусть этот пилигрим — коль жалко подарить —
Продаст его для вас! — Хоть за любую цену!
Пойду, попробую его уговорить
И раздобуду вам собачку непременно!
На просьбу нянюшки ответил пилигрим
Без околичностей и очень откровенно,
Что пса он не продаст ни за какую цену —
Он самому ему необходим.
Собачка, объяснил он, на ходу
Меня снабжает всем, что пожелаю.
Скажу лишь слово я — и тут же получаю
И драгоценности, и деньги, и еду.
Ведь он не просто пес, а песик-чудо.
Он может, дрыгнув лапкою любой,
Стряхнуть с нее рубины, изумруды
Иль бриллиант прозрачно-голубой.
А коль его иметь у госпожи стремленье
Столь сильно, что терпеть ей более невмочь,
Я песика готов отдать без сожаленья,
Но пусть она проспит со мною ночь.
Кормилицу ответ своею прямотой
И дерзостью сперва привел в негодованье.
— Жена посланника и — пилигрим простой!
Как можно! И какие основанья!
А если кто-нибудь узнает? Ведь — скандал! —
Но пилигрим был так хорош собой
(Атис переменил и одеянье,
И внешность так, что даже брат родной,
С ним встретившись, его был не узнал),
Что отказать ему ей не хватило духу:
Хозяин, как и пес, очаровал старуху.
Ведь шутка ли! Такой собачкой обладая,
Затмишь богатствами сокровища Китая!
Но, правда, ночь с посланницей вполне
С любой собачкою сравняется в цене!
Прости, читатель, не упомянул
Я, что Атис, ведя с кормилицей беседу,
Собачке нечто на ушко шепнул.
И тут же, улыбаясь, протянул
Старушке горсть монет, чтоб закрепить победу.
Затем хозяйке передать алмаз
Он попросил, как дань любви и восхищенья.
Проворная кормилица тотчас
За щекотливое взялася порученье.
К хозяйке неприступной в дом
Она отправилась бегом
В восторге, раже, упоенье,
Сказать ей, как любезен пилигрим,
Как он любовью к ней томим,
Про песика и про его уменье.
Рассказом изумленная сначала,
Аржи, опомнившись, разгневанно вскричала:
— Какая наглость мне такое говорить!
Откуда у тебя взялась такая прыть?
И с кем? Добро б то был мой паладин опальный,
Атис, отвергнутый, несчастный и печальный!
Он робок был и знал: я дерзких не терплю!
Я отказала бы любому королю!
— Сударыня! — Ей нянька возразила. —
Ведь у него в руках таинственная сила!
Да будь вы императора женой
Иль, более того, бессмертною богиней,
Он бы не постоял ни за какой ценой
И смог бы Вас купить! Расстаньтесь же с гордыней!
А Ваш Атис ему — и вовсе не чета!
— Но мужу я клялась! — Святая простота!
Да Ваш супруг и сам не без греха, поверьте!
Как! Жить монашенкой теперь до самой смерти,
Храня бессмысленный обет?
Кто может выдать Ваш секрет?
Кто может отличить уста,
Что всласть и вдоволь целовались,
От уст, которые сурово охранялись?
И для кого хранить сокровища любви?
Пропустишь счастья миг — потом, как ни лови, —
Пропало! Молодость одна любви достойна!
А мужа встретить Вы сумеете спокойно.
Да, с красноречием своим
На совесть нянька постаралась.
Аржи, бедняжке, только и осталось,
Что посмотреть самой, каков тот пилигрим
И какова его волшебная собачка.
Дала согласье их принять гордячка.
Она в тот час была еще в постели:[21]
Ленивица проснулась еле-еле.
А пилигрим так подошел к алькову
И столь притом галантен был и мил,
Что нашу даму просто изумил.
Она подумала: «Ну, право слово,
Кто так умеет к женщине войти —
Не сплошь монахов на своем пути
Встречал и не одних паломников суровых!»
Собачка с ним вошла. Увидела кровать —
И ну на задних лапках танцевать,
И кланяться, и приседать так ловко,
Что привела Аржи в восторг, плутовка.
Но это было лишь начало.
Она тряхнула лапкой — и упала
С нее жемчужина, затем — рубин, топаз…
Аржи с собачки не сводила глаз…
Кормилица — тотчас же на колени
И стала драгоценные каменья
Старательно и жадно собирать.
Гость поднял кольца и браслеты тоже
И начал на руки хозяйке надевать,
Хваля их белизну и нежность кожи, —
А там, глядишь, и пылко целовать.
Так незаметно время пролетало,
И вдруг — как бы нежданно — ночь настала.[22]
Аржи в его объятьях очутилась.
И в этот самый вожделенный миг
Вдруг чудо превращенья совершилось
И пред Аржи ее Атис возник!
Она сим чудом бурно восхитилась:
Манто ее от многих мук спасла —
Теперь имело смысл обманывать посла!
Та ночь прошла, как несколько мгновений…
За ней — еще… Так длилось долгий срок.
Чем пламеннее страсть — тем откровенней;
Ее не видеть и слепой не мог.
Но ведь влюбленным не до ухищрений,
Им мысль об осторожности не впрок!
Тем временем Ансельм свои дела
Закончил наконец, и столь успешно,
Что папа щедро наградил посла,
И тот домой отправился поспешно.
Там управляющий Ансельму доложил,
Что он шпионами хозяйку окружил,
Что опросил соседей — всю округу —
И нет причин подозревать супругу.
И все же недоверчивый супруг
Сам стал допрашивать и горничных, и слуг.
Но все молчали и хранили тайну.
Однако же считают не случайно,
Что в женский спор встревает черт всегда.
И вот пришла негаданно беда:
Меж нянькой и Аржи случилась ссора.
Кормилица сочла задетой честь
И на жестокую решилась месть:
Хоть знала, что лишится места скоро,
Измену выдала послу. Не хватит слов,
Чтоб описать, какая овладела
Им ярость. Накаленный до предела,
Ревнивец был на все, на все готов.
Он одного из слуг послал к жене в именье
С письмом, что дома он уже, но нездоров,
И ждет жену назад, под мужний кров,
Чтоб вновь ее обнять, — в великом нетерпенье.
Аржи не появилась. И тогда
Он вновь послал слугу с решительным приказом
Коварную убить, прогнав из дома всех,
Кто помогал ей скрыть ее ужасный грех.
Желал он кровью смыть пятно позора разом,
С изменницей-женой покончив навсегда.
Ансельм слуге сказал: даю тебе клинок,
Чтоб заколоть ее. Она — исчадье ада!
Вот золото, возьми. Тут первая награда.
Иначе страшный грех я покарать не мог.
Потом — беги! И знай, коль ты исполнишь свято,
Что я велю, — потом щедрее будет плата.
Но знала обо всем жена,
Собачкой предупреждена.
Как об опасности людей предупреждают
Собачки? Теребят, скулят, рычат и лают
И тянут за собой из дома то и дело.
Но Фавори еще и говорить умела
И на ушко Аржи шепнула: — Вам помочь
Могу я, но сейчас — скорей отсюда прочь!
Вас от жестокого убийцы я укрою.
Не бойтесь ничего и следуйте за мною.
Они пустились в путь. И там, в густом лесу,
Убийца их догнал и молвил: — Я несу
Приказ судьи. Увы! Супруг ваш повелел
Немедля вас убить! — Но тут он обомлел:
Вдруг в облаке густом жена судьи пропала!
Туман рассеялся — Аржи как не бывало.
Слуга к хозяину вернулся, изумлен.
Тот в ярости вскричал: — Тебе приснился сон!
И сам отправился узнать, что там случилось.
Приехав, видит он, что чудо совершилось:
На месте, где вчера пестрел цветами луг,
Невиданной красы дворец[23] воздвигся вдруг.
Весь в золоте, в резьбе, повсюду украшенья,
Вокруг дворца, в саду — роскошные растенья,
Благоуханные и яркие цветы…
Он в жизни не видал подобной красоты.
Ворота — настежь. Он, робея, во дворец
Вступил. Безлюдно… Где владелец и творец?
Все анфилады пышные открыты,
И — никого! Ни короля, ни свиты…
В конце концов, устав от долгого похода,
Он встретил мавра — карлика, урода.
Тот был тщедушен, зол на вид и хил.[24]
Ансельм любезно с ним заговорил,
Сочтя, что тот — уборщик помещений:
— Милейший, кто хозяин сих владений?
— Я! — был ответ. Судья наш, потрясенный,
Испуганный, коленопреклоненный,
Взмолился о пощаде. Видит бог,
Такого он предполагать не мог!
Вскричал он: — О великий государь!
Молю простить меня! Такого чуда,
Как дивный ваш дворец, еще покуда
Никто не видел — ни теперь, ни встарь!
Он — обиталище богов, а не людей.
Вы, государь, волшебник, чародей.
— Ты получить его хотел бы в дар?
(Ансельма тут чуть не хватил удар.)
Да, да, тебе его я подарю.
И это я без шуток говорю.
Но при условии, что ты два полных дня
Пажом прослужишь у меня.
Ты понял ли, что это означает?
Какую паж работу выполняет?
Кто виночерпием Юпитеру служил,
Ты помнишь?

Ансельм

Ганимед?[25]

Мавр

Что ж, верно, — не забыл.
Он самый. Так представь, что Ганимед ты тоже.
Хоть, право, красотой вы очень мало схожи!

Ансельм

О государь, не смейтесь надо мной!
Мой чин, и титулы, и даже возраст мой…

Мавр

Но я и не смеюсь!

Ансельм

О сир!

Мавр

Я жду ответа.
Дворца не хочешь ты? И ведь всего за это!..
Что может сделать страсть к подаркам! Наш судья
Вздохнул и прошептал: — О сир, согласен я! —
И тут же он преобразился:
В обличье пажеском явился.
На нем теперь берет, штанишки-буфф, камзол,
Который бы ему, быть может, и пошел,
Когда б не борода — она при нем осталась.
Немножечко смешно, но, право, это малость!
В таком вот виде он ходил за Мавром следом.
Но был еще далек конец судейским бедам.
Манто так сделала, что этот диалог
Весь слышала Аржи, укрывшись в уголок.
И вот в недобрый час вдруг на пороге зала
Перед судьей-пажом его жена предстала.
— Ужели это вы, Ансельм? — она вскричала. —
Не верю я глазам! И что за маскарад? —
(Несчастный в тот момент и жизни был не рад.)
Аржи сказала: — Как! почтенный мой супруг,
Посланник и судья, так вырядился вдруг.
Какой урок жене! Где ваша добродетель?
Вы — Ганимед! О, стыд! Ведь вы же, бог свидетель,
Казнить хотели ту, что изменила вам!
А сами?! Боже мой, какой ужасный срам!
Мои проступки все достойны извиненья!
Я мавру не служу предметом развлеченья!
Атис хорош собой и знатный паладин,
Да у меня и был всего-то он один!
— Мавр, стань собачкою! — И сразу же у ног
Запрыгал маленький хорошенький щенок.
— Дай лапку, Фавори! — Собачка лапку мужу
Тут подала. Ее пожал он неуклюже.
— Теперь пистолей нам десяточек подбрось!
Сто золотых монет тут раскатились врозь.
— Ну, что вы скажете? Меня собачку эту
Просили в дар принять. Ищите же по свету
Сиятельств, светлостей, величеств, наконец,
Которые ее отвергнуть бы посмели,
Решились пренебречь сокровищем таким!
И ведь предложен был подарок в самом деле
Тем, кто любил меня и мною был любим.
В обмен на этот дар нужна была сама я.
Какая мне цена, прекрасно понимая,
Я отдала ему то, в чем нуждался он.
И право, вам ущерб тем не был нанесен!
Вы сами бы сочли, что я глупа ужасно,
Решись я на отказ. Кто сей дворец прекрасный
Построил? Фавори! Ведь он и вас подвиг
На многое, Ансельм! А вы — почти старик!
Давайте же теперь простим грехи друг другу
И будем в мире жить. Но вы свою супругу
Убить исподтишка не подсылайте слуг!
Ведь жизнь мою хранит мой Фавори, мой друг!
Ансельм был вынужден на все согласье дать.
Но было и ему обещано за это
О пажестве его молчанье соблюдать,
Не выдать никому постыдного секрета.
Так, заключивши мир, вполне благополучно
Ансельм с супругою отправились домой.
На этом наконец рассказ окончен мой.
Надеюсь я, что вам не стало слишком скучно!
— А что дворец? — спросить меня надумал вдруг
Придира-слушатель.[26] — Понятья не имею!
Дворец? Да он исчез! — Исчез?! Что за идея!
Ну, а собачка? — Ах, оставь меня, мой друг!
Какой же ты педант! Собачка помогала
Атису, делая все то, что он хотел. —
А что хотел Атис? — Ну, ты мне надоел!
Он одержал потом еще побед немало.
Ведь никому одной победы не хватало.
Ну, а Манто к Аржи впоследствии не раз
Без всяких штучек и проказ
Являлась с дружеским визитом.
Да и Атис нередко там бывал.
Он вел себя превыше всех похвал
И другом дома стал открытым.
Однажды мужу поклялась Аржи,
Что изменять ему ей больше неповадно.
Ансельм же — что готов быть битым беспощадно,
Коль он хотя б на час запишется в пажи.

Мари Катрин д'Онуа[27]

Желтый карлик[28]

Жила когда-то королева. Она родила много детей, но в живых осталась одна только дочь. Правда, эта дочь была прекрасней всех дочерей на свете, и овдовевшая королева не чаяла в ней души; но она так боялась потерять юную принцессу, что не старалась исправить ее недостатки. Восхитительная девушка знала, что красотой больше походит на богиню, чем на смертную женщину, знала, что ей предстоит носить корону; она упивалась своей расцветающей прелестью и возгордилась так, что стала всех презирать.

Ласки и потачки королевы-матери еще больше убеждали дочь, что на свете нет жениха ее достойного. Что ни день принцессу наряжали Палладой или Дианой, а первые дамы королевства сопровождали ее в костюме нимф. Наконец, чтобы совсем уже вскружить голову принцессе, королева нарекла ее Красавицей. Она приказала самым искусным придворным художникам написать портрет дочери, а потом разослала эти портреты королям,[29] с которыми поддерживала дружбу. Увидав портрет принцессы, ни один из них не мог устоять против ее всепобеждающих чар — иные заболели от любви, иные лишились рассудка, а те, кому повезло больше, в добром здравии явились ко двору ее матери. Но, едва бедные государи увидели принцессу, они сделались ее рабами.

На свете не было королевского двора более изысканного и учтивого. Двадцать венценосцев, соперничая друг с другом, пытались заслужить благосклонность принцессы. Если, потратив триста или даже четыреста миллионов золотом на один только бал, они слышали из ее уст небрежное: «Очень мило», они почитали себя счастливыми. Королева была в восторге от того, что ее дочь окружена таким поклонением. Не проходило дня, чтобы ко двору не прислали семь или восемь тысяч сонетов и столько же элегий, мадригалов и песенок, сочиненных поэтами со всех концов света. И воспевали прозаики и поэты того времени только одну Красавицу. Даже праздничные фейерверки устраивали в ту пору из стихотворений: они сверкали и горели лучше всяких дров.

Принцессе уже исполнилось пятнадцать лет, но никто не смел просить ее руки, хотя каждый мечтал о чести стать ее супругом. Но как тронуть подобное сердце? Хоть пытайся из-за нее удавиться несколько раз на дню, она сочтет это безделицей. Вздыхатели роптали на жестокость принцессы, а королева, которой не терпелось выдать дочь замуж, не знала, как взяться за дело. «Ну, пожалуйста, — просила иногда королева свою дочь, — смирите хоть немного невыносимую гордыню. Это она внушает вам презрение ко всем королям, что съезжаются к нашему двору. Я мечтаю выдать вас за одного из них, а вы не хотите мне угодить». — «Я счастлива и так, — отвечала Красавица. — Позвольте же мне, матушка, сохранить мое душевное спокойствие. По-моему, вам следовало бы огорчаться, если бы я его утратила». — «Нет, — возражала королева, — я огорчилась бы, если бы вы полюбили того, кто вас не достоин, но взгляните на тех, кто просит вашей руки. Поверьте мне: никто на свете не может с ними сравниться».

И это была правда. Но принцесса, уверенная в собственных достоинствах, полагала, что сама она превосходит всех. Упорно отказываясь выходить замуж, она мало-помалу так раздосадовала мать, что та стала раскаиваться, да поздно, в том, что слишком потакала дочери.

Не зная, что предпринять, королева в одиночестве отправилась к прославленной фее, которую звали Фея пустыни. Однако увидеть фею было не так-то легко — ее охраняли львы. Но это не смутило королеву — она с давних пор знала, что львам надо бросить пирожное из просяной муки на сахаре и на крокодильих яйцах; королева сама испекла пирожное и положила его в корзиночку, которую взяла с собой в дорогу. Но долго идти пешком она не привыкла и, устав, прилегла отдохнуть под деревом. Незаметно для себя она заснула, а, проснувшись, увидела, что корзинка пуста — пирожное исчезло, и в довершение несчастья королева услышала, что громадные львы близко — они громко рычали, почуяв королеву.

«Увы! Что со мной будет? — горестно воскликнула королева. — Львы меня сожрут». И она заплакала. Не в силах двинуться с места, чтобы спастись бегством, она только прижималась к дереву, под которым спала. И вдруг услышала: «Хруп, хруп!» Она огляделась по сторонам, потом подняла глаза и увидела на дереве человечка размером не больше локтя — человечек ел апельсины. «Я знаю вас, королева, — сказал он ей, — и знаю, как вы боитесь львов. И боитесь вы не напрасно, львы уже сожрали многих, а у вас, на беду, не осталось пирожного». — «Что ж, придется умереть, — вздохнула королева. — Увы! Я бы меньше горевала об этом, если бы успела выдать замуж мою дорогую дочь!» — «Так, стало быть, у вас есть дочь? — воскликнул Желтый Карлик (его прозвали так за желтизну кожи и за то, что он жил в апельсиновом дереве). — Право, я очень рад, потому что давно уже ищу жену на суше и на море. Если вы отдадите ее за меня, я спасу вас от львов, тигров и медведей». Королева посмотрела на ужасного Карлика, и его вид испугал ее не меньше, чем прежде львы. Задумавшись, она ничего не ответила Карлику. «Как, сударыня? — вскричал он, — вы еще сомневаетесь? Видно, вы совсем не дорожите жизнью». И тут королева увидела на вершине холма бегущих к ней львов. У каждого льва было по две головы, по восемь ног и четыре ряда зубов, а шкура была жесткой, как чешуя, и цвета красного сафьяна. При этом зрелище бедная королева, трепеща словно голубка, завидевшая коршуна, закричала что есть мочи: «Господин Карлик! Красавица ваша!» — «Пф! — надменно ответил Карлик. — Красавица слишком хороша собой, мне она не нужна, пусть остается у вас». — «О, монсеньер, — взмолилась в отчаянии королева, — не отвергайте ее. Это прелестнейшая в мире принцесса». — «Ну так и быть, — согласился тот, — возьму ее из милости. Но не забудьте, что вы мне ее отдали». И тотчас ствол апельсинового дерева, на котором сидел Карлик, раздвинулся, королева стремительно бросилась в него, дерево сомкнулось снова, и львы остались ни с чем. Напуганная королева вначале не заметила, что в дереве есть дверь,[30] но теперь она увидела ее и открыла; дверь выходила в поле, поросшее крапивой и чертополохом. Вокруг тянулся ров, наполненный тинистой водой, а поодаль стояла низенькая, крытая соломой хижина. Оттуда с веселым видом вышел Желтый Карлик; на нем были деревянные башмаки, куртка из грубой шерсти, а сам он был лысый, с огромными ушами, — словом, настоящий маленький злодей.

«Я очень рад, госпожа теща, — сказал он королеве, — что вы смогли увидеть небольшой дворец, в котором будет жить со мной ваша Красавица: вот этим чертополохом и крапивой она сможет кормить осла, на котором будет выезжать на прогулку; от непогоды ее укроет вот этот сельский кров; пить она будет эту воду, а есть — жиреющих в ней лягушек; а сам я, красивый, бодрый и веселый, буду при ней неотлучно днем и ночью — я не потерплю, чтобы даже ее собственная тень следовала за ней усердней, чем я».

Злосчастная королева сразу представила себе горестную жизнь, какую сулил ее любимой дочери Карлик, и, не снеся такой ужасной мысли и ни слова не ответив Карлику, без чувств упала наземь. Но пока королева лежала замертво, ее преспокойно перенесли на ее собственную постель, и притом на голове у нее оказался нарядный ночной чепец, отделанный кружевом такой красоты, какое ей никогда не приходилось носить. Проснувшись, королева вспомнила, что с ней случилось, но не поверила этому[31] — ведь она находилась в своем дворце, среди своих придворных дам и рядом была ее дочь, как же она могла поверить, что побывала в пустыне, что ей грозила смертельная опасность, и Карлик, избавивший ее от этой опасности, поставил ей жестокое условие — выдать за него Красавицу? Однако чепец, отделанный диковинным кружевом и лентами, удивил королеву не меньше, чем то, что она считала сном. Охваченная страшной тревогой, она впала в такую тоску, что почти перестала говорить, есть и спать.

Принцесса, которая всем сердцем любила мать, стала очень беспокоиться; много раз просила она королеву рассказать, что с ней такое, но та придумывала всякие отговорки — то ссылалась на слабое здоровье, то говорила, что один из соседей угрожает ей войной. Красавица чувствовала, что, хотя все эти ответы правдоподобны, на самом деле тут кроется что-то другое и подлинную правду королева старается от нее скрыть. Не в силах совладать со своей тревогой, принцесса решилась пойти к знаменитой Фее пустыни, о мудрости которой повсюду шла громкая молва. Заодно она хотела просить совета у феи, выходить ли ей замуж или остаться в девушках, потому что все вокруг уговаривали ее выбрать себе мужа. Принцесса не поленилась сама испечь пирожное, чтобы умилостивить злобных львов, вечером сделала вид, что рано легла спать, спустилась по маленькой потайной лестнице и, закутавшись в длинное белое покрывало, которое спускалось до самых пят, одна пошла к пещере, где обитала искусная фея.

Но когда принцесса подошла к роковому дереву, о котором я уже говорила, она увидела на нем столько цветов и плодов, что ей захотелось их сорвать. Она поставила корзинку на землю, сорвала несколько апельсинов и стала их есть, но, когда она вознамерилась взять корзинку, ни корзинки, ни пирожного на месте не оказалось. Принцесса удивилась, огорчилась и вдруг видит ужасного маленького Карлика, о котором я уже говорила. «Что с вами, прекрасная девица? — спросил Карлик. — О чем вы плачете?» — «Увы! Как же мне не плакать, — отвечала принцесса. — Я потеряла корзинку с пирожным, а без него мне не попасть к Фее пустыни». — «Вон что, а зачем это вы к ней собрались, прекрасная девица? — спросил уродец. — Я ее родственник и друг и нисколько не уступаю ей в мудрости». — «Моя мать королева, — отвечала принцесса, — с некоторых пор впала в ужасную тоску, я даже боюсь за ее жизнь. Вот мне и пришло в голову, что, может быть, я винобата в ее болезни: матушка ведь хочет выдать меня замуж, но признаюсь вам, я еще не нашла достойного избранника, вот почему я и хочу просить совета у феи».

«Не трудитесь, принцесса, — сказал Карлик, — я лучше феи сумею объяснить вам, как обстоят дела. Ваша мать горюет оттого, что уже обещала вас жениху». — «Королева обещала меня жениху? — перебила его принцесса. — Не может быть, вы ошибаетесь, она бы рассказала мне об этом, для меня это дело слишком важное — матушка не могла решить его без моего согласия», — «Прекрасная принцесса, — заявил Карлик и вдруг упал перед ней на колени, — надеюсь, вы одобрите выбор вашей матушки. Дело в том, что счастье быть вашим супругом уготовано мне». — «Моя матушка выбрала вас в зятья! — воскликнула Красавица, отпрянув. — Да вы попросту сошли с ума». — «По мне, быть вашим мужем — невелика честь, — в гневе сказал Карлик. — Вот идут львы, они мигом вас сожрут, и я буду отмщен за пренебрежение, которого не заслужил».

И тут принцесса услышала, как, протяжно рыча, приближаются львы. «Что со мной будет? — воскликнула она. — Неужели настал конец моей молодой жизни?» А злой Карлик смотрел на нее, презрительно смеясь. «По крайней мере, вы умрете девицей, — сказал он, — и не унизите ваши блистательные добродетели союзом с жалким карликом, вроде меня». — «Ради бога не сердитесь, — умоляла принцесса, стиснув свои прекрасные руки, — я согласна выйти за всех карликов в мире, лишь бы не погибнуть такой ужасной смертью». — «Хорошенько посмотрите на меня, принцесса, — сказал Карлик, — я вовсе не хочу, чтобы вы решали сгоряча». — «Я вас и так слишком хорошо рассмотрела, — отвечала она. — Но львы совсем рядом, мне все страшнее и страшнее, спасите меня, спасите, не то я умру от страха».

И в самом деле, едва выговорив эти слова, принцесса упала без чувств и, сама не зная как, очутилась в своей постели: на ней была рубашка из тончайшего полотна, отделанная красивейшими лентами, а на руке — кольцо, сплетенное из одного-единственного рыжего волоска, но сидевшее на пальце так плотно, что легче было содрать кожу, чем его снять.

Когда принцесса все это увидела и вспомнила, что случилось ночью, она впала в такую тоску, что весь двор удивился и стал беспокоиться. Больше всех волновалась королева: снова и снова расспрашивала она дочь, что с ней такое, — но та упорно скрывала от матери свое приключение. Наконец королевские подданные, желавшие, чтобы принцесса поскорее вышла замуж, съехались на совет, а потом явились к королеве просить, чтобы она без промедления выбрала супруга для своей дочери. Королева ответила, что это заветное ее желание, но дочь ее выказывает такое отвращение к замужеству, что пусть лучше они сами пойдут к принцессе и ее уговорят. Так они и поступили, не откладывая дела в долгий ящик. После приключения с Желтым Карликом гордыни у Красавицы поубавилось: она решила, что самый простой способ выпутаться из беды, в какую она попала, это выйти за могущественного короля, у которого уродец не посмеет оспорить такую славную победу. Поэтому она отвечала посланцам куда более благосклонно, чем они надеялись, что, хотя она, мол, предпочла бы навеки остаться девушкой, она согласна выйти за Короля золотых россыпей.[32] Это был могущественный государь, прекрасный собой, который уже несколько лет был без памяти влюблен в принцессу, но до сих пор не видел и намека на взаимность.

Нетрудно представить себе, как обрадовался король, узнав столь приятную для себя новость, и как неистовствовали его соперники, навсегда потеряв надежду, подогревавшую их любовный пыл. Но не могла же Красавица выйти замуж за двадцать королей сразу, она и одного-то выбрала с трудом, потому что отнюдь не излечилась от своего тщеславия и по-прежнему была уверена, что никто на свете ее не стоит.

И вот в королевстве стали готовить празднество, равного которому еще не видел свет. Король золотых россыпей прислал для этой цели такую кучу денег, что за кораблями, доставившими их, не стало видно моря. К самым блестящим и изысканным дворам, и в первую очередь ко двору французского короля, разослали гонцов, чтобы закупить редчайшие драгоценности для убранства принцессы. Впрочем, она меньше других нуждалась в нарядах, подчеркивающих красоту — красота ее была так совершенна, что наряды ничего ей не прибавляли, и счастливый Король золотых россыпей ни на шаг не отходил от своей очаровательной невесты.

Понимая, что ей надо получше узнать жениха, принцесса стала внимательней к нему приглядываться и обнаружила в нем столько доблести, ума, живых и тонких чувств, словом, такую прекрасную душу в совершенном теле, что сама начала питать к нему малую толику любви, какую питал к ней он. Какие счастливые минуты проводили они оба в прекраснейшем на свете саду, без помех изливая друг другу свою нежную страсть! Зачастую блаженству их еще содействовала музыка. Король, влюбленный и галантный, сочинял в честь своей невесты стихи и песни. Вот одна из них, очень понравившаяся принцессе:

Леса при виде вас украсились листвою,
Пестреющим ковром раскинулся лужок;
Зефир велит цветам расцвесть у ваших ног;
Влюбленный птичий хор поет звучнее вдвое;
И дол, и небосвод —
Все дочь самой любви, ликуя, узнает.[33]

Счастье их было полным. Соперники короля, видя его торжество, в отчаянии покинули двор и разъехались по домам. Не имея сил присутствовать на свадьбе Красавицы, они так трогательно простились с ней, что она невольно их пожалела. «Ах, принцесса, — укорил ее Король золотых россыпей. — Вы сегодня меня обездолили! Вы подарили жалость тем, кто одним вашим взглядом и так уже слишком щедро вознагражден за свои мучения». — «Я, конечно, огорчилась бы, — отвечала ему Красавица, — если бы вы остались нечувствительны к состраданию, какое я питаю к принцам, теряющим меня навсегда: ваше недовольство свидетельствует о тонкости ваших чувств, и я отдаю им должное! Но, государь, их судьба так несходна с вашей, у вас есть причины быть вполне довольным мной, им же похвалиться нечем, вот почему вы более не должны давать волю вашей ревности». Король золотых россыпей, смущенный любезностью, с какой принцесса отнеслась к тому, что могло бы ее разгневать, бросился к ее ногам и, целуя ей руки, снова и снова просил у нее прощения.

Наконец наступил долгожданный и желанный день — все было готово к свадьбе Красавицы. Музыканты и трубачи оповестили весь город о предстоящем празднестве, улицы были устланы коврами и разубраны цветами. Народ толпами стекался на большую площадь у дворца. Королева от радости в эту ночь почти не спала и встала еще до рассвета, чтобы всем распорядиться и выбрать драгоценности для украшения невесты. Принцесса была усыпана алмазами до самых туфелек, которые и сами были алмазными,[34] платье из серебряной парчи было отделано дюжиной солнечных лучей, купленных по очень дорогой цене, но зато ничто не могло помериться с ними блеском, разве что красота самой принцессы: голову ее венчала богатая корона, волосы ниспадали до самых пят, а величием осанки она выделялась среди всех дам, составлявших ее свиту. Король золотых россыпей не уступал ей ни красотой, ни великолепием наряда. По его лицу и по всем его поступкам видно было, как он счастлив: всякого, кто приближался к нему, он дарил своими милостями, вокруг праздничного зала король приказал расставить тысячу бочек с золотом и огромные бархатные мешки, расшитые жемчугом и наполненные золотыми монетами — каждый мог получить сто тысяч пистолей, стоило только протянуть руку, так что эта маленькая церемония, которая была, пожалуй, одной из самых приятных и полезных на королевской свадьбе, привлекла множество людей, равнодушных к удовольствиям другого рода.

Королева с принцессой уже собрались было выйти из дворца вместе с королем, как вдруг увидели, что в длинную галерею, где все они находились, вступили два огромных индюка, тащившие за собой неказистую коробку, а за ними плелась высокая старуха, поражавшая не только своей старостью и дряхлостью, но и необычайным уродством. Она опиралась на клюку. На старухе был высокий воротник из черной тафты, красный бархатный колпак и юбка с фижмами, вся в лохмотьях. Ни слова не говоря, она вместе со своими индюками трижды обошла галерею вокруг, а потом остановилась посредине и, угрожающе размахивая клюкой, воскликнула: «Эге-ге, королева! Эге-ге, принцесса! Вы, кажется, вообразили что можете безнаказанно нарушить слово, данное вами обеими моему другу Желтому Карлику? Я — Фея пустыни! Разве вам не известно, что, не будь Желтого Карлика, не будь его апельсинового дерева, вас бы сожрали мои львы? В волшебном царстве не прощают подобных оскорблений. Живо одумайтесь, ибо, клянусь моим колпаком, или вы выйдете замуж за Желтого Карлика, или я сожгу свою клюку».

«Ах, принцесса, — с плачем сказала королева. — Что я слышу? Какое обещание вы дали?» — «Ах, матушка, — печально отозвалась Красавица, — какое обещание дали вы сами?» Король золотых россыпей, возмущенный всем происходящим и тем, что злобная старуха хочет помешать его счастью, подошел к ней, обнажил шпагу и приставил ее к старухиной груди: «Злодейка, — воскликнул он, — убирайся навсегда из этих мест, или ты заплатишь мне жизнью за свои козни».

Не успел он произнести эти слова, как от коробки отскочила крышка, она с грохотом упала на пол, и глазам присутствующих верхом на громадном коте предстал Желтый Карлик, который бросился между феей и Королем золотых россыпей. «Дерзкий юнец! — завопил он. — Не смей оскорблять эту прославленную фею. Тебе придется иметь дело со мной, это я твой соперник и враг! Вероломная принцесса, которая решила выйти за тебя, уже дала слово мне и получила мое. Погляди — она носит кольцо, сплетенное из моего волоса, попробуй его снять — и ты убедишься, что моя власть сильнее твоей». — «Жалкий урод, — воскликнул король, — ты осмеливаешься называть себя обожателем этой восхитительной принцессы, ты осмеливаешься притязать на честь быть ее супругом! Знай, что ты урод, на твою безобразную внешность тошно смотреть и я давно убил бы тебя, будь ты достоин такой славной смерти». Желтый Карлик, оскорбленный до глубины души, пришпорил своего кота, и тот со зловещим мяуканьем стал прыгать в разные стороны, нагнав страху на всех, кроме храброго короля: король бросился на Карлика, а тот извлек из ножен свое оружие — длинный кухонный нож, и, вызывая короля на поединок, с диковинным шумом въехал на площадь перед дворцом.

Разгневанный король бегом бросился за ним. Не успели они оказаться лицом к лицу, а все придворные высыпать на балконы, как солнце сначала сделалось кроваво-красным, а потом вдруг затмилось и в двух шагах ничего не стало видно. Гром и молния, казалось, сулят погибель миру, а возле гнусного Карлика очутились два индюка, похожие на двух великанов, ростом выше гор, — из их клювов и глаз, словно из раскаленной печи, извергалось пламя. Но все это не могло устрашить благородное сердце молодого монарха. Он так отважно смотрел на своего врага и действовал с таким мужеством, что те, кто боялись за его жизнь, успокоились, а Желтый Карлик, должно быть, смутился. Но король дрогнул, увидев, что стало с его принцессой. — Фея пустыни, на голове у которой, как у Тисифоны,[35] развевались не волосы, а змеи, верхом на крылатом грифоне и с копьем в руке, с такой силой вонзила копье в принцессу, что та, заливаясь кровью, упала на руки королевы. Любящая мать, которую удар, нанесенный дочери, поразил сильнее, чем самое принцессу, стала кричать и плакать так горестно, что невозможно описать. И тут король потерял и мужество и рассудок: забыв о поединке, он бросился к принцессе, чтобы оказать ей помощь или погибнуть вместе с ней. Но Желтый Карлик не дал ему времени приблизиться к невесте: верхом на коте он прыгнул на балкон, где находились все трое, вырвал принцессу из рук ее матери и придворных дам, потом вскочил на крышу дворца и исчез.

Король застыл в совершенной растерянности: наблюдая невероятное происшествие, он с отчаянием понимал, что не в силах ничем помочь своей невесте, и тут в довершение всех несчастий глаза короля вдруг померкли и какая-то неведомая сила подняла его в воздух. О, горе! Любовь, жестокосердая любовь, ужели ты так безжалостно обходишься с теми, кто признает твою победу?

Злая Фея пустыни явилась помочь Желтому Карлику похитить принцессу, но, едва она увидела Короля золотых россыпей, ее жестокое сердце пленилось красотой молодого государя и она решила сделать его своей добычей;[36] она перенесла короля в страшное подземелье и цепями приковала там к скале, надеясь, что угроза близкой смерти заставит его позабыть Красавицу и подчиниться ее воле. Едва они прибыли на место, фея вернула королю зрение, не вернув, однако, свободы, и, с помощью колдовства обретя красоту и очарование, в которых ей отказала природа, явилась перед королем в образе прелестной нимфы, которая якобы случайно забрела в эти края.

«Как! — воскликнула она, — это вы, прекрасный принц! Что за беда с вами приключилась и что держит вас в этом зловещем месте?» — «Увы! прекрасная нимфа, — отвечал король, введенный в заблуждение обманчивой наружностью феи, — я не знаю, чего хочет от меня адская фурия, доставившая меня сюда. И хотя, похищая меня, она даже лишила меня зрения и с тех пор не появлялась здесь, я узнал ее по голосу — это Фея пустыни». — «О государь, — вскричала лженимфа, — если вы в руках этой женщины, вам придется на ней жениться, иначе вам от нее не вырваться. Она уже проделывала такие штуки со многими героями. Если она забрала что-нибудь себе в голову, ее не переупрямить». И пока фея притворялась, будто всей душой сочувствует горю короля, он вдруг бросил взгляд на ноги нимфы, а они были похожи на когтистые лапы грифона, — по этим когтям и можно было узнать фею, когда она меняла свой облик, потому что их она преобразить не могла.

Но король и виду не подал, что обо всем догадался, он продолжал говорить с лженимфой доверительным тоном. «Я ничего не имею против Феи пустыни, — сказал он, — но не могу перенести, что она поддерживает моего врага — Желтого Карлика, а меня как преступника держит в цепях. В чем я перед ней провинился? Я любил прекрасную принцессу, но, если фея вернет мне свободу, я чувствую, что из благодарности буду любить ее одну». — «Это правда?» — спросила введенная в обман фея. «Конечно, — отвечал король, — я не умею притворяться, и к тому же, признаюсь вам, любовь феи льстит моему тщеславию больше, нежели любовь простой принцессы. Но если бы я даже умирал от любви к Фее пустыни, я все равно выказывал бы ей одну только ненависть, пока она не вернула мне свободу».

Обманутая этими речами, Фея пустыни решила перенести короля в другое место, настолько же прекрасное, насколько ужасным было подземелье, где он томился. Поэтому она усадила его в карету, в которую запрягла лебедей, хотя обычно ее возили летучие мыши, и перенеслась с одного края света на другой.

Но каково пришлось бедному королю, когда, пролетая по воздуху, он увидел свою дорогую принцессу, заточенную в замке из стали — стены этого замка, освещенные солнечными лучами, представляли собой раскаленные зеркала,[37] испепеляющие всякого, кто осмелится к ним приблизиться. Принцесса в этот час находилась в роще, она отдыхала на берегу ручья, положив одну руку под голову, а другой, казалось, вытирала слезы; подняв глаза к небу, чтобы молить о помощи, она увидела, как ее король пронесся по небу с Феей пустыни, и, поскольку та, чтобы казаться красивой молодому монарху, прибегла к волшебству, в котором была так искусна, она и в самом деле показалась принцессе прекраснейшей из женщин. «Как, — вскричала принцесса, — мало того что я томлюсь в этом неприступном замке, куда меня перенес безобразный Желтый Карлик, неужто, к довершению моих горестей, меня еще будет преследовать демон ревности? Неужто необыкновенный случай оповестил меня о неверности Короля золотых россыпей? Потеряв меня из виду, король счел, что свободен от клятв, какие мне дал. Но кто же эта грозная соперница, чья роковая красота превосходит мою?»

Так говорила принцесса, а тем временем влюбленный король мучительно страдал оттого, что вихрем уносится прочь от предмета своей страсти. Если бы он не знал, сколь велика власть феи, он убил бы ее или попытался избавиться от нее другим способом, какой подсказали бы ему его любовь и доблесть. Но как одолеть столь могущественную особу? Только время и хитрость могли помочь ему вырваться из ее рук.

Фея заметила Красавицу и по глазам короля пыталась угадать, какое впечатление оставила в его сердце эта встреча. «Никто лучше меня не сможет ответить вам на вопрос, на который вы ищете ответа, — сказал ей король. — Меня немного взволновала неожиданная встреча с несчастной принцессой, которую я любил, прежде чем полюбить вас, но вы настолько вытеснили ее из моего сердца, что я предпочел бы умереть, чем вам изменить». — «Ах, принц, — сказала фея, — неужто я могу льстить себя надеждой, что внушила вам такие пылкие чувства?» — «Время докажет вам это, сударыня, — отвечал он. — Но если вы хотите, чтобы я поверил, что вы хоть немного меня любите, пожалуйста, придите на помощь Красавице». — «Понимаете ли вы, о чем меня просите? — спросила фея, хмуря брови и гневно глядя на короля. — Вы хотите, чтобы я употребила свое искусство против лучшего друга, Желтого Карлика, и освободила из его рук гордую принцессу, в которой вижу только свою соперницу?» Король вздохнул и ничего не ответил. Что он мог ответить такой проницательной особе?

Они оказались над широким лугом, усеянным всевозможными цветами; окружала луг глубокая река, под густыми деревьями тихо струились бесчисленные родники, даровавшие вечную прохладу; вдали возвышался великолепный замок со стенами из прозрачных изумрудов. Едва только лебеди, впряженные в карету феи, опустились под портиком, пол которого был выложен алмазами, а своды сделаны из рубинов, откуда ни возьмись, появилась тысяча красавиц, которые встретили фею радостными возгласами. Они пели:

Когда приходит страсть,
Чтоб сердце взять в неволю,
С ней борются сверх сил, пытаясь устоять;
С того ей славы только боле,
И первый побежден привыкший побеждать.

Фея пустыни была в восторге, что прославляют ее любовь; она отвела короля в такие роскошные покои, каких не упомнит вся история фей, и на несколько минут оставила его там одного, чтобы он не чувствовал себя пленником. Король, конечно, заподозрил, что фея вовсе не удалилась, а наблюдает за ним из какого-нибудь тайника, вот почему он подошел к большому зеркалу[38] и, обращаясь к нему, сказал: «Верный мой советчик, укажи, что я должен делать, чтобы угодить прелестной Фее пустыни, ведь я неотступно думаю о том, как ей понравиться». С этими словами король причесался, напудрился, украсил себя мушкой и, увидев на столе костюм еще более великолепный, нежели его собственный, поспешно в него облачился.

Тут в комнату вошла фея, до того обрадованная, что даже не смогла это скрыть. «Я ценю ваши старания мне понравиться, монсеньер, — сказала она. — Но вы сумели одержать победу даже тогда, когда к ней не стремились. Судите же сами, трудно ли вам будет ее упрочить, если у вас появится такое желание».

Король, у которого были причины расточать любезности старой фее, не поскупился на них и мало-помалу вырвал у нее позволение свободно прогуливаться по берегу моря. Море, заколдованное феей, было таким бурным и грозным, что ни один мореход не отважился бы пуститься по нему в плавание, поэтому фея могла без боязни оказать эту милость своему пленнику; но все же король утешался тем, что может наедине предаваться своим мечтам и ему не мешает его злобная тюремщица.

Он долго бродил по берегу моря, а потом наклонился и тростью начертал на песке такие стихи:

Теперь я волен наконец
В рыданьях дать исход моей душевной муке.
Увы! Зачем со мной в разлуке
Чарующей красы желанный образец?
О море, что легло преградой предо мною,
Бушующее, грозовое,
Чьи волны буре в лад
Вздымаются в зенит и рушатся во ад,
Мне тоже, море, нет покоя,
Тебя напрасно ищет взгляд,
Красавица! О злая доля!
Ее отняли у меня!
О небо грозное, доколе
Мне смерти ждать, судьбу кляня!
Возможно ль,
Что любви вам пламень не знаком?
Покиньте влажные глубины,
Придите мне помочь в отчаянье моем!

И вдруг король услышал голос, привлекший его внимание, несмотря на то, что он был занят стихами. Король увидел, что волны стали круче, и, оглянувшись во все стороны, заметил женщину необыкновенной красоты: тело ее было окутано только ее волосами, колеблемые ветерком, они колыхались на волнах. В одной руке женщина держала зеркало, в другой гребень. Тело ее заканчивалось рыбьим хвостом. Король очень удивился этой необыкновенной встрече, а женщина, подплыв к нему так близко, чтобы он мог ее услышать, сказала: «Мне известны печаль и скорбь, в какие вас повергла разлука с вашей принцессой, и какой нелепой страстью воспылала к вам Фея пустыни; если хотите, я вызволю вас из рокового плена, где вам суждено томиться, быть может, еще тридцать с лишним лет». Король не знал, что и ответить на такое предложение, и не потому, что не мечтал вырваться из своей тюрьмы, — он просто боялся, вдруг это Фея пустыни, желая его обмануть, приняла облик морской девы. Видя его колебания, сирена, угадавшая его мысли, сказала: «Не думайте, что я заманиваю вас в ловушку. У меня слишком благородное сердце, чтобы я стала помогать вашим врагам. Фея пустыни и Желтый Карлик разгневали меня своими злодеяниями. Я каждый день вижу вашу несчастную принцессу, ее красота и добродетели равно внушают мне жалость. Еще раз повторяю вам, если вы мне верите, я вас спасу». — «Я верю вам настолько, — вскричал король, — что исполню все, что вы мне прикажете. Но раз вы видели мою принцессу, расскажите мне, что с ней». — «Не будем терять время на разговоры, — сказала сирена.[39] — Идемте, я доставлю вас в замок из стали, а на этом берегу оставлю фигуру, настолько похожую на вас, что Фея пустыни не заподозрит обмана».

Тут она срезала несколько тростинок, связала их в большой пучок и, три раза дунув на них, сказала: «Друзья мои, тростинки, приказываю вам лежать на песке, покуда вас не заберет отсюда Фея пустыни». И пучок тростинок покрылся кожей и стал так похож на Короля золотых россыпей, что король диву дался, впервые увидев такое чудо. На тростинках была одежда точь-в-точь такая, как у короля, и этот лжекороль был бледен и растерзан, как утопленник. Добрая сирена тем временем усадила настоящего короля на свой длинный рыбий хвост, и оба, в равной мере довольные, поплыли в открытое море.

«А теперь я хочу, — сказала королю сирена, — рассказать вам, что злобный Желтый Карлик, похитив Красавицу, бросил ее позади себя на спину своего ужасного кота, невзирая на рану, которую ей нанесла Фея пустыни. Принцесса потеряла так много крови и была так напугана всем случившимся, что лишилась чувств и не пришла в себя, пока они были в пути. Но Желтый Карлик и не подумал сделать остановку, чтобы привести ее в чувство, пока не оказался в своем грозном замке из стали. Там его встретили прекраснейшие девушки, которых он похитил из разных стран. Все они наперебой старались угодить ему, прислуживая принцессе; ее уложили в постель, на шитые золотом простыни, под полог, украшенный жемчугами величиной с орех». — «Ах! — воскликнул Король золотых россыпей, перебив сирену. — Карлик на ней женился, я умираю, я погиб». — «Нет, — сказала королю сирена, — успокойтесь, государь, твердость Красавицы оградила ее от посягательств ужасного Карлика». — «Кончайте же свой рассказ», — попросил сирену король. «Что еще я могу вам сказать? — продолжала сирена. — Когда вы пронеслись мимо, принцесса была в лесу, она увидела вас с Феей пустыни, та настолько изменила свою внешность, что принцесса вообразила, будто фея превосходит ее красотой. Отчаяние ее нельзя описать: она думает, что вы любите фею». — «Милостивые боги! Она думает, что я люблю фею! — вскричал король. — Какое роковое заблуждение! Что же мне делать, чтобы ее разуверить?» — «Вопросите свое сердце, — с ласковой улыбкой отвечала сирена. — Тот, кто сильно любит, не нуждается в советах». Не успела она вымолвить эти слова, как они пристали к замку из стали: только со стороны моря Желтый Карлик не возвел вокруг замка грозных стен, которые испепеляли все живое.

«Мне известно, — сказала сирена королю, — что Красавица сидит сейчас у того самого источника, где вы видели ее на своем пути. Но чтобы к ней проникнуть, вам придется сразиться со множеством врагов. Вот вам шпага — с этой шпагой вы можете дерзнуть на любой подвиг и смело смотреть в лицо опасности — только не роняйте ее из рук. Прощайте, я укроюсь под этой вот скалой. Если я понадоблюсь вам, чтобы увезти вас отсюда с вашей милой принцессой, я тотчас явлюсь: ее мать-королева — мой лучший друг, для того, чтобы ей услужить, я и явилась за вами». С этими словами сирена протянула королю шпагу, сделанную из цельного алмаза, блеск солнечных лучей мерк перед ее блеском, король понял, как пригодится ему этот подарок, и, не в силах найти слова, могущие выразить его благодарность, попросил сирену, чтобы она сама вообразила, какими чувствами отзывается благородное сердце на подобное великодушие.

Но пора сказать несколько слов о Фее пустыни. Видя, что ее любезный возлюбленный долго не возвращается, она сама поспешила к нему; она явилась на берег с сотней девушек, составляющих ее свиту, и все они несли королю богатые подарки. У одних были большие корзины, полные алмазов, у других в руках — золотые вазы искусной работы, а у некоторых — амбра, кораллы или жемчуга; были и такие, что несли на голове свитки тканей неописуемой красоты, а иные — фрукты, цветы и даже птиц. Но что сделалось с феей, которая замыкала это многолюдное и изысканное шествие, когда она увидела пучок тростника, как две капли воды похожий на Короля золотых россыпей. Пораженная ужасом и горем, она испустила такой страшный крик, что содрогнулись небеса, сотряслись горы и эхо донеслось до самой преисподней. Ни у одной из разгневанных фурий — Мегеры, Алекто или Тисифоны — никогда еще не было такого устрашающего вида. Фея бросилась на тело короля, она плакала, она рычала, она растерзала в клочья половину прекраснейших девушек своей свиты, принеся их в жертву тени любезного покойника. Потом она призвала к себе одиннадцать своих сестер, таких же фей, как она сама, и попросила их помочь ей воздвигнуть пышную усыпальницу молодому герою. И всех их обманул вид тростника. Конечно, это может показаться странным — ведь феям известно все, но мудрой сирене было известно еще больше, чем феям.

И вот пока феи доставляли порфир, яшму, агат и мрамор, статуи, барельефы, золото и бронзу, чтобы увековечить память короля, которого они считали мертвым, король благодарил любезную сирену, умоляя ее не оставлять его своим покровительством. Сирена самым ласковым голосом дала ему такое обещание и скрылась из глаз короля. А ему ничего не оставалось, как пуститься в путь к замку из стали.

Ведомый своей любовью, король шел быстрыми шагами, оглядываясь по сторонам в поисках своей обожаемой принцессы. Но вскоре ему пришлось заняться делом — его окружили четыре страшных сфинкса, они выпустили свои острые когти и растерзали бы короля на части, если бы ему, как и предсказала сирена, не сослужила службу алмазная шпага. Завидев ее блеск, чудовища бессильно повалились к ногам короля, а он каждому нанес смертельный удар. Но едва он двинулся дальше, как увидел шесть драконов, покрытых чешуей тверже железа. Как ни ужасно было это зрелище, король не утратил своей храбрости и, орудуя шпагой, рассек каждого дракона надвое. Он надеялся, что уже преодолел самые трудные препятствия, как вдруг его смутило еще одно. Навстречу королю вышли двадцать четыре прекрасные и грациозные нимфы и преградили ему путь цветочными гирляндами. «Куда вы идете, государь? — спросили они у короля. — Мы поставлены сторожить эти места, и если мы вас пропустим, и вас и нас постигнет страшная кара. Окажите нам милость, не упорствуйте. Неужто вы захотите обагрить вашу победоносную руку кровью двадцати четырех невинных девушек, не причинивших вам никакого зла?» Король растерялся: он не знал, как поступить, — он всегда гордился своей преданностью прекрасному полу и готов был служить ему сверх всякой меры; а тут ему предстояло убивать женщин. Но вдруг он услышал голос, укрепивший его решимость: «Рази, рази, — произнес этот голос, — не щади никого, иначе ты навеки лишишься своей принцессы».

И тотчас, не отвечая нимфам ни словом, король бросился в их ряды, разорвал гирлянды и стал без пощады орудовать шпагой, в одно мгновение разогнав их всех. Это было одно из последних препятствий на его пути — он вступил в небольшую рощу, пролетая над которой заметил Красавицу. Бледная и тоскующая, она и сейчас сидела на том же месте у ручья. Король с трепетом подходит к ней, но она бежит от него с таким негодованием и так поспешно, как если бы он был Желтым Карликом. «Не осуждайте меня, не выслушав, принцесса, — сказал ей король. — Я не изменил вам, я невиновен, но я, несчастный, сам того не желая, заслужил вашу немилость». — «Ах, злодей, я видела, как вы летели по воздуху с особой неслыханной красоты, неужели вы совершили этот полет против своей воли?» — «Да, принцесса, — ответил король, — против воли. Злая Фея пустыни, не довольствуясь тем, что приковала меня к скале, увлекла меня в своей карете на край земли, где я бы томился и поныне, если бы не помощь благодетельницы-сирены, которая доставила меня сюда. Я пришел, дорогая моя принцесса, чтобы вырвать вас из недостойных рук, которые держат вас в заточении. Не отвергайте же помощь преданнейшего из возлюбленных». И король бросился к ее ногам, но, пытаясь удержать принцессу за край ее платья, он, на беду, уронил свою грозную шпагу. А Желтый Карлик, который прятался под листом салата, едва увидев, что шпага, волшебная сила которой была ему известна, выпала из рук короля, тотчас ее схватил.

Принцесса, заметив Карлика, испустила страшный крик, но ее стоны только еще больше разозлили злобного коротышку. Произнеся несколько слов на своем тарабарском языке, он вызвал двух великанов; они заковали короля в железные цепи. «Теперь, — сказал Карлик, — мой соперник в моей власти, но я готов подарить ему жизнь и свободу, если вы немедля станете моей женой». — «Ах, лучше мне тысячу раз умереть!» — вскричал влюбленный король. «Увы, государь, — возразила принцесса. — Для меня нет ничего страшнее вашей смерти». — «А для меня, — продолжал король, — нет ничего ужаснее, чем принести вас в жертву этому чудовищу». — «Тогда умрем вместе», — предложила принцесса. «Дорогая моя принцесса, доставьте мне утешение — дайте умереть ради вас, и умереть одному». — «Никогда, — сказала принцесса. — Лучше уж я соглашусь исполнить ваше желание», — продолжала она, обращаясь к Желтому Карлику. «Как, жестокая принцесса! Ужели я должен стать свидетелем того, как вы назовете его своим супругом? Но тогда жизнь мне опостылеет». — «Нет, — заявил Желтый Карлик. — Принцесса назовет меня своим супругом, но ты не станешь свидетелем этого, — слишком опасен мне соперник, которого любят».

И с этими словами, невзирая на горестные слезы Красавицы, Карлик нанес королю удар в самое сердце, и тот упал к ногам принцессы. Принцесса не могла пережить своего возлюбленного — она рухнула на его тело, и вскоре ее душа соединилась с его душой. Так погибли эти славные и несчастные влюбленные, и сирена ничем не могла им помочь — ведь вся волшебная сила была заключена в алмазной шпаге.

Злой Карлик предпочел, чтобы принцесса умерла, чем видеть ее в объятьях другого, а Фея пустыни, прослышав обо всем, разрушила усыпальницу, которую сама возвела, потому что теперь она возненавидела память Короля золотых россыпей с такой же страстью, какую питала к нему при его жизни. А помогавшая влюбленным сирена, как ни горевала о случившемся великом несчастье, смогла вымолить у судьбы только одно — превратить умерших в деревья.[40] Прекрасные тела влюбленных стали двумя стройными пальмами. Храня вечную любовь друг к другу, они ласкают друг друга переплетенными ветвями и этим нежным союзом обессмертили свою страсть.

Кто в шторм клянется безрассудно
Все жертвы принести богам,
Бывает, даже не зайдет во храм,
Когда земли достигнет судно.
Судьба Красавицы — урок
Для всех, кто щедры на обеты:
Нельзя в беде давать зарок,
Который соблюсти в душе стремленья нету.

Белая кошка[41]

Жил однажды король, и было у него три сына, красивых и храбрых, но король боялся, как бы принцам не захотелось сесть на трон, не дожидаясь его смерти. Уже ходили даже слухи, будто они покровительствуют тем, кто может им помочь отнять у короля его королевство. Король чувствовал приближение старости, но ум и силы его нисколько не ослабли, поэтому он вовсе не желал уступать сыновьям сан, который носил с таким достоинством. Вот он и решил, что лучший способ оградить свой покой — это оттянуть время, поманив сыновей обещаниями, от исполнения которых он всегда сумеет уклониться.

Король призвал сыновей в свои комнаты и, милостиво поговорив с ними, добавил: «Согласитесь, дорогие дети, что мой преклонный возраст уже не позволяет мне вершить дела государства столь же усердно, сколь в былые годы. Я боюсь, как бы это не причинило вреда моим подданным, и решил уступить корону одному из вас. Но чтобы получить от меня такой дар, вы по справедливости должны постараться мне угодить и раздобыть что-нибудь такое, что порадует меня, когда я удалюсь в деревню. Думаю, что маленькая смышленая собачка меня могла бы развлечь, и потому, не отдавая предпочтения старшему сыну перед младшими, объявляю вам, что тот из вас, кто принесет мне самую красивую собачку, станет моим наследником». Принцы удивились, что их отцу захотелось вдруг иметь собачку, но обоим младшим братьям такое предложение сулило выгоду, и они охотно согласились отправиться на поиски собачки, а старший был слишком скромен, а может быть, слишком почтителен, чтобы отстаивать свои права. Принцы простились с королем, он оделил их деньгами и драгоценностями и добавил, что ровно через год, в тот же самый день и час, они должны явиться к нему с собачками.

Прежде чем отправиться в путь, братья встретились в замке, неподалеку от города. Они привели туда с собой ближайших своих наперсников и устроили там пиршество. Три брата поклялись друг другу в вечной дружбе и в том, что, выполняя просьбу отца, будут действовать без злобы и зависти и тот, кому выпадет удача, не забудет в своем счастье остальных. Наконец они пустились в путь, уговорившись по возвращении встретиться в этом же самом дворце, чтобы отсюда втроем отправиться к королю. Они не пожелали взять с собой провожатых и назвались вымышленными именами, чтобы не быть узнанными.

Каждый поехал своей дорогой, двое старших пережили множество приключений, но меня занимает только младший из братьев. Он был учтив, весел и находчив, отличался замечательным умом, благородным сложением, правильными чертами лица, ослепительной улыбкой и был на редкость искусен во всех подобающих принцу занятиях. Он приятно пел, он брал за душу своей проникновенной игрой на лютне и теорбе,[42] он умел рисовать — словом, был во всех отношениях совершенством, а отвага его граничила с дерзостью.

Не проходило дня, чтобы принц не покупал собак, больших и маленьких, борзых, догов, ищеек, гончих, спаньелей, пуделей, болонок. Если ему попадалась красивая собака, а потом другая, более красивая, он отпускал первую и оставлял вторую: не мог же он вести за собой свору из тридцати, а то и сорока тысяч собак, у него ведь не было ни свиты, ни лакеев, ни пажей. Принц шел все вперед и вперед, так и не решив, до каких пор будет идти, как вдруг заблудился в лесу, где его застигли дождь и гроза.

Он выбрал наугад одну из тропинок, долго шел по ней и наконец увидел, что впереди брезжит слабый огонек. «Верно, поблизости есть какое-нибудь жилье, где можно переждать непогоду до утра», — решил принц. Идя на огонек, он пришел к воротам дворца. Ворота были из чистого золота и украшены карбункулами, которые освещали все вокруг своим ярким и чистым светом. Этот-то свет и увидел издали принц. Стены были из прозрачного фарфора, и на них разноцветными красками изображена история фей от сотворения мира до новейших времен.[43] Не были тут забыты и знаменитые сказки об Ослиной Шкуре, о Вострушке, о Померанцевом дереве, о Миляне, о Спящей красавице, о Зеленом Уже и бесчисленное множество других. Принц очень обрадовался, увидев изображение принца Непоседы, потому что тот приходился ему дальним родственником. Впрочем, дождь и непогода помешали принцу дальше рассматривать картины, и не только потому, что он вымок до костей, но и потому, что в тех местах, куда не достигал свет карбункулов, попросту ничего не было видно.

Принц возвратился к золотым воротам и на алмазной цепочке увидел лапку косули. Его удивила вся эта роскошь и то, как спокойно и беззаботно живут обитатели замка. «Ведь в конце концов, — подумал он, — кто может помешать вору срезать эту цепочку, выковырять карбункулы и стать богачом до конца своих дней?»

Принц потянул лапку косули, и тут же зазвенел колокольчик, который, судя по звуку, был сделан из золота и серебра. Мгновение спустя дверь отворилась, но принц никого не увидел, только в воздухе показалось несколько рук и каждая держала факел. Принц так удивился, что не отважился переступить порог, но тут другие руки довольно решительно подтолкнули его вперед. Он повиновался им в сильном смущении и на всякий случай взялся за эфес шпаги, но едва он вошел в прихожую, сверху донизу выложенную порфиром и лазоревым камнем, два восхитительных голоса запели такую песенку:

Пугаться этих рук вы стали бы напрасно:
Ничто здесь не враждебно вам,
Лишь дивное лицо опасно
Боящимся любви сердцам.[44]

Принц решил, что его не могут так любезно приглашать во дворец, чтобы потом причинить ему зло, поэтому, когда его подтолкнули к двери из коралла, которая распахнулась при его приближении, он, не сопротивляясь, вошел в гостиную, выложенную перламутром, а потом и в другие покои, украшенные каждый по-своему таким множеством картин и драгоценностей, что принц был просто ослеплен. Тысячи огней, горевших в гостиной от пола до потолка, заливали своим светом и часть других комнат, хотя в тех тоже не было недостатка в люстрах, жирандолях и полочках, на которых стояли свечи, — словом, великолепие было такое, что трудно было поверить собственным глазам.

Принц миновал шестьдесят комнат, и тогда наконец руки, указывавшие ему путь, остановили его, и он увидел большое удобное кресло, само подкатившееся к камину. В камине тут же запылал огонь, и руки, которые показались принцу на редкость красивыми — белыми, маленькими, пухлыми и точеными, раздели его: он ведь, как я уже сказал, промок до нитки, и надо было позаботиться о том, чтобы он не простудился. Руки невидимок принесли ему рубашку, такую красивую, что впору было надеть ее в день свадьбы, и затканный золотом халат, на котором мелким изумрудом был вышит его вензель. Потом руки пододвинули к принцу туалетный столик. Все туалетные принадлежности также были необыкновенной красоты. Руки ловко причесали принца, почти не прикасаясь к нему, так что он остался очень доволен их услугами. Потом его снова одели, но не в его собственный костюм — ему принесли куда более роскошный наряд. Принц молча дивился всему происходящему, хотя иногда слегка вздрагивал от испуга, который все-таки не мог подавить.

Напудрив, завив, надушив и нарядив принца так, что он стал прекрасней Адониса, руки отвели его в великолепную залу, украшенную позолотой и богато обставленную. Висевшие кругом картины рассказывали историю знаменитейших котов и кошек:[45] вот Салоед, повешенный за ноги на совете крыс, вот Кот в сапогах, маркиз де Карабас, вот Ученый Кот, вот Кошка, превращенная в женщину, и Колдуны, превращенные в котов, а вот и шабаш со всеми его церемониями — словом, самые что ни на есть замечательные картины.

Стол был накрыт на два прибора, и возле каждого стоял золотой погребец; столик рядом был уставлен чашами из горного хрусталя и всевозможных редких камней — обилие их поражало глаз.

Пока принц гадал, для кого накрыли стол, он увидел вдруг, как в ограждении, предназначенном для маленького оркестра, рассаживаются коты; один из них держал в руках партитуру, исписанную диковинными нотами, другой — свернутый трубочкой лист бумаги, которым он отбивал такт; в руках у остальных были крошечные гитары. И вдруг все коты принялись мяукать на разные голоса и коготками перебирать струны гитар: это была в высшей степени диковинная музыка. Принц, пожалуй, вообразил бы, что попал в преисподнюю,[46] но дворец показался ему слишком прекрасным, чтобы допустить подобную мысль. Однако он все же зажал себе уши и расхохотался от души, видя, какие позы принимают и как гримасничают новоявленные музыканты.

Принц размышлял о чудесах, которые уже приключились с ним в этом замке, как вдруг увидел, что в зал входит крохотное существо, размером не больше локтя. Малютка была окутана покрывалом из черного крепа. Вели ее два кота, они были одеты в траур, в плащах и при шпагах, а за ними следовал длинный кошачий кортеж — некоторые коты несли крысоловки, набитые крысами, другие — клетки с мышами.

Принц не мог в себя прийти от изумления — он не знал, что и думать. Черная фигурка приблизилась к нему, и, когда она откинула покрывало, он увидел Белую Кошку, красивейшую из всех, какие когда-либо были и будут на свете. Кошечка казалась совсем молодой и очень грустной, она замурлыкала так нежно и очаровательно, что мурлыканье ее проникло в самое сердце принца. «Добро пожаловать, сын короля, — сказала она принцу. — Мое Мурлычество очень радо тебя видеть». — «Госпожа Кошка, — ответил принц, — вы великодушно оказали мне самый любезный прием. Но мне кажется, вы — не обычный зверек: дар речи, которым вы наделены, й роскошный замок, которым вы владеете, красноречиво свидетельствуют об этом». — «Сын короля, — сказала Белая Кошка, — прошу тебя, не говори мне учтивостей. Мои речи безыскусны и обычаи просты, но сердце у меня доброе. Вот что, — продолжала она, — пусть нам подадут ужин, а музыканты пусть умолкнут, ведь принц не понимает смысла их слов». — «А разве они что-то говорят, государыня?» — удивился принц. «Конечно, — ответила кошка. — У нас здесь есть поэты, наделенные замечательным талантом. Если ты поживешь у нас, быть может, ты их оценишь». — «Мне довольно услышать вас, чтобы в это поверить, — любезно сказал принц. — Но все же, государыня, я вижу в вас кошку редкостной породы».

Принесли ужин, руки, принадлежавшие невидимкам, прислуживали Белой Кошке и ее гостю. Сначала на стол поставили два бульона — один из голубей, другой из жирных мышей. Когда принц увидел второй из них, он поперхнулся первым, потому что сразу представил себе, что готовил их один и тот же повар. Но Кошечка, догадавшись по его выражению, что у него на уме, заверила его, что ему готовят пищу отдельно, и он может есть все, чем его угощают, не боясь, что в еде окажутся мыши или крысы.

Принц не заставил себя просить дважды, уверенный в том, что Кошечка не станет его обманывать. Он обратил внимание, что на ее лапке висит портрет в драгоценной оправе, — его это очень удивило. Полагая, что это портрет мэтра Котауса, он попросил Кошечку показать ему портрет. Каково же было его изумление, когда он увидел, что на нем изображен юноша такой красоты, что трудно было поверить в подобное чудо природы, и при этом он так похож на принца, будто портрет писан с него самого. Кошечка вздохнула и, еще больше загрустив, умолкла. Принц понял, что за этим скрывается какая-то необыкновенная тайна. Но расспрашивать он не осмелился, боясь разгневать или огорчить Белую Кошку. Он завел с ней разговор о тех новостях, которые ему были известны, и убедился, что она наслышана о делах, касающихся царствующих особ, и вообще обо всем, происходящем в мире.

После ужина Белая Кошка пригласила своего гостя в гостиную, где были устроены подмостки, на которых двенадцать котов и столько же обезьян исполнили балет. Коты были одеты маврами, обезьяны китайцами. Легко вообразить, как они скакали и прыгали, иногда впиваясь друг в друга когтями. Так закончился этот вечер. Белая Кошка пожелала гостю спокойной ночи, и руки, которые привели к ней принца, снова подхватили его и проводили в покои другого рода, нежели те, что он уже видел. Эти были не столько роскошны, сколько изысканны: стены их были сплошь покрыты крыльями бабочек, образующими узор в виде тысячи разнообразных цветов. Были здесь также и перья редкостных птиц, быть может, даже не виданных нигде, кроме этих мест. Ложе было застелено бельем из газа, украшенного множеством бантов. А зеркала тянулись от пола до потолка, и их резные золоченые рамы изображали множество маленьких амуров.

Принц лег спать, не говоря ни слова, ведь невозможно было поддерживать разговор с руками, которые ему прислуживали; спал он мало, и разбудил его какой-то смутный шум. Тотчас руки подняли его с постели и нарядили в охотничий костюм. Он выглянул во двор замка и увидел более пятисот котов — одни из них вели на поводке борзых, другие трубили в рог; затевался большой праздник — Белая Кошка выезжала на охоту и хотела, чтобы принц ее сопровождал. Услужливые руки подвели ему деревянного коня,[47] который мог нестись во весь опор и идти медленным шагом. Принц сначала заупрямился, не желая на него садиться. «Я ведь все-таки не странствующий рыцарь Дон-Кихот[48]», — говорил он. Но возражения ни к чему не привели, его усадили на деревянного коня. Чепрак и седло на нем были расшиты золотом и алмазами. Белая Кошка села верхом на обезьяну невиданной красоты и великолепия. Вместо черного покрывала она надела лихо заломленную кавалерийскую шапку, которая придавала ей столь решительный вид, что все окрестные мыши перепугались. В мире не бывало еще такой увлекательной охоты; коты бегали куда быстрее зайцев и кроликов, и, когда они хватали добычу, Белая Кошка тут же отдавала им их долю на съедение. Забавно было при этом наблюдать за их ловкими ухватками. Птицы тоже не чувствовали себя в безопасности, потому что котята вскарабкивались на деревья, а красавица обезьяна возносила Белую Кошку даже до орлиных гнезд, отдавая в ее власть Их высочеств орлят.

По окончании охоты Белая Кошка взяла рог длиной не больше пальца, но издававший такой громкий и чистый звук, что он слышен был за десять лье. Она протрубила два или три раза, и к ней в мгновенье ока явились все коты ее царства. Одни прилетели по воздуху, другие приплыли в лодках по воде — словом, никто никогда не видал такого огромного кошачьего сборища. Одеты все они были по-разному, и Кошка в сопровождении этой торжественной свиты отправилась в замок, пригласив принца следовать за ней. Он ничего не имел против, хотя ему казалось, что такое засилье кошек отдает нечистой силой и колдовством, но больше всего его удивляла сама Белая Кошка, говорящая человечьим языком.

Когда они вернулись во дворец, Кошечка снова надела свое длинное черное покрывало, потом они с принцем поужинали, он очень проголодался и ел с большим аппетитом. Подали напитки, принц с удовольствием выпил вина и тотчас забыл[49] о маленькой собачке, которую должен был привезти королю. Теперь он хотел только одного — мурлыкать с Белой Кошкой, иными словами — не отходить от нее ни на шаг. Они проводили дни в приятных увеселениях, иногда занимались рыбной ловлей, иногда охотились, потом представляли балеты, устраивали состязания наездников и придумывали еще множество других забав. Белая Кошка к тому же часто сочиняла стихи и песенки, такие пылкие, что видно было: у нее чувствительное сердце; подобным языком говорит только тот, кто любит. Но у секретаря Белой Кошки, престарелого кота, был такой плохой почерк, что хотя произведения ее сохранились, прочитать их невозможно.

Принц позабыл все — и даже свою родину. Руки, о которых я уже упоминал, продолжали ему прислуживать. Иногда Принц жалел, что не родился котом, тогда он мог бы всю жизнь проводить в этом приятном обществе. «Увы, — говорил он Белой Кошке, — мне будет так грустно с вами расстаться. Я вас так люблю. Станьте же девушкой или превратите меня в кота». Она благосклонно выслушивала его пожелания, но отвечала в туманных выражениях, так что он почти ничего не понимал.

Время летит быстро для того, кто не ведает ни забот, ни печалей, для того, кто весел и здоров. Но Белая Кошка знала, когда принцу надлежит вернуться, и, так как принц о возвращении больше не думал, сама ему об этом напомнила. «Знаешь ли ты, — спросила она его, — что тебе осталось всего три дня, чтобы найти собачку, которую хочет получить твой отец-король, и что твои братья уже нашли собачек, и притом очень красивых?» Принц опомнился и удивился собственной беспечности. «Какое тайное чародейство, — воскликнул он, — заставило меня забыть о том, что для меня важнее всего на свете? Речь идет о моей чести и славе. Где найти собачку, которая поможет мне получить корону, и где найти такого быстрого коня, который одолеет дальнюю дорогу?» Принца охватило беспокойство, и он заметно приуныл.

«Сын короля, — сказала ему Белая Кошка нежным голосом, — не горюй, я твой друг, ты можешь остаться у меня еще на один день, отсюда до твоего королевства всего пятьсот лье, и славный деревянный конь доставит тебя туда меньше чем за полсуток». «Спасибо, прекрасная Кошка, — отвечал ей принц. — Но мне мало вернуться к отцу, я должен привезти ему собачку». «Возьми вот этот желудь, — сказала Белая Кошка, — в нем собачка, которая прекрасней Большого Пса Сириуса». — «Ох, госпожа Кошка, Ваше величество изволит надо мной смеяться». — «Приложи желудь к уху, — посоветовала принцу Кошка, — и ты услышишь лай». Принц повиновался, и тотчас собачка залаяла: «Гав! гав!» Принц страшно обрадовался, ведь собачка, которая может уместиться в желуде, должна быть совсем крохотной. Он хотел было расколоть желудь, так ему не терпелось увидеть собачку, но Белая Кошка сказала, что собачка может простудиться в дороге и лучше ее не тревожить, пока принц не предстанет перед своим отцом-королем. Принц рассыпался в благодарностях и нежно простился с Кошкой. «Поверьте мне, — сказал он, — дни, что я провел рядом с вами, пролетели для меня так незаметно, что мне грустно вас покидать. И хотя вы — королева и ваши придворные коты куда остроумнее и учтивее наших, я все-таки прошу вас: поедемте со мной». В ответ на это предложение Белая Кошка только глубоко вздохнула.

Они расстались. Принц первым прибыл в замок, где уговорился встретиться с братьями. Вскоре приехали и они и очень удивились, увидев во дворе деревянного коня, более резвого, чем все лошади, которых держали в школе верховой езды.

Принц вышел навстречу братьям. Они обнялись и расцеловались и стали рассказывать друг другу о своих путешествиях. Но наш принц не рассказал братьям о том, что с ним приключилось: показав им жалкую собачонку, которая прежде вращала колесо вертела, он уверил их, будто она показалась ему такой хорошенькой, что он решил привезти ее королю. Как ни дружили между собой братья, двое старших втайне обрадовались, что младший сделал такой плохой выбор. Они сидели в это время за столом, и один толкнул другого ногой, как бы говоря, что с этой стороны им нечего бояться соперничества.

На другой день братья выехали все вместе в одной карете. Два старших принца везли в корзиночках двух собачек, таких красивых и хрупких, что страшно было до них дотронуться. А младший вез несчастную собачонку, вращавшую вертел, такую грязную, что все от нее шарахались. Принцы вошли в покои короля. Король не знал, какую из собачек выбрать, потому что обе собачки, привезенные старшими братьями, были почти одинаково хороши. Братья уже оспаривали друг у друга право наследовать королю, когда младший решил их спор, вынув из кармана желудь, подаренный Белой Кошкой. Он быстро его расколол, и каждый увидел крошечную собачку, которая лежала в нем на пушистой подстилке. Собачка могла бы прыгнуть сквозь обручальное кольцо, не задев его. Принц поставил ее на землю, и она тотчас стала танцевать сарабанду с кастаньетами так легко, как самая прославленная из испанских танцовщиц. Собачка переливалась всеми цветами радуги, а ее мягкая шерстка и уши свисали до самого пола. Король был весьма смущен: песик был так хорош, что придраться было просто не к чему.

Однако королю вовсе не хотелось расставаться со своей короной. Самые мелкие ее украшения были ему дороже всех собак в мире. Поэтому он сказал сыновьям, что очень доволен их стараниями, но они так успешно исполнили первое его желание, что, прежде чем сдержать слово, какое он им дал, он хочет еще раз испытать их усердие. Он дает им год на поиски полотна, такого тонкого, чтобы его можно было пропустить сквозь ушко самой тонкой вышивальной иглы. Все трое очень огорчились, что им снова придется отправиться на поиски. Но два принца, собачки которых уступали в красоте той, что привез младший, согласились. И каждый поехал своей дорогой, простившись уже не так дружелюбно, как в первый раз, потому что грязная собачонка, вращавшая вертел, несколько охладила их братские чувства.

Наш принц сел верхом на деревянного коня и, не желая помощи ни от кого, кроме Белой Кошки, на дружбу которой он надеялся, поспешно пустился в путь и вернулся в замок, где его однажды уже так хорошо приняли. Все ворота были распахнуты настежь, и замок, окна, крыша, башни и стены которого были освещены тысячами ламп, являл собой дивное зрелище. Руки, которые так хорошо прислуживали принцу раньше, снова встретили гостя и, взяв под уздцы великолепного деревянного коня, отвели его в конюшню, а принц тем временем отправился в покои Белой Кошки.

Она лежала в маленькой корзинке, на белой атласной подушечке, очень нарядной. Правда, ее ночной чепец был в беспорядке и сама она казалась грустной, но стоило ей увидеть принца, как она стала прыгать и резвиться, выказывая ему свою радость. «Хотя у меня и были причины ждать, что ты вернешься, сын короля, — сказала она, — признаюсь тебе, я все-таки не решалась надеяться на твое возвращение. Обыкновенно мне не везет и мои желания не исполняются, вот почему я так приятно удивлена». Благодарный принц осыпал Кошечку ласками. Он рассказал ей, чем увенчалось его путешествие, хотя, судя по всему, ей все было известно даже лучше, чем ему самому. Рассказал он и о том, что король пожелал, чтобы ему доставили полотно, которое могло бы пройти в игольное ушко. По правде говоря, признался принц, он не верит, что эту прихоть короля можно исполнить, но все-таки решил попытать счастья, во всем положившись на ее дружбу и содействие. Белая Кошка задумалась и сказала, что это дело не из легких, но, к счастью, в ее замке среди кошек есть искусные пряхи, да она и сама приложит лапку к работе и поторопит прях, так что пусть принц не беспокоится и не ищет далеко то, что скорее найдет у нее, нежели в каком-нибудь другом месте.

Появились руки, они внесли факелы, и принц, следуя за ними вместе с Белой Кошкой, вошел в величественную галерею, которая тянулась вдоль громадной реки, над которой зажигали удивительный фейерверк. В его огне должны были сгореть несколько кошек, которых сначала судили по всей форме. Их обвиняли в том, что они слопали жаркое, приготовленное на ужин Белой Кошке, сожрали ее сыр, выпили молоко и даже умышляли на ее особу в сговоре с Рубакой и Отшельником[50] — крысами, весьма известными в округе — таковыми их считает Лафонтен, а этот автор всегда говорит только правду. Однако выяснилось, что дело не обошлось без интриг и многие свидетели подкуплены. Как бы то ни было, принц упросил, чтобы виновных помиловали. Фейерверк никому не причинил вреда, а таких прекрасных потешных огней не видывал еще никто в мире.

Потом подали изысканный праздничный ужин, который доставил принцу больше удовольствия, чем фейерверк, потому что он сильно проголодался, хотя деревянный конь примчал его очень быстро — с такой скоростью принцу еще никогда не приходилось скакать. Последующие дни прошли так же, как они проходили в прошлый раз, — во всевозможных празднествах, которыми изобретательная Белая Кошка развлекала своего гостя. Наверное, впервые смертный так весело проводил время с кошками, не имея вокруг никакого другого общества.

Правда, Белая Кошка была наделена живым, отзывчивым и на редкость разносторонним умом. И была такой ученой, какой кошки не бывают. Принц иногда просто диву давался. «Нет, — твердил он ей, — тут что-то не так. У вас слишком много необыкновенных талантов. Если вы любите меня, прелестная Киска, откройте мне, каким чудом вы рассуждаете и мыслите так мудро, что вам впору заседать в академии среди самых великих умов?» — «Перестань задавать мне вопросы, сын короля, — говорила она. — Я не имею права отвечать на них, можешь строить какие угодно предположения, я не стану тебя оспаривать. Будь доволен тем, что, когда я с тобой, я не выпускаю коготков и принимаю близко к сердцу все, что тебя касается».

Второй год пролетел так же незаметно, как первый. Стоило принцу что-нибудь пожелать, и услужливые руки тотчас доставляли ему это — будь то книги, драгоценные камни, картины или античные медали. Ему довольно было сказать: «Я мечтаю заполучить такую-то драгоценность из собрания Великого Могола или персидского шаха, такую-то коринфскую или греческую статую», — как предмет его желаний, откуда ни возьмись, появлялся перед ним, неизвестно кем доставленный. В этом была своя прелесть — ведь для разнообразия приятно оказаться владельцем прекраснейших в мире сокровищ.

Белая Кошка, ни на минуту не забывавшая об интересах принца, объявила ему, что день его отъезда приближается, но чтобы он не беспокоился о полотне, в котором у него нужда, — она приготовила ему чудеснейшую ткань. «Но на этот раз, — добавила Кошка, — я хочу снарядить тебя в дорогу так, как подобает принцу твоего высокого рождения», — и, не дожидаясь ответа принца, она заставила его выглянуть во двор замка. Там стояла открытая коляска из золота, расписанная алой краской и вся украшенная галантными изречениями, которые тешили и глаз и ум. В коляску четверками была впряжена дюжина белоснежных коней в сбруе из алого бархата, расшитого алмазами и отделанного золотыми пластинами. Таким же бархатом была изнутри обита коляска, а за ней следовала сотня карет: каждая запряжена восьмеркой лошадей и в каждой сидели знатные вельможи в роскошных одеждах. Кроме них за коляской следовала еще тысяча гвардейцев-телохранителей, мундиры которых были покрыты такой богатой вышивкой, что даже не видно было, из какой материи они сшиты. И самое удивительное — повсюду были портреты Белой Кошки: и среди надписей на первой коляске, и в вышивке на мундирах гвардейцев; ее портреты висели также на лентах поверх камзолов, в которые были одеты вельможи, составлявшие свиту, — словно Белая Кошка наградила их этим новым орденом.

«Поезжай, — сказала принцу Кошка, — и явись ко двору твоего отца-короля так торжественно, чтобы, увидев все это великолепие, он не отказал тебе в короне, которую ты заслужил. Вот тебе орех, но смотри разбей его не раньше, чем предстанешь перед королем, — в нем ты увидишь полотно, о котором меня просил». — «Милая Беляночка, — сказал ей принц, — я так тронут вашей добротой, что признаюсь вам, если бы вы согласились, я предпочел бы провести жизнь рядом с вами, чем гнаться за почестями, на которые я, может быть, вправе рассчитывать в другом месте». — «Сын короля, — отвечала Белая Кошка, — я уверена в том, что у тебя доброе сердце, а это товар редкий среди венценосцев. Они хотят, чтобы все их любили, а сами не любят никого. Но ты доказываешь, что нет правил без исключений. Я ценю твою преданность Белой Кошке, которая, правду сказать, годна только ловить мышей». Принц поцеловал ей лапку и пустился в путь.

Если бы не знать, что деревянному коню понадобилось меньше двух дней, чтобы доставить принца за пятьсот лье от замка Белой Кошки, трудно было бы представить скорость, с какой мчался он на этот раз: та самая сила, которая воодушевляла деревянного коня, так подгоняла теперешнюю упряжку принца, что он и его провожатые провели в дороге не более суток, — ни разу не сделав привала, они прибыли к королю, куда уже явились два его старших сына. Видя, что их младший брат не показывается, принцы порадовались его нерасторопности и шепнули друг другу: «Вот тебе и счастливчик, наверно, он заболел или умер, не бывать ему нашим соперником в важном деле, которое предстоит решить». И они развернули привезенные ими ткани, которые и впрямь были такие тонкие, что проходили в ушко толстой иглы, — а вот в ушко тонкой они не прошли, и король, очень обрадованный тем, что нашелся предлог оспорить их права, показал им ту иглу, какую он имел в виду: по его приказу городские советники доставили ее из городской сокровищницы, где она хранилась под крепкими замками.

Этот спор вызвал большой ропот. Друзья принцев, в особенности старшего, чье полотно было более красивым, говорили, что это пустая придирка, и тут попахивает крючкотворством и плутнями. А приверженцы короля утверждали, что, поскольку условия не выполнены, король вовсе не обязан отказываться от трона. Конец препирательствам положили дивные звуки труб, литавр и гобоев — это со своей пышной свитой прибыл наш принц. И король и оба его сына были поражены таким великолепием.

Почтительно поклонившись отцу и обняв братьев, принц извлек из шкатулки осыпанный рубинами орех и расколол его. Он надеялся увидеть в нем хваленое полотно, но там оказался лесной орешек поменьше. Принц разбил и этот орех и очень удивился, когда обнаружил в нем вишневую косточку. Окружающие переглянулись, король тихонько посмеивался: он потешался над сыном, который оказался таким простаком, что поверил, будто можно привезти кусок полотна в ореховой скорлупке. А почему бы ему, собственно говоря, было не поверить, если принцу уже случилось раздобыть собачку, которая умещалась в желуде? Итак, принц расколол вишневую косточку, в ней оказалось ядрышко вишни, тут в зале поднялся гул, все хором говорили одно — принца, мол, одурачили. Принц не ответил ни слова на насмешки придворных — он расщепил ядрышко, в нем оказалось зерно пшеницы, а в нем просяное зернышко. Ну и ну! Тут уж принц и сам начал сомневаться и сквозь зубы пробормотал: «Ах, Белая Кошка, Белая Кошка! Ты посмеялась надо мной!» Но только он пробормотал эти слова, как почувствовал, что в руку ему впились кошачьи коготки и оцарапали до крови. Он не мог понять, для чего его царапнули — чтобы подбодрить или, наоборот, чтобы лишить его мужества. И все-таки он расщепил зернышко проса, и каково же было удивление собравшихся, когда принц извлек из него четыреста локтей полотна удивительной красоты — на нем были изображены все, какие только есть на земле, птицы, звери и рыбы, деревья, фрукты и растения; все морские редкости, ракушки и скалы, все небесные светила — солнце, луна, звезды и планеты. Были на нем также изображены короли и другие государи, правившие в ту пору в разных странах, а также их жены, возлюбленные, дети и все до одного подданные, так что не забыт был даже самый убогий оборвыш. И каждый был одет соответственно своему положению и по моде своей страны. Увидев это полотно, король побледнел так же сильно, как прежде покраснел принц, смущенный тем, что так долго ищет полотно. Принесли иглу и шесть раз протянули полотно сквозь ушко в одну и в другую сторону. Король и два старших принца угрюмо молчали, хотя полотно было такой редкостной красоты, что время от времени они все-таки вынуждены были признать, что свет не видывал ничего подобного.

Наконец король глубоко вздохнул и, обратившись к своим сыновьям, сказал: «Нет у меня в старости большего утешения, нежели видеть вашу ко мне почтительность, и потому я хочу подвергнуть вас еще одному испытанию. Отправляйтесь странствовать еще один год, и тот, кто по истечении этого срока привезет самую прекрасную девушку, пусть женится на ней и при вступлении в брак получит мою корону: ведь моему преемнику обязательно надо жениться. А я обещаю, я клянусь, что больше не стану медлить и вручу ему обещанную награду».

Конечно, это было несправедливо по отношению к нашему принцу. И собачка, и полотно, им привезенные, стоили не одного, а десяти королевств. Но у принца было такое благородное сердце, что он не стал перечить отцу и без дальних слов сел в свою карету. Вся его свита последовала за ним, и он возвратился к своей дорогой Белой Кошке. Она заранее знала, в какой день и час он прибудет, — весь его путь был усыпан цветами, и повсюду, а в особенности во дворце, курились благовония. Белая Кошка сидела на персидском ковре под шитым золотом балдахином в галерее, откуда она могла видеть, как принц подъехал ко дворцу. Встретили принца руки, которые прислуживали ему и прежде. А все кошки повскакали на водосточные трубы и оттуда приветствовали его громогласным мяуканьем.

«Что ж, сын короля, — сказала Белая Кошка, — ты опять возвратился, не получив короны?» — «Государыня, — ответил он, — ваши милости помогли мне ее заслужить, но мне кажется, королю так жалко с ней расстаться, что, если бы я ее получил, его горе было бы куда сильнее моей радости». — «Все равно, — возразила она, — надо сделать все, чтобы ее добиться. Я тебе в этом помогу, и, раз тебе нужно привезти ко двору твоего отца прекрасную девушку, я найду тебе ту, что поможет тебе заслужить награду. А пока давайте веселиться, я приказала устроить морское сражение между кошками и злыми окрестными крысами. Мои кошки, быть может, будут смущены, они ведь боятся воды, но в противном случае на их стороне были бы слишком большие преимущества, а надо по мере возможности соблюдать справедливость». Принц был восхищен мудростью госпожи Киски. Он долго расточал ей похвалы, а потом они вместе вышли на террасу, обращенную к морю. Кошачьи корабли представляли собой большие куски пробковой коры, на которых кошки плавали довольно ловко. А крысы соединили вместе множество яичных скорлупок — это был их флот. Битва разыгралась жестокая, крысы не раз бросались вплавь, а плавали они гораздо лучше кошек, так что победа раз двадцать переходила то на одну, то на другую сторону. Но адмирал кошачьего флота Котаус поверг крысиную рать в отчаяние. Он сожрал их предводителя — старую опытную крысу, которая трижды совершила кругосветное путешествие на настоящих больших кораблях, но не в качестве капитана или матроса, а как обыкновенная любительница сала.

Но Белая Кошка не хотела, чтобы несчастные крысы были полностью разгромлены. Она была мудрым политиком и полагала, что, если в стране совсем не останется ни мышей, ни крыс, ее подданные предадутся праздности, которая может нанести ей урон.[51] Принц провел этот год так же, как два предыдущие, то есть охотился, ездил на рыбную ловлю или сидел за шахматной доской, потому что Белая Кошка прекрасно играла в шахматы. Принц не мог удержаться и время от времени снова начинал ее расспрашивать, каким чудом она умеет говорить. Он хотел знать, уж не фея ли она, а может быть, ее колдовством превратили в кошку. Но поскольку Белая Кошка говорила всегда только то, что хотела сказать, она и отвечала лишь на то, на что хотела ответить; в этом случае она отделывалась ничего не значащими словами, и принц скоро понял, что она не хочет посвящать его в свою тайну.

Ничто не течет так быстро, как безоблачные и безмятежные дни, и если бы Белая Кошка не помнила о сроке, когда принцу пора было возвращаться ко двору, сам он без сомнения забыл бы о нем. И вот накануне того дня, когда ему надо было возвращаться, Кошка сказала принцу, что от него одного зависит, привезет ли он ко двору отца одну из самых прекрасных на свете принцесс, и что настал миг разрушить чары злых фей, но для этого принц должен решиться отрубить ей голову и хвост и немедля бросить их в огонь. «Как! — воскликнул принц. — Любимая моя Беляночка! Неужто я решусь на такое злодейство и убью вас! Нет, вы просто хотите испытать мое сердце, но, поверьте, оно никогда не изменит дружбе и признательности, какие питает к вам». — «Успокойся, сын короля, — возразила она. — Я вовсе не подозреваю тебя в неблагодарности, я знаю твою доблесть, но нашу судьбу решать не тебе и не мне. Сделай так, как я прошу, и мы оба будем счастливы. Клянусь честью благородной кошки, ты убедишься, что я твой истинный друг».

При мысли о том, что надо отрубить голову его милой Кошечке, такой прелестной и грациозной, слезы снова и снова навертывались на глаза принца. Он опять самыми нежными слог вами уговаривал ее избавить его от такого поручения, но она упорно твердила, что хочет погибнуть от его руки и что это единственный способ помешать его братьям получить корону. Словом, она так горячо убеждала принца, что он, весь дрожа, извлек шпагу из ножен и нетвердой рукой отсек голову и хвост своей милой подруге. И тут на его глазах совершилось дивное превращение. Тело Белой Кошки стало расти, и вдруг она превратилась в девушку, да в такую красавицу, что невозможно описать. Глаза ее покоряли сердца, а нежность удерживала их в плену. Осанка ее была величавой, весь облик благородным и скромным, она была и умна, и обходительна, словом — превыше всех похвал.

Принц, увидев ее, был поражен, но поражен так приятно, что решил, будто его околдовали. Он лишился дара речи, он глядел на прекрасную девушку и не мог наглядеться, но непослушный язык не в силах был выразить его изумление. Принц оправился только тогда, когда вдруг появилось множество дам и кавалеров, на плечи которых были накинуты шкурки котов или кошек, и все они простерлись ниц перед королевой, радуясь тому, что она снова обрела свой природный человеческий образ. Она отвечала им так ласково, что сразу видно было, какое у нее доброе сердце. Поговорив несколько минут со своими придворными, она приказала, чтобы ее оставили наедине с принцем. И тогда она начала свой рассказ.[52]

«Не подумайте, принц, что я всегда была Кошкой или что происхождение мое безвестно. Отец мой был владыкой шести королевств. Он нежно любил мою мать и позволял ей делать все, что ей заблагорассудится. А она больше всего любила путешествовать, и вот, когда она была беременна мной, ей захотелось увидеть гору, про которую рассказывали всякие чудеса. На пути к этой горе королеве сказали, что неподалеку находится старинный замок, где живут феи, и что нет на свете замка красивее, по крайней мере, если верить дошедшему до нас преданию, потому что судить об этом никто не может, ибо туда не ступала нога человека; одно известно наверное — в саду у фей растут такие прекрасные плоды, сочные и нежные, каких никому и никогда не приходилось отведывать.

Королеву, мою мать, охватило вдруг такое неистовое желание попробовать эти плоды, что она повернула к замку. Она приблизилась к воротам великолепного жилища, которое сверкало золотом и лазоревым камнем, но напрасно она стучала в двери, никто не появлялся на ее стук — казалось, замок вымер. Однако это препятствие только еще разожгло нетерпение моей матери, она послала своих слуг принести веревочные лестницы, чтобы перелезть через ограду сада, и им бы это удалось, если бы стены не стали сами собой расти у них на глазах. Тогда слуги королевы стали привязывать одну лестницу к другой, но лестницы обрывались под теми, кто пытался по ним взобраться, и люди падали на землю, ломая себе руки и ноги или разбиваясь насмерть.

Королева пришла в отчаяние: она видела ветви, гнувшиеся под тяжестью плодов, которые казались ей необыкновенно вкусными, и решила, что если она их не отведает, то умрет. И вот она приказала разбить возле замка роскошные шатры и полтора месяца прожила в них вместе со своей свитой. Она не спала, не ела, а все вздыхала и говорила только о плодах этого неприступного сада. Наконец она опасно занемогла, и никто не мог облегчить ее страдания, потому что неумолимые феи даже ни разу не показались королеве с тех пор, как она разбила шатры поблизости от их жилища. Все придворные были в страшном горе. В шатрах раздавались только слезы да стоны, а умирающая королева просила у тех, кто ей прислуживал, принести плодов, но она желала только тех плодов, в которых ей было отказано.

Однажды ночью, когда ей удалось ненадолго забыться сном, она, проснувшись, увидела, что у ее изголовья сидит в кресле маленькая старушка, безобразная и дряхлая. Не успела королева удивиться, почему придворные дамы разрешили незнакомке приблизиться к ее особе, как та вдруг сказала: «Твое величество очень нам докучает, упрямо желая отведать плодов с наших деревьев. Но поскольку дело идет о твоей драгоценной жизни, мы решили уделить тебе столько плодов, сколько ты сможешь унести с собой и съесть здесь, на месте, однако за это ты должна сделать нам подарок». — «Ах, добрая матушка, — воскликнула королева, — говорите, я готова отдать вам мое королевство, мое сердце, мою душу, только бы поесть ваших плодов, мне за них ничего не жалко отдать». — «Мы хотим, — отвечала старуха, — чтобы ты отдала нам дочь, которую носишь в своем чреве. Как только она родится на свет, мы возьмем ее к себе. Мы сами ее вырастим, мы одарим ее всеми добродетелями, красотой и ученостью, словом, она станет нашим дитятей, мы сделаем ее счастливой, но помни, что Твое величество увидит ее не раньше, чем она выйдет замуж. Если ты согласна на эти условия, я тотчас вылечу тебя и отведу в наш сад. Хотя сейчас ночь, тебе все будет видно как днем, и ты сможешь выбрать все, что захочешь. А если мои слова тебе не по нраву, спокойной ночи, госпожа королева, я иду спать». — «Как ни жестоки ваши условия, — отвечала королева, — я их принимаю, потому что иначе я умру: я чувствую, что не протяну и дня, а стало быть, погибнув сама, погублю свое дитя. Вылечите меня, мудрая фея, — продолжала она, — и позвольте мне без промедления воспользоваться обещанным правом».

Прикоснувшись к королеве золотой палочкой, фея сказала: «Да избавится Твое величество от недуга, который приковывает тебя к постели», — и тотчас королеве показалось, будто ее тело освободили от сковывавших его тяжелых и грубых одежд, только кое-где она все-таки еще ощущала их прикосновение — должно быть, в этих местах болезнь поразила ее особенно глубоко. Королева позвала своих дам и, улыбаясь, сказала им, что чувствует себя отлично, сейчас она встанет, перед ней наконец-то распахнутся крепко запертые, неприступные двери волшебного замка и она сможет поесть чудесных плодов и унести их с собой.

Дамы все до одной вообразили, что королева бредит и в бреду ей мерещатся вожделенные плоды. Не отвечая ей, они залились слезами и пошли будить врачей, чтобы те посмотрели, что с королевой. А королева была в отчаянии от этого промедления. Она приказала, чтобы ей немедленно подали ее платье, — дамы отказывались, королева рассердилась, покраснела. Окружающие решили, что у нее лихорадка. Однако пришли врачи и, пощупав у королевы пульс и вообще проделав все, что полагается в подобных случаях, должны были признать, что королева совершенно здорова. Придворные дамы, поняв, какую оплошность совершили из усердия, поспешили ее загладить, как можно скорее одев королеву. Каждая попросила у нее прощения, все успокоилось, и королева поспешила вслед за старой феей, которая по-прежнему ее ждала.

Королева вошла во дворец, который был так прекрасен, что никакой другой дворец не мог с ним сравниться. Вы легко поверите мне, принц, — добавила Белая Кошка, — если я скажу вам, что это тот самый дворец, где мы с вами сейчас находимся. Две другие феи, моложе первой, встретили мою мать на пороге и любезно ее приветствовали. Она просила их тотчас проводить ее в сад, к шпалерам, где растут самые лучшие плоды. «Все они равно хороши, — отвечали феи, — и если бы не твое желание самой их сорвать, мы могли бы просто кликнуть их и они явились бы на наш зов». — «Умоляю вас, сударыни, — воскликнула королева, — дайте мне приятную возможность увидеть это чудо». Старшая из фей вложила в рот пальцы и три раза свистнула, а потом крикнула: «Абрикосы, персики, вишни, сливы, груши, черешни, дыни, виноград, яблоки, апельсины, лимоны, смородина, клубника, малина, явитесь на мой зов!» — «Но ведь те, кого вы зовете, — удивилась королева, — зреют в разное время года». — «В нашем саду не так, — отвечали феи. — Все плоды, растущие на земле, у нас круглый год бывают спелыми, сочными и никогда не гниют и не червивеют».

И в эту минуту явились все те, кого созвала фея, — они катились и прыгали все вперемежку, но при этом не мялись и не пачкались, и королева, горя нетерпением исполнить свое желание, кинулась к ним и схватила первые, какие подвернулись ей под руку. Она не съела, а жадно проглотила их.

Утолив немного свой голод, она попросила фей провести ее к шпалерам, чтобы полюбоваться плодами, прежде чем их нарвать. «Охотно, — ответили все три, — только не забудь про обещание, что ты нам дала, тебе уже нельзя от него отступиться». — «Я уверена, — сказала королева, — что жить у вас очень приятно, а дворец ваш так прекрасен, что, не люби я горячо моего супруга-короля, я бы и сама охотно осталась с вами. Поэтому не бойтесь, я не нарушу свое слово». Феи, очень довольные ее словами, открыли королеве все калитки и ворота, и она оставалась в их саду три дня и три ночи, не желая уходить, — так ей понравились плоды. Она нарвала плодов и про запас и, поскольку они никогда не портятся, приказала нагрузить ими четыре тысячи мулов, чтобы увезти их с собой. Феи дали королеве золотые корзины искусной работы, чтобы было куда положить подаренные ими плоды, и преподнесли ей много драгоценных редкостей. Они обещали королеве растить меня как принцессу, наделить меня всеми совершенствами и найти для меня мужа, а королеву они, мол, уведомят о дне бракосочетания и надеются, что она явится на свадьбу.

Король был счастлив, что королева наконец вернулась, радовался и весь двор, балы сменялись маскарадами, конными состязаниями и всевозможными пиршествами, и на них, как особое лакомство, подавали плоды, привезенные королевой. Король предпочитал их всем другим угощениям. Он ведь ничего не знал о договоре, который королева заключила с феями, и часто спрашивал ее, в какой стране она побывала и где ей удалось найти такие удивительные плоды. Королева отвечала, что они растут на горе, почти неприступной, но в другой раз уверяла, что они растут в долинах, а потом, что в саду или в густом лесу. Король дивился противоречивым ответам королевы. Он пытался расспросить ее спутников, тех, кто сопровождал королеву в путешествии, но она столько раз наказывала им молчать о ее приключении, что они не смели открыть рта. Однако, видя, что скоро ей придет срок родить, королева стала с беспокойством думать о том, что обещала феям, и впала в глубокую печаль. Она поминутно вздыхала и менялась на глазах. Король потерял покой. Он стал просить королеву рассказать ему, что ее тревожит, и после мучительных колебаний она наконец призналась ему во всем, что произошло между нею и феями и как она обещала им отдать дочь, которую она родит. «Что я слышу! — воскликнул король. — У нас нет детей, вы знаете, как я о них мечтаю, и ради того, чтобы съесть несколько яблок, вы способны были обещать в дар свою дочь? Значит, вы совсем меня не любите». И он осыпал королеву такими жестокими упреками, что моя несчастная мать едва не умерла с горя. Но король этим не удовольствовался — он приказал запереть королеву в башню, а кругом поставил охрану, чтобы она не могла сноситься ни с кем, кроме тех, кто ей прислуживал, и притом он удалил всех придворных, которые сопровождали королеву в замок к феям.

Разлад между королем и королевой поверг весь двор в страшное уныние. Вместо прежних богатых одежд все надели другие, выражавшие всеобщий траур. Что до короля, он был неумолим — он больше не желал видеть свою супругу и, едва я появилась на свет, повелел перенести меня к себе во дворец, чтобы я росла возле него, а моя несчастная мать оставалась пленницей. Феи, конечно, знали обо всем происходящем. Они разгневались — они хотели, чтобы я жила у них, они смотрели на меня как на свою собственность и считали, что меня у них украли. Прежде чем найти способ мести, соразмерный их гневу, они послали королю пышное посольство, предлагая ему освободить королеву из заточения, вернуть ей свою милость и прося также отдать меня послам, чтобы самим меня вырастить и воспитать. Но посланцы фей были такими крохотными и уродливыми — это были безобразные карлики, — что они не сумели убедить короля. Он грубо отказал им в просьбах, и, если бы они не поспешили уехать, быть может, им пришлось бы совсем плохо.

Узнав о том, как поступил мой отец, феи пришли в страшную ярость, и, обрушив на шесть его королевств страшные бедствия, чтобы их опустошить, наслали на них еще и ужасного дракона, который отравлял ядом все места, где проходил, пожирал мужчин и детей и своим дыханием губил деревья и растения.

Король был в отчаянии, он вопрошал всех мудрецов своего королевства о том, что ему делать, чтобы спасти своих подданных от обрушившихся на них несчастий. Мудрецы посоветовали ему созвать со всего мира лучших врачей и привезти самые лучшие лекарственные снадобья, а кроме того обещать жизнь осужденным на смерть преступникам, которые захотят сразиться с драконом. Королю понравился этот совет, он ему последовал, но это не помогло. Люди продолжали умирать, а дракон сожрал всех тех, кто решился с ним сразиться, так что пришлось королю обратиться за помощью к фее, которая покровительствовала ему с ранних лет. Она была очень стара и почти не вставала с постели, король сам отправился к ней и стал ее укорять, что она видит, как его преследует судьба, но не хочет ему помочь. «Я ничего не могу сделать, — сказала фея. — Вы разгневали моих сестер. Мы обладаем равной властью и редко действуем друг против друга. Лучше умилостивьте их, отдав им вашу дочь, — маленькая принцесса принадлежит им. Вы посадили королеву в темницу, но чем провинилась перед вами эта славная женщина, что вы обошлись с ней так жестоко? Решитесь исполнить слово, которое она дала феям, и, поверьте мне, вы будете осыпаны благодеяниями».

Король, мой отец, нежно меня любил, но, не видя другого средства спасти свое королевство и избавить его от губителя-дракона, он сказал своей приятельнице-фее, что решил последовать ее совету и готов отдать меня феям, поскольку она уверяет, что меня будут холить и лелеять, как подобает принцессе моего происхождения, что он также вернет во дворец королеву и просит фею сказать, кому он должен поручить отнести меня в волшебную обитель фей. «Принцессу в ее колыбели надо отнести на вершину Цветочной горы, — отвечала фея, — вы можете даже остаться поблизости, чтобы стать свидетелем празднества, которое там разыграется». Тогда король сказал ей, что через неделю он вместе с королевой пойдет на эту гору и пусть, мол, фея предупредит своих сестер, чтобы они устроили все, как найдут нужным.

Едва король вернулся в замок, он послал за королевой и принял ее так же ласково и торжественно, как гневно и сурово отправлял ее в заточение. Она была удручена и настолько изменилась, что он с трудом узнал бы ее, если бы сердце не уверило его, что перед ним та самая женщина, которую он любил. Со слезами на глазах он просил ее забыть все горести, какие ей причинил, и заверил ее, что больше никогда в жизни ничем ее не огорчит. Она отвечала ему, что сама навлекла на себя эти горести, опрометчиво посулив феям отдать им свою дочь, и извинить ее может только то, что она была тогда в ожидании. Король сказал жене, что решил отдать меня феям. Тут уже королева стала противиться его намерению. Можно было подумать, что это какой-то рок и что мне навеки суждено стать предметом несогласий между моими родителями. Моя мать долго стенала и плакала, но не добилась того, чего хотела (король видел, какие страшные последствия влечет за собой неповиновение феям, потому что наши подданные продолжали погибать, словно они были виноваты в прегрешениях нашей семьи); тогда наконец королева уступила и все было приготовлено для церемонии.

Меня положили в колыбель из перламутра, украшенную творениями самого изысканного искусства. Колыбель была вся увита живыми цветами и гирляндами из разноцветных драгоценных камней, которые под лучами солнца сверкали так ослепительно, что на них больно было смотреть. Роскошь моего наряда превосходила, если только это возможно, роскошь колыбели: свивальники мои скреплены были крупными жемчужинами. Несли меня на особых легчайших носилках двадцать четыре принцессы королевского рода, одеты принцессы были по-разному, но в знак моей невинности им должно было быть во всем белом. А за нами шествовали придворные — каждый на подобающем его званию месте.

Поднимаясь по склону горы, все услышали мелодичную музыку, которая все приближалась. Наконец появились феи — их было числом тридцать шесть, потому что они созвали всех своих подруг. Каждая сидела в жемчужной раковине, больше той, на которой Венера явилась из морской пены. Везли их морские кони, которые довольно неуверенно ступали по земле, феи были наряжены более роскошно, нежели первые среди земных королев — но при том они были старыми и безобразными. Они держали в руках оливковую ветвь, чтобы дать знать королю, что своим послушанием он заслужил их милость. И когда меня передали в их руки, они осыпали меня такими бурными ласками, что можно было подумать, будто отныне нет у них в жизни другой цели, как только сделать меня счастливой.

Дракон, мстивший по их повелению моему отцу, шел следом за ними на алмазной цепи. Феи передавали меня из рук в руки, ласкали, одарили меня множеством счастливых свойств, а потом начали танец фей. Это очень веселый танец: трудно даже представить себе, как резво скакали и прыгали старые дамы. Потом к ним подполз на коленях дракон, пожравший стольких людей. Три феи — те, кому моя мать обещала меня подарить, — уселись на него верхом, а мою колыбель поставили посредине, и едва они хлестнули дракона волшебной палочкой, как он расправил огромные чешуйчатые крылья, более тонкие, чем самый тонкий Шелк. На этом драконе феи направились в свой замок. Моя мать, увидев, что меня водрузили на спину страшного чудовища, не удержалась и стала кричать. Но король утешил жену, сославшись на свою покровительницу-фею, которая заверила его, что мне не сделают ничего худого и печься обо мне будут так же, как пеклись бы в его собственном дворце. Королева успокоилась, хотя ей очень грустно было со мной расстаться на такой долгий срок, да еще по собственной вине, потому что, не захоти она отведать плодов из волшебного сада, я осталась бы в королевстве своего отца и на мою долю не выпали бы те горести, о каких мне предстоит вам рассказать.

Знайте же, сын короля, что мои стражницы выстроили для меня башню, в которой было множество красивых комнат — для каждого времени года свои, а в них дорогая мебель, интересные книги, но дверей в башне не было — проникнуть в нее можно было только через окна, расположенные очень высоко. В башне был прекрасный сад с цветами, фонтанами и сводами зеленых аллей, защищавших от зноя в самый разгар жары. В этой башне феи вырастили меня, окружив меня заботой, большей даже, чем они обещали королеве. Одета я была всегда по самой последней моде и так роскошно, что, если бы кто-нибудь меня увидел, он решил бы, что на мне свадебный наряд. Меня учили всему, что положено знать особе моего возраста и происхождения. Я не доставляла феям хлопот — я усваивала все с неописуемой легкостью. Моя кротость была им по нраву, и, так как я никогда никого, кроме них, не видела, может статься, я и прожила бы в покое до конца моих дней.

Феи постоянно навещали меня верхом на драконе, о котором я уже рассказывала. Они никогда не упоминали ни о короле, ни о королеве, они называли меня своей дочерью, и я им верила. В башне со мной жили только попугай и маленькая собачка, которых феи подарили мне, чтобы те меня развлекали, потому что оба были наделены разумом и говорили человечьим языком.

Башня одной своей стороной выходила к оврагу, по дну которого тянулась дорога, она была вся в колдобинах и заросла деревьями, вот почему, с тех пор как меня поместили в башню, я ни разу не видела, чтобы по ней кто-нибудь ехал. Но однажды, когда я стояла у окна, беседуя с попугаем и собачкой, я услышала шум. Я огляделась по сторонам и увидела молодого всадника, который остановился послушать наш разговор. До тех пор я видела мужчин только на картинах. Я вовсе ничего не имела против этой неожиданной встречи и, не подозревая о том, как опасно созерцать предмет, достойный любви, подошла ближе, чтобы получше разглядеть юношу, и чем больше я на него смотрела, тем больше удовольствия мне это доставляло. Он низко поклонился мне, не сводя с меня взгляда, и видно было, что он в затруднении ищет способа поговорить со мной: окно мое было расположено очень высоко и он боялся, что его могут услышать, а он знал, что я живу в замке у фей.

Стемнело совсем неожиданно, или, точнее сказать, мы просто не заметили, как стемнело: молодой человек несколько раз протрубил в рог, усладив мой слух его звуками, и скрылся. Но было настолько темно, что я даже не увидела, в какую сторону он ускакал. Я глубоко задумалась, мне уже не доставляла обычного удовольствия болтовня моего попугая и собачки. Между тем они говорили очень забавно, потому что волшебные животные наделены остроумием, но мысли мои были заняты другим, а притворяться я не умела. Попугай это заметил, но он был хитер и не подал виду, какие сделал наблюдения.

Встала я с рассветом. И сразу бросилась к окну. Я была приятно удивлена, увидев у подножья башни молодого кавалера. На нем был роскошный наряд. Наверно, он надел его ради меня, — подумала я и не ошиблась. Молодой человек говорил со мной через своеобразный рупор, который усиливает голос, с его помощью он сказал мне, что до сих пор был равнодушен к красавицам, которых ему пришлось встречать, но моя красота в мгновение ока так его поразила, что отныне ему просто необходимо видеть меня каждый день — иначе он умрет. Я была очень довольна его любезными словами, но огорчилась, что не смею ему ответить: ведь для этого мне надо было громко кричать, а тогда феи услышали бы меня лучше, чем он. В руках у меня были цветы, я бросила их ему, он принял их как несказанную милость, осыпал поцелуями и стал меня благодарить. Потом он спросил, дозволю ли я ему каждый день в назначенный час приходить ко мне под окно и не соглашусь ли я подарить ему что-нибудь на память. У меня на руке было бирюзовое кольцо, я сорвала его с пальца и торопливо бросила юноше, сделав знак, чтобы он немедля удалился, потому что услышала, как с другой стороны к башне на своем драконе приближается фея Злодейка, которая везет мне завтрак.

Первыми словами, какие она произнесла, оказавшись в моей комнате, были: «Я чую человечий голос![53] Ищи, дракон!» Что со мной сделалось! Я помертвела от страха при мысли, что дракон вылетит через другое окно, преследуя юношу, который был мне уже далеко не безразличен. «Вы, конечно, шутите, добрая моя матушка, — сказала я (старая фея требовала, чтобы я называла ее матушкой). — Вы шутите, когда говорите, будто чуете человечий голос. Разве голоса пахнут? Да и если это так, какой смертный решится подняться в эту башню?» — «Ты права, дочь моя, — отвечала она, — я очень рада, что ты так разумно рассуждаешь, просто моя ненависть к людям столь велика, что иногда мне кажется, будто они неподалеку». Она протянула мне мой завтрак и мою прялку. «Когда поешь, садись за работу, вчерашний день ты провела в праздности, — сказала она, — мои сестры будут сердиться». И в самом деле, я так много думала о незнакомце, что не притрагивалась к работе.

Как только фея улетела, я упрямо отбросила прялку и поднялась на террасу, чтобы видеть как можно дальше вокруг. У меня была отличная подзорная труба[54] — все было доступно моему взору, я огляделась кругом и на вершине горы увидела моего незнакомца. Окруженный пышным двором, он отдыхал под сенью богатого, затканного золотом шатра. Я поняла, что он сын какого-нибудь короля, живущего по соседству с волшебным замком. Опасаясь, как бы страшный дракон не учуял юношу, если он снова придет к башне, я приказала попугаю лететь к этой горе; там он найдет того, кто со мной говорил, пусть попросит его от моего имени больше не возвращаться, потому что я боюсь, чтобы феи, зорко меня стерегущие, не сыграли с ним злой шутки.

Попугай исполнил мое поручение, как подобает умной птице. Придворные были очень удивлены, когда он, взмахнув крыльями, опустился на плечо принца и что-то зашептал ему на ухо. Принца это посольство и обрадовало, и огорчило. Ему было приятно, что я о нем беспокоюсь, но препятствия, мешавшие ему беседовать со мной, удручали его, хотя и не угасили в нем решимость снискать мое расположение. Он засыпал попугая расспросами, а попугай в свою очередь засыпал расспросами принца, потому что от природы был любопытен. Принц просил гонца передать мне кольцо взамен моего бирюзового: кольцо принца тоже было из бирюзы, но гораздо красивее моего, оно было вырезано в форме сердца и усыпано алмазами. «По справедливости, — сказал принц попугаю, — я должен обойтись с вами, как с послом. Вот вам мой портрет, не показывайте его никому, кроме вашей очаровательной госпожи». И он спрятал под крылом попугая свой портрет, а кольцо попугай нес в клюве.

Я ждала возвращения своего зеленого гонца с нетерпением, дотоле мне неведомым. Попугай объявил мне, что тот, к кому я его послала, могущественный государь, что он принял его как нельзя лучше и я должна знать: отныне он живет и дышит только ради меня; пусть являться к башне грозит ему опасностью, он готов лучше погибнуть, чем не видеться со мной. Эти новости повергли меня в страшную тревогу, я заплакала. Попугай и собачка стали наперебой меня утешать, ведь они меня горячо любили. Потом попугай отдал мне кольцо принца и показал его портрет. Признаюсь вам, возможность созерцать вблизи того, кого я видела только издали, доставила мне ни с чем не сравнимую радость. Принц понравился мне еще больше, чем прежде; в голове моей теснилось множество мыслей, и отрадных, и печальных, которые привели меня в необычное волнение. Феи, явившиеся меня навестить, тотчас это заметили. Они решили между собой, что я, как видно, затосковала и надо найти мне мужа из мира фей. Они перебрали многих женихов и наконец остановили свой выбор на короле-карлике Мигонне, королевство которого лежало в пятистах тысячах миль от их замка. Но фей это не смущало. Попугай подслушал, что говорилось на их благородном совете, и рассказал обо всем мне. «Ах, дорогая моя госпожа, — добавил он, — как мне вас жалко, если вам придется стать королевой Мигоннетой. Король уродец, на которого страшно смотреть. Мне очень грустно вам это говорить, но, по правде сказать, принц, который вас любит, не взял бы его даже в лакеи». — «А разве ты видел его, попугай?» — «Еще бы, — отвечал он. — Мы выросли на одной ветке». — «То есть как это на ветке?» — переспросила я. «Ну, да, — сказал попугай. — На ногах у Мигонне орлиные когти[55]».

Этот рассказ поверг меня в глубокое горе. Я глядела на портрет прекрасного принца, я понимала, что он подарил попугаю портрет только для того, чтобы я могла его видеть. И когда я сравнивала принца с Мигонне, я теряла вкус к жизни и готова была лучше умереть, чем выйти замуж за карлика.

Ночь я провела без сна. Попугай и собачка развлекали меня разговорами. Под утро я наконец задремала, и тут собачка, у которой был тонкий нюх, почуяла, что принц стоит у подножья башни. Она разбудила попугая: «Готова биться об заклад, — сказала собачка, — что принц стоит внизу». — «Замолчи, трещотка, — отвечал попугай. — Сама ты почти не смыкаешь глаз, и ушки у тебя на макушке, вот ты и не даешь спать другим». — «Побьемся об заклад, — настаивала добрая собачка, — я знаю, что он там!» — «А я уверен, что его там нет, — возразил попугай. — Разве я сам от имени нашей госпожи не запретил ему сюда являться?» — «Ну и насмешил ты меня своими запретами, — воскликнула собачка. — Да разве влюбленный станет слушать кого-нибудь, кроме своего сердца?» — И с этими словами песик с такой силой стал теребить крылья попугая, что тот рассердился. Крики обоих разбудили меня, они объяснили мне, из-за чего у них вышел спор, я бросилась или, лучше сказать, подлетела к окну и увидела принца — он протягивал ко мне руки и через свой рупор объявил мне, что более не может без меня жить и молит меня найти способ покинуть башню или впустить его внутрь, что он клянется всеми богами, небом, землей, огнем и водой,[56] что он тотчас назовет меня своей супругой и я стану одной из самых могущественных королев в мире.

Я приказала попугаю передать принцу, что его желание почти неисполнимо, но все же, полагаясь на его слова и клятвы, я постараюсь исполнить его просьбу; но я умоляю его не приходить сюда каждый день, потому что его могут заметить, а феи не знают пощады.

Он ушел вне себя от радости, окрыленный надеждой, которую я ему подала, а я, обдумав то, что ему обещала, совершенно растерялась. Как выйти из башни, в которой нет дверей? Да притом не имея других помощников, кроме попугая и собачки. И к тому же я так молода и неопытна! И так боязлива. Я решила даже и не делать попытки предпринять то, в чем я никогда не преуспею, и послала попугая передать это принцу. Принц хотел покончить счеты с жизнью прямо на глазах у попугая и поручил ему уговорить меня прийти к нему, чтобы увидеть, как он умрет, или утешить его. «Государь! — вскричал крылатый посол, — мою госпожу уговаривать не надо — она полна желания вас утешить, но это не в ее власти».

Когда попугай сообщил мне обо всем происшедшем, я стала горевать еще сильнее. Явилась фея Злодейка, она заметила, что глаза у меня покраснели и опухли, она поняла, что я плакала, и сказала, что, если я не открою ей причину моих слез, она меня сожжет. Ее угрозы всегда были ужасны. Я, вся дрожа, отвечала, что устала сидеть за прялкой и что мне хочется сплести сети, чтобы ловить птичек, которые расклевали плоды в моем саду. «Из-за этого плакать не стоит, дочь моя, — сказала она. — Я принесу тебе столько шнурков, сколько ты захочешь». И в самом деле она доставила мне шнурки в тот же вечер, но наказала поменьше работать и прихорошиться, потому что скоро явится король Мигонне. Я содрогнулась от этой горестной вести, но промолчала.

Как только она улетела, я села плести сеть, но на самом деле я плела веревочную лестницу, и она получилась отличной, хотя до тех пор мне не случалось видеть веревочных лестниц. Правда, тех шнурков, что принесла фея, мне не хватило, а она повторяла: «Дочь моя, твоя работа похожа на ту, что делала Пенелопа,[57] она не двигается с места, а ты все просишь новых шнурков». — «Как вам будет угодно, добрая матушка, — отвечала я, — но разве вы не видите, что я не знаю, как плетут сети, и только все порчу? Но может, вы боитесь, что я разорю вас на этих шнурках?» Мое простодушие позабавило фею, хотя, вообще говоря, она была всегда хмурая и очень жестокая.

Я послала попугая передать принцу, чтобы он явился вечером под окно башни, где он увидит лестницу, а что делать дальше, я скажу ему, когда он придет. Я и в самом деле накрепко привязала лестницу к окну, решив бежать вместе с ним. Но, увидев лестницу, принц не стал ждать, пока я спущусь, а сам поспешил взобраться по ней и вошел в мою комнату в ту минуту, когда я уже приготовила все для своего бегства.

Я так обрадовалась его появлению, что даже забыла об опасности, нам угрожающей. Он возобновил свои клятвы и умолял меня, не откладывая, назвать его своим супругом.[58] Свидетелями нашего бракосочетания стали попугай и собачка. Никогда еще свадьба двух таких знатных особ не была отпразднована столь скромно и незаметно, но не бывало при этом сердец счастливее наших.

Принц покинул меня еще до рассвета; я поведала ему страшный замысел феи выдать меня за карлика Мигонне, я описала ему внешний вид уродца — принцу он внушил такой же ужас, как и мне. Едва мой супруг ушел, минуты потянулись для меня как годы. Я подбежала к окну, я старалась разглядеть его в темноте, но каково же было мое изумление, когда я увидела в воздухе огненную колесницу, влекомую крылатыми саламандрами, которые летели так быстро, что глаз едва успевал их различить. За колесницей верхом на страусах мчались телохранители. Я не успела рассмотреть чудовище, которое таким образом летело по воздуху, но я сразу поняла, что это какая-нибудь волшебница или колдун.

А через некоторое время в мою комнату вошла фея Злодейка. «У меня для тебя добрые вести, — объявила она. — Несколько часов назад прибыл твой жених. Приготовься его принять. Вот твой наряд и драгоценности». — «Кто вам сказал, что я хочу выйти замуж? — воскликнула я. — У меня вовсе нет такого намерения. Отошлите прочь короля Мигонне, ради него я не приколю и лишней булавки: покажусь я ему красивой или уродиной, все равно ему меня не видать». — «Ого-го! — сказала, разозлившись, фея, — Экая бунтовщица! Экая безмозглая девчонка! Но я не шучу, я тебя…» — «А что еще вы можете мне сделать? — прервала я фею, покраснев от ее бранных слов. — Что может быть печальнее моей участи — влачить свои дни в башне в обществе попугая и собачки, по нескольку раз на дню любуясь устрашающим видом зловещего дракона?» — «Ах, негодница! — вскричала фея. — И зачем только мы холили тебя и лелеяли? Недаром я говорила сестрам, что нам отплатят черной неблагодарностью». И она пошла к сестрам и рассказала им о нашей ссоре. И все они были разгневаны моим поведением.

Попугай и собачка стали горячо меня убеждать, что, если я буду продолжать упрямиться, я навлеку на себя страшные беды. Но я так гордилась тем, что мне принадлежит сердце могущественного государя, что пренебрегла и гневом фей, и советами моих бедных маленьких приятелей. Я не стала наряжаться и нарочно причесалась кое-как, чтобы отвратить от себя Мигонне. Наше знакомство произошло на террасе. Он спустился туда на своей огненной колеснице. С тех пор как в мире появились карлики, никогда еще свет не видывал такого крошки. Он ступал по земле своими орлиными лапами и в то же время коленями, потому что ноги у него были без костей, да вдобавок ему еще приходилось опираться на алмазные костыли. Его королевская мантия, длиной всего в половину локтя, на треть волочилась по земле. Голова у него была размером с громадный бочонок, а нос такой длинный, что на нем сидела целая стая птиц — карлика забавлял их щебет; борода у него была такая густая, что в ней свили гнезда канарейки, а уши на целый локоть торчали над головой, но это было почти незаметно, потому что карлик носил высокую остроконечную корону, чтобы казаться выше ростом. От пламени, извергаемого его колесницей, спеклись плоды, высохли цветы и иссякли родники в моем саду. Он двинулся ко мне, открыв объятья, я застыла на месте как вкопанная. Первому конюшему пришлось приподнять карлика, но, едва он поднес его ко мне, я убежала к себе в комнату, заперла все окна, а Мигонне в страшном гневе отправился к феям.

Они снова и снова просили у него прощения за мою неучтивость и, чтобы умилостивить Мигонне, так как они его боялись, решили ночью, когда я буду спать, привести карлика в мою комнату и, связав меня по рукам и ногам, погрузить в его огненную колесницу, чтобы он увез меня с собой. Составив такой план, феи почти не стали меня бранить за мое поведение. И только сказали, что надо постараться искупить мою вину. Попугай и собачка очень удивились такой снисходительности фей. «Мое сердце чует недоброе, госпожа, — сказала мне собачка. — От фей можно ждать чего угодно, в особенности от Злодейки». Но я посмеялась над ее страхами и с нетерпением стала ждать своего дорогого супруга. Также сгорая от нетерпения, он не замедлил явиться: я бросила ему веревочную лестницу в решимости бежать вместе с ним. Он легко взобрался в мою комнату и стал говорить мне такие нежные слова, что я и сейчас не решаюсь их вспоминать.

Мы беседовали так безмятежно, как если бы находились в его дворце, и вдруг кто-то вышиб окна моей комнаты и влетели феи на своем ужасном драконе. За ними в огненной колеснице следовал Мигонне, а за ним его телохранители на страусах. Принц бесстрашно выхватил шпагу, думая только о том, как уберечь меня от самой страшной участи, какая только возможна, и — что вам сказать, государь? Жестокосердые созданья натравили на принца своего дракона, и дракон сожрал его на моих глазах.

Обезумев от горя, я сама бросилась в пасть чудовища, желая, чтобы дракон проглотил и меня, как он только что проглотил того, кто был мне дороже всего на свете. Дракон и сам был не прочь меня сожрать, но этого не захотели феи, более жестокие, чем дракон. «Нет, — воскликнули они, — ее надо обречь на более долгие муки, быстрая смерть — слишком мягкая кара для этой недостойной особы!» Они дотронулись до меня своей палочкой, и я вдруг превратилась в Белую Кошку. Они привели меня в этот замок. Они превратили в кошек и котов всех дам и кавалеров, подданных моего отца, а некоторых сделали невидимками, у которых видны только руки. Меня же оставили в том горестном виде, в каком вы меня нашли, и, открыв мне, кто были мои покойные отец и мать, объявили, что вернуть человеческий облик мне может только принц, как две капли воды похожий на супруга,[59] которого они у меня отняли. Это вы, государь, оказались на него похожи, — продолжала она, — те же черты, те же манеры, тот же голос. Они поразили меня при первой же нашей встрече. Я знала обо всем, что должно случиться. Я и сейчас знаю, что меня ждет: мои мучения кончатся». — «А долго ли будут длиться мои, прекрасная королева?» — воскликнул принц, бросаясь к ее ногам. «Я уже полюбила вас больше своей жизни, государь, — отвечала королева, — но пора ехать к вашему отцу, посмотрим, как он меня примет и согласится ли на то, чего вы хотите».

Королева вышла, опираясь на руку принца, и села с ним в карету, куда более роскошную, чем те, что были у него прежде. Да и все остальное убранство их экипажа было под стать карете, а подковы у лошадей — изумрудные и подбиты алмазными гвоздями. Такого великолепного выезда, наверное, никто никогда больше не видел. Не стану пересказывать приятных бесед, какие вели между собой королева с принцем: никто не мог сравниться с ней не только красотой, но и умом, а молодой принц не уступал ей ни в чем, немудрено, что им приходили в голову самые изысканные мысли.

Когда они оказались вблизи замка, где принца должны были ждать два его старших брата, королева спряталась в маленькой хрустальной скале; все грани хрусталя были усыпаны золотом и рубинами, сама скала — вся занавешена, чтобы королеву нельзя было увидеть, а несли скалу молодые люди, стройные и богато одетые. Принц остался в своей карете, он заметил братьев, которые прогуливались об руку с принцессами замечательной красоты. Узнав младшего брата, принцы тотчас подошли к нему и спросили, привез ли он невесту. Он ответил, что ему не повезло, за время путешествия он встречал только уродливых женщин, но зато он привез другую редкость — маленькую Белую Кошку. Братья стали потешаться над его простодушием. «Кошку, — сказали они, — вы что, боитесь, как бы мыши не опустошили наш дворец?» Принц ответил, что, пожалуй, и впрямь неразумно было привозить такой подарок отцу. И с этим все они направились в город.

Старшие братья вместе со своими принцессами сели в кареты из золота и лазоревого камня, лошади их были украшены султанами и эгретами. Блистательней этой кавалькады ничего нельзя было представить. Наш молодой принц следовал за братьями, а за ним несли хрустальную скалу, которой восхищались все встречные.

Придворные поспешили сообщить королю о прибытии принцев. «Привезли ли они прекрасных дам?» — осведомился король. «Таких прекрасных, что прекраснее быть не может». Этот ответ раздосадовал короля. Старшие принцы поспешили явиться к отцу со своими удивительными принцессами. Король встретил их очень радушно и не мог решить, какой отдать предпочтение. Потом он взглянул на младшего сына и спросил: «А вы на сей раз явились ни с чем?» — «Ваше величество увидите в этой скале маленькую Белую Кошечку, — ответил принц. — Она так нежно мурлычет и у нее такие мягкие лапки, что она вам понравится». Король улыбнулся и сам подошел к скале, чтобы ее открыть. Но едва он приблизился к ней, королева нажала пружинку, скала распалась на части, а она сама явилась, как солнце, некоторое время скрывавшееся в тучах. Ее золотые волосы рассыпались по плечам и крупными локонами спускались до самого пола. На голове ее был венок из цветов, платье из легкого белого газа подбито розовой тафтой. Она сделала королю глубокий реверанс, а тот не мог сдержать восторга и воскликнул: «Вот она, та, с которой никто не может сравниться и кто заслужил мою корону». — «Государь, — отвечала она, — я явилась сюда не затем, чтобы отнять у вас королевство, которым вы правите так достойно. Мне от рождения принадлежат шесть королевств. Позвольте преподнести одно из них вам и по одному каждому из ваших сыновей. Взамен же я прошу у вас только подарить мне свою дружбу и дать мне в супруги этого молодого принца. А нам с ним хватит оставшихся трех королевств». И король, и все его придворные долго восклицали от радости и изумления. Свадьбу младшего принца сыграли тут же, как и свадьбы двух его братьев, так что весь двор много месяцев подряд предавался увеселениям и удовольствиям. Потом каждый уехал к себе править своим государством. А прекрасную Белую Кошку до сих пор помнят в ее королевстве, как из-за ее доброты и щедрости, так из-за ее красоты и редких добродетелей.

Лишилось силы колдовство,
И в Кошечке наш принц увидел совершенство —
Красавицу, что всех желанней для него,
Готовую делить и труд с ним, и блаженство.
Когда внушить любовь захочет чудный взгляд,
Противятся не слишком яро,
А благодарность эти чары
Усиливает во сто крат.
Забыть ли эту мать, что прихотью своею
На Кошечку удел накликала такой,
Желая плод отведать роковой?
Она свое дитя пожертвовала фее.
Сокровищем таким владеющая мать,
Безумию ее не вздумай подражать.

Катрин Бернар[60]

Рике с хохолком

Один знатный сеньор из Гренады,[61] не обойденный ни богатством, ни родовитостью, имел в доме обстоятельство столь досадное, что оно отравляло все милости, какими осыпала его фортуна. Единственная его дочь, хоть и обладала с рождения всеми чертами, составляющими красоту, выросла до того глупой, что даже и самая красота ее делалась отталкивающей. В ее движениях не было ни тени изящества, а тонкий стан казался неуклюжим, ибо телу ее недоставало души.

Мами (так звали девушку) была не настолько умна, чтобы сознавать свою глупость, но угадывала общее презрение, не понимая, отчего оно происходит. Однажды, когда она прогуливалась (по обыкновению, в одиночестве), перед нею вдруг вышел из-под земли отвратительный на вид человечек, сущий уродец.[62] Увидев его, Мами бросилась было бежать, но, услышав его слова, остановилась.

— Постойте, — произнес он, — то, что я скажу, будет вам неприятно, но то, что пообещаю, должно вам понравиться. При всей красоте в вас есть нечто, отчего на вас не обращают внимания: вы никогда не думаете; пусть я дурен собою — из-за вашего недостатка я стою бесконечно выше вас: какой я телом, такая вы умом. Вот то прискорбное известие, что я хотел вам сообщить; но, судя по вашему глупому виду, я сделал вам слишком много чести, боясь вас оскорбить, и потому сомневаюсь в успехе своих предложений. И все же отважусь: хотите быть умней?

— Да, — отвечала Мами так, словно говорила «нет».

— Хорошо, — продолжал тот, — вот вам средство. Вы должны полюбить Рике с хохолком[63] — так меня зовут; через год вы должны выйти за меня замуж. Такое мое условие, обдумайте его, коли сможете. Если же не получится, повторяйте почаще слова, какие я вам скажу, в конце концов они научат вас размышлять. Прощайте, встретимся через год. Вот слова, что излечат вас от холодности и умственного изъяна:

Ты, что вселяешь душу в нас,
Амур, дозволь своею властью
Умнее стать, познав хоть раз
Науку страсти![64]

Едва Мами произнесла эти стихи, как стан ее сделался гибче, походка свободнее, а лицо оживилось; она повторила их еще раз. И вот, отправившись к отцу, она уже держит перед ним речи: поначалу связные, потом осмысленные и, наконец, разумные. Столь великое и быстрое превращение не могло ускользнуть от тех, кого оно более всего волновало. Поклонники явились без числа; Мами перестала скучать в одиночестве на балах и прогулках; скоро она уже разрушала верные союзы, заставляла ревновать; кругом говорили лишь о ней, восхищались лишь ею.

Трудно было полагать, что среди стольких почитателей не отыщется более статного, чем Рике с хохолком; разум, дарованный Мами ее благодетелем, сыграл с ним самим злую шутку. Слова, которые она исправно повторяла, пробудили в ее душе любовь, но, вопреки замыслам автора, не к нему.

Она отдала свое сердце самому красивому из воздыхателей, но не самому богатому. Отец с матерью, поняв, что вместе с умом желали дочери несчастья, и не в силах этот ум отнять, пустились читать наставления и остерегать от любви. Но запрещать юной красавице любить — все равно что запрещать дереву зеленеть весной: ее любовь к Араде (так звали юношу) от этого только возросла.

Из осторожности она никому не рассказывала, каким путем достался ей разум. Тщеславие мешало ей открыть секрет; и теперь ей уже доставало ума, чтобы понять, как важно держать в тайне его происхождение.

Между тем год, определенный ей Рике с хохолком, чтобы выучиться думать и решиться выйти за него замуж, истекал; в жестокой тоске ожидала она назначенного срока; самый ум, подмечающий все новые и новые горестные обстоятельства, сделался ей постыл. Она навеки расстанется с возлюбленным, попадет во власть человеку, о котором знает лишь то, что он урод и что это, быть может, не худший из его недостатков; притом она обещала выйти за этого человека замуж в обмен на его дары, а возвращать дары обратно ей не хочется, — таковы были ее мысли.

Однажды на прогулке она, отделившись от остальных, размышляла о горькой своей участи, как вдруг из-под земли до нее донесся сильный гул и голоса, распевавшие хором те самые стихи, каким научил ее Рике с хохолком; она задрожала, предчувствуя беду. И тут земля отверзается, Мами незаметно опускается вниз и видит Рике с хохолком, а вокруг — таких же, как он, уродов. Отрадное зрелище для девушки, за которой ухаживали красивейшие юноши страны! Горе оказалось сильней удивления, и она, не говоря ни слова, залилась горючими слезами, не найдя иного употребления уму, дарованному Рике с хохолком.

Тот тоже смотрел на нее печально.

— Сударыня, — заговорил он, — как нетрудно понять, я вам сейчас отвратительнее даже, чем в первую нашу встречу; наградив вас умом, я погубил сам себя; но ведь вы пока свободны, у вас есть выбор: или выходите за меня замуж, или становитесь такой, как раньше; я могу либо вернуть вас отцу в прежнем виде, либо сделать владычицей всего этого королевства. Я — король гномов, вы станете королевой; и если вам будет угодно простить мою наружность и пожертвовать усладами взора, то в иных усладах у вас не будет недостатка. Я владею всеми земными сокровищами — они ваши; а кто имеет золото и ум и при этом несчастен, тот пусть пеняет на себя. Я боюсь, как бы решение ваше не стало следствием ложной учтивости; я боюсь показаться вам лишним среди всех моих богатств; и если сокровища мои со мною вместе вам не нужны, скажите — я провожу вас далеко отсюда, а здесь я хочу быть вполне счастлив. Даю вам два дня: осмотритесь в моих владениях и решите мою и свою судьбу.

Рике с хохолком отвел ее в великолепные покои и удалился; прислуживали ей женщины-гномы, и их безобразие причиняло ей меньше страданий, чем безобразие мужчин. Подали прекрасный обед, но за ним Мами недоставало приятного общества; после обеда была представлена комедия, но уродство актеров мешало увлечься действием. Вечером в ее честь задали бал, но на этом балу ей никому не хотелось понравиться; одним словом, все показалось ей в высшей степени отвратительным, и она бы не колеблясь поблагодарила Рике с хохолком за обещанные сокровища и услады и покинула его, когда бы не угроза снова стать глупой.

Она бы с легкостью возвратилась к прежнему безмыслию, только бы избавиться от ненавистного супруга, — но у нее был возлюбленный, и он бы непременно покинул ее без всякого сожаления. Правда, Араду она теряла и выходя замуж за гнома, — ведь ей бы не пришлось больше встречаться с юношей, беседовать с ним, даже подать о себе весть; он мог заподозрить ее в неверности. Так что мужа, отнявшего у нее все самое дорогое, она бы ненавидела, даже если бы он был красавец: но в довершение всего он был ужасающим уродом. Легко ли принять решение в таких обстоятельствах!

Два дня истекли, а она все еще пребывала в нерешительности и сказала гному, что не в силах сделать выбор.

— Значит, решение ваше не в мою пользу, — заключил тот. — Что ж, я верну вас в прежнее состояние, которое вы не решаетесь предпочесть.

Мами содрогнулась; мысль, что возлюбленный отвернется от нее, пронзила ее такой болью, что девушка отказалась от него сама.

— Хорошо, — сказала она гному, — вы решили взять меня в жены, пусть будет по-вашему.

Рике с хохолком не заставил долго себя упрашивать; он женился на Мами, и с замужеством ума у нее еще прибавилось — но вместе с умом прибавилось и горя; уродец, которому она отдалась, приводил ее в ужас, она не понимала, как ей прожить рядом с ним еще хотя бы минуту.

Гном прекрасно понимал, что жена его ненавидит, и был задет, хотя и хвастал силой своего ума. Отвращение Мами оборачивалось ежечасным упреком в безобразии, он проклинал женщин, брак и собственное любопытство, погнавшее его за пределы своих владений. Нередко он оставлял Мами в одиночестве; а поскольку той ничего не оставалось, кроме как думать, она и подумала, что надо бы Араде своими глазами убедиться в ее постоянстве. Он мог случайно оказаться поблизости — ведь она же забрела сюда; во всяком случае, нужно было дать о себе знать, а исчезновение свое оправдать тем, что ее похитил гном, один вид которого послужит лучшим залогом ее верности. Для умной и любящей женщины нет ничего невозможного. Она подкупила одного гнома, и он передал от нее весточку Араде; по счастью, в ту пору верные возлюбленные еще не перевелись. Арада, забытый Мами, был в отчаянии, но не сердился; обидные подозрения не посещали его ум; он жаловался, угасая, но не позволил себе ни одной мысли, оскорбительной для любимой, и не искал забвения; движимый подобными чувствами, он, как нетрудно представить, отыскал бы Мами даже с опасностью для жизни, когда бы знал, где она и что она не запретила ему приходить.

Он пробрался к Мами в подземное королевство, нашел ее, бросился к ее ногам; она отвечала ему разумно и нежно. После долгих уговоров она наконец разрешила ему оставить мир и поселиться под землей, хотя ничего так не желала, как этого его решения.

Понемногу Мами повеселела и красота ее стала еще безупречнее, но любящий гном опечалился: он был слишком умен и слишком хорошо знал ненависть жены, чтобы приписать облегчение ее страданий действию привычки. Мами по неосторожности стала надевать украшения; гном знал себе цену и не верил, что может удостоиться подобной чести. Он начал искать и в конце концов обнаружил, что во дворце прячется красивый мужчина; большего ему и не требовалось. Он задумал не просто избавиться от соперника, но изощренно ему отомстить. Призвав Мами, он сказал:

— Я не собираюсь тратить время на такие пустяки, как жалобы и упреки — пусть этим занимаются люди; даруя вам разум, я полагал, что стану наслаждаться его плодами: вы же обратили его против меня; но вы исполнили мое условие, и потому я не могу отнять его у вас совсем. Вы не нарушили нашего договора, но все же не вполне строго его соблюдали. Разделим же наши притязания: по ночам вы будете умны, мне не нужна глупая жена, зато днем встречайтесь с кем вам угодно.

В тот же миг Мами почувствовала, что ум ее цепенеет, а потом и это ощущение исчезло. Ночью мысли ее проснулись, она обдумала свое несчастье и расплакалась, не смея ни утешиться, ни поискать какую-нибудь хитрость, которую мог подсказать ей просветлевший разум.

На следующую ночь, заметив, что муж сладко спит, она положила ему под нос травку, от которой сон становился крепче и длился столько, сколько было нужно. Она встала, оставила ненавистного гнома и, влекомая грезами, пошла в ту сторону, где жил Арада, не так разыскивая его, как скорее всего льстя себя надеждой, что он сам ее ищет; он оказался в одной из аллей, где они часто встречались прежде, и вопрошал природу об участи любимой. Мами с удовольствием поведала о своих невзгодах, и от рассказа боль ее утихла.

На следующую ночь они, не сговариваясь, снова встретились на том же месте, и тайные эти свидания продолжались так долго, что самые их горести обернулись новым, еще не изведанным счастьем; ум и любовь подсказывали Мами тысячи уловок, чтобы остаться привлекательной — Арада и не вспоминал, что на вторую половину дня она глупеет.

С рассветом Мами шла будить гнома; вернувшись, она тут же убирала подальше снотворные травки. Наступало утро, ум ее исчезал, но она целые дни напролет спала.

Это относительное счастье не могло длиться вечно; трава не только усыпляла гнома, но и заставляла его храпеть. Однажды гном-слуга, решив спросонок, что хозяин стонет, прибежал к нему; и вот он видит травки, лежащие у того под носом, и убирает их, думая, что в них-то и есть причина беспокойства: от подобной заботы случилось сразу трое несчастных. Гном хватился жены, как бешеный бросился ее искать; случай или злой рок привел его туда, где влюбленные без устали клялись друг другу в вечной любви; он не произнес ни слова, но, коснувшись волшебной палочкой любовника, он превратил его в точно такого же урода, каким был сам; и Мами, так часто гулявшая с Арадой, перестала отличать его от супруга. Так у нее вдруг оказалось двое мужей вместо одного, и она не знала, кому пожаловаться, боясь принять ненавистного гнома за возлюбленного; впрочем, она, должно быть, ничего не потеряла: любовники со временем уже ничем не отличаются от мужей.

Шарль Перро[65]

Ослиная шкура[66]

Жил-был король в одной стране,
Другим властителям не равный:
На нивах мира — пахарь славный,
Свирепый воин на войне.
Земля его цвела, соседи трепетали,
И счастливо, в лучах высоких дел и чувств,
Под сенью лавра процветали
Сады науки и искусств.
Супруга верная любила мужа страстно.
Притом она была прекрасна,
Так, уж наверно, с милою вдвоем
Он был еще счастливее, чем властно
На троне царствуя своем.
Подарок светлый Гименея,
Принцесса ими рождена,
Любых жемчужин царственных нежнее.
Ну для чего же им была нужна
Семья еще обильней и полнее?
Большой дворец сиял вокруг
Веселой роскошью богатства.
Везде кичливое толпилось братство
Придворной челяди и слуг;
Касаясь толстых стен боками,
В конюшнях сотнями храпели жеребцы,
Их приводили под уздцы,
Убрав роскошно чепраками.
А все ж не этому дивился там народ:
В богатом стойле у ворот
Откормленный осел развесил мирно уши…
За что ослу такой почет?
Но каждый, чуть узнав заслуги серой туши,
Немедля относил осла в особый род:
Господь ему утробу так наладил,
Что если он порой и гадил,
Так золотом и серебром;
А утром из его подстилки,
Как из наполненной монетами копилки,
Червонцы черпали ведром.
Но небо устает народам
Цветочки счастья рассевать.
Оно привыкло деготь в бочки с медом
И дождик в ведро подливать.
В расцвете пышных лет недугом
Жена властителя внезапно сражена.
Взывает к медикам она,
Но греки-медики,[67] собравшиеся кругом,
И шарлатанов плотная стена
Согласно утверждают друг за другом,
Что помощь их уже, к несчастью, не нужна.
Тогда, приблизясь к двери рая,
Супруга шепчет королю:
«Я завещаю, умирая,
Тому, кого давно люблю:
Едва венец, одетый страстью,
Коснется снова вашей головы…» —
Дорога мне закрыта к счастью!
Спокойно в небе спите вы!» —
«Я верю, — говорит больная, —
Я пылкость ваших чувств охотно признаю,
Не может даже там, в раю,
Меня смутить печаль земная.
Утешьте душу скорбную мою:
Пообещайте мне, чтоб я была спокойней,
Идти вторично под венец
Лишь с той избранницей, что будет. наконец,
Меня прекрасней и достойней».
В последний час перед концом
Пришло ей в голову такое завещанье,
Затем что давший это обещанье,
Конечно, умер бы вдовцом.
А муж поклялся ей сквозь реку слез безумных
Во всем, чего она ждала.
Тут королева умерла…
Ей-ей, среди вдовцов он был из самых шумных!
Так плакал, так рыдал и полночью и днем,
Что стали говорить: не может это длиться!
Уж не родилось ли намерение в нем
Скорей отплакаться и отмолиться?
А что же? Так и есть: еще не минул год,
Как речь о сватовстве бесстыжая идет.
Сказать легко, но сделать сложно:
Ведь клятву надо соблюсти?
А вместе с этим где же можно
Такую женщину найти,
Чтоб гордый идеал покойной превзойти?
Ни двор, красотками богатый,
Ни пышных рыцарей палаты,
Ни запредельные дворцы,
Куда отправлены гонцы,
Никто равняться с ней не смеет.
Зато инфанта все имеет,
Что раньше люди прославляли в ней,
И даже кажется еще нежней.
Отец заметил это тоже,
И — пожалей безумца, боже! —
Кровосмесительным огнем
Любовь преступная зажглась нежданно в нем.
Зовет он мерзких казуистов,
Они несут законов нужный том,
Они покорны, он — неистов.
Принцесса плачет. Только божий враг
Благословить такой решится брак.
Как ангел грустный, но прелестный,
Инфанта едет к маме крестной.
В глуши лесов, в пещерной мгле,
Меж раковин, кораллов, перламутра,
Жила в краю лазурном утра
Волшебница, каких немного на земле.
Мы здесь рассказывать не станем,
Чем славилось в веках искусство добрых фей:
Благодаря разумным няням
Известно это нам от детских дней.
«Все знаю я, — сказала фея нежно, —
Зачем явились вы сюда;
Пусть ваше сердце безнадежно.
Ему поможем без труда…
Беда пройдет, клянусь вам в этом,
Придется вам моим довериться советам.
Как? К дочери своей посватался отец?
Да это прямо невозможно!
Но, поступая осторожно,
Без ссор положим глупостям конец.
Пусть сам раскается проказник:
Чтоб сердце ваше покорить,
Заставьте вы его на пышный брачный праздник
Оттенка ясных дней[68] вам робу подарить.
Пусть он богат, как Крез, могуч невыразимо,
Пусть небом взыскан он без меры и конца, —
Задача хитрая — никак не выполнима».
И дочь, тревогою гонима,
Спешит припасть к стопам влюбленного отца…
Но стал король ужасно весел,
Портняжных кликнул мастеров
И приказал с высоких тронных кресел,
Чтоб к завтрашнему дню подарок был готов, —
Иначе как бы он их, часом, не повесил!
Наутро, чуть забрезжил свет дневной,
Несут к нему портные дар чудесный.
Лазурнее, чем свод небесный,
Меж золотистых туч сквозящий глубиной,
Был этот дивный цвет, не каждому известный.
Как описать смущенье девы честной,
Не знающей, ни что теперь сказать,
Ни как теперь папаше отказать?
«Спешите с просьбою вторичной, —
Успела фея прошептать, —
К чему вам шелк едва приличный?
Другой есть — лунный, необычный, —
Его не сможет он достать».
Но только взор к отцу принцесса обратила,
Золотошвеек он зовет:
«Что? Или для луны лучей недостает?
Спустя четыре дня навек затмить светило!»
Четыре дня прошло с тех пор, как дан урок,
И платье новое опять готово в срок.
По нежной синеве блуждая в небе чистом,
Луна не так пышна, когда в полночный час,
На звездные лучи набросив синий газ,
Она скрывает их под флером серебристым.
Принцесса ахнула. Покорного «люблю»
Едва не вырвал этот дар прелестный.
Но, понуждаемая крестной,
Она шепнула королю:
«Всю жизнь пройду я с вами рядом,
Коль вы меня еще подарите нарядом
Чудесных солнечных цветов…»
Влюбленный и на это был готов:
«Где ювелир? Пускай казне в убыток
Готовит ткань из лучших ниток,
Пусть в золоте на ней горит алмаз,
Но пусть дрожит: среди ужасных пыток
Умрет злодей, нарушивший приказ!»
Напрасные угрозы: мастер в деле,
Трудолюбивый ювелир,
Еще не минуло недели,
Принес порфиру из порфир.
Блестящий бог лучей и лир,
Родитель пышный Фаэтона,[69]
С квадригой уносясь в эфир,
Сияния такого тона
Не проливает утром в темный мир.
Принцессу дар смутил. Она стоит, немеет,
На короля-отца поднять очей не смеет…
Но фея, крестницу за локоть взяв слегка:
«В дороге, — шепчет ей, — напрасны остановки!
Подумаешь, подарки старика!
Какая невидаль — обновки!
Не отдал он за них ни деревень, ни сел.
Известно свету, что его осел
Казну червонцами бесплатно наполняет.
Просите шкуру этого осла, —
Так, коли мудрость мне не изменяет,
Скупец откажет вам, и мы избегнем зла».
Колдунья понимала в деле,
Но и она не рассчитала все ж,
Что пламенная страсть, стремясь к нескромной цели.
Затрат не ставит ни во грош.
Последний слог еще не замер в нежном горле,
Как шкуру по полу простерли.
И так страшна она была,
то дева чуть не обмерла,
Потом расплакалась наивно и прелестно…
Однако крестная суровая нашла,
Что на путях добра брезгливость неуместна:
Ведь надо королю внушить,
Что наконец-то дочь готова
Святое таинство с ним вместе совершить,
А в тот же самый час, не говоря ни слова,
Куда глаза глядят, в далекий путь бежать,
Чтоб страшного греха и кары избежать.
«Вот, — молвила она, — мой сундучок заветный;
Кладите все, что нужно вам,
Весь арсенал ваш туалетный,
А к платьям, брошкам и серьгам
Я дам вам прутик незаметный.
Покуда он у вас в руке,
Шкатулка поползет за вами вдалеке,
Как крот, скрываясь под землею.
Чуть только надо клад открыть —
Махните палочкой перед собою,
Дорогу к вам он должен сам прорыть.
А чтобы вид ваш был для встречных всех загадкой,
Ослиной кожею покройтесь, как палаткой,
Таите нежные черты, —
Так кто подумает, что в этой шкуре гадкой
Сокрыто чудо красоты?»
Принцесса, нищенкой одета,
В далекий путь пустилась до рассвета
По сизой утренней росе,
А царь, в восторге от ее ответа,
Торопит стол и залы для банкета…
Вдруг новость страшную ему приносят все.
В стране лачуги нет, нет дома, нет селенья,
Куда бы быстрые гонцы,
Во весь опор, во все концы,
Не ринулись по царскому веленью, —
Напрасно!..
Всех облек отчаянья покров:
Ни свадьбы, значит, ни пиров,
Ни тортов, значит, ни пирожных…
Из фрейлин, грустных и тревожных,
Никто не пил, никто не ел,
А капеллан всех больше огорчался:
Перекусить он утром не успел
И с брачным угощеньем распрощался.
Принцесса между тем по тайному пути
Идет неузнанна, лицо измазав в саже,
И молит путников: нельзя ли где найти
Хоть места птичницы, хоть свинопаски даже?
Но сами нищие неряхе вслед плюют,
В брезгливости не внемлют состраданью,
И ни один не хочет дать приют
Такому грязному созданью.
И вот идет она, идет, идет, идет,
И наконец доходит до лачуги,
Где фермерша давно уж ждет
Грязнули этакой и прислуги:
Свиные стойла убирать
Да тряпки сальные стирать.
Теперь в чуланчике за кухней — двор принцессы.
Нахалы грубые, презренные повесы,
Все деревенщина и мужичье,
Противно тормошат ее.
Приходится сносить обиду и насмешку;
Хозяева и батраки
Остротами ее терзают вперемежку
И чешут поминутно языки.
Но раз, изнемогая от тоски,
Воскресную с утра закончив спешку,
В каморке запершись на все замки,
Она умылась, сундучок достала,
Флакончики открыла, пузырьки
И перед зеркальцем принаряжаться стала.
Ах, лунный цвет слегка ее бледнит,
А солнечный немножечко полнит…
Всех лучше платье голубое!
Подобных нет и у морских сирен.
Одна беда: в чулане за собою
Никак не распустить великолепный трен.
О, счастье созерцать такие превращенья,
Всех женщин во сто крат быть краше и милей!..
Все это дало силы ей
Шесть долгих суток ждать второго воскресенья.
Мы не сказали до сих пор,
Что в той же местности обильной
Держал блестящий птичий двор
Король роскошный и всесильный.
Перепела, коростели.
Индюшки, стрепеты, цесарки,
Фазаны, журавли, павлины и пулярки —
Все размножались и росли
Стадами пестрыми в великолепном парке.
И в этот парк, в отъезжие поля,
Наследник жаловал весьма охотно —
Повеселиться беззаботно
С толпой придворных короля.
То не был принц — фигурка восковая:
Его геройский вид, ухватка боевая
Бросали в битвах в дрожь железные сердца.
Принцесса издали в него уже влюбилась;
Ей все яснее становилось:
Кровь благородного отца
И под ослиной шкурою струилась.
«Как полон взор его величья и огня! —
Она шептала с тайной страстью. —
Как та упьется сладкой властью,
Кто покорит его, пленя!
Ах, если б он любил девиц в ослиной коже, —
Она бы стала лучше и дороже
Всех пышных платьев для меня!»
Однажды этот принц, по ловлям и засадам
Скитаясь вольно на заре,
Набрел на хижину за темным садом,
Разбитым по крутой горе,
И к скважине дверной приник случайным взглядом.
В тот день был праздник на дворе, —
Принцесса тешилась нарядом…
Всю в золоте и жемчугах,
В алмазных брызгах, в солнечных кругах,
Увидел он ее совсем с собою рядом.
Окаменев на полпути,
Охвачен пламенем желанья,
В груди горячего дыханья
Не может принц перевести.
Не красотою он пленился невозвратно:
Румянец свежий, гордый вид
И мрамор царственный ланит
Пленяют мудрого стократно,
Когда, стыдливостью повит,
Весь юный облик сладостно и внятно
О благородстве духа говорит.
Три раза, пламенем неистовым палимый,
Касался принц дверей рукой неумолимой,
Три раза, робостью нежданною объят,
Перед святынею он отступал назад.
И, удалясь затем в дворцовые покои,
Гонимый сладкою тоскою,
Хоть был веселый карнавал,
Не ел, не пил, не танцевал;
К охоте, опере, забавам и подругам
Он охладел, и все замолкло в нем,
Сожженное одним недугом —
Смертельной томности таинственным огнем.
Он спрашивал: как имя той прелестной,
Что так жестоко заперта
В аллее мрачной, в келье тесной,
Где грязь, и смрад, и темнота?
«Ослиной Шкурой, — принцу отвечают, —
Грязнулю эту величают,
Затем что шкуру носит день и ночь.
Она грязнее всех животных.
С ней порошков не надо рвотных,
Чтоб страсть любую превозмочь».
Но юноша не верил, удивленный:
Ведь несравненной красоты
Хранил он в памяти влюбленной
Неизгладимые черты.
В смятенье тяжком королева, —
Виновных нет вокруг, причины нет для гнева:
«О сын единственный, кто вас обидеть мог?»
Он горько плачет, он рыдает,
Мечта безумная его снедает —
Ослиной Шкурой сделанный пирог!
И королева-мать его не понимает.
«О боже! Это же урод! —
Придворные лепечут перед нею. —
Ведь Шкура эта скотницы грязнее!
Да эта Шкура — черный крот!» —
«Пустое! — королева отвечает. —
Должны мы делать все, чего попросит он,
Хоть золотом кормить, коль он того желает».
Таков любви ее закон.
А Шкура, слыша эти вести,
Взяла насеяла муки,
Под вечер утворила в тесте
И соль, и масло, и желтки,
Чтобы румяной сделать корку;
Забилась в темную каморку,
Почище смыла со стола
И с нежных рук остатки сажи[70]
И, чтоб ватрушка выдалась бела,
Надев серебряный корсажик,
Месить усердно начала.
Иные говорят: трудясь необычайно,
Она-де впопыхах — совсем-совсем случайно! —
В опару уронила перстенек.
Но от того, кто сказку помнит точно,
Нередко можно выслушать намек,
Как будто это сделалось нарочно.
Само собой, покуда сквозь замок
Принцессу принц заметить мог,
Она его видала тоже.
Как раз на женщину похоже!
У них на это есть чутье:
Чуть кто посмотрит на нее,
Ей этот взгляд всего дороже.
Что до меня, то мнение мое:
Колечко это — был расчет ее —
Вернуть назад влюбленный принц не может,
А между тем пирог больного так прельстил,
Он пожирал его с такою страстью жадной,
Что, право, кажется удачею изрядной,
Как он кольца не проглотил.
Зато, увидев изумруд бесценный,
Поняв, как тонок должен быть
Тот перст, что мог его носить,
Был принц охвачен томностью блаженной
И мигом в головах запрятал перстенек,
А так как жизни слабый огонек
Чуть брезжил в нем, и он худел ужасно,
И нестерпимый жар кипел в его крови, —
Решили медики единогласно:
Принц умирает от любви.
Женитьба, как ни кинь, значительно полезней
Микстур и порошков от множества болезней:
«Женить, немедленно женить!»
Заставил принц себя просить,
Но под конец: «По общей просьбе страстной
Женюсь, — сказал, — но лишь на той прекрасной,
Кому мой перстень в самый раз».
Услышав странное условье,
Родители к нему склонились в изголовье,
И бледный луч надежд безжалостно погас.
Теперь пуститься в поиски придется, —
Не ведая гербов, не требуя корон, —
Кто может сквозь кольцо пролезть на царский трон?
Меж женщин скромниц явно не найдется:
Девица, дама и вдова
Заявят равные права.
И впрямь, лишь слух прошел, что каждой тонкоперстой
До трона все врата отверсты, —
Алхимики о пальцах ворожат,
А барышни над пальцами дрожат:
Та разминает, словно бы сосиску,
Стругает эта, как редиску;
Одна отрезала кусок,
Другая — то-то было крику, писку, —
Насыпав на руку песок,
Мизинец с плачем точит о брусок…
Трепещет каждое сердечко:
Ах, только б подошло колечко!
Хотя б вот так, хотя б на волосок…
И первыми пришли на королевский вызов
Принцессы, дочери маркизов,
Чья кровь прозрачна, кость тонка,
А пальцы — толще перстенька.
Вослед ведут девиц бароны,
Князья и важные персоны,
Но сколько их ни шло без меры и конца,
Их вид не обманул кольца.
Тогда гризеток милых стайки
Защебетали у ворот.
Ну что ж? Признаюсь без утайки, —
Порой казалось, что кольцо вот-вот…
А все же пальчики — те толще, эти шире,
Оно отвергло всех; и скорбь настала в мире.
Вот наконец король готов
Принять кухарок и батрачек,
Пастушек, скотниц, нищих, прачек —
Ну, словом, мелочь всех сортов, —
Шеренгу армии крикливой
Охотниц за судьбой счастливой,
Корявых лап, горластых ртов,
Хоть ясно, что такому люду
Не более доступна честь
В колечко пальчиком пролезть,
Чем, скажем, сквозь иглу пройти верблюду.
Итак, дошли они до дна.
Осталась им теперь одна
Ослиной Шкуры грязная десница.
Но кто ж поверить мог тому,
Что в шкуре прячется царица?
Один лишь принц промолвил: «Почему?
Пусть и она…» И стали все смеяться,
Едва не вслух над бедным издеваться:
«Мартышки нам на троне — ни к чему!»
Но в дивный миг, когда из-под ослиной кожи
Явился кулачок, на лилию похожий —
Да, да, на лилию в лучах зари! —
Когда колечко роковое
Обвило палец как живое,
Все ахнули: что там ни говори,
Весь двор от верха и до низа
Никак не ожидал сюрприза.
«Скорее к королю!» — раздался общий шум.
Но, — заявила с гордостью девица, —
Она не может королю явиться,
Пока ей не дадут переменить костюм!
И то сказать — покрой ее одежды
Мог вызвать шутки встречного невежды.
А час спустя, когда вдоль шумных зал
Она прошла своей походкой плавной,
Завистник бы и тот сказал,
Что роскоши одежд не видывали равной,
Что с теплым золотом кудрей
Соперничать не может блеск невзрачный
Рубинов, перлов, янтарей;
Что от дверей и до дверей
Пронзает встречных синий и прозрачный
Живой огонь ее огромных глаз;
Что талия ее стройней любой былинки;
Что чудо — каждый шаг, и каждый взор — алмаз,
Как будто на пленительной картинке;
Что дама каждая, будь трижды хороша,
Пред ней не стоит ни гроша.
Шумит веселый двор. Оркестры, угощенье…
Король себя не помнит — рад
Такой невестке, лучшей из наград,
И королева в восхищенье.
Молчит ликующий жених,
Мечтая в пламенном смущенье,
Чтоб их оставили совсем одних.
Все меры приняты ускорить срок желанный:
Король сзывает всех властителей земли,
Покинув подданных, на праздник долгожданный
Толпами шумными стремятся короли.
Одни приехали с роскошного Востока,
На спинах сморщенных слонов,
А с ними рядом видит око
Спаленных дочерна жестоко
Горячей Африки сынов…
Идут лесами, странствуют полями,
И гордый замок — полон королями.
Но ни князья, ни короли
С такою пышностью не шли,
Как тот, чья дочь была невеста.
Он поборол былую страсть,
Со временем обрел над буйным чувством власть,
Признал, что здесь ему не место,
И пламя погасил, пылавшее в крови.
Оно померкло, укротилось
И постепенно превратилось
В спокойное тепло родительской любви.
Едва войдя: «Господь, благослови
Тот день, когда тебя я вижу снова,
Дитя бесценное! Так ты жива, здорова?» —
Воскликнул он и обнял дочь,
Не в силах слез блаженных превозмочь.
Жених в восторге млел: какой удачный случай,
Что тестем у него — властитель столь могучий.
Внезапный гром… Царица фей,
Несчастий прошлого свидетель,
Нисходит крестницы своей
Навек прославить добродетель…
Ну что же? Сказку можно пояснить:
Полезно детям знать, в завет и назиданье,
Что лучше вынести ужасное страданье,
Чем долгу чести изменить;
Что к добронравию иных даров не надо:
Наступит славный день, и явится награда;
Что трудно удержать поток живых страстей
Плотиной слабою рассудка;
Что для влюбленного неистовых затей
Богатство — прах и жертва — шутка;
Что коркой хлеба и водой
Способна юность утолиться,
В то время как у ней хранится
Наряд в шкатулке золотой;
Что стали бы искать мы женщины напрасно,
Не убежденной: ах, мол, я прекрасна!
Из них любая думает, скорей:
Найдись у граций древней сказки
Ее головка, губки, глазки,
Уж яблочко б досталось ей![71]
Хоть в сказке мудрецы искать неправды станут,
А все ж, пока живут мамаши да сынки,
Да бабушки, да внучки, да внучки, —
Ее рассказывать не перестанут.

Синяя борода[72]

Жил когда-то человек, у которого были прекрасные дома и в городе и в деревне, золотая и серебряная посуда, кресла, украшенные шитьем, и золоченые кареты.[73] Но, к несчастью, у этого человека была синяя борода, и она придавала ему такой уродливый и страшный вид, что не было ни женщины, ни девушки, которая не убегала бы, завидев его.

У одной из соседок, дамы знатной, были две дочери дивной красоты. Он попросил выдать замуж за него одну из них и предоставил матери выбрать ту, которую она согласится за него отдать. Обе не хотели идти за него и отказывались от него одна в пользу другой, не в силах избрать мужем человека, у которого борода — синяя. Внушало им отвращение и то, что этот человек уже несколько раз был женат, а никто не знал, что сталось с его женами.

Чтобы завязать более близкое знакомство, Синяя Борода пригласил их вместе с матерью и тремя или четырьмя лучшими подругами, а также несколькими молодыми людьми, их соседями, в один из своих загородных домов, где гости пробыли целую неделю. Все время было занято прогулками, поездками на охоту и на рыбную ловлю, танцами, пиршествами, завтраками и ужинами; никто не думал спать, и каждую ночь напролет гости изощрялись во всевозможных шутках, — словом, все устроилось так хорошо, что младшей дочери стало казаться, будто у хозяина дома борода уже совсем не такая синяя и сам он — человек весьма порядочный. Как только вернулись в город, свадьба была решена.

Через месяц Синяя Борода сказал своей жене, что ему надо уехать в деревню, по крайней мере недель на шесть, ради важного дела; он просил ее развлекаться во время его отсутствия; говорил ей, чтоб она позвала своих подружек, чтоб она, если ей захочется, свезла их за город; чтобы всюду она ела все самое вкусное. «Вот, — сказал он, — ключи от обеих больших кладовых; вот ключи от посуды золотой и серебряной, которую подают не каждый день; вот ключи от сундуков, где хранится мое золото и серебро; вот ключи от ларцов, где лежат мои драгоценные камни; вот ключ, что отпирает все комнаты в моем доме. А этот маленький ключ — ключ от комнаты, что в конце нижней большой галереи. Открывайте все двери, всюду ходите, но входить в эту маленькую комнату я вам запрещаю, и запрещаю так строго, что, если вам случится открыть туда дверь, вы можете всего ждать от моего гнева».

Она обещала в точности соблюсти все то, что было ей приказано, а он, обняв жену, сел в свою карету и уехал.

Соседки и подружки не стали ждать, чтоб за ними послали гонцов, а сами поспешили к новобрачной — так не терпелось им увидеть все богатства ее дома, а пока там был ее муж, они не решались посетить ее — из-за его синей бороды, которой они боялись. Вот они сразу же и начали осматривать комнаты, комнатки, гардеробные, превосходившие одна другую красотою и богатством. Затем они перешли в кладовые, где не могли налюбоваться красотою бесчисленных ковров, постелей, диванов, шкапчиков, столиков, столов и зеркал, в которых можно было увидеть себя с головы до ног и края которых — у одних стеклянные, у других из позолоченного серебра — были красивее и великолепнее всего, что только случалось им когда-либо видеть. Не переставая завидовать, они все время превозносили счастье своей подруги, которую, однако, вовсе не занимало зрелище всех этих богатств, ибо ей не терпелось пойти открыть внизу маленькую комнатку.

Ее до того одолело любопытство, что, не приняв в соображение, сколь невежливо покидать своих гостей, она спустилась по потаенной лесенке, и притом с такой поспешностью, что раза два или три, как ей показалось, чуть было не сломала себе шею. У двери в маленькую комнатку она постояла несколько минут, вспоминая о запрете, который наложил ее муж, и размышляя о том, что за это непослушание ее может постигнуть несчастье; но соблазн был так силен, что она не могла победить его: она взяла ключик и с трепетом отворила дверь.

Сперва она ничего не увидела, потому что ставни были закрыты. Через несколько мгновений она стала замечать, что пол весь покрыт запекшейся кровью и что в этой крови отражаются тела нескольких мертвых женщин, висевших на стенах: все это были жены Синей Бороды, который вступал с ними в брак, а потом убивал. Она подумала, что умрет со страху, и выронила ключ, который вынула из замка.

Немного придя в себя, она подняла ключ, заперла дверь и поднялась к себе в комнату, чтобы хоть несколько оправиться; но это ей не удалось, в таком она была волнении.

Заметив, что ключ от маленькой комнаты запачкан кровью, она два или три раза вытерла его, но кровь не сходила; сколько она ни мыла его, сколько ни терла его песком и песчаным камнем, все-таки кровь оставалась, потому что ключ был волшебный, и не было никакой возможности совсем отчистить его, когда кровь счищали с одной стороны, она появлялась на другой.

Синяя Борода вернулся из своего путешествия в тот же вечер и сказал, что получил в дороге письма, сообщавшие ему, что дело, ради которого он уехал, разрешилось в его пользу. Жена его сделала все возможное — только бы доказать ему, что она в восторге от его скорого возвращения.

На другой день он потребовал у нее ключи, и она отдала их ему, но у нее так дрожали руки, что он без труда догадался обо всем случившемся. «Отчего это, — спросил он ее, — ключа от маленькой комнатки нет вместе с другими ключами?» — «Наверно, — сказала она, — я оставила его наверху, у себя на столе». — «Не забудьте, — сказал Синяя Борода, — отдать мне его поскорее».

Наконец, после разных отговорок, пришлось принести ключ. Синяя Борода, посмотрев на него, сказал жене: «Отчего на этом ключе кровь?» — «Не знаю», — ответила несчастная жена, бледная как смерть. «Не знаете? — переспросил Синяя Борода. — А я знаю. Вам захотелось войти в маленькую комнатку. Ну, что ж, сударыня, вы и войдете в нее и займете там ваше место возле дам, которых вы там видели».

Она бросилась к ногам мужа, плача, прося у него прощения и по всем признакам искренно раскаиваясь в своем непослушании. Прекрасная и печальная, она тронула бы даже скалу, но у Синей Бороды сердце было более суровое, чем скала. «Вы должны умереть, сударыня, — сказал он ей, — и немедля». — «Если я должна умереть, — ответила она, глядя на него глазами, полными слез, — дайте мне хоть несколько минут — помолиться богу». — «Даю тебе семь минут, — ответил Синяя Борода, — но ни мгновения больше».

Оставшись одна, она позвала сестру и сказала ей: «Сестрица моя Анна (ибо так звалась ее сестра), прошу тебя, подымись на башню и посмотри, не едут ли мои братья: они обещали навестить меня сегодня; а если ты увидишь их, дай им знак, чтоб торопились». Сестра Анна поднялась на башню, а бедняжка в тоске время от времени окликала ее: «Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» А сестрица Анна отвечала ей: «Ничего не видать, только солнце палит да трава на солнце блестит».

Между тем Синяя Борода держал уже большой нож в руке и кричал что было мочи: «Скорее иди сюда, а не то я сам к тебе приду». — «Еще минуточку, пожалуйста», — ответила жена и тихо окликнула сестру: «Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» А сестрица Анна отвечала: «Ничего не видать, только солнце палит да трава на солнце блестит».

«Да иди же скорее, — крикнул Синяя Борода, — а не то я сам поднимусь». — «Иду», — ответила жена, а потом окликнула сестру: «Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» — «Вижу, — ответила сестрица, — большое облако пыли, оно несется к нам…» — «Это мои братья?» — «Увы, нет, сестрица, я вижу стадо баранов…» — «Да когда же ты придешь?» — закричал Синяя Борода. «Еще минуточку», — ответила жена, а потом окликнула сестру: «Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» — «Вижу, — ответила она, — двух всадников, они скачут сюда, но они еще далеко!» — «Слава богу! — воскликнула она через несколько мгновений. — Это мои братья. Я подаю им знак, чтоб они торопились».

Тут Синяя Борода закричал так громко, что задрожал весь дом. Бедняжка спустилась с башни и бросилась к его ногам, вся в слезах, с растрепавшимися волосами. «Это ни к чему не послужит, — сказал Синяя Борода, — придется умереть». И, схватив ее за волосы, он занес нож и уже готов был отрезать ей голову. Бедная женщина, обернувшись к нему и глядя на него помертвевшими глазами, попросила дать ей еще минуточку, чтоб приготовиться к смерти. «Нет, нет, поручи свою душу богу», — сказал он, подняв руку… В эту минуту раздался такой страшный стук в дверь, что Синяя Борода остановился. Дверь отворилась, и тотчас же вошли двое мужчин, которые, выхватив шпаги, бросились прямо на Синюю Бороду…

Он узнал братьев своей жены, драгуна и мушкетера, и, спасаясь от них, пустился бежать, но они так быстро за ним погнались; что поймали прежде, чем он успел выскочить на крыльцо. Они насквозь пронзили его шпагами, и он упал мертвый. Бедная женщина сама была чуть жива, и у нее даже не хватило сил подняться и обнять своих братьев.

Оказалось, что у Синей Бороды нет наследников и что жене его, таким образом, должны достаться все его богатства. Часть из них она употребила на то, чтобы выдать сестрицу свою Анну за молодого дворянина, давно уже любившего ее; другую часть — на то, чтобы доставить своим братьям капитанский чин, а остальные — на то, чтобы самой выйти замуж за одного хорошего человека, который помог ей забыть то тяжелое время, когда она была женою Синей Бороды.

Мораль
Да, любопытство — бич. Смущает всех оно,
На горе смертным рождено.
Примеров — тысячи, как приглядишься малость.
Забавна женская к нескромным тайнам страсть,
Известно ведь: что дорого досталось,
Утратит вмиг и вкус и сласть.

Красная шапочка[74]

Жила когда-то в одной деревне девочка, до того хорошенькая, что другой такой не было на свете; мать без памяти любила ее, а еще больше любила ее бабушка. Старушка подарила ей красную шапочку,[75] которая так ей шла, что девочку везде называли Красной Шапочкой.

Однажды ее мать напекла лепешек и сказала ей: «Сходи проведай бабушку — я слышала, что она больна. Снеси ей лепешку и горшочек масла». Красная Шапочка сразу же пустилась в путь, пошла к своей бабушке, которая жила в другой деревне. Когда она шла лесом, ей повстречался кум Волк, которому очень захотелось ее съесть, но он не посмел, потому что в лесу были дровосеки. Он спросил, куда она идет. Бедное дитя, не зная, как опасно останавливаться в пути слушать волка, ответило ему: «Я иду проведать мою бабушку и несу ей лепешку да горшочек масла, который ей посылает моя мать». — «А далеко ли она живет?» — спросил Волк. «Да, очень далеко, — ответила Красная Шапочка, — вон за той мельницей, что вы видите там, вдали, — первый дом в деревне». — «Ну, — сказал Волк, — так я тоже пойду проведаю ее; я пойду этой дорогой, а ты пойдешь той, и мы посмотрим, кто раньше придет».

Волк что было мочи бросился бежать дорогой более короткой, а девочка пошла дорогой более длинной и по пути забавлялась тем, что срывала орешки, бегала за бабочками, делала букеты из цветочков, которые попадались ей на глаза.

Немного времени прошло, а Волк очутился уже у бабушкиного дома; он стучит: тук-тук. «Кто там?» — «Ваша внучка, Красная Шапочка, — сказал Волк, изменив свой голос, — несет вам лепешку и горшочек масла, который вам посылает моя мать». Добрая бабушка, лежавшая в постели, потому что не совсем была здорова, закричала ему: «Потяни щеколду, задвижка и отскочит». Волк потянул щеколду, и задвижка отскочила. Он бросился на старушку и в один миг сожрал ее, потому что уже три дня как ничего не ел. Потом он запер дверь и улегся в бабушкину постель, ожидая Красную Шапочку, которая немного погодя и постучала в дверь: тук-тук. «Кто там?» Красная Шапочка, услышав. грубый голос Волка, сначала испугалась, но, вспомнив, что бабушка простужена, ответила: «Ваша внучка, Красная Шапочка, несет вам лепешку и горшочек масла, который вам посылает моя мать». Волк, немножко смягчив свой голос, прокричал ей: «Потяни щеколду, задвижка и отскочит». Красная Шапочка потянула щеколду и задвижка отскочила. Волк, увидев, что она входит, сказал ей, спрятавшись под одеяло: «Лепешку и горшочек с маслом поставь на сундук, а сама иди, ляг со мной». Красная Шапочка разделась и легла в постель, но тут ее немало удивило, каков у бабушки вид, когда она раздета. Она ей сказала: «Бабушка, какие у вас большие руки!» — «Это чтоб лучше тебя обнимать, внучка!» — «Бабушка, какие у вас большие ноги!» — «Это чтоб лучше бегать, дитя мое!» — «Бабушка, какие у вас большие уши!» — «Это чтоб лучше слушать, дитя мое!» — «Бабушка, какие у вас большие глаза!» — «Это чтоб лучше видеть тебя, дитя мое!» — «Бабушка, какие у вас большие зубы!» — «Это чтоб съесть тебя!»

И, сказав эти слова, злой Волк бросился на Красную Шапочку и съел ее.

Мораль
Детишкам маленьким не без причин
(А уж особенно девицам,
Красавицам и баловницам),
В пути встречая всяческих мужчин,
Нельзя речей коварных слушать, —
Иначе волк их может скушать.
Сказал я: волк! Волков не счесть,
Но между ними есть иные
Плуты, настолько продувные,
Что, сладко источая лесть,
Девичью охраняют честь,
Сопутствуют до дома их прогулкам,
Проводят их бай-бай по темным закоулкам…
Но волк, увы, чем кажется скромней,
Тем он всегда лукавей и страшней!

Шарлотта Комон де Лафорс[76]

Волшебник[77]

Жил некогда король, которого люди называли Добрый Король, ибо он был исполнен всяческих добродетелей и к тому же справедлив, подданные его любили, а соседи уважали.

Так как весть о нем облетела весь свет, то другой король пожаловал в его королевство и попросил подыскать ему невесту. Добрый Король, польщенный таким доверием, выбрал самую прелестную изо всех своих племянниц, которую и обещал отдать в жены приехавшему королю. Звали ее Изена Прекрасная.

Во все концы земли были посланы глашатаи, чтобы объявить о предстоящей свадьбе, а все желающие приглашались принять участие в пышных торжествах да в праздничных забавах. И, представьте, ко двору съехалось столько гостей, что можно было только диву даваться. В толпе прибывших принцев особенно выделялся красотой и статью властитель Дальних островов,[78] который слыл к тому же искусным волшебником.

Он влюбился в Изену Прекрасную с первого взгляда и пришел в ярость от того, что она достается другому. Принц не сомневался, что, явись он первым и попроси ее руки, Добрый Король никогда бы ему не отказал.

Эта мысль его особенно удручала, и он ломал себе голову над тем, к каким уловкам прибегнуть, чтобы эта несравненная красавица все же принадлежала ему.

К великой досаде принца с Дальних островов, свадьба все же состоялась. Однако он так хорошо знал все тайны ворожбы, что в первую же ночь, когда новобрачную, по обычаю того времени, оставили одну, она, будучи во власти неведомой силы, не смогла улежать на супружеском ложе, встала и прошла в кабинет, который находился рядом с опочивальней. Там она присела на софу и принялась разглядывать всевозможные диковины со всего света, которые украшали эту красивую, ярко освещенную комнату. Однако, как только в кабинете появился принц Дальних островов, она предалась другому занятию.

Принц упал перед ней на колени и сказал, что без ума от нее. И она тоже испытала к нему такое сильное влечение, что объяснить его одним лишь колдовством было невозможно.

Он говорил ей самые страстные слова на свете, и она отвечала ему так, что он почувствовал себя счастливым. Затем он признался, что вместо нее положил на супружеское ложе рабыню,[79] которую король примет за нее. Изену это развеселило, и всю ночь напролет она насмехалась над своим мужем, а наутро явилась к нему как ни в чем не бывало.

Король был убежден, что добился желанного, и почел себя самым счастливым из людей, а волшебник, влюбленный пуще прежнего, и в самом деле был самым счастливым, побеждал на всех турнирах и множество раз выказывал Изене Прекрасной знаки любви, на что, однако, никто внимания не обращал: они украдкой глядели друг на друга, танцуя, они с жаром стискивали друг другу пальцы, за столом пили из одного стакана… Что может быть сравнимо с восторгом рождения любви!..

Вторую ночь волшебник снова провел с королевой, а свою рабыню отправил в постель к королю. День снова прошел во взаимных изъявлениях любви, которые выказываются тайно и имеют особое очарование для избранных душ.

Третья ночь прошла так же, как и две предыдущие, волшебник был наверху блаженства, а король полагал себя не менее счастливым, предаваясь любовным играм с той, которую волшебник поместил на его брачное ложе.

Когда свадебные празднества подошли к концу и гости стали разъезжаться, наш король-молодожен распрощался с Добрым Королем и повез юную супругу в свой дворец.

Вскоре королева объявила, что ожидает прибавления семейства. Когда подошло время родин, она разрешилась самым прекрасным ребенком на свете. Принца нарекли Карадосом.

Король страстно полюбил малютку, полагая себя его отцом, и королева в нем также души не чаяла.

Принц рос, как говорится, не по дням, а по часам и становился все более прекрасным. К двенадцати годам он выглядел восемнадцатилетним юношей. Все, что ему объясняли, он схватывал на лету и миг спустя знал это уже лучше своих учителей. Карадос прекрасно танцевал, пел, скакал на лошади, безупречно владел шпагой, разбирался в истории, одним словом, он был сведущ во всем, что положено знать истинному принцу крови. Он слышал столько разговоров о дворе Доброго Короля, что им постепенно овладело неодолимое желание туда отправиться, и он сообщил об этом королю и королеве, которые, однако, на путешествие своего благословения не дали, будучи не в силах расстаться со своим прелестным отпрыском.

Но юный Карадос не смог смириться с тем, что его желание встретило такое сопротивление со стороны родителей, и заболел от огорчения. Отец и мать, видя, что с каждым днем ему становится все хуже и хуже, решили снять свой запрет и выполнить его волю. Они щедро снабдили его всем, что полагается, и, расцеловав тысячу раз, отправили принца в путь.

Я не буду рассказывать, как Карадоса приняли у Доброго Короля, это и так понятно. Все придворные наперебой ласкали юношу и были очарованы его статью, красотой и обаянием.

Здесь, при дворе Доброго Короля, принц еще больше усовершенствовался в науках и искусствах, а когда случилась война, пошел воевать и совершил такие подвиги, что имя его было у всех на устах. Карадосу исполнилось уже восемнадцать лет, когда Добрый Король устроил большой праздник. Это был день его тезоименитства, который он привык отмечать с большой пышностью.

Он заседал в Государственной Ассамблее и, как обычно, в этот день удовлетворял все обращенные к нему просьбы. Его трон был установлен в огромнейшем зале, дальняя часть которого, выходящая в парк, завершалась аркадой, и сквозь пролеты были видны все, кто входил во дворец. Доброго Короля окружала блестящая свита, рядом восседала красавица королева, тоже в обществе многочисленных принцесс и придворных дам. Все присутствующие пребывали в отличнейшем расположении духа и жаждали развлечений. Принц Карадос выделялся среди прочих, как роза среди других цветов.

И вдруг в долине показался верховой на прекрасном белом златогривом коне. Он сидел в седле с необычайным изяществом, а конь под ним размашистой рысью мчался ко дворцу. Когда же всадник приблизился и можно было его получше разглядеть, все заметили, что его зеленый камзол перехвачен роскошной перевязью, а на перевязи висел меч в ножнах, украшенных таким количеством драгоценных камней, что слепило глаза. Незнакомец поражал своей неземной красотой, его белокурые волосы рассыпались по плечам, голову украшал венок из незабудок, лицо светилось живостью и весельем, к тому же он пел на скаку, и голос у него был приятный.

У аркады он ловко спрыгнул на землю, и вышколенные королевские слуги тотчас взяли коня под уздцы и увели его. Нежданный гость с таким достоинством вошел в зал, где на троне восседал Добрый Король, что привлек к себе взгляды всех присутствующих. Особое восхищение он вызвал у дам. Поклонившись собравшейся знати, он с благородной смелостью приблизился к трону Доброго Короля, опустился на колени и положил меч к его ногам.

— Сир, — произнес он. — Я хочу испросить милость у вашего величества и смею надеяться, что в столь торжественный день вашего тезоименитства не встречу отказа.

— Говорите, любезный чужестранец! — приказал Добрый Король. — В этот день я исполняю все просьбы, и, уж во всяком случае, не вы станете первым, кому я откажу. Даю вам слово, что выполню любое ваше желание.

— Раз так, — сказал незнакомец, — то вот оно: услуга за услугу.

— А что это значит? — удивленно воскликнул король. — Вместо того, чтобы просить о чем-то, вы задаете мне загадки! Я вас решительно не понимаю.

Сказав это, король обратился к своим придворным, желая узнать, ясно ли им, что означают эти слова. Когда же выяснилось, что никто из присутствующих этого не знает, он попросил незнакомца растолковать их смысл.

— Услуга за услугу, — ответил молодой человек, — означает вот что: кто-то из здесь присутствующих должен вот этим мечом отсечь мне голову.

Вопль недоумения пронесся по залу, король чуть было не свалился с трона, а что до королевы, то у нее от ужаса прямо глаза на лоб полезли, и все окружающие ее дамы едва сдерживали слезы.

Добрый Король хотел было отказаться от данного им слова, объяснив, что он, так сказать, невзначай попал в ловушку. Однако упорный молодой человек не отступал, утверждая, что его величество обесчестит себя, если не исполнит своего обещания. Король впал в отчаяние: тщетно взывал он к придворным в надежде найти желающего привести казнь в исполнение — все молчали. И от этого он пришел в еще большую ярость. Столь же тщетно пытался король внушить своему незваному гостю, что тот жестоко нарушил их праздничное настроение. Однако чужестранец был непоколебим и требовал, чтобы ему тотчас же отрубили голову.

В конце концов вперед вышел Карадос и сказал, что слишком предан его величеству, чтобы терпеть оскорбления, нанесенные этим пришлым человеком: ведь тот вынудил дать обещание, которое считал заведомо невыполнимым.

«Поэтому я готов, — продолжал Карадос, — постоять за честь короля».

Юноша взглянул на Карадоса, приятно улыбнулся и сказал, что и он готов принять смерть. Принесли плаху, Карадос вытащил из ножен роковой меч, юноша преклонил колени, все безотрывно следили за ними, а затем произошло нечто поистине невообразимое: после того, как Карадос единым взмахом меча отсек голову юноше, голова эта, описав три круга и трижды перевернувшись, снова села к чужеземцу на шею, и тот поднялся с колен в полном здравии.

Ежели просьба, с которой юноша обратился к королю, вызвала изумление, то его воскрешение поразило присутствующих еще более того. Поначалу они завопили не своими голосами, а потом надолго восхищенно замолчали — казалось, все были околдованы.

Добрый Король был весьма обрадован таким исходом, а Карадос еще больше тем, что не свершилось смертоубийство. Однако воскресший весело подошел к королю и снова упал перед ним на колени.

— Сир, — сказал он, — данное мне обещание вы все же должны выполнить.

— А разве я его не выполнил? — воскликнул король.

— Нет, сир, вернее, вы выполнили его только наполовину. Я ведь просил у вас услуги за услугу. Карадос оказал мне ее. А теперь моя очередь. Я также должен отрубить ему голову.

Тут гневный ропот поднялся в зале, особенно громко голосили женщины, возражая против такого варварского требования. Король был удручен, королева и придворные дамы просто обезумели от горя, всех присутствующих охватило крайнее волнение от того оборота, который принимало дело, — ведь Карадос был всеобщим любимцем. Он один сохранил хладнокровие и сказал королю, что счастлив пролить свою кровь, защищая его честь.

Пришелец снова посмотрел на него с улыбкой и произнес, обращаясь к Доброму Королю:

— Сир, я и так уже нарушил веселье вашего праздника, продолжать тревожить вас сегодня было бы чрезмерным. Поэтому я откладываю осуществление данного мне обещания ровно на год. И я почтительнейше прошу всех принцев и всех присутствующих здесь господ явиться в этот зал, куда и я прибуду, чтобы свершить то, что вами обещано. Посмотрим, с таким ли мужеством Карадос готов принять свою смерть, с каким он готов был убить меня.

После этого все сели за стол, но пир вышел очень грустным — сотрапезников печалила судьба Карадоса.

В течение этого года принцу Карадосу представился не один случай покрыть свое имя славой. Немало доблестных подвигов свершил он и в урочный день первым явился в королевский зал. Собрались и все остальные и не отрывали глаз от дороги в надежде, что тот, чьего приезда все так боялись, все же почему-либо не явится.

Но он явился. Он прискакал на том же коне, в том же зеленом камзоле, с тем же великолепным мечом на перевязи и с венком из роз на голове. Как и год назад, он пел на скаку, а спешившись, как и в тот раз, опустился перед королем на колени и напомнил ему о давешнем обещании. Тщетно король упрашивал его отступиться от своего намерения. Тогда королева, убедившись, что королю не под силу его образумить, подошла к незваному гостю вместе со своими придворными дамами и стала его заклинать даровать жизнь Карадосу. Взамен она предлагала отдать ему в жены свою самую красивую племянницу и полкоролевства в придачу. Но несмотря на слезы и просьбы королевы, незнакомец оставался непреклонен.

Одного лишь Карадоса, казалось, не испугала грозящая ему гибель. Исполненный достоинства и покоя, подошел он к Доброму Королю и попросил его поскорее свершить то, чего все равно не избежать.

Принесли плаху, и принц положил на нее свою голову, а незнакомец поднял меч и так долго не опускал его на шею Карадоса, что тот кинул на него взгляд, перед которым отступила бы сама жестокость.

— Делайте свое дело, и поскорее, — сказал он. — Я готов принять одну смерть, но не тысячу.

Услышав эти слова, незнакомец еще резче замахнулся, а затем спокойно вложил свой меч в ножны и протянул руку Карадосу, чтобы помочь ему подняться на ноги.

— Встаньте, принц, — сказал он ему. — Вы уже тысячу раз доказали свое мужество. Я рад, что вы и на сей раз проявили такую стойкость.

Многоголосый восторженный вопль сотряс небо. Никто ведь не ожидал подобного исхода. Добрый Король сошел с трона и обнял незнакомца. Королева, придворные дамы и вся свита были так взволнованы, что, казалось, просто обезумели от радости.

И начался такой веселый пир, что ни в сказке сказать, ни пером описать. А потом незнакомец пожелал поговорить с Карадосом с глазу на глаз. Они вдвоем прошли в галерею, и там, всячески обласкав юношу, рыцарь сообщил ему, что перед ним властитель Дальних островов и его отец. При этом известии лицо принца побагровело, и он еле сдержал охвативший его гнев. Он заявил волшебнику, что это ложь, что он не позволит порочить честь его матери, Изены Прекрасной, и что отцом его является не кто иной, как ее супруг, король. Волшебник никак не ожидал такого решительного отпора.

— Вы неблагодарны, Карадос, — произнес он. — Но это отнюдь не мешает вам быть моим сыном. Не кто иной, как я, одарил вас всеми прекрасными качествами, за которые вас все так любят. Ах, Карадос, боюсь, что вам придется раскаяться в той черствости, какую вы проявили по отношению ко мне.

На том они и расстались, и Карадос, так и не поверивший в то, что он сын волшебника, пожелал увидеть короля, которого считал своим отцом. Он простился с Добрым Королем и королевой и отправился во владения супруга Изены Прекрасной.

Король и королева приняли Карадоса с распростертыми объятиями. Когда же он оказался наедине с королем, тот поведал ему, что всерьез опасался за его жизнь, узнав, что ему угрожает некий таинственный рыцарь, и тогда Карадос имел неосторожность пересказать королю все, что услышал из уст волшебника.

Король, исполненный любви и нежности к Карадосу, был потрясен услышанным и заверил его, что как бы дело ни обстояло в действительности, он будет любить его не меньше, чем прежде, считать своим сыном и единственным наследником. Однако он полагает, сказал король, что обстоятельства эти все же следует прояснить с королевой, ибо нельзя полностью исключить, что в давние юные годы у нее случилось некое галантное приключение с властителем Дальних островов.

Послали слуг за Изеной Прекрасной, которая, услышав обращенный к ней вопрос, тотчас же лишилась чувств, а потом не стала лукавить, отрицая правду. Однако больше всего она страдала оттого, что в измене супругу была уличена своим собственным сыном.

Король спросил у Карадоса: как ему теперь надлежит поступить, чем заглушить боль позора? И Карадос ответил, что хотя оскорбление, нанесенное королю, и было тайным, месть за него должна быть явной: пусть король созовет каменщиков со всех концов земли, опустошит свою казну и построит высокую неприступную башню, чтобы заточить королеву, да еще приставит к ней надежную охрану.

Совет понравился королю, и он был осуществлен. В считанные дни каменщики возвели высоченную башню и замуровали в ней Изену Прекрасную.

Вслед за тем Карадос, не чувствуя никаких угрызений совести за такое жестокое обращение с матерью, отравился назад, ко двору Доброго Короля.

Когда ему оставалось всего лишь два дня пути до столицы государства Доброго Короля, он увидел вдали, на лугу, что-то ярко блестевшее. Приблизившись, он различил целый ряд шатров, причем крышу самого просторного из них венчал золотой шар с сидящим на нем золотым орлом, который, казалось, вот-вот взмахнет крылами и взмоет ввысь.

Карадос приблизился к этим шатрам. Не увидев никого вокруг, он спешился и вошел в самый просторный из них. Внутри стояла богато убранная кровать с поднятым пологом, и на ней спала дева неземной красоты.

Принц был очарован лицезрением такого совершенства. В первый миг он исполнился восхищения, а во второй — любви. Он оказался бессилен перед нахлынувшим чувством и, пренебрегая обычаями времен великих страстей, повел себя смело, так, как молодые люди в наши дни.[80] Эта смелость пришла к нему вместе с влюбленностью.

Он опустился у кровати на одно колено и коснулся губами руки красавицы. Но постепенно смелость принца все возрастала. Оказавшись в его объятиях, красавица в испуге открыла глаза. Даже не взглянув на него, она закричала и попыталась соскочить с кровати на пол, а из-за перегородки выбежала греческая рабыня и кинулась к своей хозяйке. Однако, подняв глаза на Карадоса, рабыня воскликнула с изумлением:

— Да вы посмотрите, из чьих объятий вы вырываетесь!

Красавица кинула на Карадоса гневный взгляд, который, однако, тут же смягчился, и с прелестной улыбкой радостно воскликнула:

— Да это же Карадос!.. Это Карадос!..

— Верно, меня зовут Карадос, — сказал принц, очарованный ее нежданной приветливостью. — Но откуда вы меня знаете?

— Одну минуточку! — вскричала красавица и вместе со своей рабыней убежала в соседний шатер. Она тут же вернулась со свитком пергамента в руках.

— Глядите, — сказала она, разворачивая свиток. — Это ваш портрет. Как только я увидела его, я полюбила вас всем сердцем, а полюбив вас, решила связать свою жизнь с вашей. И потребовала от брата, чтобы он обещал мне не выдавать меня ни за кого, кроме вас. Мы сейчас направляемся ко двору Доброго Короля, и мой брат попросит у него отдать ему в жены одну из его племянниц, а вас — мне в мужья. Мой брат — это король Кандор. А меня зовут Аделиса…

На этих словах в шатер вошел король Кандор, и был он почти так же красив, как его сестра. Аделиса представила ему Карадоса. И с первой же минуты молодые люди полюбили друг друга как братья и уже вместе продолжили свой путь в столицу Доброго Короля.

Весь двор был очарован красотой и обходительностью брата и сестры. Добрый Король представил королю Кандору всех своих племянниц, и тот выбрал себе в жены самую прелестную.

Вслед за свадьбой короля Кандора собирались отпраздновать свадьбу Карадоса с Аделисой, но тут нежданно прискакал гонец от короля, которого Карадос считал своим отцом. Король просил Карадоса незамедлительно приехать домой, и принц, простившись с красавицей Аделисой, тотчас отправился в путь, пообещав вскоре вернуться. Но разве не известно, что люди бессильны перед своей судьбой?

Не успел Карадос прискакать во дворец, как король сообщил ему, что вызвал его в связи с весьма странными обстоятельствами. Дело в том, что по ночам из башни, где была заточена Изена Прекрасная, раздаются звуки чудной музыки и что, видимо, волшебник всячески развлекает узницу.

Король не ошибся: властитель Дальних островов пришел в отчаяние оттого, что на долю его возлюбленной выпали такие ужасные страдания по его вине, и он решил облегчить ее участь непрерывными свидетельствами своей любви. Он выбрал в своих владениях дюжину прелестных девиц и волшебной силой приставил их к ней, затем вслед за девицами он переправил к Изене Прекрасной столько же изящных кавалеров — таким образом в тюремной башне образовалось небольшое, но весьма приятное придворное общество. Вечерами там выступали лучшие музыканты, искусные танцовщики, превосходные актеры. Три раза в неделю там ставили комедии, а в остальные вечера либо давали оперы, либо устраивали великосветские приемы, которые завершались изысканными пиршествами.

Так волшебник помогал королеве коротать время, которое, по замыслу ее супруга, должно было нескончаемо тянуться. И все эти развлечения делались еще завлекательнее оттого, что их разделял с ней властитель Дальних островов.

Карадос, понимая, что волшебник движим чувством, а не разумом, сказал королю, что его надо застать врасплох и что это не представляет труда, поскольку он даже не предполагает, что ему может грозить опасность.

Той же ночью, убедившись, что в башне уже начался очередной праздник, Карадос отправился туда, поднялся наверх, затерялся в толпе стражников и захватил волшебника в плен. А тот, оказавшись в неволе, разом утратил свой колдовской дар.

Изена Прекрасная была так напугана происшедшим, что забыла об осторожности и не смогла скрыть своей страсти, а затем лишилась чувств, чем окончательно себя выдала.

Волшебник предстал перед королем, который приказал его немедленно казнить. Но Карадос попросил отложить казнь, сказав, что смерть слишком легкое наказание для этого злодея, что его следует подвергнуть более изощренной пытке. Хорошенько все обдумав, Карадос решил, что самым мучительным наказанием будет надругательство над его любовью и что нельзя поступить с ним более жестоко, нежели подвергнуть той же участи, что в свое время короля. В течение трех ночей властителю Дальних островов подкладывали на ложе рабыню, которой фея умело придала полное сходство с Изеной Прекрасной. И он не смог избежать этой ловушки, потому что, как уже было сказано, находясь в чьей-либо власти, он разом лишался своей волшебной силы.

Он считал, что заточен в темницу вместе с королевой, и это его утешало. Мучило его только то, что она по его вине вынуждена находиться в таких ужасных условиях. И в то время, как он шептал ей самые нежные, самые проникновенные и страстные слова, фея сдернула с лица рабыни маску, и та предстала перед ним в своем удручающем естестве. Он понял, как оскорбительно и жестоко его обманули.

Страдание властителя Дальних островов было ни с чем не сравнимо. Затем его отпустили на все четыре стороны, не взяв, однако, с него обещания никогда больше не видеться с Изеной Прекрасной. Это столь важное обстоятельство почему-то упустили из вида. Ему сохранили жизнь для того, чтобы он до конца дней своих нес тяжесть позора своей измены. Этот позор терзал его сердце, но, вновь обретя свою волшебную силу, он перенесся в башню, где по-прежнему пребывала в заточении Изена Прекрасная, правда, теперь уже в полном одиночестве.

Он подошел к ней бледный, со спутанными волосами, не смея поднять на нее глаз, не в силах вымолвить ни слова, и такие горестные вздохи вырывались из его груди, что тронули бы сердце даже менее заинтересованной в нем особы, нежели Изена Прекрасная.

Она печально глядела на него. Когда же ему удалось хоть как-то совладать со своим смущением, волшебник рассказал ей, едва сдерживая рыдания, какой пытке подверглась его любовь. Услышав этот рассказ, Изена в свою очередь побледнела и задрожала от гнева.

— Возможно ли, чтобы это был наш сын? — воскликнула она. — Пусть он умрет. Я знать его больше не хочу!.. Нет! — спохватилась она. — Пусть он страдает так, как довелось страдать вам!..

Они долго обсуждали, как же им поступить, и на другой день королева послала за Карадосом, сказав, что ей необходимо с ним поговорить. Он тотчас же явился и застал мать с распущенными волосами. Она сказала ему, что не ожидала его в столь ранний час и что сейчас причешется. Она попросила его подать ей гребень из слоновой кости, присланный из Рима.

Карадос послушно выдвинул ящик комода, но едва он сунул в него руку, как огромная змея укусила его за палец и трижды обвилась вокруг его тела. Укус этот был столь болезненный, что Карадос вскрикнул не своим голосом и упал как подкошенный. Сбежавшиеся стражники унесли его во дворец. Спешно созвали всех знаменитых лекарей, но никто из них не смог ему помочь, никто не смог освободить его тело от змеи.

Весть об этом происшествии быстро разлетелась по всему белому свету. Достигла она и двора Доброго Короля и всех весьма огорчила. А что до красавицы Аделисы, то ее горя и описать нельзя. И вместе со своим братом королем Кандором она тут же отправилась в путь, чтобы навестить своего несчастного возлюбленного.

Пока они были в пути, Карадос невыносимо страдал. Он не мог подняться с постели, и ни одно лекарство, ни одно снадобье не приносило ему облегчения. Круглые сутки напролет нестерпимая боль терзала его, и он, как говорится, таял на глазах.

Однажды вечером, когда он был в еще большем отчаянии, чем обычно, ему сообщили, что прибыл гонец от принцессы Аделисы. Эта весть ввергла его в большое волнение, и он приказал привести к себе гонца, но повернулся лицом к стене, чтобы тот не заметил, насколько он стал неузнаваем.

Вестник сообщил ему, что король Кандор прибывает на следующий день. Казалось, это сообщение его обрадовало. Однако, простившись с гонцом, он велел своему пажу плотно прикрыть дверь, потом спросил, может ли он рассчитывать на его верность. Бедный паж, весь в слезах, принялся уверять, что, случись такая нужда, он готов отдать жизнь за своего господина.

Эти слова как будто обрадовали Карадоса. Он приказал себя одеть, насколько это было возможно, собрать все драгоценности и прихватить нужные инструменты. Затем они спустились в сад, пробили отверстие в каменной стене и оказались в лесу. Карадос как мог помогал пажу, работая одной здоровой рукой.

Они шли без отдыха три дня куда глаза глядят, питаясь кореньями и ягодами, пока наконец не набрели на скит отшельника, расположенный на берегу красивого ручья. Скит был окружен садом и огородом.

Седой как лунь старик вышел из часовни. Карадос рассказал ему о своих злоключениях, о которых, как оказалось, святой отец был уже наслышан, и попросил старца укрыть его в своей хижине и позволить провести подле него остаток своих горестных дней.

Добрый отшельник пообещал ему хранить тайну и послал пажа купить белые монашеские одежды. В этом костюме Карадоса никто не мог узнать. И даже люди, посланные королем на его поиски, повстречавшись с ним, приняли его за отшельника.

Тем временем король Кандор и его сестра принцесса Аделиса прибыли во дворец, надеясь повидаться с Карадосом. Аделиса тотчас же велела, чтобы ее отвели в его покои, но дверь оказалась запертой. Пришедшие стали стучать, называли себя по имени, но ответа не было.

Аделиса, не зная, что и подумать, сама стала звать Карадоса:

— Откройте, откройте, мой друг! Это я, ваша Аделиса, впустите меня!

Но ответа по-прежнему не последовало. Наконец Кандор, потеряв терпение, приказал вышибить дверь, но постель была застелена и в комнатах никого не было. Все были изумлены, но всех больше бедная Аделиса. Она рыдала и рвала на себе волосы. Король Кандор, видя, в каком ужасном горе пребывает его сестра, тут же поклялся, что в течение двух лет объедет все близкие и дальние земли в поисках своего друга принца Карадоса. Не медля ни минуты, он вскочил на коня и тут же двинулся в путь. Всех встречных-поперечных расспрашивал он о несчастном принце, но никто не мог ему ничего сказать. В неустанных поисках незаметно пролетели два года, а боль утраты была такой же острой, как и в первый день. В полном отчаянии вернулся он ко двору короля, которого считали отцом Карадоса. Встреча с сестрой несколько утешила его. Но вот однажды в очень жаркий день он оказался в лесу. Увидев красивый ручей, он спешился и решил приискать удобное место для отдыха. Вскоре он нашел прелестную полянку и уже хотел было там расположиться, как вдруг услышал исполненный печали голос. Прислушавшись, он понял, что так горько сетует на свою судьбу не кто иной, как сам Карадос.

Радость Кандора была так велика, что он не верил себе, боясь ошибиться. Он прошел несколько шагов по направлению голоса и увидел человека в белых одеждах, распростертого на берегу ручья. Он принял бы этого человека за отшельника, если бы не заметил торчащую из рукава змею, вцепившуюся в его запястье.

И тут король Кандор издал ликующий вопль и, как безумный, кинулся на шею своему Другу.

Карадос был в полном смятении оттого, что его нашли. Слезы стыда и радости душили его. А Кандор сжимал Карадоса в своих объятиях, не в силах вымолвить ни слова. Великие чувства безмолвны. В конце концов молодые люди вновь обрели дар речи, и они заговорили, перебивая друг друга, как истинные друзья. После справедливых упреков Кандора и жалких оправданий Карадоса Кандор вырвал в конце концов у принца обещание, что тот дождется его здесь и больше не будет делать попыток скрываться. При этом Кандор заверил его, что вернется ровно через шесть дней.

Расставшись со своим другом, Кандор поскакал к королю, которому, однако, ничего не рассказал, а лишь попросил разрешения посетить Изену Прекрасную. После этого он поднялся на башню и в самых трогательных выражениях описал королеве, в каком ужасном состоянии он нашел Карадоса. Он умолял ее, взывая к голосу крови, простить сыну все обиды и вылечить его. Так как ему очень хотелось убедить королеву, он заклинал ее именем властителя Дальних островов сжалиться над несчастным Карадосом.

У Изены Прекрасной было достаточно времени на размышления, и гнев ее успел остыть. Она ответила королю Кандору, что готова помочь своему сыну, но это не так-то просто. Есть только один способ избавить его от змеи, но осуществить его вряд ли удастся, потому что для этого необходимо найти девственницу, которая была бы столь верна, сколь и хороша собой, и к тому же готова пострадать ради Карадоса. Однако Изена все же поведала ему весь обряд исцеления.

Кандор выслушал ее в задумчивости и, поблагодарив, пошел в покои красивой и печальной Аделисы. Она очень обрадовалась, увидев своего брата, и тут же спросила, не узнал ли он что-нибудь о Карадосе. Он ей рассказал, что нашел Карадоса, но состояние его ужасно. И добавил, что есть средство его спасти, но оно трудноосуществимо. Аделиса стала умолять брата поскорее рассказать ей, что надо делать.

— Сестра моя, — ответил он, — для этого прежде всего необходимо найти девственницу, которая была бы столь верна, сколь и хороша собой, и к тому же готова пострадать ради него.

— Что ж, я девственница. И я верна ему. Вот только не знаю, хватит ли у меня красоты. Как бы то ни было, попробуем, гожусь ли я.

Брат и сестра отдали распоряжение, чтобы в скит доставили все необходимое для излечения Карадоса, и отправились туда сами.

Когда Карадос издали увидел красивую Аделису, он опустил голову и прикрыл лицо руками, чтобы скрыть от нее, насколько он изменился. Но Аделиса глядела на него влюбленными глазами и не могла его не узнать. Как только она его заметила, она бросилась к нему, чтобы его обнять, она была так потрясена встречей, что опасались за ее жизнь.

Карадосу в конце концов рассказали, о чем идет речь, но лишь в общих чертах, без подробностей, потому что, если бы он узнал, какой опасности подвергается при этом Аделиса, он никогда бы на это не пошел, он слишком ее любил.

Принесли два больших чана, один полный уксуса, другой — молока. Карадос должен был залезть в тот, что с уксусом, а Аделиса — в тот, что с молоком. Принцесса поспешила сама раздеть Карадоса, и надо сказать, что это занятие ей очень понравилось. Как только он оказался в чане, она тут же села в другой. Расчет был простой: змея, повисшая на руке Карадоса, ненавидела уксус и должна была, разжав челюсти, перепрыгнуть в чан с молоком, которое она обожала, и вцепиться Аделисе в грудь.

Король Кандор стоял между чанами, занеся над головой меч, чтобы опустить его на змею в момент ее прыжка.

Верная Аделиса расположилась так, чтобы кончик одной из грудей торчал из чана, и она нежно приманивала змею словами. Убедившись, что змея не решается на прыжок так быстро, как хотелось бы принцессе, она запела своим прелестным голосом вот какие слова:

Погляди, вот грудь моя,
Ядовитая змея!
Соблазнись красой моей,
Подползи ко мне скорей![81]

Услышав это чарующее пение, змея тут же перепрыгнула в чан принцессы и вцепилась ей в грудь. Король Кандор не оказался достаточно быстрым и ловким и вместе с головой змеи отсек сосок своей сестры. Змея была убита, но Аделиса потеряла так много крови, что молоко в чане окрасилось в пурпуровый цвет и она потеряла сознание. Ее состояние внушало серьезные опасения, но старик отшельник умел врачевать, он положил целебную траву на рану, кровь свернулась, и принцесса вскоре оправилась.

Карадос был так взволнован всей этой сценой, что даже не почувствовал радости от своего избавления (таким и должен быть настоящий возлюбленный), он кричал, сидя в своем чане, но никто не обращал на него внимания. Наконец, по приказу короля Кандора, его вымыли в ванне, как велела Изена Прекрасная, и он вышел из нее еще большим красавцем, чем был прежде, одним словом, самым очаровательным из всех мужчин и самым желанным как возлюбленный.

В таком виде он и предстал перед Аделисой, которая и не знала, как благодарить судьбу за то, что Карадос избавился от своих ужасных страданий. Его исцеление имело для него еще особую дополнительную ценность и значимость, потому что в нем проявились лучшие качества его Аделисы — мало кто из придворных дам был бы способен такой ценой спасти своего возлюбленного от столь тяжкого недуга.

Всеобщая радость была велика, и слух о ней вскоре донесся и до двора Доброго Короля, который стал собираться в путь, чтобы присутствовать на свадьбе Карадоса и Аделисы.

Как только Карадос прибыл к королю, которого любил как отца, он обратился к нему с просьбой освободить из башни его мать и получил на то королевское согласие. На крыльях радости взлетел он на башню, кинулся к ее ногам, попросил за все прощение и повел ее в покои короля, который нашел ее настолько прелестной, что решил снова взять ее себе в жены. Но это желание осуществить ему было не дано, потому что он внезапно умер.

На престол взошел Карадос, а когда приехали Добрый Король с королевой, отпраздновали свадьбу Карадоса и Аделисы. Много дней длились пышные празднества, балы, турниры, и на них Изена Прекрасная так пленяла всех своей красотой, что было неясно, кому отдать предпочтение — ей или Аделисе.

На турнирах все награды получил незнакомый рыцарь, к тому же он покорил двор своим видом, и щит у него был из чистого золота. Он подошел к трону и сказал, обращаясь к Карадосу и к Доброму Королю, что скоба его щита обладает чудотворной силой воссоздавать то, чего не хватает, и что если Аделисе угодно будет ее испытать, то он вернет ей сосок. Из скромности она не сразу на это решилась, но Карадос тут же принялся расстегивать крючки ее платья, обнажив самую прекрасную в мире грудь. Незнакомец подвинул к ней скобу своего щита, и тут же вместо отрезанного соска появился золотой. С тех пор ее так и прозвали: королева с золотым соском.

Незнакомый рыцарь представился: это был властитель Дальних островов, отец Карадоса. Его горячо приветствовали, и тогда он попросил в жены Изену Прекрасную и получил согласие. Справедливо было вознаградить его за столь долгую, верную и страстную любовь. И обе пары жили счастливо до конца своих дней.

Франсуа Салиньяк де ла Мот Фенелон[82]

История Флоризы

В лесу, неподалеку от деревни, жила-была фея. Одна крестьянка ожидала ребенка и попросила фею навестить ее в день родов. И вот разрешилась она от бремени девочкой. Фея взяла малютку на руки и сказала матери:

— Выбирайте: ваша дочь, стоит вам только захотеть, сделается писаной красавицей, невиданной разумницей, получит огромное королевство, но счастья ей не видать, — или проживет век простой крестьянкой, как вы, зато будет довольна своей долей.

Крестьянка выбрала для дочери красоту и ум вместе с королевским венцом, да несчастье в придачу. Девочка вскоре превзошла красотою всех в округе. Она была кротка, послушна, отличалась пытливым умом, легко запоминала то, чему ее учили, и быстро превосходила своих наставников. В праздничные дни она плясала на лугу лучше всех подруг. Голос у нее был прелестнее любого музыкального инструмента, и пела она песни, которые складывала сама. Сперва она не знала, что хороша собою, но как-то, играя с подругами у источника, увидела в его прозрачной воде свое отражение и поразилась своей красе. Окрестные жители толпами спешили поглядеть на нее и наперебой превозносили ее очарование. Да и мать, помня посулы феи, верила, что дочь ее не сегодня завтра станет королевой, и баловала ее как могла. Девушка не знала ни прялки, ни иглы, не пасла овец; она любила лишь рвать цветы да украшать себя венками, петь и плясать под сенью рощ. Той страной правил могущественный государь, и был у него единственный сын по имени Розимон, которого он собирался женить. Король не желал и слышать о принцессах из соседних государств: одна фея сказала ему, что он найдет для сына крестьянку милее и лучше всех принцесс на свете. Он велел созвать всех молодых крестьянок своего королевства не старше восемнадцати лет, чтобы избрать самую достойную. Из множества миловидных девушек оставили только тридцать, далеко превосходивших красотою всех других. Флориза (так звали нашу девицу) без труда попала в их число. Девушек усадили на возвышении посреди большого зала, дабы король с сыном разглядели всех сразу. Рядом с соперницами Флориза казалась прекрасной анемоной, окруженной обыкновенными ноготками, или веткой померанца среди дикого кустарника: король тут же вскричал, что лишь она достойна королевского сана. Розимон почел за счастье взять Флоризу в жены. С девушки сняли крестьянское платье и дали ей шитые золотом одежды. Во мгновение ока ее осыпали жемчугами и алмазами. Флоризе прислуживал целый рой придворных дам, которые спешили предупредить или исполнить с полуслова малейшую ее прихоть. В ее роскошных спальнях и будуарах вместо гобеленов висели громадные, во всю стену зеркала, чтобы и она сама, и принц могли любоваться ее красотой со всех сторон. Розимон позабыл об охоте, игре в карты, упражнениях в силе и ловкости и проводил все свое время с женой, а так как король-отец вскоре после свадьбы сына умер, мудрая Флориза, став королевой, принялась управлять делами государства. Королева-мать — ее звали Гронипотой — прониклась к невестке черной завистью. Нрав у нее был коварный, злобный, жестокий. Безобразная от рождения, к старости она стала еще отвратительнее и вовсе превратилась в ведьму. Красота Флоризы подчеркивала ее собственное уродство и поминутно раздражала Гронипоту: старуха не могла снести невыгодного сравнения с красавицей. Мудрость невестки тоже пугала ее, так что она просто извелась от зависти.

— Вы пятнаете свою честь! — твердила она сыну. — Можно ли было брать в жены эту крестьянку? И вы столь низко пали, что, забыв себя, поклоняетесь ей, а уж она горда и высокомерна, словно родилась королевой! Когда вашему отцу пришло время жениться, всем прочим он предпочел меня, ведь я ему ровня, я из королевского рода. Вам надлежало сделать то же самое. Отошлите-ка эту пастушку обратно в деревню и поищите лучше какую-нибудь молодую и достойную вас принцессу.

Розимон не поддавался на уговоры матери, и тогда Гронипота выкрала у Флоризы записку, адресованную мужу, вручила ее молодому придворному и велела отнести королю, — будто свидетельство нежного внимания Флоризы, по праву принадлежавшего лишь ее супругу. Ослепленный ревностью, Розимон по совету злой матери приказал навечно запереть Флоризу в высокой башне, стоявшей на выступе скалы посреди моря. Там она день и ночь лила слезы, не в силах понять, отчего король, который так ее любил, столь бессердечно с нею обошелся. В тюрьме королеву навещала только старуха служанка (ее приставила к невестке Гронипота) и издевалась над ней как могла. Тогда Флориза и вспомнила свою деревню, бедную хижину и радости сельской жизни. Вот сидела она и тосковала, оплакивая заблуждение своей матери, которая пожелала, чтобы дочь ее получила красоту и корону вкупе с несчастьем, а не осталась грубой крестьянкой, довольной своей долей, — и вдруг явилась к ней с вестью гадкая служанка: король шлет палача отрубить Флоризе голову и ей остается только встретить свою смерть. Несчастная отвечала, что готова покориться судьбе. В самом деле, палач, присланный королем по совету Гронипоты, уже взял в руки огромный тесак и хотел было совершить казнь, но тут появилась некая женщина, которой королева-мать будто бы велела сказать Флоризе перед смертью несколько слов. Старуха не стала возражать, потому что приняла ее за придворную даму, хотя то была принявшая обличие одной из фрейлин Гронипоты фея, которая предсказала при рождении Флоризы эти несчастья. Удалив служанку с палачом, она смогла поговорить с Флоризой наедине.

— Хотите отказаться от красоты, которая принесла вам столько бед? — спросила фея. — Хотите лишиться королевского сана, носить крестьянскую одежду и снова жить в родной деревне?

Флориза с радостью согласилась. Фея надела ей волшебную маску, и сразу черты ее лица стали грубыми и неправильными, она сделалась столь же уродлива, сколь была прежде прекрасна и миловидна. Теперь ее никто не мог узнать; пленница прошла сквозь толпу любопытных, явившихся поглазеть на ее казнь, и последовала за феей в родные края. Тщетно искали Флоризу во всей башне, она исчезла бесследно. Весть об этом принесли королю и Гронипоте. Флоризу приказали разыскивать по всему королевству, только напрасно. Она вернулась с феей домой, к матери; крестьянка нипочем не узнала бы свою дочь — так сильно та изменилась, — если бы ее не предупредила фея. Флориза была довольна своим уродством, бедностью, безвестностью и жила себе в глуши, пася овец. Каждый день она слышала, как люди рассказывают друг другу о ее приключениях и сочувствуют ее несчастьям. О ее жизни сложили много печальных песен; слушая их, все горько плакали. Она сама любила петь эти песни вместе с подругами и плакала, как прочие, однако мирно пасла свое стадо, почитала себя счастливой и никому на свете не открыла, кто она такая.

Путешествие на остров Наслаждений[83]

Мы долго плыли по Тихому морю и наконец увидели вдали сахарный остров с мармеладными горами, карамельными и леденцовыми скалами, бегущими меж полей реками сиропа. Обитатели острова, большие лакомки, лижут проселочные дороги и любят опускать пальцы в реку, а потом сосать их. Есть там и лакричные леса, и огромные деревья, с которых падают вафли, а ветер несет их путникам прямо в рот. Поскольку все эти сладости показались нам приторными, мы пожелали отправиться в другую страну и насладиться более изысканными блюдами. Нас уверили, будто за десять лье отсюда находится другой остров, с копями ветчины, сосисок и пряных закусок. Их добывают так же, как и золото в копях Перу. Текут здесь и ручьи лукового соуса. Стены домов сделаны из паштета. В дурную погоду дождь идет дурным вином, а в солнечные дни утренняя роса всегда выпадает каплями белого вина, напоминающего по вкусу греческий или сен-лоранский мускат. Чтобы добраться до этого острова, мы велели привести дюжину чудовищных толстяков да усыпить их: они захрапели изо всех сил, и паруса наши вмиг наполнились попутным ветром. Едва мы причалили ко второму острову, на берегу столпились продавцы аппетита — при таком изобилии лакомств жителям частенько его не хватало. Другие продавали сон — по столько-то за час, причем дороже стоил тот, что приносил лучшие из сновидений. Прекраснейшие сны были весьма дороги. Я купил те, что были мне по карману, и, чувствуя усталость, пошел вздремнуть. Но только я лег в кровать, раздался страшный шум; я перепугался и стал звать на помощь. Мне сказали, что это-де разверзлись земные недра. Я ожидал самого худшего, но меня успокоили: оказывается, земля разверзалась тут каждую ночь, в определенный час, и с силой выплевывала бурлящую лаву шоколадного мусса и разнообразные охлажденные ликеры. Я поспешно вскочил и отведал каждого понемногу — ликеры были восхитительны. Потом я снова лег, и мне приснилось, что люди сделаны из хрусталя, а случись им проголодаться, питаются духами; они не ходят, а танцуют, не говорят, а поют; у них есть крылья, чтобы летать, и плавники, чтобы плавать по морю. Притом люди эти были подобны ружейным кремням: от малейшего толчка их тела высекали огонь. Они вспыхивали словно трут, и я от души смеялся их чувствительности. У одного человека я спросил, что это его так разобрало; в ответ он показал мне кулак и заметил: мол, гневаться не в его обычае.

Только я проснулся, вошел продавец аппетита, желая узнать, что именно я возымею охоту поесть и не нужны ли мне сменные желудки на весь день. Я согласился, заплатил требуемую сумму и надел на себя дюжину тафтяных мешочков, чтобы без забот переварить дюжину плотных обедов за день. Едва я взял мешочки, как ощутил ужасный голод. Я устроил себе двенадцать роскошных пиршеств и предавался им целый день. Лишь кончался один обед, меня снова начинал терзать голод, и я удовлетворял его немедля. Но поскольку ел я жадно, то заслужил упрек в неряшливости: жители этой страны отличаются прекрасными манерами и опрятностью в еде. К вечеру я устал оттого, что провел день за столом, словно лошадь у яслей. Я решил тогда поступить наоборот — питаться одними приятными запахами. На завтрак мне приготовили флердоранж. Обед оказался плотнее: подали туберозы и мускус. На полдник я получил только нарциссы. Вечером, на ужин, принесли огромные корзины всевозможных благоуханных цветов вместе с курильницами, которые дымились самыми разными ароматами. Ночью у меня расстроился желудок от злоупотребления питательными запахами. На следующий день я постился и отдыхал от наслаждений чревоугодия. Мне сказали, что в стране есть весьма необычный город, и пообещали отвезти туда в экипаже, доселе мною не виданном. И вот меня посадили в маленький, очень легкий портшез, украшенный большими перьями, и привязали к нему шелковыми шнурами четырех огромных птиц, величиной со страуса, с крыльями, соразмерными их телу. Птицы взмыли ввысь. Я стал править на восток, как меня научили. Подо мной проплывали вершины гор; мы летели, быстро рассекая воздух, и у меня даже перехватывало дыхание. Через час мы прибыли в знаменитый город. Он втрое больше Парижа и весь построен из мрамора. Целый город состоит из одного-единственного дома с двадцатью четырьмя просторными дворами, и каждый двор — как самый громадный в мире дворец, а посреди этих двадцати четырех — двадцать пятый, вшестеро больше любого из них. Все апартаменты в доме одинаковы, ибо жители города по положению равны.[84] Здесь нет ни слуг, ни челяди, каждый сам себе услужает и не служит никому; зато есть капризы — маленькие крылатые эльфы, которые тут же доставляют всем желаемое. Прибыв в сей славный город, я тоже получил в свое распоряжение эльфа и благодаря ему ни в чем не знал недостатка: едва я успевал что-нибудь пожелать, он молниеносно исполнял мою прихоть. Доступность утех рождала все новые и новые желания, и в конце концов я даже устал от них; так на собственном опыте я понял, что лучше не предаваться излишествам, а напротив, смирять свои желания и уметь вовремя остановиться, чтобы познать спокойную радость наслаждения. Жители этого города — люди вежливые, кроткие, предупредительные. Они приняли меня как старого знакомого. Не успевал я и рта раскрыть, мои просьбы уже угадывали и тотчас исполняли. Я с удивлением заметил, что они вовсе между собой не разговаривают, зато по глазам читают мысли,[85] словно по книге, а если хотят их скрыть, опускают веки. Меня привели в зал, где звучала музыка ароматов. Здесь подбирают ароматы, как мы — аккорды. Определенное сочетание ароматов, крепких и слабых, дает гармонию, которая ласкает обоняние,[86] будто наша концертная музыка сменой низких и высоких нот — слух. В этой стране женщины правят мужчинами, заседают в суде, обучают юных наукам и воюют.[87] Мужчины же румянятся и наряжаются с утра до вечера; они прядут, шьют, вышивают и страшатся гнева своих жен, когда посмеют их ослушаться. Говорят, еще недавно все было наоборот, но мужчины, избалованные крылатыми эльфами, сделались столь ничтожны, ленивы и невежественны, что женщины устыдились таких правителей и объединились ради спасения республики. Они открыли публичные школы, куда пришли учиться самые умные представительницы их пола. Они разоружили мужей, а те были счастливы, что воевать больше не придется. Они взяли в свои руки ведение всех судебных процессов, принялись блюсти общественный порядок, составили свод законов — и республика, которую бесспорно погубили бы мужская нерадивость, легкомыслие и малодушие, возродилась к жизни. Растроганный этим зрелищем, наскучив чередою пиршеств и развлечений, я заключил, что наслаждения чувств, будь они даже разнообразны и легкодоступны, не приносят счастья, а лишь развращают нас. Без сожаления покинул я эти дивные страны и, возвратившись на родину, нашел в умеренном образе жизни, в скромных трудах, достойных нравах и высокой добродетели то благоденствие, которого не могло мне дать обилие яств и наслаждений.

Франсуа Пети де Лакруа[88]

История Малека и принцессы Ширин[89]

Я единственный сын богатого купца из Сурата. Вскоре после смерти отца я промотал большую часть оставленного им громадного наследства. Последние деньги я растрачивал в кутежах с друзьями. И вот однажды за моим столом случайно оказался некий чужестранец, направлявшийся, по его словам, на остров Серендиб и по пути остановившийся в Сурате. Разговор зашел о путешествиях. Одни превозносили их, утверждая, что от них большая польза и неисчислимые удовольствия, другие рассуждали о сопряженных с ними опасностях. Те из моих приятелей, кому довелось путешествовать, поведали нам о своих странствиях. Они видели много необычайного, и это вызывало у меня неодолимое желание путешествовать; но, когда они рассказывали об опасностях, подстерегавших их в пути, желание сразу пропадало.

Выслушав всех, я сказал:

— Невозможно слушать восторженные речи тех, кто объездил весь мир, и не почувствовать неодолимой тяги к путешествиям. Но беды, грозящие путешественникам, отбивают у меня охоту повидать дальние страны. Если бы можно было, — добавил я с улыбкой, — очутиться на другом краю земли, не встретив по дороге злоумышленников, я бы завтра же покинул Сурат.

Вся компания расхохоталась, а чужестранец сказал:

— Досточтимый Малек, если вам охота путешествовать и лишь страх перед разбойниками не дает вам выполнить это желание, то я, когда вам будет угодно, открою вам способ переезжать из страны в страну без малейшей опасности.

Я подумал, что он шутит. Однако после ужина он отвел меня в сторону и сказал, что завтра утром придет ко мне опять и покажет нечто удивительное.

И в самом деле, назавтра он явился ко мне и сказал:

— Свое обещание я сдержу, но увидеть обещанное вы сможете лишь через несколько дней: то, что я вам покажу, нельзя изготовить сегодня. Отправьте одного из ваших рабов за столяром, и пусть они доставят сюда столько досок, сколько могут унести вдвоем.

Это было исполнено без промедления.

Когда столяр и раб вернулись, чужестранец велел столяру изготовить сундук длиной шесть футов и шириной четыре фута; столяр тут же взялся за дело. Чужестранец тоже не терял времени даром: он изготовил множество винтов и пружин для какого-то механизма. Оба проработали до позднего вечера. Затем столяра отослали. Весь следующий день чужестранец прилаживал пружины и заканчивал отделку сундука.

На третий день сундук был готов; его покрыли персидским ковром и отнесли за город, в поле. Чужестранец пришел туда вместе со мной и сказал:

— Отошлите рабов, мы должны остаться одни: я не хочу, чтобы кто-то, кроме вас, видел то, что я сейчас сделаю.

Я приказал рабам вернуться домой и остался один с чужестранцем. Мне не терпелось узнать, что же он сделает с этим сундуком. Чужестранец забрался внутрь; через мгновение сундук оторвался от земли и взмыл в воздух с невероятной скоростью. Еще мгновение — и он унесся вдаль, потом вернулся и опустился у моих ног.

Не нахожу слов, чтобы сказать, как поразило меня это чудо.

— Перед вами, — сказал чужестранец, вылезая из сундука, — весьма удобный экипаж, Уж будьте уверены: путешествуя таким образом, можно не бояться, что тебя обворуют в дороге, это и есть тот способ путешествовать без всяких опасностей, который я собирался вам предоставить. Дарю вам этот сундук. Если когда-нибудь решитесь посмотреть дальние страны — воспользуйтесь им. Не думайте, будто тут какое-то волшебство. Не сила заклинаний, не могущество талисмана поднимает в воздух этот сундук. Он движется благодаря искусному умению управлять силами движения. Я весьма сведущ в механике и умею делать разные другие машины,[90] не менее удивительные, чем эта.

Я поблагодарил чужестранца за столь изысканный дар и дал ему в награду кошелек, полный цехинов. Затем я попросил его:

— Научите меня приводить в движение сундук.

— Это вы освоите быстро, — отвечал чужестранец и предложил мне влезть в сундук вместе с ним. Он нажал какую-то пружину, и мы мгновенно поднялись в воздух. Тут он объяснил мне устройство сундука, чтобы я мог легко и свободно управлять им.

— Если повернуть вот этот винт, — сказал он, — то сундук полетит направо, если вон тот — полетит налево. Захотите подняться — нажмите эту пружину, пожелаете спуститься — нажмете ту.

Я решил испробовать все сам: поворачивал винты, нажимал пружины. И сундук, послушный моей воле, летел то туда, то сюда, то ускоряя, то замедляя полет. Проделав в воздухе всевозможные кульбиты, мы направили сундук к моему дому и опустились в саду. Сделать это было нетрудно: когда мы сняли ковер, покрывавший сундук, в нем оказалось множество отверстий, чтобы он проветривался и чтобы можно было смотреть наружу.

Мы уже были дома, когда вернулись отосланные мной рабы, и их изумлению не было предела. Я велел поставить сундук в моих покоях и запер его там так тщательно, как не запирают и несметные сокровища. Чужестранец отправился восвояси, столь же довольный мною, сколь я им. После этого я, как прежде, весело проводил время с друзьями, пока не прожил остатки моего состояния. Тогда я стал брать деньги взаймы и скоро оказался по уши в долгах. Как только в Сурате узнали, что я разорен, я потерял кредит. Никто уже не соглашался давать мне в долг, а заимодавцы, горя нетерпением снова увидеть свои деньги, настоятельно требовали вернуть их. Оставшись без средств и, стало быть, предвидя в будущем сплошные огорчения и обиды, я вспомнил о моем сундуке. Однажды ночью я вытащил его во двор, погрузил в него небольшой запас еды и все оставшиеся у меня деньги и закрылся в нем. Потом нажал пружину, которая поднимала сундук в воздух, повернул нужный винт и унесся далеко от Сурата и от моих заимодавцев, не боясь, что они вышлют за мной в погоню лучников.

Ночью я пустил сундук так быстро, как только было возможно: казалось, он летит быстрее ветра. На рассвете я выглянул в одно из отверстий, чтобы осмотреть места, над которыми пролетал. Я видел лишь горы, пропасти, бесплодные степи, мрачные пустыни. Нигде мой взор не приметил ничего похожего на человеческое жилье; так я летел весь день и всю следующую ночь. Наутро я увидел внизу дремучий лес, а за ним — весьма красивый город, расположенный на широкой равнине. Я остановил сундук, чтобы получше рассмотреть город, а в особенности великолепный дворец на самом краю равнины. Мне очень захотелось узнать, где я нахожусь, и я все думал, как бы это сделать, и вдруг заметил внизу крестьянина, пахавшего свое поле. Я опустился в лес, оставил сундук там, а потом направился к пахарю и спросил, как называется город.

— Юноша, — отвечал он, — сразу видно, что вы чужестранец, если не знаете, что этот город называется Газна. Здесь правит могучий и отважный король Багаман.

— А кто живет в том дворце на краю равнины?

— Король выстроил его, чтобы держать там взаперти свою дочь, принцессу Ширин, ибо гороскоп принцессы предсказывает, что она будет обманута мужчиной. Дабы не дать этому предсказанию сбыться, Багаман выстроил мраморный дворец и окружил его рвами с водой. Ворота дворца сделаны из китайской стали, и ключ от них есть только у короля. Кроме того ворота днем и ночью охраняет многочисленная стража, чтобы во дворец не мог проникнуть ни один мужчина. Раз в неделю король приезжает навестить дочь; затем он возвращается в Газну. Все общество Ширин в этом дворце составляют ее воспитательница и несколько молодых рабынь.

Я поблагодарил крестьянина за его подробный рассказ и направился в сторону города. Приближаясь к нему, я вдруг услышал топот копыт, и вскоре мне навстречу выехало множество великолепно одетых всадников на породистых конях и в богатой сбруе. В этой блестящей кавалькаде я заметил рослого человека в золотой короне; одежды его были украшены алмазами. Я подумал тогда: это король Газны, он едет повидаться с дочерью; и позже в городе узнал, что не ошибся.

После того как я обошел весь город и отчасти удовлетворил свое любопытство, я вспомнил о сундуке и, хоть он и находился в надежном месте, ощутил сильную тревогу. Я покинул Газну и не мог успокоиться, пока не добрался до сундука. Тут мои страхи как рукой сняло, я с большим аппетитом съел всю оставшуюся у меня провизию; вскоре стемнело, и я решил заночевать в лесу. Можно было надеяться, что глубокий сон не замедлит овладеть моими чувствами: ни мои долги, ни затруднительное положение, в котором я находился, особенно меня не тревожили. Но уснуть я не мог: мысли мои снова и снова возвращались к тому, что я услышал о принцессе Ширин. Возможно ли, спрашивал я себя, чтобы король Багаман испугался какого-то вздорного предсказания? Зачем было строить новый дворец и запирать там принцессу? Разве она не была бы в безопасности в чертогах своего отца? А с другой стороны, если астрологи могут заглянуть в непроницаемое будущее, если по звездам они узнают о грядущих событиях, то как бы мы ни старались избежать предсказанного, оно неминуемо должно сбыться. Нет таких предосторожностей, которые могли бы отвести от нас беду, предначертанную звездами. Если принцессе Ширин суждено увлечься мужчиной, все попытки уберечь ее будут напрасны. Я долго размышлял о Ширин. В моем воображении она представлялась прекраснее всех виденных прежде дам, — хотя в Сурате и Гоа я видел много особ, которых можно было назвать красавицами и которые немало способствовали моему разорению, — и наконец я решил попытать счастья. Надо прилететь на крышу дворца, где живет принцесса, сказал я себе, и попробовать проникнуть в ее покои: вдруг я сумею ей понравиться. Быть может, я и есть тот отважный и удачливый смертный, о коем звезды поведали астрологам.

Я был молод и, стало быть, легкомыслен; смелости мне было не занимать. Приняв это дерзкое решение, я исполнил его немедленно: поднялся в воздух и направил сундук в сторону дворца. Ночь была непроглядно темной, это отвечало моим желаниям. Незамеченным пролетел я над головами воинов, которые безотлучно стояли на страже у дворцовых рвов. А затем опустился на крышу в том месте, где виден был свет. Выйдя из сундука, я влез в окно, оставленное открытым для доступа ночной прохлады, и попал в богато убранный покой, где на обитой парчой софе спала принцесса Ширин. Красота ее показалась мне ослепительной; я нашел, что она куда прекраснее образа, созданного моей фантазией. Я приблизился, чтобы получше ее разглядеть, но не смог равнодушно созерцать столь дивное зрелище: опустившись на колени, я поцеловал ее прекрасную руку. Она мгновенно проснулась и, увидев мужчину в позе, внушающей тревогу, громко вскрикнула. На этот крик тут же прибежала воспитательница, которая спала в соседней комнате.

— На помощь, Мапейкер! — воскликнула принцесса. — Здесь мужчина: как смог он проникнуть в мои покои? Быть может, вы пособница его злодеяния?

— Кто, я? — возмутилась та. — Ах, принцесса, вы оскорбляете меня таким подозрением, я поражена не меньше вас, видя здесь этого дерзкого юнца. Но даже если бы я и захотела помочь ему в его безумном предприятии, разве удалось бы мне обмануть бдительную стражу, охраняющую дворец? И потом, вы же знаете: чтобы войти сюда, надо открыть двадцать стальных дверей, а каждый замок запечатан королевской печатью, и ключи от него есть только у вашего отца; не понимаю, как молодой человек преодолел все эти препятствия.

Пока воспитательница рассуждала таким образом, я раздумывал, что бы им сказать, и мне пришло в голову внушить им, будто я — пророк Магомет.

— Прекрасная принцесса, и вы, Мапейкер, — начал я, — не удивляйтесь, видя меня здесь. Нет, я не один из тех влюбленных, которые не жалеют золота и пускаются на любые хитрости, лишь бы поскорее добиться желаемого, во мне нет вожделений, опасных для вашей добродетели, всякая дурная мысль чужда мне. Я пророк Магомет.[91] Я не мог без сострадания видеть, как вы проводите лучшие годы в темнице, и вот даю вам слово: я избавлю вас от власти предсказания, столь напугавшего короля Багамана. Отныне ваше будущее не должно тревожить ни его, ни вас, оно будет исполнено славы и счастья, ибо вы станете супругой Магомета. Как только разнесется эта весть, властители всего мира станут трепетать перед тестем великого пророка, а все принцессы будут завидовать вашей судьбе.

Когда я закончил эту речь, Ширин и ее воспитательница переглянулись, как бы спрашивая друг друга, что обо всем этом думать.

Признаюсь, я не без причин боялся, что они мне не поверят; но женщины так любят чудеса! Мапейкер и ее повелительница приняли мою небылицу за чистую правду. Они поверили, что я Магомет, и я злоупотребил их доверием. Я провел с принцессой почти всю ночь и вышел из ее покоев только перед рассветом, обещав, однако, следующей ночью навестить ее вновь. Я быстро забрался в сундук и поднялся довольно высоко, чтобы стража не могла меня заметить. Опустившись в лесу, я оставил там сундук и отправился в город, где купил еды на неделю, великолепные одежды, красивый тюрбан из индийского полотна в золотую полоску, богатый пояс, а также всевозможные эликсиры и лучшие духи. На эти покупки ушли последние деньги, но я не беспокоился о будущем: мне казалось, что после такого увлекательного приключения я ни в чем не буду нуждаться. Весь день я провел в лесу, тщательно наряжался и душился. Как только стемнело, я влез в сундук и прилетел на крышу дворца принцессы Ширин. И вошел в ее покои так же, как накануне. Было заметно, что принцесса ждала меня с нетерпением.

— О великий пророк! — сказала она. — Я уже начала волноваться, боялась, что вы забыли свою супругу.

— Любезная принцесса, — отвечал я, — оставьте эти страхи. Я ведь дал вам слово, разве этого мало, чтобы убедиться в моей неизменной любви?

— Но объясните мне, отчего вы так молодо выглядите? Я всегда представляла себе Магомета почтенным старцем.

— И не ошибались, — сказал я, — меня должно представлять себе именно в этом облике, и, если б я появился перед вами таким, каким порой являюсь правоверным, когда хочу оказать им эту честь, вы увидели бы длинную белую бороду и самую что ни на есть лысую голову. Но мне подумалось, что вы предпочли бы увидеть особу, не столь обремененную годами, и потому я принял облик молодого человека.

Воспитательница вмешалась в нашу беседу, сказав, что я поступил правильно, и что, выступая в роли мужа, красотой дела не испортишь.

И снова я покинул дворец на исходе ночи, опасаясь, как бы пророк не был разоблачен. Следующей ночью я опять побывал у Ширин и по-прежнему вел себя так ловко, что ни у нее, ни у Мапейкер не возникло и тени подозрения. Надо сказать, принцесса мало-помалу увлеклась мной, и именно это заставляло ее верить всем моим словам; ведь когда мы расположены к человеку, нам не приходит в голову усомниться в его искренности.

Прошло несколько дней, и король Багаман, сопровождаемый свитой, прибыл во дворец повидать дочь. Увидев, что двери заперты и печати на замках целы, он сказал своим визирям: «Все обстоит наилучшим образом. Пока двери во дворце надежно заперты, я не страшусь несчастья, подстерегающего мою дочь». Затем он в одиночестве поднялся в покои дочери, которая, увидев его, не могла скрыть смущения. Он заметил это и захотел узнать причину. Его вопросы усилили смущение принцессы, и та, вынужденная отвечать, в конце концов рассказала о случившемся.

Можете представить себе, государь, как изумился король Багаман, узнав, что он, сам того не ведая, стал тестем Магомета.

— Ах, какой вздор! — воскликнул он. — Ах, дочь моя, как вы легковерны! О небо! Теперь я убедился: напрасно стараемся мы избежать несчастий, уготованных тобою, предсказание сбылось, Ширин обманута подлым соблазнителем! — Сказав это, он вышел из покоев принцессы в сильнейшем волнении и осмотрел весь дворец снизу доверху. Но хоть он и искал повсюду, нигде не удалось ему найти следов соблазнителя. Изумление его возрастало.

— Как же дерзкий злоумышленник сумел проникнуть во дворец? Этого я не могу понять.

Он призвал своих визирей и приближенных. Услыхав его голос, они поспешили прийти, а увидев его волнение, сильно перепугались.

— Что случилось, государь? — спросил первый министр. — Вы как будто не в духе, чем-то обеспокоены? Что за беду возвещает нам тревога, которую мы замечаем в вашем взоре?

Король сообщил им все, что узнал, и спросил, что они думают об этом происшествии. Первым заговорил великий визирь. Он сказал, что брак принцессы действительно мог состояться, хоть он и смахивает на небылицу, что найдется немало царствующих домов, которые преспокойно объясняют свое происхождение подобными событиями, и что он, со своей стороны, находит вполне возможным союз, по словам принцессы, заключенный ею с Магометом.

Другие визири, вероятно желая оказать любезность первому, заявили, что разделяют его мнение. Но один из придворных не согласился с остальными, сказав так:

— Удивляюсь, как здравомыслящие люди могут доверять столь странным сообщениям. Неужели разумный человек может подумать, будто великий пророк станет искать себе жену на земле, когда в раю его окружают прелестнейшие гурии! Это противно здравому смыслу, и если королю угодно знать мое мнение, то вместо того, чтобы слушать глупые сказки, следовало бы разобраться в этом деле. Уверен, что вскоре обнаружится мошенник, который дерзнул обольстить принцессу, прикрываясь священным именем.

Хотя от природы Багаман был доверчив, хотя он считал своего первого министра мудрейшим из людей, хоть все его визири выразили убеждение, что Ширин действительно супруга пророка, он все же склонился к суждению, отвергающему достоверность рассказанного. Он решил дознаться правды, но приступить к делу осторожно и поговорить с мнимым или истинным пророком без свидетелей. Поэтому он отослал визирей и придворных в Газну.

— Удалитесь, — сказал он, — сегодня я останусь во дворце у дочери. Завтра вы явитесь сюда ко мне.

Повинуясь королю, свита возвратилась в город. А Багаман в ожидании ночи снова принялся расспрашивать принцессу. Он спросил, разделил ли я ее трапезу.

— Нет, повелитель, — ответила ему дочь. — Напрасно я предлагала ему лакомые блюда и вина, он не пожелал вкусить их. За то время, что он является сюда, я ни разу не видела, как он ест.

— Расскажите мне обо всем еще раз и не скрывайте ни малейших подробностей.

Ширин старательно пересказала королю всю историю, а он внимательно слушал и еще раз взвешивал все услышанное.

Настала ночь. Багаман сел на софу, велел зажечь свечи и поставить перед ним на мраморный стол. Он вытащил из ножен саблю, чтобы, если понадобится, пустить ее в ход и смыть кровью оскорбление, нанесенное его чести. Он ждал меня с минуты на минуту и, вероятно, волновался, представляя, как я вдруг явлюсь перед ним.

Этой ночью в воздухе вспыхивало множество огней. Ослепительная молния сверкнула перед глазами короля. Он подошел к окну, откуда, по словам Ширин, должен был появиться я и, когда увидел, что воздух весь как бы охвачен пламенем, это смутило его воображение, хотя на самом деле он не увидел ничего сверхъестественного. Он не подумал, что эти летучие огни возникли от каких-то испарений, воспламенившихся в воздухе; зато ему пришло в голову, будто вспышки пламени возвещают земле о пришествии Магомета, а небо так сияет потому, что открылись небесные врата, дабы выпустить пророка.

При таком настроении короля я мог безбоязненно предстать перед ним. Когда я показался в окне, он не впал в ярость, напротив, его охватил благоговейный страх. Он уронил саблю, и, пав ниц, облобызал мне ноги со словами:

— О великий пророк! Кто я такой и что я совершил, чтобы удостоиться счастья стать вашим тестем?

Услыхав эти слова, я догадался, что произошло между королем и принцессой, и понял, что добряка Багамана обмануть ненамного труднее, чем его дочь. Очень приятно было узнать, что не придется иметь дело с вольнодумцем, который мог бы подвергнуть пророка затруднительному экзамену. Я решил использовать эту слабость короля к своей выгоде.

— Король Багаман! — сказал я, поднимая его. — Из всех мусульманских владык вы самый благочестивый, и потому вы мне любезнее других. В Книге Судеб было написано, что вашу дочь обольстит мужчина, и ваши астрологи открыли это с помощью своей науки. Но я умолил Всевышнего избавить вас от этого неудовольствия и исключить это несчастье из тех, что уготованы смертным. Ему угодно было сделать это из любви ко мне, но при условии, что Ширин станет одной из моих жен. Я согласился, дабы вознаградить вас за добрые дела, которые вы ежедневно совершаете.

Король Багаман не мог опомниться. Этот легковерный государь принял за истину все, что я наговорил. В восторге от того, что он породнился с пророком, он снова упал к моим ногам, чтобы выразить признательность за оказанные ему милости. И вновь я поднял его, обнял и заверил в моем благоволении. Он не находил слов, чтобы поблагодарить меня. Затем, решив, что приличествует оставить меня наедине с супругой, удалился в другие покои.

Я провел с Ширин несколько часов. Но даже удовольствие, которое я испытывал, не давало мне забыть о времени. Я боялся, что наступивший день застанет меня врасплох, что на крыше заметят мой сундук. Поэтому на исходе ночи я покинул Ширин и вернулся в лес.

На следующее утро визири и придворные явились во дворец принцессы. Они спросили короля, известно ли ему теперь все, что он хотел узнать.

— Да, — ответил он. — Теперь я знаю, как обстоит дело. Я своими глазами видел пророка и говорил с ним. Он супруг моей дочери, это истинная правда.

Тут визири и советники разом обернулись к придворному, заявившему накануне, что этот брак невозможен, и упрекнули его за недоверие. Но он остался тверд в своем убеждении и упорно отстаивал его, что бы ни говорил король, желавший внушить ему, будто Ширин — супруга Магомета. Багаман чуть было не разгневался на недоверчивого придворного, и тот стал посмешищем всего совета.

В тот же день произошел случай, который окончательно укрепил визирей в их заблуждении. Когда Багаман со свитой возвращался в город, началась гроза, захватившая их посреди равнины. От беспрерывных вспышек молнии у них заболели глаза, а гром гремел так устрашающе, словно этот день был последним днем мироздания. Внезапно лошадь недоверчивого советника испугалась, взбрыкнула и сбросила хозяина наземь; он сломал ногу. Этот несчастный случай был воспринят всеми как наказание свыше.

— Несчастный! — воскликнул король, видя, что советник упал. — Вот плоды твоего упрямства. Ты не хотел мне верить, и пророк покарал тебя.

Раненого увезли домой, а Багаман, едва вернувшись, поспешил огласить указ, повелевавший всем жителям Газны пировать и веселиться по случаю брака принцессы Ширин с Магометом. Днем я пошел прогуляться в город и там узнал эту новость, а также узнал о случае с придворным. Невозможно даже представить себе, насколько народ доверчив и суеверен. На улицах и площадях были устроены пышные празднества, и повсюду слышались возгласы: «Да здравствует Багаман, тесть пророка!»

Когда настала ночь, я вернулся в лес и вскоре уже был у принцессы.

— Несравненная Ширин, — сказал я, входя в ее покои, — вы не знаете, что произошло сегодня на равнине. Некий придворный, усомнившийся в том, что вы супруга Магомета, поплатился за эти сомнения. Я вызвал грозу, его лошадь испугалась, придворный упал и сломал ногу. Я не счел нужным мстить более жестоко. Но клянусь моей могилой в Медине, если еще кто-нибудь дерзнет сомневаться в вашем счастье, это будет стоить ему жизни.

Пробыв некоторое время у принцессы, я удалился.

На следующий день король собрал визирей и придворных.

— Пойдемте все умолять Магомета простить несчастного, не поверившего мне и наказанного за свое неверие.

Без промедления они сели на коней и поскакали во дворец Ширин. Король сам открыл им двери, накануне собственноручно им запертые и запечатанные его печатью. В сопровождении визирей он поднялся в покои дочери.

— Ширин, — сказал он ей, — мы просим вас заступиться перед пророком за человека, навлекшего на себя его гнев.

— Знаю, о ком вы говорите, государь, — ответила Ширин, — Магомет мне все рассказал.

И она повторила им то, что я рассказал ей ночью, передав, что я поклялся истребить всех, кто усомнится в ее браке с пророком.

Услышав это, добряк Багаман обернулся к визирям и придворным и сказал им:

— Если бы мы до сих пор не верили в то, что видели своими глазами, то разве не убедились бы теперь, что Магомет действительно мой зять? Вы слышали, он сам сказал моей дочери, что вызвал грозу, дабы покарать усомнившегося.

Министры и все прочие остались в совершенной уверенности, что Ширин — супруга пророка. Они простерлись перед ней ниц, смиренно умоляя умилостивить меня, попросить за несчастного придворного, и она им это обещала.

Между тем запасы провизии у меня кончились, денег больше не было, и пророк Магомет стал раздумывать, как быть дальше.

— Принцесса, — сказал я Ширин однажды ночью, — вступая в брак, мы с вами забыли выполнить одно необходимое условие. Вы ничего не принесли мне в приданое, и это упущение меня огорчает.

— Что ж, дорогой супруг, — отвечала она, — завтра я поговорю об этом с отцом, и он, конечно, велит доставить сюда все свои сокровища.

— О нет, — сказал я, — незачем говорить ему об этом, я и не помышляю ни о каких сокровищах, богатства мне ни к чему. Если вы дадите мне что-нибудь из ваших драгоценностей, этого будет достаточно, другого приданого мне не надо.

Ширин хотела нагрузить меня всеми драгоценными уборами, какие у нее были, чтобы приданое выглядело внушительнее. Однако я взял лишь два крупных алмаза и назавтра продал их ювелиру в Газне. Это дало мне возможность и в дальнейшем играть роль Магомета.

Около месяца вел я приятнейшую жизнь, выдавая себя за пророка; но вот однажды в Газну прибыл посол от короля сопредельной страны, чтобы просить руки Ширин для своего повелителя. Он скоро получил аудиенцию, и Багаман, узнав о цели этого посольства, ответил:

— Мне жаль, что я не могу отдать дочь в супруги вашему повелителю: я выдал ее за пророка Магомета.

У слыхав такой ответ, посол решил, что король Газны не в своем уме. Он покинул двор Багамана и вернулся к своему государю, который вначале, как и его посол, подумал, будто Багаман сошел с ума. Потом ему пришло в голову, что Багаман отказал из пренебрежения к нему, и это задело его за живое. Он собрал полки и с огромным войском вторгся в пределы Багамана.

Этот король, по имени Касем, был гораздо могущественнее Багамана, который вдобавок еще так медленно готовился отразить нападение, что неприятель одерживал победу за победой. Касем наголову разбил несколько полков, пытавшихся дать ему отпор, и быстро продвигался к столице. Войско Багамана он застал в укрепленном лагере на равнине, перед дворцом Ширин. Пылая любовью и гневом, Касем намеревался тут же атаковать укрепления противника, но его люди нуждались в отдыхе, начало темнеть, и он отложил наступление на утро.

Король Газны, получив сведения о многочисленном и отборном войске Касема, пришел в ужас. Он собрал совет, на котором придворный, упавший с лошади, сказал так:

— Разве тестю Магомета подобает тревожиться не то что из-за какого-то Касема, но даже выступи против него государи всего мира? Пусть ваше величество обратится к зятю, попросит помощи у пророка, и он тут же рассеет ваших врагов.

Придворный сказал это в насмешку, но Багаман отнесся к его словам с полным доверием.

— Вы правы, — ответил он, — надо просить о помощи пророка. Я буду молить, чтобы он потеснил надменного врага, и смею надеяться, что он не останется глух к моим мольбам. — Сказав так, он отправился к Ширин.

— Дочь моя, — сказал он ей, — завтра на рассвете Касем пойдет в атаку, и я боюсь, как бы он не прорвал наши укрепления. Я пришел просить помощи у Магомета. Употребите все ваше влияние, убедите его вмешаться и защитить нас. Соединим наши мольбы, да будет он к нам благосклонен.

— О повелитель, — ответила Ширин, — склонить пророка на нашу сторону будет совсем нетрудно. Вскоре он рассеет вражеское войско, и пример Касема научит государей всего мира относиться к вам с почтением.

— Но ведь уже глубокая ночь, — продолжал король, — а пророк еще не явился. Неужели он оставил нас?

— Нет, отец, нет, — возразила Ширин, — не надо так думать, пророк не бросит нас в такой крайности. С неба ему хорошо видно вражеское войско, и, быть может, как раз сейчас он внесет туда ужас и замешательство.

Именно так и собирался сделать Магомет. Днем я издали следил за войсками Касема и запомнил их расположение, обратив особое внимание на королевскую ставку. Я набрал камней, больших и маленьких, наполнил ими сундук и глубокой ночью поднялся в воздух. Приблизившись к ставке Касема, я без труда различил королевский шатер — высокий, расшитый золотом, в виде купола; держался он на двенадцати расписных деревянных столбиках, врытых в землю. Промежутки между столбиками были заполнены тесно переплетенными ветками деревьев различных пород. Над верхушками столбиков были проделаны два окна: одно смотрело на восток, другое на юг.

Расположившиеся вокруг шатра воины все до одного крепко спали, поэтому я смог незаметно спуститься и заглянуть в одно из окон. И увидел Касема — он лежал на софе, подложив под голову маленькую атласную подушку. Я по пояс высунулся из сундука и бросил в Касема большой камень. Этот камень попал ему прямо в лоб, нанеся опасную рану. Он вскрикнул так, что проснулась и его охрана, и все приближенные. Вбежав в шатер, они видят Касема в крови и без чувств. Поднимается крик, в ставке бьют тревогу, каждый хочет узнать, в чем дело. Разносится слух, что король ранен, но неизвестно, кто нанес удар. Пока они доискиваются, кто бы это мог сделать, я взлетаю под облака и высыпаю на королевский и соседние с ним шатры целый град камней. Несколько воинов ранены, они кричат, что пошел каменный дождь. Эта новость быстро распространяется, и, чтобы подтвердить ее, я разбрасываю камни тут и там. Ужас охватил войско. И воины, и их начальники решили, что пророк рассердился на Касема, и это чудо — слишком явное доказательство его гнева. И вот перепуганные враги Багамана обратились в бегство. Впопыхах они бросили снаряжение и шатры и, разбегаясь кто куда, кричали: «Мы погибли, Магомет истребит нас всех!»

Проснувшись на рассвете, король Газны был немало удивлен, когда вместо ожидаемого нападения увидел, что враг отступает. С отрядом своих лучших воинов он тут же пустился в погоню. Он перебил многих беглецов и захватил в плен самого Касема, который из-за раны не мог бежать быстро.

— Отчего ты беззаконно и беспричинно вторгся в мою страну? — спросил Багаман. — Разве у тебя был повод для объявления войны?

— Багаман, — ответил пленник, — я думал, что ты из пренебрежения отказал мне в руке дочери, и решил отомстить. Тогда я не мог поверить, что Магомет твой зять, а теперь нисколько не сомневаюсь в этом, ибо он ранил меня и рассеял мое войско.

Багаман не стал долее преследовать бегущих врагов и возвратился в Газну с пленным Касемом, который в тот же день скончался от своей раны. Когда стали делить добычу, она оказалась так велика, что воины вернулись домой, отягощенные золотом. Во всех мечетях возносили благодарственные молитвы и пели хвалу небу, разгромившему врага. С наступлением ночи король прибыл во дворец Ширин.

— Дочь моя, — сказал он, — я хочу выразить пророку мою безмерную признательность. От моего гонца вы уже знаете, что совершил для нас Магомет. Я так потрясен, что мне не терпится поскорее обнять его колени.

Вскоре он смог получить это удовольствие. Как обычно, я вошел в окно Ширин, зная, что он уже там. Он упал к моим ногам, поцеловал землю и сказал:

— О великий пророк! Никакими словами не выразить то, что я сейчас чувствую. Читайте же сами в моем сердце, исполненном благодарности.

Я поднял Багамана и поцеловал его в лоб.

— Король, как могли вы подумать, что я оставлю вас без помощи в затруднительном положении, в котором вы оказались из-за любви ко мне? Я покарал гордого Касема, намеревавшегося завладеть вашими землями и сделать Ширин рабыней в своем серале. Теперь вам нечего опасаться, что кто-то из властителей пойдет на вас войной, а если кто и осмелится сделать это, я нашлю на его войско огненный дождь, и оно обратится в пепел.

Снова заверив Багамана, что я беру его владения под свое покровительство, я поведал ему, какой переполох поднялся во вражеском стане, когда сверху посыпались камни. Багаман же передал мне предсмертные слова Касема, а затем удалился, чтобы не стеснять Ширин и меня. Принцесса не менее чем ее отец испытывала признательность за важную услугу, оказанную мной государству: она осыпала меня ласками. Я чуть не забыл об осторожности; уже светало, когда я наконец забрался в сундук. Впрочем, к тому времени все уже так твердо считали меня Магометом, что, даже если б воины и увидели меня в воздухе, это не открыло бы им глаза. Я и сам уже почти верил, что я пророк, после того как обратил в бегство целое войско.

Через два дня после погребения Касема, которому, хоть он и был врагом, устроили пышные похороны, король велел устроить в городе увеселения как по случаю победы, так и для того, чтобы торжественно отпраздновать брак принцессы Ширин с Магометом. Я решил, что праздник в мою честь непременно должен увенчаться каким-нибудь чудом. Для этого я купил в Газне белой смолы и хлопковых семян, а также маленькое огниво. Целый день я провозился в лесу, приготовляя фейерверк из хлопковых семян, погруженных в смолу. Ночью, когда народ веселился на улицах, я взлетел так высоко, чтобы сундук нельзя было различить в огнях фейерверка. И тогда я высек огонь и поджег смолу. Хлопковые семена рассыпались и трещали, фейерверк получился великолепный. Затем я благополучно вернулся в лес. Наутро мне захотелось пойти в город, послушать, как там обо мне судачат. Я не обманулся в своих ожиданиях: народ толковал на разные лады о моей проделке. Иные утверждали, будто Магомет, желая показать, что праздник ему приятен, явил народу небесные огни. Другие уверяли, будто среди летучих звезд видели самого пророка, почтенного белобородого старца, каким он представлялся им в воображении.

Все эти бредни страшно меня забавляли! Но увы! Пока я вкушал это удовольствие, сундук, мой бесценный сундук, источник всех моих чудес, сгорел в лесу. Видно, в мое отсутствие он занялся от какого-то незаметно тлевшего уголька, и вот от него ничего не осталось. Возвратившись, я обнаружил вместо сундука кучу золы. Отец, который по возвращении домой видит единственного сына в луже крови, пронзенного безжалостным клинком, не горюет так, как горевал я. Лес огласился моими криками и стонами, я рвал на себе волосы и раздирал одежды. Не знаю, как я не лишил себя жизни в таком отчаянии.

Но делать было нечего. Нужно было на что-то решаться. И мне оставался лишь один выход: поискать счастья в других местах. Итак, пророк Магомет, к огорчению Багамана и Ширин, покинул Газну. Через три дня я встретил большой караван — то были каирские купцы, возвращавшиеся на родину. Я пристал к каравану и прибыл в славный город Каир; для пропитания мне пришлось сделаться ткачом. Я провел там несколько лет, затем переехал в Дамаск, где занимаюсь тем же ремеслом. Всем кажется, что я доволен своей участью, но это только видимость. Я не могу забыть о былом счастье. Ширин неотлучно пребывает в моем воображении. Утомленный, я хочу изгладить ее из памяти, напрягаю все силы, и это занятие, столь же тяжкое, сколь и бесплодное, делает меня глубоко несчастным.

Антуан Гамильтон[92]

Тернинка[93]

Прекрасная и несчастная Шахразада завершила этой сказкой девятьсот девяносто девятую ночь своего брака, и султан, верный своей неизменной осмотрительности, встал с постели, опередив рассвет, чтобы опередить в совете своих министров.

Не успел он уйти, как Дуньязада, добрейшая, хотя и несколько вспыльчивая девушка, повела с султаншей такой разговор:

— Что бы там ни говорили, сестрица, но при всем моем почтении к твоему высокому званию, к твоей великой образованности и прекрасной памяти, ты самая последняя ослица, коли тебе пришло в голову выйти замуж за олуха-султана,[94] которому за два года, что ты рассказываешь сказки, не пришло в голову вместо того, чтобы их слушать, заняться чем-нибудь другим. Да и сказки-то эти не многого стоили бы, если бы не твое живое и непринужденное изложение. И однако, я вижу, что собрание твоих сказок пришло к концу, а стало быть, близятся к концу и твои дни. Последняя сказка была такой скучной, что султан да и я сама во время твоего долгого рассказа непрестанно зевали. Я доказала свою любовь к тебе, вот уже столько ночей терпеливо составляя тебе компанию. Но терпение мое иссякло, и я прошу тебя нынче ночью отпустить меня на свидание с принцем Трапезундским. Если он и соскучится в моем обществе, то, по крайней мере, не отрубит мне голову за то, что я проведу с ним ночь, не рассказывая ему сказок. А тебе я советую: развлеки своего простофилю-мужа сказкой о пирамиде и золотом коне, она не хуже тех, что ты ему уже рассказала. Я не премину явиться сюда завтра, а ты, как только султан уляжется в постель, прежде чем самой лечь рядом, пади перед ним на колени. Притворись, будто тебе нездоровится, и умоли этого гнусного палача, чтобы напоследок вместо тебя его развлекла я. Повтори ему, что это напоследок, ибо, мол, ты просишь пощады только в том случае, если моя сказка окажется куда удивительней всего того, что рассказана ему ты, — в противном случае он может завтра же приказать тебя удавить. Но зато, если он хоть раз прервет меня, он дарует тебе жизнь. Думаю, он согласится на эти условия, ведь, как тебе известно, он с таким вниманием выслушивает любые глупости, что даже ни разу не прервал ни одну из твоих сказок.

Такие условия могли бы насторожить кого угодно, но дивная Шахразада, которую занятия философией научили не бояться смерти, согласилась.

И вот она позабавила своего повелителя последней из тысячи сказок, которая повествовала о золотом коне и пирамиде, а на другую ночь, едва султан улегся в постель и Шахразада выхлопотала у него позволения, чтобы вместо нее сказку ему рассказала ее сестра на условиях, о которых мы уже упомянули, осмотрительная Дуньязада, заставив султана скрепить эти условия своей подписью, так начала свой рассказ:

— Многославный, многомилосердный и благочестивейший государь! Ты, который, внимая только гласу закона и доброте своего сердца, из ненависти к первой из своих жен[95] казнишь по очереди всех остальных и, благородно негодуя на блаженной памяти султаншу за то, что она пользовалась услугами столь многих чернокожих и погонщиков мулов, памяти одной провинившейся красавицы приносишь в жертву стольких невинных красавиц, что бы ты сказал, о повелитель, ты, слывущий самым скрытным из всех государей, ты, чьи министры умеют хранить тайны лучше всех других министров, что бы ты сказал, если бы твоя рабыня сообщила тебе, о чем говорилось сегодня в твоем совете?

— Ну и ну! — воскликнул султан.

— Вот именно, — ответила Дуньязада. — И ты убедишься в этом из моего рассказа. Слушай же меня внимательно и, главное, не забудь, что ты мне обещал.[96]


В двух тысячах четырехстах пятидесяти трех лье отсюда лежит прекраснейшая страна, которая зовется Кашмир. В этой стране царствовал калиф, а у калифа была дочь, а у дочери — красота. Но обитатели Кашмира не раз желали, чтобы принцесса была уродиной. До пятнадцати лет на ее лицо еще можно было глядеть, но с той поры, как ей минуло пятнадцать, лицезреть ее стало невозможно: у принцессы был рот невиданной красоты, нос само совершенство, лилии Кашмира, а они во много раз белее наших, казались грязными в сравнении с ее кожей, а только что распустившаяся роза выглядела смешной вблизи ее румяных щек.

Лоб принцессы по форме и чистоте был единственным в своем роде, и белизну его еще подчеркивал ореол черных как смоль волос, которые своим блеском затмевали блеск агата, почему принцессу и нарекли Лучезара. Овал ее лица, казалось, для того и был очерчен, чтобы линия его служила оправой всем этим чудесам, однако вся беда заключалась в глазах принцессы.

Никто не в силах был смотреть на них так долго, чтобы успеть определить, какого они цвета, — стоило встретить ее взгляд, и казалось, тебя опалила молния.

Когда принцессе было восемь лет, ее отец, калиф, любил приглашать дочь к себе, чтобы полюбоваться своим творением и послушать, как придворные неутомимо расточают пошлые хвалы юным прелестям принцессы. Уже в ту пору при появлении Лучезары ночью гасили свечи — там, где сверкали ее глаза, не было нужды в других светильниках. Но, как говорится, это все еще были детские игрушки. А вот когда ее глаза вошли в полную силу, стало уже не до смеха.

Цвет придворной молодежи погибал от взгляда принцессы — каждый день хоронили двух-трех щеголей, из тех, что воображают, будто на красивые глаза можно безнаказанно пялить влюбленный взгляд: стоило мужчинам поглядеть на принцессу, как пламя, поразившее их глаза, немедля перекидывалось в сердце, и не проходило суток, как они умирали, нежно шепча ее имя и смиренно благодаря прекрасные глаза за честь, которую они им оказали, погубив своим огнем.

С прекрасным полом дело обстояло по-другому: те из женщин, кто издали встретился взглядом с принцессой, отделывались тем, что на всю жизнь становились подслеповатыми, но дамы, прислуживавшие ей, оплачивали эту честь более дорогой ценой: камеристка принцессы, четыре фрейлины и их старая воспитательница ослепли совсем.

Вельможи Кашмира, видя, как в пламени, зажженном роковым взглядом, гаснут надежды их семей, стали молить калифа, чтобы он нашел средство положить конец напасти, которая лишает их сыновей жизни, а дочерей зрения.

Калиф созвал свой совет, чтобы решить, как помочь горю; председательствовал в совете сенешаль — никогда еще в председательском кресле не сиживал подобный глупец. Калиф знал, что делает, назначив своим первым министром человека, наделенного такой головой.

При обсуждении вопроса мнения в совете разделились.

Одни предлагали заточить Лучезару в монастырь, утверждая, что невелика беда, если три-четыре десятка монахинь вместе со своей аббатисой потеряют зрение для блага государства; другие просили калифа именным указом повелеть дочери закрыть глаза и не открывать их до особого распоряжения; некоторые советовали просто выколоть их принцессе так искусно, чтобы она не почувствовала боли, — они даже вызывались указать способ, как это сделать. Калифу, который нежно любил дочь, не понравился ни один из этих советов. Сенешаль это заметил. Добряк плакал уже больше часа и начал свою речь, еще не осушив слез.

— Я оплакиваю, государь, — сказал он, — кончину графа, моего сына. Шпага, которую он носил, не послужила ему защитой от взглядов принцессы. Вчера его предали земле, не будем больше говорить о нем. Сегодня речь о том, как лучше послужить Вашему величеству. Мне должно забыть, что я отец, и помнить, что я — сенешаль. Горе не помешало мне выслушать все советы, которые здесь предлагали, но, да простит меня почтенное собрание, я нахожу их все вздорными. А вот что советую я. С некоторых пор я взял к себе на службу конюшего. Не знаю, откуда он явился и кто он таков, знаю только, что, с тех пор как он у меня служит, я не вхожу ни в какие домашние дела. Этот человек — мастер на все руки, и, хотя я имею честь быть вашим сенешалем, в сравнении с ним я дурак дураком, о чем мне каждый день и твердит моя жена. Так вот, если Ваше величество соблаговолит спросить его мнения в этом важном деле, я думаю, государь, вы останетесь довольны.

— Охотно спрошу, дорогой сенешаль, — сказал калиф, — тем более что мне любопытно увидеть человека, который умнее вас.

Послали за конюшим, но он отказался прийти, пока принцессу с ее прекрасными глазами не запрут на замок.

— Видите, государь, — сказал сенешаль. — Что я вам говорил?

— Ишь, какой смышленый, — заметил калиф. — Приведите же его. Он не увидит моей дочери.

Конюший не заставил себя ждать. Его нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом, но было в его манерах что-то располагающее, а на лице написана сметливость.

— Говорите с ним на любом языке, государь, — сказал сенешаль. — Он знает их множество.

Калиф, который изъяснялся только на своем родном языке, да и то с грехом пополам, пораздумал немного, желая начать разговор какой-нибудь остроумной фразой, и спросил:

— Как вас зовут, мой друг?

— Нуину,[97] — отвечал тот.

— Нуину, — повторил калиф.

— Нуину, — повторили хором советники.

— Нуину, — повторил сенешаль.

— Я спрашиваю, как вас зовут? — снова спросил калиф.

— Понимаю, государь, — ответил тот.

— Так как же вас зовут? — настаивал калиф.

— Нуину, — снова сказал тот, отвесив поклон.

— А почему вас зовут Нуину?

— Потому что это не мое имя.

— Как это так? — спросил калиф.

— Я изменил свое имя на имя Нуину, — объяснил конюший. — Вот почему меня зовут Нуину, хотя это не мое имя.

— Все понятно, — сказал калиф, — хотя мне понадобилось бы поломать голову не один месяц, чтобы в этом разобраться. Так что же нам делать с моей дочерью, Нуину?

— Все, что вам угодно, — ответил тот.

— Что же именно? — настаивал калиф.

— Все, что вам угодно, — повторил Нуину.

— Короче, — объявил калиф, — мой сенешаль сказал, что надо спросить у вас совета, как помочь горю, — ведь все, кто смотрит на принцессу, либо умирают, либо слепнут.

— Государь, — сказал Нуину, -

Виновны боги в том, творцы ее красы,
а не ее глаза.

Но если прекрасные глаза — это напасть, вот как, по моему скромному разумению, следует поступить. Волшебнице Серене ведомы все тайны природы, пошлите ей безделицу — миллион или два золотом и, если она не откроет вам средства, которое исцелит глаза принцессы, можете считать, что такого средства на свете нет. А пока я предложил бы надеть на голову принцессы тюрбан красивого зеленого цвета, чтобы прикрыть им волосы Лучезары, ибо я уверен: взгляд ее так опасен отчасти потому, что блеск ее глаз усугубляется блеском волос. Ну а для того, чтобы одолеть остальные препятствия, я готов, если Вашему величеству угодно, сам поехать от вашего имени к волшебнице за советом, потому что я знаю, где она живет.

Калифу это было угодно, и даже весьма. Послу вручили для Серены кошелек, полный сверкающих алмазов, и еще полбочонка крупных жемчугов, и он пустился в путь, к великому сожалению сенешальши.

Странствовал он ровно месяц, а за это время глаза Лучезары натворили еще больше бед, чем всегда. Принцессе не понравился зеленый тюрбан: хотя он слегка умерял блеск ее глаз, его оттенок немного портил цвет ее лица, и это привело Лучезару в такой гнев, что она сорвала с себя тюрбан, швырнула его в лицо камеристке, и глаза ее стали еще злее, чем прежде.

Калиф приказал устроить религиозные шествия и публичные моления, дабы небо бросило милосердный взгляд на его бедных подданных или сделало так, чтобы принцесса отвратила от них свой. А тем временем вернулся Нуину, и вот что он сказал калифу, явившись в заседание его совета:

— Государь, волшебница Серена шлет вам свой привет. Она благодарит вас за подарки, но возвращает их вам. Она говорит, что в ее власти сделать так, чтобы глаза принцессы стали не опасней глаз Вашего величества и при этом сохранили всю свою красоту, но для этого вы должны доставить Серене четыре вещи.

— Четыре? — переспросил калиф. — Да если ей угодно, хоть четыреста и…

— С вашего позволения, государь, не торопитесь, — сказал Нуину. — Первая из этих вещей — портрет Лучезары, вторая — Тернинка, третья — Светящаяся шапка, и последняя — лошадь Звонкогривка.

— Что все это значит, черт возьми? — воскликнул калиф.

— Сейчас, государь, я вам все объясню. У Серены есть сестра по имени Загрызу, почти такая же ученая, как сама Серена, но, поскольку она пускает в ход свое искусство для того лишь, чтобы причинять вред, она всего лишь колдунья, тогда как Серена — благородная волшебница. Так вот колдунья похитила дочь Серены, когда та была еще ребенком. Теперь, когда девушка выросла, колдунья день и ночь ее тиранит, чтобы заставить выйти за маленького уродца — своего сына. Эту девушку зовут Тернинка, и она в руках колдуньи. Есть у колдуньи еще шапка, вся расшитая алмазами, и алмазы эти сверкают так ярко, что подобно солнцу освещают все вокруг своими лучами. И еще у колдуньи есть лошадь, на каждом волоске ее гривы висит золотой колокольчик, и звуки колокольчиков так мелодичны, что, стоит лошади шевельнуться, раздается дивная музыка. Вот, государь, четыре вещи, которых у вас требует Серена, предупреждая при этом, что тот, кто решится их похитить у Загрызу, почти непременно попадет в ее руки, а уж если он в них попадет, никакие земные силы его из них не вызволят.

Когда калиф и его советники услышали, какие невыполнимые условия поставила им Серена, они ударились в слезы, понимая, что лекарства от своей беды им не видать. Конюшему стало их жалко.

— Государь, — сказал он калифу, — я знаю человека, способного исполнить первое из требований Серены.

— Как! — воскликнул калиф. — Написать портрет моей дочери? Да кто же этот безумец, кто решится исполнить неисполнимое?

— Нуину, — ответил конюший.

— Нуину, — повторил калиф.

— Нуину, — повторил сенешаль со всеми советниками.

— Нуину! — закричали хором мальчишки, игравшие во дворе замка.

— Государь, — сказал сенешаль, — если он возьмется за дело, он с ним сладит.

— А хотя бы и так, — возразил калиф, — кто сладит с остальным?

— Я, — ответил храбрый Нуину, — но с условием: если кто-нибудь случайно назовет мое имя, пусть мне не докучают, эхом повторяя его один за другим, и когда принцесса станет такой, какой вы желаете, пусть она сама выберет себе мужа.

Калиф поручился в этом конюшему своим словом, а сенешаль, отличавшийся трудолюбием, тотчас выправил на сей счет грамоту по всей форме.

Придворным не терпелось узнать, каким же способом собирается конюший писать лицо, поглядев на которое все умирают; но скоро загадка объяснилась.

Конюший немало странствовал по свету и в пути делал заметки обо всем примечательном, что ему встретилось, — в этих заметках он и вычитал теперь, что в странах, где бывают затмения, местные жители, окрасив осколок стекла в темный цвет, безбоязненно глядят сквозь него на солнце.

Вот он и сделал себе очки из очень темного стекла, испробовал их, наведя на солнце в жаркий полдень, а потом, прихватив с собой все, что нужно для писания портрета, отправился к Лучезаре.

Принцессу поразила дерзость конюшего, и, чтобы покарать его, она как можно шире распахнула свои прекрасные глаза, но тщетно: рассмотрев под защитой своих очков все чудеса ее красоты, конюший начал писать портрет Лучезары.

Хотя Нуину и не учился ремеслу живописца, никто не мог превзойти его в искусстве писать портреты. Он отличался изысканным вкусом и к тому же был величайшим ценителем красоты, и однако красота Лучезары не произвела на него такого впечатления, как он ожидал. Сложение принцессы уступало в совершенстве ее лицу, и на некоторое время это оградило сердце конюшего. Но все же под конец ему пришлось признать себя побежденным. Вот тут-то, чтобы понравиться принцессе, он и пустил в ход все чары своего ума. Лучезара не осталась нечувствительной к похвалам, какие он расточал ее красоте, когда под предлогом того, чтобы развлечь ее во время занятия, которое обычно навевает скуку, он так увлекательно рассказывал ей о своих путешествиях, что она готова была слушать его всю жизнь. И хотя Нуину не блистал красотой, блеском своего ума он достиг того, чего мог бы достигнуть, будь он первым красавцем в мире.

Итак, принцесса влюбилась в конюшего и была весьма раздосадована, что он так скоро закончил ее портрет. Но еще больше огорчилась она, когда ему пришла пора уехать, чтобы пуститься в опасное приключение.

На прощанье Лучезара сказала конюшему, что, рискуя жизнью ради нее, он хлопочет и за самого себя, ведь, если он добьется успеха, она сможет выбрать супруга по своему вкусу, а если не добьется, она вообще никогда не выйдет замуж.

В те времена красавицы, влюбившись, спешили высказать свои чувства, и принцессы в этом деле не отставали от других. Нуину раз десять, а то и более, бросался к ногам Лучезары, чтобы выразить восторг, которого не испытывал, — он сам удивлялся тому, что вовсе не тает от счастья, и понимал, что в действительности любит куда меньше, чем уверяет сам.

Весь двор был в восхищении от портрета Лучезары. Принцесса была изображена так живо, что трудно было выдержать ее взгляд, хотя она и глядела только с холста. Нуину открыл калифу способ, каким он воспользовался, чтобы написать портрет его дочери, и подарил калифу очки, чтобы отец мог время от времени лицезреть свое дитя, но посоветовал ими не злоупотреблять во избежание несчастного случая, однако калиф не внял совету и был за это наказан.

Конюшему для его предприятия предложили денег и даже войско, но, вверившись судьбе, он отказался от того и от другого и отправился в путь, надеясь только на собственную храбрость и ловкость.

Пока он шел по земле Кашмира, путь его был легким и приятным: под ногами его расцветали цветы; стоило ему поднять голову, персики и фиги сами падали ему в рот; дыни редчайших сортов со всех сторон просились ему в руки; стояла вечная весна, и воздух был теплым, а небо безоблачным. Если ему хотелось отдохнуть, апельсиновая роща, разросшаяся у ручья, предлагала ему свою прохладную, живительную тень, а птицы убаюкивали его своими нежными мелодиями, потому что в этом королевстве не было соловья, не обученного музыке, и не было славки, которая не читала бы ноты с листа. Но едва Нуину перевалил через горы, со всех сторон окружающие эту восхитительную страну, вокруг потянулись пустыни и леса, населенные такими хищными зверями, что в сравнении с ними тигры и леопарды кажутся кроткими овечками.

И однако ему надо было пройти через эти леса, чтобы попасть в жилище Загрызу.

Можно было подумать, что мерзкие звери проведали о его намерениях — они и не подумали напасть на него, а преспокойно улеглись по обе стороны его пути; там было три гидры, десять носорогов и около полудюжины грифонов.

Нуину был сведущ в военном искусстве, и потому, понаблюдав за поведением животных, он разгадал их намерения и, поскольку силы были неравные, прибегнул к военной хитрости.

Неусыпно охраняя свой привал, он дождался наступления темноты, а после полуночи связал в пучок самые сухие ветки, какие смог найти, поджег их огнивом, прикрепил факел к длинному шесту и пошел прямо на врагов. Любовь его была не столь сильна, чтобы он рискнул вверить себя покровительству прекрасной Лучезары. Так что, не призывая на помощь свое божество, храбрый Нуину очертя голову ринулся в одно из самых страшных приключений, на какие только отваживался смертный.

Нет на свете хищных зверей, которые не испугались бы огня — едва завидев пылающий факел, хищники дрогнули, а Нуину, заметив это, разогнал их громкими криками и к рассвету выбрался из леса.

Ему очень хотелось отдохнуть, но он не решился сделать привал вблизи такого опасного места. Взошло солнце, и при первых его лучах он увидел посреди узкой тропинки какую-то блестящую точку. Нуину двинулся по тропинке, но сколько ни шел, надеясь приблизиться к блестящему предмету, казалось, что расстояние между ними никак не уменьшается. От досады и усталости Нуину сел на траву, но, не успел он сесть, блестящая точка взвилась в воздух, и птица невиданной красоты порхнула на куст в двух шагах от него. Крылья ее были окрашены золотом и лазурью, остальное оперение — алого и белого цвета, клюв и коготки — золотые. Походила птица на попугая, хотя была немного больше, чем обыкновенный попугай.

Внимательно разглядев птицу, Нуину был очарован ее красотой. Что-то большее, нежели простое любопытство, подталкивало его к ней поближе, но он боялся, как бы она не улетела.

Но попугай и не думал улетать. Пошарив в кустах, он извлек из-под них маленький мешочек, который положил на дорогу, и, ловко развязав, достал оттуда щепотку соли, рассыпал ее лапками и принялся клевать.

— Попугай, голубчик мой, — сказал Нуину. — Не ешь соли, она может тебе повредить. — Попугай рассмеялся, хотя продолжал серьезно глядеть на Нуину. — Господи, — продолжал конюший, — какой прелестный попугай. Ну просто феникс…

— Нуину! — отозвался попугай и улетел.

Когда птица скрылась из глаз, Нуину подобрал мешочек с солью и пошел дальше по тропинке. Он надеялся, что попугай вернется, поскольку он прихватил с собой его пищу. «Не понимаю, — размышлял Нуину, — что могло его испугать? И почему все, включая птиц, повторяют «Нуину», едва кто-нибудь произнесет это слово. Впрочем, попугай произнес его сам. И почему мне вздумалось назваться этим именем, отказавшись от моего собственного? Может, это из-за приключения с сороками? Но никто мне не поверит, если даже я буду рассказывать об этом приключении до конца моих дней. Да я и сам не знаю, верить ли тому, что я видел собственными глазами».

Большую часть дня Нуину шел по бесплодным и безлюдным местам, погруженный в разнообразные мысли, в которых немалая доля принадлежала Лучезаре. Однако нельзя сказать, что, вспоминая о ней, он предавался тем долгим и утешительным мечтам, во власти которых влюбленный блуждает по воздушным замкам, где здравому смыслу живется далеко не так уютно, как грезам.

Стало темнеть, Нуину уже выбился из сил от усталости и голода, как вдруг, оглядевшись по сторонам, увидел посреди зарослей жалкую лачугу. В ней его встретили добрые старички, муж и жена, предложившие гостю остатки скудного ужина и убогий кров, но, так как Нуину вовсе не помышлял о роскошных яствах и богатой постели, он решил заночевать в хижине. Приняли его радушно, потому что он дал старикам столько денег, что на них можно было купить всю избушку с ее содержимым, да еще осталось бы. А вскоре явился сын хозяев, молодой человек, одетый в самое неприглядное рубище.

Он привел с собой двух тощих коз, которых устроили тут же — другого помещения для них не было. Нуину выспросил у бедняков обо всем, что могло пригодиться ему в его предприятии. Едва рассвело, он поменялся одеждой с сыном хозяев, заклеил пластырем половину лица, купил коз и, не забыв прихватить мешочек с солью, отправился в путь. Он шел в ту сторону, где, по рассказам стариков, должен был находиться замок колдуньи, хотя хозяева хижины советовали гостю не ходить туда, разве только у него к колдунье важное дело.

Нуину прошел совсем недолго, как вдруг услышал звуки, которые становились все мелодичнее по мере того, как он двигался вперед. Он начал догадываться, что это за музыка. Погнав чуть дальше своих коз и при этом примечая все вокруг, он наконец остановился в рощице, посреди которой бежал прозрачный ручеек.

Соседство опасного места и предвкушение дерзкого подвига навели его на раздумья, а раздумья пробудили в нем волнение, однако он ничего не боялся и ни в чем не раскаивался.

Он твердил себе:

Отважиться легко, а преуспеть труднее;
Но даже смерть мне не страшна:
Для Лучезары жить — что может быть славнее,
И гибель за нее славна.

А потом:

Коль тщетен мой почин,
То, чтоб со славой пасть,
Завидней нет причин.[98]

Пока он таким образом подкреплял свой дух возвышенными сентенциями в духе оперных арий, он вдруг увидел, что к ручью идет особа, которая завладела всем его вниманием. Свежестью лица она могла соперничать с летней утренней зарей, сложением не уступала прекраснейшей из богинь, а грацией походила на трех граций, соединившихся в одной.

Одета она была в простенькое платье, но природный вкус, сочетавшийся с изяществом, так ее красил, что, несмотря на бедность наряда, она казалась переодетой принцессой.

Пока девушка приближалась к ручью, Нуину трижды оглядел ее с головы до ног и трижды шепотом поклялся, что в жизни не видывал таких стройных ножек и стана, прелестней того, который они поддерживали.

Нуину отошел в сторону, делая вид, что приглядывает за своими козами, а девушка наполнила водой кувшин, который принесла с собой, а потом села на берегу ручья, сложила руки и печально уставилась на бегущую воду.

Нуину вернулся к ручью как раз в тот миг, когда, вздохнув несколько раз подряд, девушка стала приговаривать:

— Нет, не бывало еще на свете никого несчастнее меня! Увы, если судьба моя даже изменится, она станет только еще горше. Зачем же мне дальше жить? — Девушка помолчала, всплакнула, а потом продолжала: — Счастливые птицы, вам некого бояться, кроме стихий природы, человека и других птиц, которые с вами враждуют. Но несмотря на все ваши тревоги, вы свободны, вы не осуждены вечно иметь перед глазами самое гнусное в мире создание.

Она снова расплакалась, потом умыла лицо и руки и, взяв кувшин, ушла.

Нуину, на которого она не обратила внимания, очень внимательно ее рассмотрел, — он нашел ее совершенно очаровательной и по ее наружности определил, что она наделена природным умом, покладистым характером, добрым сердцем, искренностью и при этом достаточно горда. Вообще-то удивительно, как он мог определить столь много за столь короткое время. И однако он не ошибся, и ему не трудно было угадать, кто такая эта девушка.

День он провел в роще, делая все, что ему вздумается, а когда стемнело, оставил в зарослях своих коз, а сам вышел в поле, на разведку.

Но чем дальше он шел, тем меньше понимал, куда идет, и долго еще ему пришлось бы блуждать, если бы при внезапной вспышке света он не увидел в двухстах шагах большое приземистое строение. Когда свет погас, он ощупью добрался до дома: он был уверен, что это жилище колдуньи, и, полагая, что ему не следует появляться в дверях, как мог бесшумно взобрался на крышу.

Дом был крыт одной соломой. Приникнув к ней ухом, Нуину стал вслушиваться, но ничего не услышал, тогда он тихонько разгреб солому и в отверстие увидел страшную Загрызу, которая, приговаривая какие-то слова на тарабарском языке, бросала травы и корни в огромный котел, стоявший на огне. Помешивала она свое варево огромным зубом в два локтя длиной, торчавшим у нее изо рта. Дав покипеть своему зелью, она бросила в котел трех жаб и трех летучих мышей и стала приговаривать:

Шапка моя, лошадка моя,
Хитрость и злость, вас призываю,
Вами сильна ворожея;
Перья сниму с милого я —
Вся мне нужна мощь колдовская!

— Господи, — вскричал Нуину, — у нее есть любовник! Наверно, это одно из тех страшилищ, которые хотели преградить мне путь в лесу.

А колдунья время от времени макала в котел палец с ногтем почти таким же длинным, как ее зуб, чтобы попробовать, поспело ли ее колдовское варево.

У огня сидел крошечный карлик, такой горбатый и уродливый, что смотреть на него было еще противнее, чем на его мать.

Красавица, которую Нуину видел в роще, стояла на коленях перед этим чудищем и своими белоснежными пальчиками, своими ручками белее слоновой кости мыла самые грязные и мерзкие на свете ноги.

Видя, что это занятие приводит ее в отчаяние, Нуину приходил в отчаяние и сам. Загрызу заметила, что бедняжка плачет. Задрав кверху свой огромный зуб, она сказала:

— Негодница, и ты еще осмеливаешься так дурно прислуживать тому, кто через два дня станет твоим мужем! Ты должна благодарить бога, что выйдешь за сына Загрызу и получишь такого замечательного супруга.

Нуину невольно задрожал от этих слов. Услышав шорох, колдунья подняла голову, а он, испугавшись, что его обнаружат, поскорее спустился с крыши и поспешил в рощу. Там он провел остаток ночи, размышляя о том, что он увидел, и обдумывая, что ему предпринять. А на другое утро прекрасная девушка снова явилась к ручью.

Она пришла сюда во всей своей красе, со всем своим горем и к тому же еще с ворохом замаранной одежды и грязного белья и, заливаясь горючими слезами, принялась за стирку.

Увидев ее во второй раз на берегу ручья, Нуину стал сострадать ей больше прежнего и понял, что скоро сам будет нуждаться в ее сострадании.

Отстирывая грязные тряпки, она склонилась к воде, и казалось, что она в отчаянии бросилась бы в ручей, будь он настолько глубок, чтобы в нем можно было утопиться. Поза, в которой она стояла, позволила Нуину увидеть несравненной красоты шейку и грудь, и он возблагодарил за это небо, хотя и не смел надеяться когда-нибудь насладиться этими прелестями.

Он решил, что пора открыться девушке, но, прежде чем с ней заговорить, он хотел привлечь ее внимание и, вынув из кармана флейту, стал наигрывать трогательную мелодию, — Нуину играл на флейте во много раз лучше, чем рисовал, и этим все сказано.

Девушка обратила на него удивленный взгляд: его наружность трудно было сообразовать с его игрой. Заметив, что девушка его слушает, Нуину сделал вид, что уходит прочь следом за своими козами.

— Какая чудесная музыка, — сказала девушка, когда он кончил играть. — Даже мелодии Звонкогривки и те не звучат так прекрасно. Как счастлив этот бедняк, целые дни стерегущий своих коз, — продолжала она. — Пусть он даже неотесанный простолюдин, я от всей души хотела бы поменяться с ним судьбой. Только зачем он пришел сюда, когда он волен пасти свое жалкое стадо вдали от этих злосчастных мест? Зачем он пришел к жилищу Загрызу?

— Он пришел освободить вас из ее рук, прекрасная Тернинка, — сказал Нуину, внезапно приблизившись к девушке.

Она была так поражена, что едва не лишилась чувств. Но не успела.

— Да, — продолжал он, — я или освобожу вас, или погибну.

— Увы, — ответила она, внимательно его разглядывая. — Бедный юноша, умереть ты умрешь, но спасти меня тебе не удастся, ведь для этого меня надо вызволить из рабства, а это невозможно. Ты видишь, я занята отвратительной работой, но я готова была бы провести за ней всю жизнь, если бы мне не грозила участь более страшная. Меня хотят выдать замуж за сына Загрызу.

— Знаю, — сказал Нуину. — И я вас спасу.

Она снова посмотрела на человека, который говорил с такой уверенностью и которому, казалось, известно все. Нуину уже знал, как приятно смотреть на Тернинку, а теперь он узнал, как приятно, когда она на тебя смотрит, и решил, что еще никогда не испытывал подобного блаженства. Он сорвал с себя пластырь, чтобы показаться ей менее уродливым. Уж не знаю, правильно ли он поступил, но, если она и не пленилась его лицом, она стала привыкать к его речам. Он объяснил ей, что он не тот, за кого она его приняла, что он явился, чтобы похитить ее, Светящуюся шапку и лошадь Звонкогривку, что предпринял он все это ради принцессы, которую считают чудом красоты, но он уже и не вспоминает о ней.

— Да и как можно вспоминать о ней, увидев прелестную Тернинку, — сказал он. — Отныне я буду стремиться к цели только ради вас одной.

Казалось, девушку не оскорбило это объяснение и не оттолкнула приносимая ей жертва. За то недолгое время, какое они пробыли вместе, Нуину убедился, что не ошибся в своем суждении об ее уме и сердце. Он заклинал Тернинку положиться на него во всем, что касается задуманного им предприятия, и принять план, составленный тем, кто предпочтет двести, триста тысяч раз умереть, чем ее оскорбить.

Нуину подробно расспросил у девушки, как пройти к конюшне Звонкогривки, и узнал, что ее никогда не запирают, потому что невозможно украсть кобылу, при каждом движении которой раздается перезвон колокольчиков, а когда лошадь выводят из конюшни, музыка звучит еще громче. Нуину узнал все, что ему нужно было узнать. Девушка не осмелилась задерживаться дольше, но, когда они расставались, бросила на него долгий-долгий прощальный взгляд.

Как только Тернинка скрылась из виду, Нуину горячо призвал на помощь удачу, которая никогда еще ему не изменяла, хитрость, в которой он нуждался сейчас более, чем когда-либо, и свою неколебимую храбрость. Чувствуя, что в нем заговорили не только хитроумие и здравый смысл, он вообразил, что его одушевляет новая страсть, — но дело тут было совсем в другом. Так или иначе, полный решимости следовать этим неведомым для него чувствам, он прежде всего надавал пощечин злым мальчишкам, которые притащили клей, чтобы ловить бедных маленьких пташек, а потом отобрал у них клей, чтобы они не вздумали воспользоваться им, когда он уйдет. Едва стемнело, Нуину направился к конюшне Звонкогривки, прихватив с собой мешочек с солью и отобранный у мальчишек клей. Славное снаряжение для предприятия, какое он задумал, славное оружие, чтобы защититься от грозной колдуньи, у которой он вознамерился отнять все ее сокровища!

Мелодичный звон привел его прямо к Звонкогривке: она только что улеглась спать. Это было самое красивое, самое кроткое, вообще самое прекрасное в мире животное. Поздоровавшись с ней, Нуину стал ласково ее поглаживать — это так растрогало лошадь, что она согласилась бы хоть сейчас отдать за него жизнь: она ведь привыкла иметь дело только с сыном колдуньи, который приносил ей еду и часто ее бил, не говоря уже о том, что он был до того уродлив, что Звонкогривка предпочла бы иногда остаться голодной, лишь бы его не видеть.

Почувствовав доброе расположение лошади, Нуину один за другим наполнил ее колокольчики навозом, а чтобы навоз из них не выпал, залепил отверстия принесенным с собой клеем. Когда он закончил свою работу, добрая Звонкогривка сама поднялась на ноги, чтобы проверить, не осталось ли еще колокольчиков, которые могут зазвенеть.

Нуину снова потрепал ее по холке, потом оседлал, взнуздал и, оставив в конюшне, направился к жилищу Загрызу. Добравшись до него, он устроился на крыше с теми же предосторожностями, что и накануне: сам не зная почему, куда бы он ни шел, он всюду прихватывал с собой мешочек с солью: сейчас он обратил на это внимание. Через отверстие в соломе Нуину увидел почти все то же, что и накануне, только Тернинка показалась ему еще более несчастной, потому что в прошлый раз ей пришлось только мыть ноги Загрызенку, а теперь в ожидании скорой свадьбы маленький уродец позволил себе с ней некоторые вольности и, поскольку она имела смелость воспротивиться его приставаниям, недовольно захрюкал.

Колдунья заставила девушку сесть у очага, а Загрызенок растянулся рядом с ней, уткнувшись головой в ее колени, и уснул.

Несчастная Тернинка не смела выказать свое к нему отвращение, но не могла удержать слез, хотя и старалась скрыть их от колдуньи.

Все ее горести отзывались в душе Нуину. Загрызу, по-прежнему занятая колдовством, длинным зубом помешивала зелье в глубоком котле. Время от времени она подбрасывала в него новую порцию какой-нибудь отравы, повторяя те слова, что говорила накануне. Нуину захотелось самому добавить чего-нибудь в котел, и через отверстие в вытяжной трубе он высыпал в него соль из мешочка. Колдунья заметила это только тогда, когда, как и в прошлый раз, решила отведать своего зелья. Она вздрогнула, попробовала варево во второй раз и, поняв, что колдовская смесь испорчена приправой, которой, как видно, не должно было там быть, испустила такой страшный крик, будто одновременно заухали пятнадцать тысяч сов.

Проворно стащив с огня свой котел, Загрызу отвесила пощечину ни в чем не повинной Тернинке: та едва не опрокинулась навзничь, разбудив при этом Загрызенка, который отвесил ей другую пощечину за то, что она помешала ему спать.

Нуину все это видел, и ему показалось, будто его самого пятьдесят раз отхлестали по щекам и столько же раз пронзили ему сердце. Гнев одержал бы в нем верх над осторожностью, и он погубил бы себя, чтобы отомстить за девушку, если бы Загрызу, похвалив сына за столь благородное негодование, не приказала ему пойти к ручью за водой.

— Иди, малыш, — сказала она, — а эта дрянь пусть возьмет мою шапку, чтобы тебе посветить. Я послала бы девчонку за водой одну, да вот беда: шапка светит только на голове у девушки, и притом, если у той нет ничего в руках. Ступай же, сынок, возьми кувшин, да ничего не бойся, духи не смеют подойти близко, когда светит шапка. А я обещаю тебе, когда ты вернешься, женить тебя на этой нищенке, которая еще строит из себя недотрогу.

— Ну что ж, согласен, — сказал Нуину, слезая с крыши, — если это будет не раньше, чем он вернется.

Едва коснувшись земли, Нуину помчался вперед и спрятался на дороге к ручью. Не успел он это сделать, как все вокруг осветилось, точно в яркий полдень. Первое, что он увидел, была прелестная Тернинка. Несмотря на блеск шапки, красота девушки показалась ему такой ослепительной, будто она сама освещала все вокруг. Уродец с трудом ковылял за ней следом, сгибаясь под тяжестью пустого кувшина. Мало того что он был безобразно горбат, он был еще хром, и такого крошечного роста, что тщетно пытался взять под руку свою прекрасную невесту, — он мог дотянуться только до ее кармана. Вот он и уцепился за карман Тернинки, еле за ней поспевая, такими быстрыми шагами она шла, стараясь от него избавиться. Сердце девушки колотилось так сильно от страха и надежды, что, добравшись до того места, где ее поджидал Нуину, она совсем выбилась из сил: увидев его, она задрожала, покраснела, потом побледнела. Не знаю, заметил ли он ее волнение, а если заметил, то как истолковал. Но, успокоив девушку, он схватил Загрызенка, обмотал ему лицо и голову своим носовым платком и, сунув под мышку, словно щенка, подал Тернинке руку и вместе с ней быстрым шагом направился к конюшне.

Звонкогривку он нашел в том же виде, в каком ее оставил. В нескольких словах он рассказал Тернинке о своих планах. Девушка была так взволнована, что на все согласилась, хотя ничего не поняла.

— Мне очень страшно, — сказала она, — ведь я боюсь теперь не за себя одну, а это гораздо страшнее. Вы уже столько для меня сделали, что я не могу не довериться вам. Бежим же скорее, потому что только поспешность и может нас спасти. Но как мы поступим с этим маленьким чудовищем?

— Я бы живьем содрал с него кожу, — сказал Нуину, — за то, что вам пришлось бояться, как бы вас не выдали за него замуж, и за то, что он вас ударил, но эта легкая смерть не так опечалила бы его мать, как та, которую я ему уготовил.

Великодушная Тернинка, не признававшая иного жестокосердия, кроме того, каким неприступные красавицы казнят влюбленных вздыхателей, хотела просить пощады для несчастного.

— Не беспокойтесь, — сказал ей Нуину, — мы не причиним ему зла, мы предоставим ему нежиться в безделье, хотя нам самим придется тем временем не щадить своих сил. Более того, я прошу вас оказать ему милость и оставить что-нибудь на память о нас, поскольку он теряет надежду стать вашим мужем. Нахлобучьте же ему на голову ваш старый чепец, пусть он носит его в ожидании чести снова вас увидеть.

Тернинка не поняла смысла этих слов, но ей казалось, что в их положении шутки неуместны. Что до Загрызенка, как только на него напялили чепчик Тернинки, его лицо стало еще уродливее. Он слышал угрозу живьем содрать с него кожу и, когда вместо этого на него напялили старый чепчик его невесты, вообразил, что спасен.

Но Нуину, связав карлику руки и ноги, заткнул ему рот пучком соломы, чтобы он не кричал, а его самого забросал сеном, так что виден был только затылок, на котором довольно ловко держался чепчик.

Закончив эту церемонию, Нуину приласкал Звонкогривку, вскочил в седло, усадил перед собой Тернинку и поскакал прочь от жилища колдуньи.

Звонкогривка летела быстрее ветра, но при этом более плавно, чем лодка по волнам. Нуину, желавший воспользоваться ее стремительностью, предоставил ей полную волю, но через час, проделав пятьдесят лье, решил, что они уже далеко и лошади пора отдохнуть. Он мог быть доволен — он вышел победителем из опасного приключения, освободив ту, которую успел полюбить. Тревоги его были позади, и он держат предмет своей любви в объятиях, а она не могла этим оскорбиться — счастливое стечение обстоятельств для того, кто пошел на подвиг ради славы, а завершил его во имя любви. Теперь Нуину боялся одного: не понравиться той, которую любил, но это была угроза нешуточная. Он слишком трезво оценивал самого себя, чтобы надеяться привлечь Тернинку своей наружностью. Он прекрасно понимал, что, если ему не придут на выручку его ум и его любовь, рассчитывать ему не на что. С каждой встречей он все сильнее влюблялся в Тернинку, и теперь возможность держать ее в своих объятиях, пусть даже самым почтительным образом, отнюдь не охладила его пыл.

— Прекрасная Тернинка, — говорил он, чувствуя, что она все еще дрожит. — Вам больше нет нужды бояться Загрызу, и вам нечего опасаться того, кто питает к вам самые благородные чувства. Я оценил ваши достоинства, смею сказать, я способен оценить их как никто другой, но не смею сказать, что они покорили мое сердце, хотя было бы странно, если бы этого не случилось. Довольно необычные обстоятельства вынудили меня покинуть мою родную страну. Когда я пустился в путь, у меня не было ни определенных намерений, ни планов — я не знал, чего я ищу по свету. Но теперь я знаю твердо — я искал вас. Позвольте же мне развлечь вас коротким рассказом о моих приключениях.

Тернинка, не зная, что отвечать на такое множество разнообразных заверений, тихонько припала к Нуину, как бы отдыхая. Нуину пришелся весьма по душе такой ответ, и, не ожидая другого, он продолжал свой рассказ:

— Мой отец был повелителем небольшого королевства, владения его были совсем невелики, но зато подданные — богаты, довольны и преданы своему государю.

Был у меня брат — одному богу ведомо, что с ним сталось. Нам едва минуло шесть лет, когда отец призвал нас к себе и повел с нами такой разговор, как если бы мы были уже разумными мужчинами. «Дети мои, — сказал он, — вы братья-близнецы, а стало быть, право старшинства не может решить, кому из вас наследовать престол. Но владения мои слишком малы, чтобы их делить, вот почему я хочу, чтобы один из вас уступил свои права другому, а для того, чтобы тот, кто уступит, не пожалел о своей жертве, я хочу предложить вам два дара — даже менее ценный из них поможет вам добыть счастье на чужбине. Дары эти — ум и красота, но каждому из вас может достаться только один из этих даров. Пусть же каждый выберет, что ему дороже». Мы ответили оба разом — я выбрал ум, мой брат красоту.

Отец расцеловал нас и сказал, что со временем каждый из нас получит то, чего хотел.

Брата моего звали Феникс, а меня Зяблик. PI я уверен, будь у нас еще братья, их назвали бы Дроздами, Скворцами, Соловьями или Чижиками, смотря по тому, сколько бы их родилось, потому что одной из причуд нашего доброго государя была любовь к птицам, вторая заключалась в том, чтобы, говоря о нем, сыновья называли его «господин отец» — от меня он никак не мог этого добиться, Феникс же готов был сделать все, чего от него требовали, и даже более. Может быть, поэтому отец лучше исполнил обещание, которое дал ему: свет не видел таких красавцев, каким стал Феникс в восемнадцать лет. Что до меня, то, хотя люди и восхваляли тонкость моего ума, я знал, что так обыкновенно говорят обо всех детях, чьи родители прожужжали уши окружающим, пересказывая остроумные словечки своих чад. Мне достало ума как раз настолько, чтобы понять, что мне его недостает.

Хотя склонности у нас были различные, никогда еще не было между братьями такой дружбы, какая связывала нас с Фениксом. Я проводил время за чтением, глотая все книги, что попадались мне под руку, равно хорошие и плохие. Вскоре я стал отличать хорошие от плохих, и первых оказалось так мало, что я почти досадовал на изощренность вкуса, которая столь ограничила круг моего чтения. Феникс же только и делал, что наряжался, стремясь ослепить окружающих своей красотой.

И вот отец наш умер, довольный, насколько может быть доволен умирающий, тем, что оставил нас в таком добром согласии. Но не успели его предать земле, как мы с братом в первый раз не сошлись во мнениях и заспорили друг с другом. Но в споре этом, очень пылком, каждый упорно желал уступить другому свои права. Феникс из кожи лез, доказывая мне, что я лучше него способен управлять государством и потому должен наследовать королю, а он, мол, благодарение богу, наделен такой наружностью, что, куда бы он ни направил свой путь, ему не придется бояться неудачи. Напрасно я приводил другие доводы, уговаривая его взойти на трон в нашем маленьком королевстве, я не смог его убедить. И вот после долгих пререканий мы наконец пришли к согласию, решив оба в один и тот же день отправиться на поиски счастья с тем, чтобы тот, кто первым добьется успеха, сообщил об этом другому и этот другой возвратился бы и вступил во владение нашим общим наследием. Мы поручили преданным министрам править королевством в наше отсутствие, и Феникс отправился в путь во всеоружии своей красоты, а я пустился странствовать с тем скудным запасом здравого смысла, который достался мне в удел.

Каждый поехал своей дорогой. Первое приключение, какое случилось со мной на моем пути, оказалось очень странным, хотя оно и не было сопряжено с опасностями или подвигами, какие выпадают на долю героев. К тому времени я побывал уже во многих странах, но ни в одной из них не видел возможности преуспеть. Однако, где бы я ни оказался, я старался изучить все достойное внимания. Я постиг разного рода тайны природы и в каждой стране примечал ее особенности, но все это не могло насытить моего любопытства.

Наконец я добрался до Черкесии, страны красавиц,[99] и был очень удивлен, что, пересекши королевство из конца в конец, не встретил ни одной женщины, которая заставила меня хотя бы восхититься ее наружностью. Я приписал это смене правительства, решив, что красавицы, которые, судя по рассказам, должны были попадаться мне на каждом шагу, разбежались во время волнений.

Однажды я шел берегом реки, которая текла по обширной равнине. За рекой высилось строение, показавшееся мне довольно величественным, — мне захотелось взглянуть на него поближе. Снаружи дом показался мне дворцом, в котором мог бы жить какой-нибудь государь. Но внутри дворец был мрачным, а обитатели его — грустными. Впрочем, я встретил тут больше красавиц, чем во всей остальной Черкесии, но мне никогда не приходилось наблюдать таких дикарок. Завидев меня издали, красавицы исчезали, а те, кто не успел исчезнуть, в ответ на любезные слова, которыми я их приветствовал, даже не поворачивали в мою сторону головы. «Этим куклам, — сказал я себе, — недостает только дара речи, а в остальном они вполне сошли бы за красавиц». Я прошел по бесчисленному множеству галерей, встречая только тех, кто наводил уныние и сам казался в него погружен, как вдруг из отдаленных покоев до меня донеслись громкие взрывы смеха. Я очень обрадовался, что в замке не все изнывают от тоски, которой я и сам начал поддаваться. Я вошел в эти покои и в одной из комнат, где все еще раздавался смех, увидел четырех сорок, которые сидели за столом и играли в карты. Мой приход нисколько их не смутил, напротив, вежливо мне поклонившись, они продолжали игру, правила которой, хотя я знаю все на свете игры, я никак не мог уразуметь. Рядом с сороками, наблюдая за их игрой, сидела с вязаньем очень благородная с виду ворона.

Признаюсь вам, я был поражен этим небывалым зрелищем — я не мог понять, что это за наваждение: сороки тасовали карты, сдавали их, брали прикуп и подкидывали, словно всю свою жизнь только этим и занимались. Я был совершенно поглощен их игрой, как вдруг одна из сорок, которая долго раздумывала над взятой из колоды картой, с силой бросила свои карты на стол и во весь голос закричала: «Ну и ну!»

Другие сороки стали ей вторить. Даже ворона, которая не участвовала в игре, стала кричать: «Ну и ну!», и они снова закатились смехом, да таким пронзительным, что я не выдержал.

Я покинул покои мрачного замка, где играли в карты сороки, а три дня спустя покинул и Черкесию. В эту пору молва стала повсюду прославлять красоту Лучезары. Я услышал о ней такие чудеса, что не мог поверить своим ушам, и, как ни опасно было глядеть на принцессу, решил удостовериться сам, вправду ли она так хороша.

Рассказы о счастливом королевстве Кашмир давно уже пробудили во мне желание его увидеть. И тут, не знаю почему, мне вдруг пришла мысль переменить имя. Потому ли, что искатели приключений имеют обыкновение называться вымышленными именами, потому ли, что имя Зяблик показалось мне недостаточно благородным для человека, который хочет, чтобы о нем услышала первая красавица в мире. Так или иначе, я переменил имя, и, поскольку приключение с сороками застряло у меня в памяти, я назвался Нуину.

— Нуину, — повторила Тернинка.

— В том-то и штука, — продолжал он. — Имя это обладает странным свойством: тот, кто его услышит, не может удержаться, чтобы не повторить его, как только что повторили вы.

У границы Кашмира — если идти дорогой, которой шел я, — возвела свой волшебный замок мудрая Серена. Желание познакомиться с особой, которая затмила славой всех смертных благодаря сверхъестественным познаниям, добытым ею путем долголетних опытов, манило меня совершить путешествие в Кашмир не меньше, нежели слухи о красоте Лучезары. Правда, я едва не отказался от своей затеи, вспомнив о том, как трудно проникнуть к Серене. Из несметного множества тех, кто лелеял ту же мечту, что и я, успеха добились лишь немногие. И хотя было известно, в какой стороне расположено жилище Серены, найти его не удавалось. Попасть туда можно было лишь, если счастливый случай, а точнее, благорасположение волшебницы указывало вам путь. Мне посчастливилось, быть допущенным к ее особе — наверно, я удостоился этой чести потому, что страстно мечтал принести дань почтения этому выдающемуся уму.

Не стану утомлять вас подробным описанием чертога Серены, красоту которого почти невозможно вообразить. Скажу только, что место это настолько же превосходит Кашмир, насколько благодатный Кашмир превосходит все остальные страны. Недолгое время, что мне дозволено было провести подле Серены, принесло мне, без сомнения, куда больше пользы, нежели ум, который, по мнению отца, он оставил мне в удел. Казалось, мое почтительное восхищение снискало мне покровительство волшебницы. Прощаясь со мной, она позволила мне на него надеяться, а я простился с ней в решимости сделать все, что в моих силах, чтобы стать достойным ее милости.

Прибыв в Кашмир, я не захотел явиться ко двору.

Вскоре я узнал, что за человек добряк-калиф. Собрал я также сведения и о характере первого министра: поскольку он был лишен дарований, которыми обычно наделены или должны быть наделены те, кто правит от имени своего государя, он был лишен их самонадеянности и, главное, их грубости. Это был самый обходительный из министров. У него была жена, не столь простодушная, но еще более любезная. Я поступил к ним на службу конюшим и вскоре заметил, что госпожа сенешальша ко мне благоволит.

— А в каком роде была красота этой дамы? — тотчас спросила Тернинка.

— Из тех, какая зависит от искусства камеристки, — ответил Нуину. — Так как ее супруг-сенешаль был из тугодумов, — продолжал он, — мне не стоило труда прослыть в глазах сенешальши человеком весьма умным. Вот почему ко мне обратились за помощью, чтобы раздобыть средство от бед, которые каждый день чинили глаза принцессы.

И Нуину рассказал Тернинке, как ему удалось написать портрет принцессы.

— Стало быть, вы часто на нее смотрели? — спросила Тернинка.

— Столько, сколько хотел, и притом, как я вам уже сказал, не подвергаясь опасности.

— И что ж, она и впрямь показалась вам таким чудом красоты, как вам рассказывали? — продолжала девушка.

— Во много раз прекраснее, — ответил он.

— Излишне спрашивать, не влюбились ли вы в нее с первого взгляда, — заметила Тернинка. — Но все-таки скажите мне правду.

Нуину не утаил ничего из того, что произошло между ним и принцессой, рассказал даже о том, что она обещала выйти за него, если он добьется успеха.

Едва Тернинка услышала это, она оттолкнула руки, поддерживавшие ее за талию, и, уже не приникая, как прежде, к Нуину, выпрямилась на крупе лошади. Нуину понял, что это значит, и, делая вид, будто ничего не заметил, продолжал так:

— Не знаю, какое счастливое влияние расположило ко мне принцессу; я понимал, что ни моя наружность, ни тем более мои чувства к ней не заслуживали ее благосклонности, ведь очень скоро я уразумел, что мне только показалось, будто я питаю к ней любовь, а не самом деле в лучшем случае это было восхищение. Простившись с ней, я с каждой минутой все меньше о ней вспоминал, а с тех пор, как я увидел вас, вообще о ней забыл.

Он умолк. Прекрасная Тернинка ничего не сказала и только тихонько прильнула к нему, как прежде, и положила свои ручки на руки, которые снова обвились вокруг ее стана.[100]

Вот как обстояли у них дела. А тем временем стало светать. Нуину надел на себя Светящуюся шапку, чтобы Тернинка от нее отдохнула (пока было темно, она ее не снимала), и теперь их освещали только бледные лучи занимающейся зари. Свежее дыхание зари оживило цветы, а ее драгоценные слезы оросили травы на лугу и прибили пыль на больших дорогах.

Но когда прекрасная вестница дня распахнула врата Востока для солнечной колесницы, Звонкогривка вдруг тревожно заржала. Тернинка вздрогнула и, трепеща как лист, сказала: — Ах, мы погибли! Колдунья нас догоняет. Нуину обернулся и увидел страшную Загрызу верхом на огненно-красном единороге. Колдунья вела за собой в поводу двух тигров, меньший из которых был во много раз крупнее Звонкогривки.

Нуину старался успокоить Тернинку. Их лошадь мчится так быстро, говорил он ей, что они скоро потеряют из виду колдунью с ее провожатыми. Он хотел подстегнуть лошадь — но Звонкогривка вдруг встала как вкопанная. Тщетно Нуину давал ей шенкеля и всячески ее понукал. Лошадь замерла и ни с места.

Увидев колдунью в пятидесяти шагах, Тернинка лишилась чувств в объятиях Нуину. Напрасно уверял ее Нуину, что, пока в его жилах останется хоть капля крови, она не попадет ни в лапы колдуньи, ни в когти тигров, — девушка не приходила в себя.

А Загрызу все приближалась, и Нуину, не зная, как быть, решил попробовать действовать лаской.

— Добрая моя Звонкогривка, — говорил он, поглаживая лошадь, — неужто ты хочешь, чтобы твоя прекрасная хозяйка оказалась во власти злобной колдуньи, которая за ней гонится? Неужели ты так охотно помогала нам вначале, чтобы под конец нас предать?

Но тщетно он таким образом взывал к ее чести, Звонкогривка не шелохнулась. Колдунья была уже в двадцати шагах, как вдруг лошадь трижды шевельнула левым ухом. Нуину живо сунул ей в ухо палец и нашел там маленький камешек. Он бросил его через левое плечо, и тут же меж ним и колдуньей воздвиглась огромная стена — стена была всего шестьдесят футов высотой, но такая длинная, что не видно было ни начала ее, ни конца.

Тернинка пришла в себя, Нуину возблагодарил небо, а лошадь полетела стрелой.

Они уже потеряли из виду выросшую стену, и Нуину, полагая, что Тернинка спасена, собрался было сказать ей какие-то нежные, а может быть, даже остроумные слова, как лошадь вдруг снова встала как вкопанная. Нуину обернулся и увидел, что неистребимая колдунья снова их настигает.

— Как! — воскликнул он. — Неужели никакая стена не может преградить путь ее единорогу, ее тиграм, ее длинному зубу и страшным когтям?

При этих словах все страхи Тернинки ожили вновь. А лошадь, заартачившаяся еще сильнее, чем в первый раз, словно приросла к земле. Не терявший мужества Нуину стал опять уговаривать Звонкогривку, взывая к ней еще более трогательно, чем в первый раз.

— Увы! Дорогая Звонкогривка! — говорил он. — Я вижу, что Загрызу околдовала тебя и, когда она на тебя смотрит, ты не можешь двинуться с места. Иначе при твоем благородном сердце ты предпочла бы умереть, чем отказать в спасении твоей молодой хозяйке, прекрасной Тернинке. По твоему печальному виду я чувствую, что ты нас выручить не можешь, но я прошу тебя о милости: спаси прелестную Тернинку. А я спешусь и пойду биться с колдуньей и ее тиграми. Быть может, удача придет на помощь моей отваге. Беги же что есть духу с дорогой моей Тернинкой, пока колдунья обратит свои взоры на меня. Прощай, добрая Звонкогривка, спаси Тернинку, не покидай ее, умоляю тебя, и, если я не вернусь, напоминай ей иногда о том, кто так нежно ее любил.

Нуину уже хотел спешиться, но Тернинка, стиснув руку юноши, удержала его.

Добрая Звонкогривка была так растрогана, что заплакала в три ручья. Она рыдала так, что камни и те растрогались бы, из ее прекрасных глаз на землю катились огромные слезы. Но, пока она предавалась бесплодному горю, колдунья все приближалась, и тут Звонкогривка трижды шевельнула правым ухом.

Нуину обнаружил в ухе у лошади только капельку воды, повисшую на кончике его пальца. Он бросил ее через правое плечо, и, едва капля упала на землю, в этом месте потекла река, которая разлилась так широко, что стала похожа на морской пролив. Воды ее бежали со стремительностью горного потока, растекаясь по дороге, по которой за ними гналась Загрызу, и бушевали так, что колдунья со своим единорогом и тиграми едва в ней не утонула.

Тернинка и Нуину радовались, видя, как вода настигает колдунью, а она подгоняет своего единорога, пытаясь ускользнуть от волны. Едва колдуньины глаза перестали видеть Звонкогривку, лошадь с ликованьем рванулась вперед, так что едва не сбросила Тернинку. Это дало повод Нуину еще крепче прижать девушку к себе, чтобы ее поддержать, потому что сам он, хоть и не ждал внезапного скачка лошади, будучи отличным наездником, только слегка покачнулся в седле.

Так они во второй раз избавились от злобного преследования гнусной колдуньи. Нуину надеялся, что больше она не причинит им тревог. Казалось, добрая Звонкогривка разделяет его безмятежное настроение, которое пришло на смену пережитым волнениям — она летела, едва касаясь земли. Видя, что лошадь бежит без остановки, Нуину через некоторое время придержал ее, чтобы посвятить ее в свои планы, — ведь он не был уверен, что путь, который выбрала лошадь, приведет их туда, куда они стремились. Вот почему, отпустив поводья, он сказал:

— Дорогая Звонкогривка! Я знаю, с тобой мы не заблудимся. Вези же нас в королевство Кашмир. С одной его стороны тянутся горы и пропасти — в этой стороне живет Серена. Доставь же нас в Кашмир этой дорогой.

— А зачем нам ехать в Кашмир? — спросила Тернинка. — Ведь там живет Лучезара.

— Там царствует ее отец, — ответил Нуину, — а это ему я обещал привезти отнятую у колдуньи добычу, которую требует Серена.

— Как же так, — молвила девушка в волнении. — Разве вы не уверяли меня, что, хотя вы и пошли на свой опасный подвиг ради Лучезары, под конец вы радовались только тому, что освободите меня. Ах, как легковерна я была, — продолжала она, — вообразив на мгновение, что можно забыть красивейшую в мире принцессу ради какой-то Тернинки! И зачем вы уверяли меня в этом, когда вовсе этого не думали? Ах, Нуину, — сказала она, уронив несколько слезинок, — я вижу, что вы мечтаете об одном: поскорее предстать перед прекрасными глазами, которые вам все еще дороги, с добычей, которую вы обещали привезти принцессе, ведя за собой в качестве трофея Тернинку. Если бы вы не обманывали меня, вы не стремились бы увидеть Лучезару после того, как нашли ту, которую, по вашим словам, так боитесь утратить. Что мешает вам отвезти меня в вашу родную страну? Зачем вы подвергаете меня терзаниям, еще худшим, нежели те, от которых вы меня избавили? Если бы вы не обольстили меня своими словами, мое сердце осталось бы спокойным и не было бы для него самой горшей мукой сознавать, что им пожертвовали ради Лучезары. Она и так будет вас любить — ей нет нужды в этом новом доказательстве вашей преданности.

Удрученный горем Тернинки, Нуину был, однако, обрадован ее беспокойством.

— Нет, очаровательная Тернинка, — пылко возразил он, видя, что она не осушает слез, — я не обманул вас, поклявшись, что рискую жизнью единственно ради вас, и скорее умру на ваших глазах, чем пожертвую вами ради Лучезары. Едва я увидел вас, ваш образ вытеснил ее из моего сердца и с каждой минутой все глубже утверждался в нем. Слова ваши, свидетельствующие об искренности и тонкости ваших чувств, проникли до глубины моей души. Я готов был умереть ради вас — неужели же я захочу жить ради другой? Пусть же вас не тревожит мой замысел, позвольте мне сдержать мое слово, ибо, не исполнив его, я был бы не достоин вас. Помните, что мы будем в безопасности только на земле Кашмира, и знайте, что, если уж понадобится, я пожертвую Лучезарой ради прелестной Тернинки, даже если мне придется тысячу раз погибнуть.

Все, что нам приятно, кажется убедительным, и нам легко поверить в то, чего мы желаем. Нуину с таким неподдельным жаром открыл Тернинке свое сердце, что она перестала сомневаться в его намерениях, а он, увидев, что она успокоилась, снова натянул поводья, и Звонкогривка, вдруг круто повернув направо, понеслась таким стремительным и легким галопом, какого никто еще не видывал. Не прошло и получаса, как они оказались у подножья горы, которая казалась неприступной, но на свете не было таких препятствий, каких не одолела бы в своем полете Звонкогривка.

Нуину сразу узнал одну из гор, ограждающих пределы благодатного Кашмира. Звонкогривка взлетела по ее склону так, словно бежала по равнине, и наездники устали от скачки не больше, чем если бы скакали по укатанной дороге. Едва они оказались на гребне горы, им показалось, будто в воздухе разлиты все ароматы Аравии, а вокруг, сколько хватало глаз, перед ними расстилался цветочный ковер, пленяющий своим разнообразием. Тернинке захотелось полюбоваться дивным зрелищем, но, пока она созерцала все эти чудеса, демон ревности, который рыщет повсюду, смутил ее восторг.

— Как! — воскликнула она. — Лучезара — наследница всего, что я вижу? Лучезара, которая сама дороже всех этих сокровищ и прекрасней всех красот, которые рассыпала здесь природа, принесет их в приданое тому, кого изберет в мужья? И найдется такой человек, который отвергнет ее руку ради Тернинки? Ах, Нуину! Если ваша преданность мне или, лучше сказать, ваше ослепление должны подвергнуться испытанию, которого я опасаюсь, успокойте меня, прежде чем мы спустимся в эти волшебные края, или позвольте мне найти в пропасти, которую мы только что миновали, удел, который мне снести легче, чем видеть вас супругом Лучезары.

Быть может, кто-нибудь другой на месте Нуину не сдержал бы досады, видя, что, несмотря на его недавние заверения, девушку снова так скоро охватила тревога. Но Тернинка была не просто нежна и хрупка, она была совершенно восхитительна, и Нуину ее страстно любил. Его не только не рассердила тревога Тернинки, он бы всем сердцем порадовался ей, если бы она не нарушала душевный покой той, кого он любил. Поэтому он постарался успокоить девушку.

— Прекрасная Тернинка, — сказал он. — Мне ведомы лишь два способа убедить вас в моей искренности. И один из них — перед небом и землею немедля назвать вас своей женой, навеки соединив наши сердца. Призывая в свидетели невидимые силы, которые нас слышат, я клянусь, что буду чувствовать себя более счастливым, проведя с вами всю свою жизнь в страшных краях, откуда мы пришли, нежели царствуя с Лучезарой в благословенном крае, куда мы держим путь. Итак, я предлагаю вам свое сердце и свою преданность и готов отвезти вас в небольшое королевство, в которое, может быть, успел возвратиться мой брат. Но я уже сказал вам: всюду, кроме Кашмира, нас могут настигнуть ярость и месть свирепой колдуньи Загрызу. Однако даже если мы спасемся от нее, нам не избежать справедливого гнева Серены, которой я обещал возвратить ее дочь вместе с шапкой и лошадью.

Тернинка вздрогнула от удивления.

— Да, прекрасная Тернинка, — продолжал Нуину. — Вы дочь волшебницы Серены, которая своим могуществом и своим искусством снискала больший почет, нежели особы самого высокого звания. К ней я и собирался вас доставить, чтобы, положив к ее ногам сокровища, которые она желала получить и которые мне посчастливилось похитить у колдуньи, я был бы вправе просить у нее самое дорогое из них в награду за то, что я совершил, исполняя ее волю.

Тернинка, немного смущенная ревностью, какую она выказала, не колеблясь, приняла последнее предложение Нуину. Они стали спускаться по плодородным ликующим склонам, и чем ниже спускались, тем больше красот открывалось их взорам.

Солнце еще жарко пылало в небе, когда наши влюбленные оказались у подножья горы.

Хотя Звонкогривка шла таким легким шагом, что мудрено было устать, тревоги и страхи, пережитые Тернинкой в минувшую ночь, когда она не сомкнула глаз, сильно ее утомили. Нуину, полный забот о ней одной, заметил это и спешился в тени апельсиновой рощи, разросшейся по обе стороны ручья. Тернинка, сев на землю, тотчас уснула, как ни старалась она прогнать сон.

Нуину разнуздал Звонкогривку, чтобы лошадь могла отдохнуть и освежиться. Он не хотел, чтобы она уходила далеко, но в то же время хотел, чтобы она паслась там, где ей нравится, вот он и вытряхнул навоз из всех ее колокольчиков, чтобы слышать, куда она пойдет. Но лошадь, как только почувствовала, что колокольчики ее свободны, вместо того чтобы щипать траву, стала прохаживаться взад и вперед, делая такие изящные и соразмерные движения, что вокруг зазвучала музыка, прекрасней которой ничего нельзя вообразить.

Нуину послушал некоторое время эту мелодию, а потом залюбовался прелестной Тернинкой. Ни одна женщина не могла бы с ней сравниться совершенством сложения, а лицо ее во время сладкого сна, смежившего ее веки, дышало всеми чарами цветущей юности и красоты. Влюбленный Нуину не мог наглядеться на девушку и, созерцая ее прелести, отдавался самому пылкому воображению, хотя и оставался в границах нерушимого почтения, как ни побуждало его это зрелище их преступить.

В ту пору любовникам и в голову не приходило, что благосклонности можно добиться обманом или силой, застигнув врасплох предмет своей страсти,[101] доверившийся их чести. Поэтому Нуину только пожирал глазами сокровища, предоставленные его взору, и воображал те, которые оставались для него сокрыты.

Меж тем Звонкогривка, потихоньку удаляясь, так пленительно звенела своими колокольчиками, что Нуину, выбрав несколько незнакомых ему мелодий, сочинил на них галантные куплеты в честь спящей Тернинки. «Нет, — говорил он в этих стихах, — если даже в моей власти было бы сотворить красавицу по прихоти моего вкуса, я все равно не мог бы вообразить девушку прелестнее и восхитительнее той, что я вижу перед собой нынче. Чтобы тронуть мое сердце, надо было бы просто создать точное подобие Тернинки».

При такой живой работе воображения нашему Нуину, конечно, не спалось. Он возблагодарил небо за то, что его божество вкушает глубокий покой, но подумал, что, хорошенько выспавшись, Тернинка захочет есть. В прекрасной стране Кашмир, куда ни кинешь взгляд, — всюду можно было найти в изобилии изысканнейший десерт, его предлагали каждое дерево, каждый кустик. Но нельзя же было, проголодавшись, начинать с фруктов. Нуину отложил в сторону дощечки со стихами, сочиненными подле Тернинки, и пошел искать Звонкогривку, колокольчики которой продолжали звенеть, хотя лошадь скрылась из глаз Нуину. Нуину и сам не знал, что он намерен предпринять, но забрал себе в голову, что существо, которое уже оказало им бесценную помощь, найдет средство вывести их из любого затруднения. Звонкогривка предстала перед ним так, как изображают Орфея — в окружении зверей и птиц, которых привлекла ее чарующая музыка. Рябчик, две красных куропатки и фазан, слишком ею заслушавшиеся, поплатились за это жизнью. Нуину принялся готовить ужин для Тернинки, ибо, хотя Зяблик был принцем, Нуину, когда хотел, мог быть поваром, и притом искуснейшим, и конечно, излишне спрашивать, постарался ли он блеснуть своим искусством на этот раз.

Когда он вернулся, Тернинка проснулась, а когда она проснулась, ей подали ужин. Она отдала должное заботам Нуину и была тронута его вниманием. Он рассказал ей, какой счастливый случай помог ему раздобыть для нее это маленькое угощение. Она пожалела бедных птичек, которых сгубила любовь к музыке, но, печалясь об их судьбе, съела их с большим аппетитом. Ей хотелось знать, что делал Нуину, пока она спала. Дощечки его все еще лежали рядом с ней — не говоря ни слова, он их открыл. Тернинка взяла дощечки и, хотя и покраснела, раза два или три перечитала написанное на них. Она сказала ему, что не решается похвалить, как они того заслуживают, стихи, которые неумеренно ее восхваляют, а Нуину в ответ стал уверять, что, напротив, восхваляет ее слишком скупо, и поклялся ее красотой, что чувства его в тысячу раз глубже, чем он может это выразить в стихах или в прозе.

— Нуину, — сказала скромница Тернинка. — Если бы я хотела досадить себе здравыми рассуждениями, я сказала бы, что не вполне доверяю вашей искренности, ибо я знаю себя и знаю, что я хороша лишь настолько, что меня нельзя назвать совершенной уродиной. Но поскольку вы ослеплены пристрастным ко мне отношением, я не стану открывать вам глаза на мои бесчисленные недостатки, от которых мне хотелось бы избавиться, чтобы стать достойной того, что, по вашим уверениям, вы обо мне думаете.

Во время этого спора обеими сторонами было произнесено множество нежных слов, от которых мы избавим читателя,[102] ибо он обычно всегда пропускает такого рода беседы, чтобы поскорее добраться до конца сказки.

Едва они отужинали, стало темнеть. Тернинка, которая полдня проспала, пожелала отправиться в путь.

Невинность ее собственных чувств, почтительность ее спутника, нравы страны, где они очутились, — все, казалось, должно было ее успокоить. И однако она была столь шепетильна в отношении приличий, что полагала более пристойным вдвоем провести ночь в дороге, нежели оставаться с глазу на глаз на привале. Однако она беспокоилась о Нуину: он ведь и впрямь нуждался в отдыхе. Он угадал ее мысли, он понял ее чувства, он заверил ее, что не так низок, чтобы спать, когда она бодрствует, и они пустились в путь, надеясь с рассветом оказаться у прославленной Серены.

Мелодии Звонкогривки изумляли и чаровали всех, кто встречался им на пути. В лесах, по которым они ехали, птицы, обманутые блеском Светящейся шапки, отвечали на мелодичный звук золотых колокольчиков, полагая, что приветствуют зарю. Деревенские петухи воображали, что возвещают наступающий день, и будили бедных землепашцев, едва успевших заснуть, торопя их снова взяться за работу.

Но Тернинке стоило только снять шапку, как все снова погружалось в темноту и бедные труженики снова засыпали.

Но наконец наступил настоящий рассвет, и Нуину пообещал своей прекрасной возлюбленной, что она скоро увидит свою прославленную мать. Однако сдержать обещание он не смог. Дважды побывав у волшебницы, он был уверен, что легко найдет ее в третий раз. Но тщетно он потратил два дня на поиски ее жилища. Он знал, что уже множество раз проехал с ним рядом, и не мог понять, почему Серена в этот раз не допускает его к себе, ведь он везет к ней дочь, которую она, без сомнения, нежно любит, да и остальные сокровища, которые она хотела получить. Нуину испугался, как бы Тернинка не заподозрила его в обмане, но последние доказательства его искренней любви совершенно излечили девушку от ревности, и теперь она беспокоилась только о том, чем заслужила немилость матери, которой никогда не видела и которая почему-то не желала видеть дочь. Они и на третий день не отступились от своего намерения и снова стали объезжать окрестности, но им не пришло в голову поступить так, как Нуину поступал прежде, — сказать Звонкогривке, чтобы она отвезла их к волшебнице, а лошадь наделена была способностью переноситься туда, куда ей приказывают, и никакое волшебство не могло ей помешать. Но Нуину этого не знал, и если его случайно осенила счастливая мысль, когда он попросил Звонкогривку доставить их в Кашмир, то теперь, когда он тщетно искал жилище Серены, он об этом не подумал.

А тем временем некий деревенский политикан, докучавший калифу своими посланиями, поспешил сообщить о прибытии Нуину и калиф стал отправлять к Нуину одного гонца за другим, требуя, чтобы он немедля явился ко двору. Пришлось повиноваться, хотя легкая тревога снова овладела Тернинкой, а сердце ее щемило тайное предчувствие несчастья. Она постаралась утаить свои чувства от Нуину, но ей потребовались немалые усилия, чтобы казаться спокойной, приближаясь к городу, где Лучезара ждала только Нуину, чтобы получить наконец лекарство от стольких бед и, быть может, увенчать победителя наградой. Наконец они прибыли в столицу Кашмира, где им устроили торжественную встречу. Повсюду раздавались приветственные клики, до небес превозносившие Нуину. Все были уверены, что тот, кто так славно завершил подвиг, начатый во имя общего блага и ради принцессы, избавит их от всех несчастий, а сделать это была самая пора. После отъезда Нуину добрый калиф, слишком долго засидевшись однажды у дочери, уронил очки, и прекрасные глаза, обязанные ему жизнью, лишили его зрения. Узнав это, сенешаль, самый преданный из министров, умер с горя. Жена его утешилась, внезапно попав в милость к принцессе, — милость эта была столь велика, что отныне принцесса убивала своими взглядами только тех, на кого указывала ей фаворитка. Вот какие перемены произошли при дворе, но и это еще не все. На беду, с некоторых пор ко двору явилась некая мавританка, которая чарами своего вкрадчивого ума совершенно подчинила себе сенешальшу, как сенешальша совершенно подчинила себе принцессу благодаря чарам попугая, который ограждал того, кто держит его в руках, от опасных принцессиных глаз.

По приезде Нуину созвали совет, и калиф, который и прежде был не слишком прозорлив в делах, теперь и вовсе не мог в них разобраться. Он хотел обнять того, кого не мог увидеть. Одни советники предлагали воздвигнуть Нуину статую, другие высказывались за то, чтобы устроить в его честь большое и малое торжественные шествия. Калиф был готов на все, чтобы восславить доблесть Нуину, но скромный Нуину отказался от почестей.

— Ах, государь, — вскричал он. — Чем озабочены вы и ваш мудрый совет! В нынешних обстоятельствах то, что я сделал для вас и для блага государства, не заслуживает подобных наград. Да и время ли говорить о них, пока моя услуга не принесла плодов? Не смею назвать неосторожностью то, что ваши гонцы поторопили меня явиться ко двору. Но мне следовало сначала вручить Серене сокровища, которые я добыл для нее одной. Я бы сразу привез вам желанное лекарство, а теперь мне надо вернуться к волшебнице, и вам придется ждать моего возвращения.

Калиф смиренно просил у Нуину прощения, возложив вину на свой совет. Совет сослался на приказ принцессы, которая с тех пор, как ослеп ее отец, правила страной, а ею самой полновластно правила сенешальша.

Решено было, что Нуину завтра же отправится к Серене с сокровищами колдуньи.

Калиф непременно желал, чтобы Тернинка провела ночь под кровом сенешальши, ибо это были самые почетные покои, если не считать дворца.

— Но вы видите на моем примере, — сказал калиф конюшему, — что соседство Лучезары до добра не доводит.

Нуину отвел Тернинку к сенешальше, где мавританка так старалась услужить девушке и делала это так ловко, что та была в восторге. Нуину не пожелал даже зайти во дворец, чтобы в Тернинке опять не пробудились ее опасения. Однако надо было проститься с Тернинкой и заняться приготовлениями к завтрашнему отъезду. В нетерпении Нуину справился со всеми делами очень быстро.

Возвратившись к Тернинке, он увидел, что она рассматривает портрет Лучезары, который ему предстояло назавтра захватить с собой.

Он заметил, что, восхищаясь удивительной красотой принцессы, Тернинка не может скрыть некоторого огорчения. Он сказал ей все, что было необходимо, чтобы ее успокоить, причем более всего успокоило девушку его заверение, что он уедет, не повидав оригинала, с какого писан портрет.

Мавританка очень быстро разгадала, какие чувства питают друг к другу молодые люди. Послав за сенешальшей, которая еще прежде поведала ей о своей благосклонности к конюшему, она не утаила от нее своих наблюдений.

Но еще до того, как мавританка заговорила, сенешальша поспешила ей сообщить, что ее сердце все это время раздиралось между нежными чувствами и честолюбием. Хотя она не раз убеждалась, что любовь уравнивает людей всех состояний, ее нынешнее высокое положение приковывает к ней все взоры, и потому вначале ей было трудно решиться, но, поразмыслив, она пришла к выводу, что сенешальша может, не уронив себя, выйти замуж за своего конюшего, тем более когда он вернулся, покрыв себя славой.

После этой-то речи наперсница и сообщила сенешальше, что, если она вознамерилась оказать конюшему такую честь, ее ждет разочарование, и рассказала ей о подозрениях, возникших у нее насчет молодой особы.

И тут вдову обуяла ревность: в своих страстях вдова эта была самой неистовой из всех вдов, а ее наперсница самой черной из всех чернокожих. В их-то руки и отдали бедную Тернинку, и последствия этого не замедлили сказаться.

Нуину явился наутро, чтобы увезти девушку с собой, и поразился переменам, в ней происшедшим, — Тернинку мучили страшные боли, которые она тщетно старалась от него скрыть. По силе его отчаяния она поняла, что Нуину измерил глубину ее страданий. Забыв о поездке, забыв о благе государства, он думал только о том, как помочь Тернинке, а когда увидел, что все его старания напрасны и муки ее только усиливаются, стал думать только о том, чтобы умереть вместе с ней.

Сенешальша, видя, как отчаивается предмет ее страсти и как страдает соперница, полной мерой вкушала сладость мести.

Советники калифа были чрезвычайно обеспокоены тем, что Нуину раздумал уезжать. Наконец мавританка, которая наслала болезнь на Тернинку, решила излечить девушку, чтобы Нуину уехал. Боли оставили Тернинку так же внезапно, как появились, но она так устала от них и так обессилела, что стала молить Нуину, чтобы он уступил настояниям двора и уехал без нее. Он повиновался ей с большой неохотой, но зато горячо просил ее ни в коем случае не стараться увидеть Лучезару до его возвращения. Он заверил Тернинку, что вернется в самом скором времени, они нежно простились друг с другом, и Нуину уехал.

Но напрасно Тернинка надеялась встать на ноги после его отъезда. Вопреки ее надеждам на нее напало странное изнеможение, которое день от дня подтачивало ее силы. Она была уверена, что, как только боли ее отпустят, она вновь пополнеет и цветущий вид вернется к ней еще до того, как вернется ее возлюбленный, а вместо этого по какой-то неведомой причине она угасала на глазах.

И вот прелестные, нежные краски сменились унылой бледностью, потом кожа пожелтела и стала даже зеленоватой, так что Тернинка сама себя не узнавала: нежная грудь высохла, а стан, прекрасней которого не было в мире, превратился в скелет.

Тернинка с отчаянием созерцала свой жалкий вид, а сенешальша торжествовала. Наперсница убедила ее, что будет куда приятней увидеть, как вернувшийся возлюбленный отвергнет Тернинку из-за ее уродства, чем стать свидетельницей того, как он оплакивает ее смерть. Желание обеих обречь девушку на муку, которую они считали самой для нее горькой, и спасло Тернинке жизнь.

Меж тем во дворце никто больше не видел принцессы, на нее ведь нельзя было смотреть, не взяв в руки ее попугая, но она привязалась к нему так страстно, что никому не давала к нему прикоснуться. О красоте птицы рассказывали чудеса, правда, насчет ума помалкивали, потому что попугай был неразговорчив, а если ему и случалось что-нибудь сказать, то всегда невпопад, зато движения его отличались большим изяществом и он был весьма учтив.

Нетерпение Нуину сократило срок его отсутствия — все думали, что он еще на полпути, а он уже вернулся, привезя лекарство от бед, творимых прекраснейшими в мире глазами.

Народ толпой проводил Нуину до самых покоев Лучезары, но переступить порог ее комнаты решился только он один.

Он нес в руке флакон величиной с громадный бокал; флакон сделан был из цельного алмаза, и в нем была жидкость, сверкавшая так, что ослепительные глаза принцессы сами были ослеплены ее блеском и принцесса зажмурилась.

Нуину воспользовался этой минутой, чтобы смочить Лучезаре виски и веки этой жидкостью. Как только он это сделал, принцесса открыла глаза, а Нуину распахнул все двери, и народ стал свидетелем чуда, которое приветствовал восторженными криками. Все увидели глаза принцессы, которые блестели как прежде, но теперь на них можно было смотреть без всякой опаски, так что если бы даже годовалый младенец весь день таращился на них, он не испытал бы ничего, кроме удовольствия.

Нуину в знак почтения поцеловал край платья принцессы и удалился под предлогом того, что хочет сообщить новость калифу, но на самом деле он следовал велению сердца, которое влекло его к покоям очаровательной Тернинки.

Однако известие о его возвращении и о том, что он совершил чудо, уже распространилось по дворцу и пришлось, уступив необходимости, прежде повидать калифа.

Добряк калиф едва не сошел с ума от счастья, когда узнал, что глаза его дочери больше не причиняют зла, хотя остались такими же прекрасными, как прежде. А когда Нуину, смочив калифу глаза, вернул ему зрение, казалось, калиф не столько обрадовался, что вновь видит окружающий мир, сколько преисполнился благодарности тому, кто вернул ему этот дар. Он опустился перед Нуину на колени, он хотел поцеловать ему ноги, и после других подобных порывов, которые подобали не столько его величеству, сколько его благодарности, калиф пожелал немедля отвести Нуину к своей дочери, чтобы та назвала конюшего своим супругом и чтобы свадьбу сыграли немедля, потому что калиф заявил при всем своем совете, что не успокоится до тех пор, пока его дворец не наполнится целой оравой маленьких Нуину.[103]


— Маленьких Нуину, — воскликнул султан. — Ох, я сдаюсь. Я с трудом терпел, пока речь шла о Нуину взрослом, но больше я не могу. Ты победила, Дуньязада. Я обещал тебе не казнить твою сестру — дарую тебе ее жизнь, а ей дарую всю мою любовь. Она заслужила ее и своей красотой, и своей образованностью, но более всего прелестью сказок, какими она убаюкивает меня уже так давно. Ступай, Дуньязада, ступай к своему отцу-визирю. Пусть поскорее принесет мне сюда мой скипетр и государственную печать, чтобы торжественно скрепить обещание, которое я сейчас дал.

Дуньязада не заставила себя просить дважды. Она вернулась с великим визирем, который заливался слезами, скрепляя печатью милость, оказанную его дочери. После чего он трижды низко поклонился государеву ложу и почтительно приподнял лежавшее на нем одеяло. Султанша соскочила с постели и, простершись ниц перед своим повелителем, поцеловала мизинец его левой ноги, которую он протянул ей самым нежным образом. Потом султан встал и трижды коснулся своим царским скипетром кончика носа султанши, что по обычаям его страны означало помилование.

По окончании церемонии визирь и мудрая Дуньязада, уложив султаншу обратно в постель, задернули полог и, полагая, что отныне их присутствие здесь излишне, открыли было дверь в намерении уйти. Но султан вернул их назад.

— Я отнюдь не раскаиваюсь, — заявил он, — что помиловал султаншу. Но поскольку во всех моих деяниях милосердие должно быть неразлучно со справедливостью, завтра же на рассвете я велю повесить предателя, сидящего в моем совете. О том, что все мои советники хором восклицали: «Нуину!», Дуньязада могла узнать только от своего отца или от своего любовника. Вот почему мой визирь и принц Трапезундский будут тянуть жребий, и тот, кто виновен, а может быть тот, кому не повезло, будет казнен согласно законам нашего государства.

Визирь, хорошо знавший жестокий нрав своего господина, при этом приговоре побелел как смерть и, встав на колени, призвал небо, землю, великого пророка и его Коран в свидетели своей невиновности. Но мужественная Дуньязада нисколько не испугалась угрозы султана.

— Ты, государь, скор на жестокие решения и далеко не так скор на доказательства любви, — сказала она. — Меня более всех других должны были бы взволновать слова, только что тобой произнесенные, будь принц Трапезундский или мой отец-визирь виновны. Но я готова принести их обоих в жертву твоему гневу, если еще до того, как окончится моя сказка, ты не признаешь, что это ты сам открыл мне тайну твоего совета, и коли упоминать об этой тайне — преступление, за которое карают смертью, ты заслуживаешь виселицы более, чем твой визирь или принц Трапезундский, которого ты называешь моим любовником.

Услышав дерзкую речь своей дочери, визирь от ужаса лишился чувств, но справедливый султан, точно очнувшись от глубокого сна, сложил руки, потом снял ночной колпак и попросил прощения у Магомета. Потом, трижды потерев своим скипетром нос Дуньязаде, за ней визирю, а за ними — самому себе, он пообещал назавтра проделать то же с принцем Трапезундским. И покончив таким образом со всеобщей амнистией, стал умолять благородную Дуньязаду никогда никому не рассказывать о том, что произошло между ним и ею касательно Нуину. И поскольку было всего три четверти часа пополуночи, султан приказал Дуньязаде рассказывать сказку дальше, и она продолжала так.


Советники стали повторять имя маленьких Нуину, как прежде повторяли имя большого, но тут вспомнили, что Нуину с самого начала поставил условием, чтобы они этого не делали.

Калиф помчался к своей дочери, а Нуину не мог удержаться, чтобы не вылечить всех, кого она ослепила. Число их было велико, но, так как лекарство оказывало свое действие немедленно, он быстро управился с делом. Дворец оглашали крики восторга и благодарности, радость была всеобщей — несчастной была одна только Тернинка.

Как только слух о возвращении Нуину достиг ушей сенешальши, она поспешила уведомить о том Тернинку, и это известие, в другое время несказанно обрадовавшее бы девушку, теперь едва не привело ее в отчаяние. Ей все еще казалось, что ее жестокая соперница и состоящая при ней мавританка сочувствуют ее несчастью. Тернинка упала перед ними на колени, заклиная их сделать так, чтобы Нуину не увидел ее в этом ужасном состоянии. Они ей это обещали, но сказали, что она не может отказаться принять калифа, который с тех пор, как к нему вернулось зрение, жаждет удовлетворить свое любопытство и увидеть особу, которая, по дошедшим до него слухам, красотой не уступает Лучезаре. С этими словами негодяйки, несмотря на протесты Тернинки, стали наряжать ее так, чтобы она казалась еще уродливее.

От бедной девушки остались кожа до кости. Румянец лица и алый цвет губ сменились синеватой бледностью, глаза потухли, а ввалившиеся щеки казались еще более увядшими под ярким тюрбаном, какой на нее напялили.

В этом убранстве девушку уложили на роскошный диван, и, едва она на нем оказалась, послышались шаги ее возлюбленного. Уверив Тернинку, что это калиф, злодейки удалились.

Тернинка попыталась привстать, чтобы встретить калифа с большим почтением, но, увидев, что вошел не калиф, а Нуину, она вскрикнула и рухнула на спинку дивана. Может быть, его и удивило такое поведение, но еще больше удивила его странная особа, перед которой он оказался. Все же он подошел к ней и когда она очнулась, спросил у нее, где Тернинка. Этим он нанес ее сердцу смертельный удар. Не отвечая на вопрос, она уткнулась лицом в уголок дивана и предалась отчаянию и слезам.

Не понимая, в чем причина ее горя и что это за диковинное существо, Нуину отправился искать Тернинку по всему дому. Сколько ни твердили ему со смехом сенешальша и мавританка, что он только что покинул Тернинку, его выводила из себя эта неуместная шутка. Но еще больше рассердило его, что над ним глумятся с таким злорадством. Он вышел от них, хлопнув дверью, и отправился во дворец, где разыгрывался другой спектакль.

Пока Нуину лечил глаза Лучезары, ее попугай улетел, и теперь принцесса в отчаянии рвала на себе волосы.

Калиф и все его придворные заглядывали под кровать и взбирались на лестницы под самый потолок, обшаривая все уголки, куда могла спрятаться птица.

Не понимая, что происходит, Нуину всех расспрашивал о Тернинке, а его все расспрашивали о принцессином попугае. Он вообразил, что все сошли с ума, и сам едва не лишился рассудка. Калиф, увидев Нуину, бросился к нему и, уверенный в том, что для конюшего нет ничего невозможного, стал умолять юношу утешить принцессу, возвратив ей попугая.

Нуину, удивленный волнением отца и прихотью дочери и считая, что у него одного есть причина для волнения, не слишком вслушивался в то, что ему говорит калиф, и сам сказал калифу, что обещал Серене доставить к ней дочь целую и невредимую, и только на этом условии волшебница вручила ему спасительное лекарство, вот почему ему прежде всего необходимо увидеть Тернинку, тогда он готов отыскать попугая.

Услышав эти утешительные слова из уст того, кто никогда не бросал слов на ветер, Лучезара ему поверила. Она успокоилась, и ее искаженные горем черты вновь обрели привлекательность — она вспомнила о Нуину, о том, что он для нее сделал и что она ему обещала. Принцесса поразмыслила над всем этим, и воспоминания о сердечной склонности к конюшему, о данном ему слове и благодарность к нему заставили ее решиться. Встав на колени перед своим отцом, калифом, она просила у него, чтобы он разрешил ей отблагодарить человека, которому она столь многим обязана и который рискнул всем, чтобы ей услужить.

Услышав эти слова, калиф так подпрыгнул от радости, что удивил весь двор. Не отвечая дочери, он едва не задушил ее в своих объятиях и объявил ей, что она своим выбором доставила ему больше радости, чем если бы выбрала в мужья того, кто присоединил бы к их короне еще пятнадцать таких государств, как Кашмир. Когда калиф повернулся к будущему зятю, чтобы вручить ему руку прекраснейшей из принцесс, того не оказалось на месте — тщетно искали Нуину по всему дворцу: едва конюший почувствовал, к чему клонятся раздумья Лучезары, он скрылся в толпе и вернулся к сенешальше. Там он оставил свою дорогую Тернинку перед отъездом к Серене, там он и решил ее найти или хотя бы узнать, что с ней стало. Он и нашел ее там, но, боже, в каком виде!

После ухода Нуину она перестала плакать, погрузившись в размышления, которые отнюдь не укрепили ее дух. Ведь Нуину у нее самой спросил, где Тернинка. «Какую ужасную перемену нашел он в несчастной Тернинке, — говорила она себе. — Но увы! Если бы он любил меня, разве сердце не подсказало бы ему, что это я? Впрочем, наверно, он сразу узнал меня и ужаснулся, — рассуждала она далее. — И теперь я больше никогда его не увижу».

И тут ее охватило такое горькое горе, что она пожелала, чтобы эта минута стала последней в ее жизни. И так как она сохранила дощечки, на которых Нуину написал ей свои нежные и страстные признания, она захотела на них же оставить ему свое последнее «прости», запечатлев в нем голос своего сердца. Трогательнее того, что она написала, нельзя и вообразить.

Слова, сказанные в такие роковые минуты, приводят обыкновенно в глубокое волнение. Вот и бедная Тернинка, следовавшая порывам своего искреннего сердца, которое предчувствовало близкую гибель, начертав на дощечках последнее «прости», лишилась чувств. Нуину узнал дощечки, но, только прочитав, что на них написано, он узнал самое Тернинку. При этом зрелище кровь застыла у него в жилах. Оглядев с головы до ног странную особу, он не нашел в ней никакого сходства со своей возлюбленной. Ему показалось, что она умерла. И впрямь, глядя на нее, можно было подумать, что она мертва уже две недели.

Но изумление уступило место нежности, и, пока Нуину еще не охватило отчаяние, к нежности присоединилось сострадание. Пылко прижав к губам иссохшую и холодную руку своей возлюбленной, он оросил ее потоками слез.

Эти слезы не дали отлететь жизни, уже готовой покинуть тело, девушка приоткрыла глаза и увидела у своих ног того, кого пламенней всего желала и более всего боялась увидеть, единственного, кто мог заставить ее сожалеть об уходящей жизни или желать смерти.

Слова, которые они говорили друг другу, растрогали бы и самое свирепое сердце. Он пылко уверял, что любит ее не меньше, чем когда она была в расцвете своей красоты, и если первые чувства пробудила в нем ее наружность, то ум, доброта и все ее поведение оставили в его сердце след более глубокий, нежели другие блистательные ее чары, и этот след может изгладить только смерть.

Тернинка заплакала от радости и любви и в первый раз в жизни, полагая, что это в последний раз, сжала руку возлюбленного, и, хотя она сжала ее очень слабо, она вложила в это пожатие всю свою душу. Тернинка сказала юноше, что, получив от него столько безусловных доказательств редкой преданности, она умирает счастливая, и впрямь решила, что умирает.

Бесцеремонная сенешальша ворвалась к ним, желая прервать эту трогательную беседу. Вся ее ревность вспыхнула с новой силой, когда она увидела Нуину у ног той, которая, по ее расчетам, должна была внушить ему ужас. И так как она успела побывать во дворце и там узнала, что принцесса собирается замуж за Нуину и калиф с восторгом оповещает всех о предстоящем браке, она не преминула поздравить с этим Нуину в присутствии умирающей Тернинки.

Она надеялась прикончить ее этим последним ударом, однако внезапная вспышка ревности, которая должна была доконать больную, оживила ее иссякшие силы, правда ввергнув ее в новые страдания.

В эту минуту появилась принцесса в сопровождении своего отца-калифа и всех придворных. Велико же было удивление Лучезары, когда она увидела, перед какой странной особой стоит на коленях Нуину. Но еще больше была поражена Тернинка, увидев девушку, красота которой превосходила все, что ей прежде описывали. И вот тут самообладание и остаток сил разом ей изменили — она еще несколько мгновений смотрела на Лучезару, потом перевела взор на своего возлюбленного и смежила веки навсегда.

Нуину испустил крик, от которого содрогнулись присутствующие, а принцесса смутилась.

Калиф это заметил и, чтобы успокоить Лучезару, сказал:

— Пустяки, дочь моя, этот горестный вопль ничего не означает. Вот увидите, скелет, который он оплакивает, должно быть, принадлежит какой-то старой родственнице, Нуину отдает дань узам крови. Успокойтесь, Нуину, — продолжал калиф, обращаясь к конюшему. — Встаньте и утрите слезы. Смешно плакать, словно дитя, над какой-то мумией, когда вы только что получили королевство Кашмир и руку Лучезары.

Не знаю, что ответил бы на подобную проповедь кто-нибудь другой, но Нуину вообще ничего не ответил, и все решили, что он умер так же, как и Тернинка. В эту минуту появилась мавританка. Казалось, она горюет о смерти Тернинки и сочувствует горю Нуину. Видя растерянность калифа, она посоветовала ему без промедления унести умершую девушку и немедля ее сжечь, чтобы привести в чувство Нуину. И поскольку с тех пор, как эта женщина забрала власть над сенешальшей, ее словам внимали как оракулу, никто не подумал отвергнуть этот ее совет.

Напрасно Нуину кричал и сопротивлялся, не желая расставаться с телом Тернинки. Из его рук вырвали ту, кого он и теперь любил больше жизни. Во дворе замка приготовили костер, на него положили тело Тернинки, силой оттащив прочь убитого горем Нуину.

Началась траурная церемония — калиф, желавший воздать почести особе, которая, судя по всему, была дорога его будущему зятю, раздал пропитанные драгоценной смолой факелы своей дочери и советникам, потом своим сановникам и придворным, а потом поднял факел, который держал сам, и сказал:

— Да будет мой сын Нуину свидетелем того, с каким почетом я предам огню тело, которое он так оплакивает. Я уверен, что он останется доволен, и да помогут нам боги!

С этими словами он хотел поджечь костер с четырех сторон, но тут вдруг послышались мелодичные звуки, и несколько мгновений спустя верхом на Звонкогривке показалась грозная Серена.

На ее появление присутствующие отозвались по-разному: калиф перестал суетиться, придворные почтительно уставились на особу, в облике которой было нечто царственное. Лучезара радостно вскрикнула, увидя, что на руке у волшебницы сидит пропавший попугай, но сенешальша так перепугалась, что, будь цвет ее лица естественным, без сомнения, побледнела бы. А ее наперсница тщетно искала взглядом, в какую сторону бежать, она вскоре поняла, что надежды на спасение у нее нет.

Мудрая Серена спешилась и подошла к костру. В правой руке она держала палочку-правдолюбицу: палочка была золотая и сверкала так, что слепила глаза.

Казалось, Серена не знает, по какому случаю приготовлен костер. Она спросила об этом калифа.

— Мы собираемся сжечь тело некой Тернинки, — объяснил он.

— А чем она провинилась, — строго спросила Серена, — чем провинилась перед вами эта Тернинка? За что вы хотите ее сжечь живьем?

При этих словах присутствующие вздрогнули, кто от удивления, кто от радости. Калиф попросил прощения у Серены, он забыл, что это ее дочь, однако он продолжал уверять, что Тернинка мертва, вот почему ее и собирались сжечь.

Серена, не удостоив его ответом, приказала, чтобы Тернинку сняли с костра и положили на кровать, которую принесли из дворца, а сама подошла к ней и, обернувшись к калифу, сказала:

— Сейчас вы увидите, что она жива, и кое-кому из присутствующих это отлично известно.

С этими словами она коснулась лба Тернинки своей палочкой, и девушка тотчас очнулась и открыла глаза. Вид у нее был удивленный, как у того, кто после долгого сна очнулся вдруг в незнакомом месте.

Царственная Серена, казалось, была поражена переменой, происшедшей в девушке. Она спросила, где Нуину, его привели, потому что все повиновались малейшему слову волшебницы. Едва появился Нуину, красавец попугай испустил громкий крик и захлопал крыльями. Нуину узнал в нем ту самую птицу, которую встретил, когда искал колдунью Загрызу, но, погруженный в свое горе, он не придал этому значения. Он не знал, что произошло в его отсутствие.

Серена с негодованием посмотрела на юношу.

— Несчастный! — сказала она. — Как ты осмеливаешься предстать передо мной? Ты жизнью поклялся беречь мою дорогую Тернинку. И однако ты позволил отравить ее страшным ядом, который, доведя Тернинку до смертельной истомы, изменил ее до неузнаваемости. Но ты простер свое коварство и дальше, трусливо ввергнув ее во власть безжалостных врагов и огня, готового пожрать останки невинной Тернинки. И ты поступил так жестоко для того лишь, чтобы глаза, ради которых ты ее предал, убедились в твоем коварстве.

Нуину остался глух к упрекам Серены, словно они были обращены к кому-то другому. Мысли его были поглощены только смертью Тернинки, и, как видно, душой он устремился туда, где мог встретить ее тень. Но волшебница, которая испытывала его единственно для того, чтобы его восславить, продолжала:

— Ну что ж, получи награду, которую тебе уготовила судьба, несмотря на твою черную измену. Твоя доблесть и твердость заслуживают воздаяния, ведь ты успешно завершил труднейшее и опаснейшее из предприятий. А вы, принцесса, — обратилась она к Лучезаре, — выберите себе мужа или, лучше сказать, возьмите себе в мужья Нуину. Он был вам небезразличен еще до того, как рискнул ради вас жизнью. Все говорит в его пользу. Именем самой судьбы я приказываю вам: назовите его своим супругом.

Лучезара снова и снова переводила взгляд с попугая на Нуину, потом на Тернинку, потом подумала и сказала:

— Пусть Нуину сам сделает выбор между Лучезарой и Тернинкой.

При этих словах Нуину задрожал, словно стряхнув с себя сон.

— Прекрасная принцесса, — сказал он Лучезаре, — я не достоин почести, к которой больше не стремлюсь и о которой перестал мечтать, едва я в первый раз увидел Тернинку. Она умерла, и мое сердце укоряет меня за каждое мгновенье, на которое я пережил мою утрату. Я жил только для нее, и теперь у меня нет другого выбора, как только последовать за ней…

— А если бы она была жива? — спросила Серена.

Эти несколько слов заставили Нуину окончательно очнуться, в сердце его затеплилась надежда. Он знал, как велика власть Серены, и бросился к ее ногам:

— Если бы она была жива! — воскликнул он. — О пусть она оживет! И если я могу выкупить ее жизнь ценой моей, пусть погибнет Нуину, а прекрасная Тернинка вновь откроет глаза.

Самый умный человек, когда он страстно влюблен, очень часто делает глупости. Тому же, кто пережил такое горе, какое, по мнению Нуину, пережил он, было бы просто неприлично не потерять рассудок. Вот он и обезумел до того, что так и простоял бы до скончания веков на коленях перед Сереной в ожидании, пока воскреснет его возлюбленная, и не заподозрил бы, что она живехонька.

А нежная Тернинка, не пропустившая ни слова из этого разговора, от радости и благодарности едва не лишилась чувств на своем ложе.

Серена сочла, что пора уже утешить горе верного любовника. Она силой заставила его встать, потому что он упрямо хотел оставаться на коленях, словно преступник, который молит о милости. Отбросив притворную суровость, с которой вначале глядела на него, Серена сказала:

— Иди же, иди к своей Тернинке и, если твоя преданность не устрашится того, что она так неузнаваемо изменилась, живи для нее, как она будет жить для тебя.

Нуину в первом порыве радости, увидев Тернинку, наговорил и наделал таких нелепостей, что те, кому не ведома любовь, наверно, умерли бы со смеху. Потом он поклялся перед всем двором, призывая в свидетели небо и землю, что ему не нужно другой жены, кроме Тернинки. Теперь уже ей пришлось возражать против его решения, призвав на помощь все свое великодушие и надеясь, что оно его убедит. Она стала уверять, что питает к нему такую нежность и благодарность, что не хочет выходить за него замуж; даже сохрани она те скромные прелести, которые она утратила, она и тогда горевала бы, что из-за нее он отверг самую блестящую долю и прекраснейшую в мире принцессу, а при нынешнем ее страшном уродстве она предпочтет тысячу раз умереть, чем согласится стать его женой.

Бесподобная Лучезара и ее отец, калиф, во время этого благородного препирательства имели вид довольно жалкий. Почувствовав это, калиф сказал, обращаясь к Серене:

— Все это было бы прекрасно со стороны обоих, не будь в этом деле замешана моя дочь. Как же это — выходит, что несмотря на всю ее красоту и стать, для нее не нашлось мужа? Неужто всю жизнь ее утехой будет птица, которую вы ей возвратили? Попугай! Вот так кавалер для молодой принцессы!

Добрый государь собирался говорить еще долго, но прославленная Серена, призвав собравшихся к молчанию, потребовала особенного внимания от калифа, его советников и придворных. Она говорила так величаво, что все почтительно умолкли и только мавританка задрожала с головы до ног.

Серена взяла из рук принцессы попугая, посадила его на землю в некотором отдалении, потом дотронулась до его хохолка концом своей палочки, очертив вокруг него широкий круг, и он тотчас скрылся в густом тумане. Таким же кругом она обвела ложе Тернинки, перед тем коснувшись палочкой ее лба. И Тернинку тоже окутало густое облако.

Все неотрывно следили за Сереной, а тем временем Звонкогривка скакала вокруг собравшихся и при этом колокольчики ее наигрывали мелодии, которые были еще прекраснее тех, которые они издавали до сих пор, так что у всех просто дух захватывало.

Ах, как помогает волшебство развязать интригу и закончить сказку![104] Пока Звонкогривка продолжала свой галоп, облака, окутавшие Тернинку и попугая, не рассеивались. Но вот волшебница, державшая в руках свою сверкающую палочку, трижды ударила ею о землю. Звонкогривка остановилась, облака рассеялись, и на том месте, где находился попугай, все увидели очаровательного юношу несравненной красоты.

Нуину сразу узнал в нем своего брата, принца Феникса. Он вскрикнул от изумления, но, когда брат бросился ему на шею, он обернулся в ту сторону, где прежде лежала Тернинка, и она предстала перед ним, такая красивая и цветущая, что показалась ему еще в тысячу раз прекраснее, чем тогда, когда он увидел ее в первый раз на берегу ручья или когда любовался ею, пока она спала.

Народ выражал свое изумление нестройными криками, придворные — преувеличенными восторгами, а калиф — слезами радости.

Лучезара внимательно следила за совершившимися превращениями, и видно было, что они ей весьма по душе. А Феникс не сводил с нее глаз.

Влюбленный Нуину в порыве безудержной радости уже готов был излить ее у ног Тернинки, но в ту минуту, когда он хотел упасть на колени, Серена удержала его за руку и подвела к брату. Тут братья нежно обнялись, однако им пришлось прервать изъявления братской дружбы ради Лучезары, которую волшебница подвела к ним обоим.

— Хорошенько посмотрите на этих братьев, — сказала она ей. — Подумайте о том, что сделал для вас первый, подумайте о том, как хорош второй, но главное — вопросите свое сердце, чтобы принять решение, которому судьба назначила зависеть от вас: какого из двух принцев вы ни избрали бы в супруги, ваш выбор будет достоин вас, и тот, кого вы изберете, не смеет отвергнуть вашу руку.

Нуину, которого присутствие Феникса несколько успокаивало, все же дрожал от страха, как бы лукавый не толкнул Лучезару избрать его. Но поскольку красотой он никак не мог равняться с Фениксом, Лучезара не колеблясь протянула руку тому, кто был более хорош собой.

А Серена соединила руки Тернинки и Нуину. В те времена в этом и состоял весь свадебный обряд, и с тех пор, как в мире заключаются браки, никогда еще принцы не женились так удачно и никогда еще лица новобрачных не сияли такой радостью.

Калиф, сам довольный не меньше их, приказал палить из всех орудий, на всех улицах жечь потешные огни, устроить фейерверк на берегу реки и на площадях, раздать щедрую милостыню народу, а из фонтанов вместо воды чтобы текло вино. Придворными же празднествами он пожелал распорядиться сам, а в устройстве увеселений с ним не мог соперничать ни один государь. Но прежде чем он возвратился во дворец, чтобы предаться этим важным занятиям, Серена сказала ему, что пьеса, которую она разыграла, еще не окончена и, хотя добродетель получила заслуженную награду, для палочки-правдолюбицы еще осталась кое-какая работа.

Радость настолько переполняла сердца всех присутствующих, что они едва не забыли о сенешальше и ее наперснице. Но справедливая Серена, которая ничего не забывала, дотронулась до лба каждой из них своей непогрешимой палочкой: превращение, какое претерпела при этом сенешальша, состояло лишь в том, что слой румян и белил в четыре пальца толщиной осыпался с ее щек и со лба, а с шеи слой еще в два раза толще. Глазам собравшихся предстала сморщенная старуха в девичьем уборе, который на ней остался, и, глядя на нее, все умирали со смеху.

Но зато мавританка преобразилась совершенно, и вместо ее лица все увидели лицо зловещей Загрызу, которая, пылая любовью и ненавистью, скрылась под этой личиной. К Тернинке вернулись было ее прежние страхи, но Серена положила им конец.

— Государь, — обратилась она к калифу. — Судьба этих негодяек в ваших руках, вам надлежит вынести им приговор.

— Ну что ж, — сказал калиф, — раз так, я не заставлю их томиться ожиданием. Позовите сюда моего верховного судью, разожгите костер и бросьте в него колдунью,[105] а сенешальшу заприте в доме для умалишенных.

Доброй Тернинке стало их жалко, но Нуи-ну, который помнил, как жестоко обошлась с ней колдунья, и все еще чувствовал пощечину, которой она ни за что ни про что наградила Тернинку, потребовал, чтобы приговор, вынесенный гнусной Загрызу, был утвержден. Никто не пожалел также и о сенешальше.

Пока приговор приводили в исполнение, прелестная и славная группа отправилась во дворец.

Калиф первым делом распорядился всем необходимым для пышного празднества, которое должно было затмить все прежние, хотя калифу не раз случалось задавать богатые пиры. Пока все хлопотали, исполняя его приказания, он, желая оказать гостеприимство почтенной Серене, повел ее в великолепные покои, отделка которых была завершена вскоре после рождения Лучезары. Он и впрямь не мог бы более достойным образом занять внимание мудрой волшебницы, ибо даже в ее неприступном обиталище едва ли нашлись бы покои столь же прекрасные или более роскошные.

— Не думайте, что я сам изобрел все это, — сказал калиф, видя ее восхищение. — Дело в том, что, когда моя покойная супруга была беременна, мне приснилось, будто она родит маленького злобного дракона, который, появившись на свет, пожрет мои глаза. Сон этот не давал мне покоя, и я вопросил о нем мнения моих ученых мудрецов. Одни полагали, что сон предвещает рождение сына, который лишит меня трона, выколов мне прежде глаза, другие уверяли, что сын просто затмит мою славу, то ли силой оружия, то ли живостью ума, который превзойдет мой. Мне внушало тревогу только первое толкование. Наконец тот из мудрецов, кто считал себя самым проницательным, объявил, что сыну, которому предстоит родиться, суждено нарушить мой покой и покой моего королевства, если до его рождения я не построю эти хоромы. Он начертал их проект, который вы видите сегодня воплощенным, и сам взялся их построить. Но как он ни торопился, прежде чем он окончил свой труд, моя супруга разрешилась Лучезарой. Все мои тревоги рассеялись, когда вместо злосчастного дракона, которого мне сулили предсказания, на свет появилась красивейшая в мире девочка. Правда, потом оказалось, что она слишком красива, и если бы вы с Нуину не пришли нам на помощь, мой дворец превратился бы в приют для слепых. Но вы, которой все известно, объясните мне, что все это означает? Почему мне пророчили сына, когда у меня родилась дочь? Зачем было строить эти хоромы со всей их богатой отделкой? И наконец, что означал мой сон, — наверное, он все-таки имел отношение к Лучезаре, ведь речь в нем шла о глазах?

— Если хотите, — ответила Серена, — я вам все объясню. Ваш сон — всего только сон, ваши толкователи — обманщики или невежды, а тот, кто построил эти покои — зодчий, желавший извлечь выгоду из совета, какой он вам дал. Но пойдемте к нашим влюбленным — там вы узнаете нечто более важное о том, почему глаза Лучезары оказывали некоторое время такое роковое действие.

Оба брата в эти минуты отнюдь не скучали — ведь они были страстно влюблены и им благосклонно внимали две прекраснейшие на свете женщины; правда, каждая из них была хороша по-своему: красота Лучезары больше поражала воображение, но зато красота Тернинки была более трогательной; первая ослепляла, но вторая, чем больше ты любовался чарами, которые трудно описать и легче почувствовать, нежели выразить словами, проникала до самого сердца.

Прекрасный Феникс, снова осыпав ласками нежно любимого брата, уже готов был ответить на его расспросы о приключениях, какие выпали на его долю с тех пор, как они расстались, когда к ним присоединились калиф и прославленная Серена.

Нуину просил их позволить Фениксу повести свой рассказ в их присутствии, и Феникс начал так.

История феникса

— Когда мы с принцем Зябликом расстались, пустившись на поиски приключений…

— Простите, а кто такой принц Зяблик? — прервал его калиф.

— Это я, государь, — ответил Нуину, — и сам не знаю, почему я сменил это имя на то, которым зовусь теперь и которым решил зваться до конца моих дней, потому что под этим именем и узнала меня прекрасная Тернинка.

И тут он поведал им о том, о чем они не знали и что приключилось с ним до расставания с братом, о котором упомянул Феникс. После этого слово опять взял Феникс.

— Как вам уже объяснил брат, мы с ним уговорились, что тот, кому не повезет, возвратится домой, чтобы править нашим королевством, если другой добьется успеха в чужих краях. Я уже тогда решил, что домой не вернусь, и, кичась преимуществами, какие себе приписывал, пустился странствовать по свету в надежде покорить всех своей наружностью. Но те, чьи сердца мне удалось пленить, не могли меня привлечь, ибо не были ни достаточно красивы, ни достаточно богаты, и я решил попытать счастья в Черкесии, стране, издавна славившейся своими красавицами.

После смерти короля страной правила его супруга королева, у которой было четыре дочери — старшей по достижении совершеннолетия предстояло взойти на трон.

С ней-то я и связывал свои надежды на будущее, но судьба, уготовившая мне сокровище, куда более драгоценное, распорядилась иначе. Не успел я прибыть в Черкесию, как узнал, что королевскую семью постигло несчастье, ибо в стране произошел неожиданный переворот.

Некий мелкий властелин, заявив неосновательные притязания, сумел взбунтовать переменчивый и неугомонный народ, подкупил вельмож и так внезапно захватил власть, что королева с дочерьми едва успела спастись.

Я спешил убраться из этой страны, не желая жить среди столь коварного народа, но меня арестовали по приказу тирана, которому все иноземцы внушали подозрения, как бывает всегда там, где узурпатор не уверен в прочности своей власти.

Представ перед новым властелином, я не скрыл от него ни своего имени, ни происхождения, и он обошелся со мной так, как я вовсе не рассчитывал. Уж не знаю, что снискало мне благосклонность государя, который не мог отличаться ни великодушием, ни учтивостью, но так или иначе, удержав меня куда дольше, чем мне хотелось бы, при дворе, где мне оказывали такие же почести, как ему самому, он сделал все, чтобы я остался в Черкесии навсегда, и с этой целью предложил мне в жены свою единственную дочь, принцессу, которая судя по всему столь же стремилась выйти замуж, сколь ее наружность служила ей в этом помехой. Принцесса была совершенной уродиной, и ее маленькие глазки выказали мне расположение задолго до того, как ее отец предложил мне на ней жениться. Но мне была несносна мысль о том, чтобы породниться с узурпатором, и скажу не хвалясь, я весьма презрительно отклонил предложение государя и отверг его горбунью.

Я уже покидал пределы Черкесии, когда случай привел меня к старинному замку, поистине великолепному с виду, но на первый взгляд показавшемуся мне необитаемым, потому что я долго бродил по нему, никого не встретив. Те, кто жили в замке, не покидали своих покоев, а уж если выходили из них, старательно избегали друг друга. Я был очень удивлен такой необщительностью. Мне казалось, что, если бы обитатели замка поддерживали сношения друг с другом, им было бы гораздо веселее.

Пытаясь заговорить с кем-нибудь из них, чтобы понять странное их поведение, я оказался вдруг в изысканно убранных покоях — в них не было ни души, однако на столе лежали карты, фишки, а вокруг были расставлены стулья.

Вскоре в комнату вошли четыре сороки, и за каждой шел скворец, поддерживавший ей хвостик, словно шлейф. А за ними выступала степенная ворона.

Сороки, учтиво мне поклонившись, сели за игру, а ворона за рукоделие.

Тернинка и Нуину, во время этого рассказа не сводившие друг с друга глаз, когда речь зашла о сороках, подтолкнули друг друга локтем. А Лучезара, с первых же слов красавца Феникса неотрывно на него глядевшая, казалось, заподозрила, что он шутит. Серена улыбалась, слушая повесть о приключении, о котором ей кое-что было известно, а калиф хохотал, держась за бока.

— Ха-ха-ха, мой милый зять, — говорил он. — Вы, как видно, из породы путешественников, которые любят приврать. Я готов поверить в сорок, которым поддерживают шлейф и которые учтиво кланяются, но чтобы сороки играли в карты — такого не бывало никогда.

Феникс заверил калифа, что рассказывает чистую правду.

— Я долго наблюдал за игрой, — продолжал он, — в которую, должно быть, играют одни только сороки, — гляди я на нее хоть по сей день, я все равно ничего бы не понял в ее правилах. Наконец маленькая живая сорока произнесла какое-то слово — не помню уже какое, и вспрыгнула на стол. Не пойму, как я мог забыть это слово — ведь все остальные сороки выкрикивали его до хрипоты. Произнесла его с важностью и степенная ворона, и даже маленькие скворушки, снимавшие нагар со свечей, начали хором его повторять. Они так оглушили меня, что я выбежал из замка, не понимая, видел я все это наяву или во сне.

Покинув Черкесию, я услышал рассказы о Кашмире. И узнал, что в этой прекраснейшей стране живет самая прекрасная в мире принцесса.

Теперь я думал только о том, как бы поскорее там оказаться. Тщетно расписывали мне опасности, которыми грозят глаза принцессы. «Велика ли беда влюбиться в прекрасные глаза и умереть от любви к ним, если не заслужишь их милости», — думал я. Да и рассказы о том, какой смертельный яд таит ослепительный взгляд принцессы и сколько несчастий он уже принес, я считал баснями. «Нет, — думал я, ослепленный смешным тщеславием, — нет, избыток красоты не может оказаться роковым для Феникса. Я иду к ней, пренебрегая опасностями, которыми она якобы грозит тем, кто к ней приблизится, а если красота и впрямь таит такую страшную отраву, пусть же и принцесса, увидев Феникса, вкусит ее роковую долю». Я признаюсь вам в своем смешном тщеславии, прекрасная Лучезара, для того лишь, чтобы покарать себя за него стыдом, который испытываю теперь.

Тайное любопытство, которое влекло меня к вам, заставило меня пренебречь мерами предосторожности, хотя меня предупреждали об опасностях, которые подстерегают меня, если я собьюсь с дороги. Я не придал значения тому, что мне говорили об одной из ведущих в Кашмир дорог, где плетет свои колдовские сети Загрызу. И так как эта дорога была самой короткой, я смело пустился по ней и не замедлил в этом раскаяться.

Не стану говорить вам о том, сколько разных предостережений получил я на своем пути. Я пробирался через пустынные равнины и грозные скалы и наконец, преодолев множество препятствий, оказался в лесу, где сотни чудовищ пытались преградить мне путь.

Я хотел сразиться с грифонами, кружившими над моей головой, но меня со всех сторон окружили леопарды и гидры. Орудуя шпагой, я ранил нескольких своих врагов, но во время долгой изнурительной битвы заметил, что меня хотят не убить, а взять в плен, и вдруг неведомая сила подняла меня в воздух, а потом опустила на землю в красивом саду, где колдунья собирала травы.

Из этих трав она намеревалась сварить какое-то страшное колдовское зелье, и ей нужно было добавить туда свежей крови только что убитого человека. Все это я узнал впоследствии, уже превратившись в птицу. Вот почему грифоны и доставили меня к ней живьем. Наружность колдуньи показалась мне ужасной, зато моя пришлась по вкусу жестокосердной твари, я это заметил и вскоре узнал, какой страшной ценой могу сохранить жизнь. Она объявила мне, что, если я на ней женюсь, я получу в свое владение не только ее драгоценную особу, но и другие неоценимые сокровища, в противном случае с первыми лучами солнца мне суждено проститься с жизнью. Не ожидая моего ответа, колдунья покинула меня, чтобы я на досуге обдумал свой выбор.

Мне вовсе не хотелось умирать, и все же смерть казалась мне и более благородной, и менее мучительной участью.

«Если я отвергну ее гнусную руку, — говорил я себе, — я погибну славной смертью, а если я ее приму, нечего сказать, велико будет добытое мной счастье, на поиски которого я отправился в такой дальний путь. Я, который тешил себя тщеславной надеждой понравиться божественной Лучезаре, чьих взглядов до сих пор не мог выдержать ни один смертный, и даже мечтал о том, что стану ее избранником, должен теперь жениться на страшной колдунье или умереть безвестной смертью в отдаленном краю, и никто не узнает, что со мной стало».

Вот каким черным мыслям предавался я, не видя выхода, но зато сад, в котором я находился, был воистину райским уголком. Здесь росли изумительные плоды, и среди них инжир, который показался мне необыкновенно вкусным, — в ту пору винные ягоды были любимым моим лакомством. Я выбрал самую крупную из них, и только я ее сорвал, как позабыл все свои тревоги, а едва ее съел, погрузился в глубокий сон.

Проснувшись, я увидел, что превратился в птицу, — разбудили меня крики колдуньи, которая стояла возле меня в отчаянии от превращения, которое нарушало ее планы.

Она заподозрила, что меня околдовала Тернинка, хотя и не представляла себе, как это могло случиться. Она клялась, что покарает за это девушку. Я слышал вопли и угрозы колдуньи, но, правду сказать, все происшедшее казалось мне таким невероятным, что я вообразил, будто мне снится сон, и с нетерпением ждал, когда счастливое пробуждение избавит меня от всех этих ужасов, — но ждал я напрасно.

Колдунья посадила меня к себе на руку, обласкала меня, как только можно обласкать птицу, и сказала, что надо набраться терпения — через неделю, а может быть, дней через десять она сварит питье, которое вернет мне человечий облик. Но только я должен остерегаться и не есть соли, если она мне случайно попадется на глаза. Сказав это, колдунья ушла, оставив меня в саду, где успела нарвать неизвестных мне трав.

Представляете, в какое смятение и горе повергло меня мое приключение. Мне хотелось оплакать мое несчастье, но, желая сказать: «Бедный Феникс!», я твердил: «Милый попочка!», и вместо всех горестных восклицаний, которые вертелись у меня на кончике языка, я твердил все те глупости, каким обучают попугаев и какие охотно повторяют самые докучливые из этих птиц. Меня это так смутило, что я решил вообще не произносить ни слова.

Мне было позволено летать по всему саду, и с верхушек самых высоких деревьев я часто видел дом колдуньи, но каждый раз, когда я пытался лететь в ту сторону, крылья мои опускались и я понял, что вовсе уж бесполезно пытаться идти туда пешком.

Однако в другие окрестные места мне летать не возбранялось, и вот, совершая одну из таких прогулок, я увидел, как из убогой, крытой соломой хижины вышла женщина. Под мышкой она несла какой-то мешочек. Сев на берегу ручья, она стала мыть рыбу, которую принесла в корзине, а потом ее солить. Я вспомнил о запрете колдуньи и решил, что она остерегала меня есть соль, потому что соль может вернуть мне человечий облик.

Я опустился на землю возле женщины: пленившись моей красотой, она побежала за мной следом, и, когда ей почудилось, что она совсем уже меня приручила, я вдруг взмыл вверх, унося с собой мешочек, принадлежавший бедной женщине. Припрятав его в отдалении под кустами, я возвратился в сад колдуньи — надеясь исполнить свой замысел, я не решился отсутствовать дольше. Но наутро, еще до рассвета я отправился туда, где был накануне.

В этот день я и увидел моего брата. Я был столь же удивлен, сколь обрадован встречей, я мечтал, чтобы брат забрал меня с собой, а он вместо этого терял время, любуясь мной. Тогда я решил поскорей испробовать силу соли, но брат испугался, чтобы она мне не повредила. Я хотел уведомить его об опасности, грозящей ему в такой близости от жилища колдуньи, но вместо слов из моего клюва вырывался смех. И тогда, восхищенный моей красотой, моим опереньем, брат случайно, желая меня похвалить, произнес мое имя. «Да, — хотел я ответить ему, — да, дорогой брат, это я, Феникс», но вместо этого произнес: «Нуину!» и почувствовал, что какая-то сила вынуждает меня лететь прочь, хотя это и повергло меня в отчаяние.

Два дня спустя, не находя себе места от тревоги за Зяблика, я вдруг услышал в саду страшные вопли колдуньи.

Это вы, мой дорогой брат, вы, за кого я так боялся, были причиной ее ярости. Вы только что похитили ее сокровища и обезоружили ее злобу, потому что вся сила ее колдовства была заключена в лошади и в шапке, которыми вы завладели. Теперь я наконец смог подлететь к дому Загрызу, и я добрался до него как раз в ту минуту, когда она вернулась после тщетной погони за вами. Спрятавшись на высоком дубе возле конюшни, я слышал, как она горевала и неистовствовала: «Но все же, — вскричала она, — я буду отчасти отомщена за измену подлой Тернинки. Вор, толкнувший ее на предательство, соблазнил ее и бросил в конюшне Звонкогривки, полузадушенную тем самым стогом сена, на котором она ему отдалась. Довершим же нашу месть!» С этими словами она вошла в конюшню, обманутая чепцом Тернинки, который нахлобучили на злосчастного Загрызенка, а он не мог предупредить мать, что это он. Загрызу, не приглядываясь к стогу, подожгла сено и вышла из конюшни, заперев дверь, — так она боялась, чтобы несчастная жертва не ускользнула от расправы.

После этого она побежала к себе в дом, чтобы увидеть того, кто остался единственным утешением в ее бедах, но дом был пуст: спрятавшись в листве дуба, я слышал истошные вопли ее единственного сына, к которому вернулся голос, когда огонь спалил соломенный кляп у него во рту.

Никого не найдя в доме и почуяв новую беду, колдунья возвратилась в уже охваченную пламенем конюшню. Ей все же удалось открыть дверь, и тогда в пламени и дыме она увидела, как надежда ее старости, ее сын, испускает дух, преданный той самой казни, какую небо судило и его матери.

Гнусный уродец изжарился живьем.

Вопль, который при этом зрелище испустила колдунья, был так страшен, что я затрепетал от ужаса, задрожал даже дуб, на котором я сидел. От этого оглушительного крика длинный торчащий зуб колдуньи вылетел у нее изо рта и, упав в пятидесяти шагах, разбился на тысячу осколков. Другая на ее месте не пожалела бы об этой потере, но колдунья разъярилась еще пуще. «Все кончено, — закричала она, — я лишилась своей волшебной силы, прибегнем же к хитрости!» С этими словами она побежала к себе в дом, а я выбрался из своего убежища, чтобы скрыться, пока ее нет. Я летел так быстро, как только мог, и к наступлению ночи оказался возле куста, где прежде спрятал мешочек с солью. Я уже надеялся, что колдунья меня не найдет. «Хвала небу, — говорил я себе, — я избавлен от жестокой необходимости выбирать между смертью и столь привлекательной супругой. Но, увы, я останусь попугаем до конца моих дней».

Не стану рассказывать вам, что мне пришлось претерпеть, пока я добрался до счастливых краев, где должны были окончиться мои злоключения. В пустыне, где не было фруктов, я едва не умер с голоду, к тому же я не привык долго держаться в воздухе и делал очень короткие перелеты. Все, кому я попадался на глаза, бежали за мной, желая меня поймать, я спасался на верхушках деревьев, но и там не чувствовал себя в безопасности из-за скверных мальчишек, которые швыряли в меня камнями и, охотясь за мной, карабкались по стволам.

Но, оказавшись в этом волшебном краю, я наконец мог отдохнуть от своих печалей. Я не подозревал, что ужасная Загрызу преследует меня, — я не узнал ее под личиной, под которой она скрылась. Колдунья достигла пределов Кашмира вскоре после того, как я туда прилетел. Она не подавала виду, что охотится за мной, хотя всюду оказывалась поблизости. Но я так привык, что все мною восхищаются, что не удивился ее вниманию, к тому же я проворно улетал, когда кто-нибудь подходил ко мне слишком близко.

Но поскольку меня очень тревожило, как сложится моя судьба, хотя я и очутился в стране, где сто миллионов попугаев могли бы жить по-королевски, время от времени я впадал в задумчивость. Колдунья заметила это и однажды, нежно глядя на верхушку дерева, где я сидел, сказала: «Как жаль, что такой красивый попугай потерялся! Наверно, он принадлежит королю, а может быть, какой-нибудь красавице, которая сейчас горюет, что потеряла его. Как знать, может, он принадлежит прекраснейшей из прекрасных! Впрочем, если бы его хозяйкой была Лучезара, он пожертвовал бы своей свободой ради счастья ее лицезреть. Не будь птица такой дикой, — продолжала колдунья, заметив, что, желая ее послушать, я спускаюсь все ниже с ветки на ветку, — не будь птица такой дикой, она далась бы мне в руки, и тогда во всем королевстве ее отца для Лучезары не нашлось бы подарка лучше, чем эта птица, краше которой не сыскать во всем мире. А какое счастье выпало бы попугаю, — продолжала хитрая колдунья, — ведь он стал бы предметом любви той, чья красота не знает себе равных. Кто из смертных не захотел бы оказаться на его месте, чтобы каждый день любоваться сокровищами, которых красавицы не таят от птиц».

Коварная Загрызу хорошо знала, к кому обращены ее слова! Я пришел в такое волнение, что по окончании этой речи ей осталось просто вытянуть руку, сжатую в кулак. И я спорхнул на нее так легко, как только мог.

Моя опрометчивая поспешность едва не оказалась для меня роковой. Стоило колдунье мной завладеть, выражение ее изменилось, глаза засверкали. Сжав мои лапки одной рукой, другой рукой она дважды потянулась к моей шее, чтобы меня задушить. В ту минуту я не мог уразуметь причины этой вспышки, но, когда палочка Серены обнаружила перед нами скрытую под личиной мавританки злодейку Загрызу, мне все стало понятно.

К счастью для меня, колдунья подавила первый порыв ярости и мести: ей было выгодно сохранить мне жизнь, но она приняла меры, чтобы я не мог вырваться от нее, пока мы не прибудем ко двору. Этот день положил начало моему счастью. Глаза попугая выдержали сверканье очей несравненной Лучезары. И под действием каких-то неведомых чар те, кто не могли взглянуть на принцессу даже с расстояния пятидесяти шагов, стоило им взять меня в руки, могли любоваться ею сколько душе угодно. Не могу описать вам, какую радость доставляли мне невинные ласки принцессы. Умолчу об обстоятельствах, которые позволили сбыться тому, что мне сулила колдунья. В облике попугая я был щедро вознагражден Лучезарой за все те ужасы, какие мне пришлось претерпеть из-за колдуньиной страсти. В облике птицы я понравился самым прекрасным в мире глазам и был бы несказанно счастлив, если бы вновь обретенный мной человеческий облик снискал такую же их благосклонность.

Прекрасный Феникс окончил свой рассказ, и, хотя Лучезара не раз смущенно вспыхивала в конце его повествования, взгляд ее прекрасных глаз подтверждал, что Феникс ничего не утратил, лишившись птичьего оперения.

Калифа очень позабавили приключения его зятя. Он весьма одобрил поступок Феникса, отвергнувшего горбатую принцессу, на которой ему предлагали жениться в Черкесии.

— Но господин Феникс, — сказал калиф, — положа руку на сердце признайтесь: если бы, по счастью, вы не превратились в попугая, разве вы не предпочли бы жениться на колдунье, на ее матери, бабушке да и вообще на всех Загрызу вместе взятых, чем как последний глупец подставить свое горло под нож? Я полагаю, что в тонкости чувств не уступлю никому другому, но, в конце концов, самое главное — это остаться в живых. Впрочем, не станем обсуждать, как бы вы поступили в этих обстоятельствах, я, во всяком случае, надеюсь, что трон Кашмира, который достанется вам после моей смерти, и рука Лучезары, которую вы уже получили, отчасти вознаградят вас за отказ от наследницы Черкесии.

Что до вашего брата Зяблика, то, хотя он взял за себя невесту не столь богатую, он, судя по всему так доволен своей женой и тещей Сереной, что не станет вам завидовать. При его способностях, владея небольшим королевством, доставшимся от отца, и при том, что он получит однажды от Серены, он не будет знать нужды.

Скромница Тернинка, которая, будучи вовсе лишена честолюбия, теперь желала бы унаследовать весь мир, покраснела от слов калифа. Она отнюдь не стыдилась, что ее произвела на свет такая замечательная женщина, как Серена. Но она была смущена упоминанием о всех тех преимуществах, какими Лучезара могла осчастливить своего супруга и какими ради нее пренебрег Нуину.

Справедливая Серена заметила ее смущение и угадала, о чем она думает. И тогда в свою очередь она попросила внимания слушателей.

— Калиф Кашмира, — сказала она, — хотя вы, бесспорно, кое чем и обязаны Нуину, знайте, что ему не придется завидовать брату. Вы были свидетелем того, как он предпочел умирающую Тернинку, безобразную Тернинку, словом, воспоминание о Тернинке предпочел браку с Лучезарой во всем блеске ее славы. Судите же, доволен ли он своей участью, когда Тернинка предстала перед вами такой, какой вы ее сейчас видите. Но знайте, что Серена вовсе не сестра гнусной Загрызу, а Тернинка вовсе не дочь Серены. Выслушайте историю Тернинки и мою собственную.

История Серены

Между Тигром и Евфратом тянутся широкие долины, с которыми в плодородной щедрости могут сравниться разве что земли Кашмира. Правил этими землями мой отец. Никто из смертных не проник так глубоко, как он, в непроницаемые тайны природы, но, целиком отдавшись ученым изысканиям, он забросил управление своим государством и больше интересовался тем, как управляется ход небесных светил.

А страна его, орошаемая двумя величайшими реками мира, была так богата, что и подданные стали слишком богаты, — самые могущественные из них почувствовали свою силу и слабость своего государя. Каждый стал распоряжаться всем по своему усмотрению, а государь не только этим не огорчался, но, напротив, радовался, что избавлен от своей страны, лишенной гор: чтобы совершенствовать познания, которые ему и так уже дорого обошлись, ему нужны были горы. И вот он покинул свою страну и отправился на поиски гор, и пока, перебираясь с гребня на гребень, он соразмерял свою жизнь с движением небесных сфер, его подданные преспокойно прибрали к рукам то, что он покинул на земле.

Это отнюдь не смутило его покой — смутить его могла только любовь, да и то понадобилось все могущество любви, чтобы одержать победу над умом, погруженным в отвлеченные размышления о самых возвышенных материях.

Не знаю уж, по какому случаю отец спустился с вершины своих гор в Черкесию. Но именно там чувство более пылкое, нежели те, что двигали им до сих пор, привлекло его внимание к красоте смертных женщин. Он влюбился, и самая прекрасная из красавиц Черкесии не отвергла руки государя, лишившегося своих владений.

Не знаю, не раскаялась ли она в своем выборе, потому что, не заботясь о будущем своей семьи, отец вновь отправился в горы. Моя мать, оскорбленная этой страстью к науке, которая отнюдь не должна была примешиваться к восторгам медового месяца — ведь брак заключили по любви, — пожелала, однако, сопровождать своего супруга. И вот на той самой горе, через которую Нуину и Тернинка добрались до здешних мест, мой отец сменил жизнь мыслителя-скитальца на оседлую жизнь.

Местом своего уединения он избрал тот склон горы, который устрашает своими скалистыми зубцами и пропастями. И здесь, исчерпав все, что смертному уму дано познать в просторах небес, он принялся исследовать недра земли.

И вскоре он достиг почти немыслимого совершенства в тех удивительных трудах, на ниве которых на глазах грядущих поколений изнемогло столько могучих умов и столько истинных богатств развеялось в погоне за воображаемым сокровищем.

Завершив этот свой труд, отец добился всего, чего только мог желать. Он властен был по своей прихоти обратить в золото любой металл, и невидимые силы, разлитые в воздухе, подчинялись его приказаниям. С их помощью в сердце горы он воздвиг дворец, в котором даже предметы самого низкого назначения сверкали золотом и играли драгоценными камнями.

В этом новом его обиталище я и увидела свет. Через год моя мать разрешилась второй дочерью. Я унаследовала от отца его склонность к науке, сестра унаследовала склонности матери вместе с ее красотой. Как ни прекрасен был дворец, в котором мы жили, мать и сестра скучали в уединении. Одна хотела увидеть страну, где она родилась, другая мечтала побывать в прекрасных долинах между Тигром и Евфратом, которые покинул ее отец ради пустыни, где она чахла от тоски.

Отец заметил это, и, как ни уверяли они обе, что не хотят его покидать, моя мать все-таки уехала в Черкесию, а с ней сестра, очень обрадованная отъездом, хотя, прощаясь с нами, она и старалась это скрыть.

Для человека, владевшего тайной, какой владел отец, деньги ничего не стоили, так что экипаж, в котором моя мать и сестра прибыли на родину матери, был соразмерен богатству, которым когда-то владел ее супруг.

Едва король Черкесии увидел мою сестру, он посчитал ее достойной высокой чести стать его избранницей, отдав ей предпочтение перед всеми другими черкешенками. Местные красавицы пришли в отчаяние оттого, что чужестранка похитила сердце, которое они тщетно оспаривали друг у друга. Одни сохли от зависти, другие лопались с досады, а моя бедная матушка от радости умерла.

Отец узнал обе новости одновременно и отнесся к ним как истинный философ. Что до меня, признаюсь вам, радость, принесенная первым из этих известий, помогла мне утешиться в горе, причиненном вторым из них. Я думала теперь только о том, как усовершенствоваться в науках, в которых делала успехи, и, по мере того как я приобретала новые познания, любовь моя к наукам все росла.

И вот отец мой, передав мне все сведения, доступные моему уму, пожелал умереть, чтобы в ином мире отыскать то, чего не мог найти на земле. Повторяю: он пожелал умереть, ибо, владея теми тайнами, какими владел он, он мог продлить себе жизнь на какой угодно срок.

Я унаследовала его богатства и отчасти его познания. Но из всех его даров самый драгоценный — палочка, которую вы видите. В нее вложены все тайные свойства минералов и талисманов. С ее помощью я повелеваю стихиями и всегда обнаруживаю правду, мне открывается частица грядущего и я могу воскресить прошлое. Отец запретил мне подниматься на самую вершину горы, на которой мы жили, и со времени его запрета меня стало мучить любопытство, дотоле мне не ведомое. Едва он закрыл глаза, я удовлетворила свое желание.

Отсюда я с удивлением созерцала волшебные просторы счастливого Кашмира и сюда приказала доставить несметные сокровища, которыми мой отец обогатил пещеры этой горы. Не желая, чтобы сонмы тех, кому может понадобиться мой совет, помешали мне в часы трудов или отдыха, которыми я желала располагать по своему усмотрению, я сделала так, что в мое жилище мог попасть только тот, кого я хотела видеть.

Я вкушала в своем уединении все те радости, какие может доставить смертному безмятежность духа, нисколько не завидуя моей сестре, ставшей королевой Черкесии, и нарушала мой покой только тревога о ней.

Она родила одну за другой четырех дочерей, и я вопросила книги о ее судьбе и о судьбе принцесс. Я узнала, что детей у нее больше не будет и скоро ей предстоит овдоветь и стать правительницей королевства. В гороскопе старшей из принцесс я увидела, что ей грозит какая-то беда, но тщетно я пыталась узнать подробности, мне открылось только, что ее будет преследовать враждебная сила, могуществом почти равная моей собственной. Прибегнув к своей палочке, я провела ее концом по разложенному на столе пергаменту, и палочка сама изобразила на пергаменте зловещий облик Загрызу. Палочка описала мне, где находится жилище колдуньи и в чем состоят ее злые чары и ее пристрастия. Я с ужасом узнала, что отвратительное создание дышит любострастней еще больше даже, чем ненавистью и злобой, что своим колдовством она заманивает в ловушку мужчин и смерть становится уделом тех из них, кто отказывается унизить себя сделкой, еще более зловещей. И при этом я с горечью узнала, что, пока колдунья владеет Звонкогривкой и Светящейся шапкой, все мои чары и власть против нее бессильны.

С помощью палочки я узнала также, что у колдуньи есть сын, почти ровесник старшей из моих племянниц, и поняла, что Загрызу вознамерится похитить наследницу Черкесии, чтобы выдать ее за своего отпрыска. Вот почему я решила взять девушку под свое покровительство. Сестра тайно послала ко мне свою дочь, но эта предосторожность едва ее не погубила: колдунья нашла способ похитить крошку почти из моих рук, едва мне успели ее доверить. Тщетно пыталась я выдать девочку за свою дочь, злобную Загрызу обмануть не удалось, и вся моя неусыпная забота не могла оградить бедную маленькую Тернинку от беспощадной колдуньи. Да, калиф Кашмира, Тернинка, которую вы видите и которую вы так торопились предать огню, наследница королевства Черкесии. Так вот ее у меня похитили, и я даже не знала, как это случилось, и ни мое искусство, ни все силы мира не вырвали бы ее из рук колдуньи, если бы за дело не взялся Нуи-ну. Одержать эту победу суждено было самому находчивому и самому верному из влюбленных. Я знала, что тот, кому уготовано похитить лошадь и шапку, должен обладать двумя этими добродетелями. Но не знала, где такого человека найти.

В эту пору на свет появилась Лучезара. И когда книги, которые я вопросила о ее судьбе, поведали мне, как расцветет однажды ее красота, я влила тайную отраву в прекрасные глаза, уже становившиеся неотразимыми — я была уверена, что в поисках лекарства от этой напасти за помощью обратятся ко мне, и решила оказать ее только при условии, что мне возвратят Тернинку и доставят сокровища колдуньи. По счастью, любознательность Нуину привела его ко мне еще до того, как он явился ко двору, и, когда я узнала, каковы его мысли и чувства, у меня появилась надежда, что, если он отважится на этот подвиг, он добьется успеха. Я оценила его еще более, когда он явился ко мне за советом. Я увидела, что его не смущает плата, назначенная мной за помощь, какую у меня просили, хотя я предупредила его, сколь опасны условия, мной поставленные. Когда я спросила его, знает ли он при вашем дворе смельчака, который решится такой ценой оказать услугу прекрасной Лучезаре, он ответил: «Чтобы отважиться на подобный подвиг, необходимо большое честолюбие или большая любовь, но и одной надежды прослыть смельчаком в ваших глазах вполне довольно для того, чтобы отважиться на все, не имея другого побуждения, кроме желания покрыть себя славой».

Не могу вам сказать, как обрадовал меня такой ответ в устах человека, который уже заслужил мое уважение. Я не сомневалась в том, что это ему судьба судила стать спасителем Тернинки.

Я дала ему понять, что не откажу ему в поддержке, если он решится пойти навстречу опасности, которую я представила ему в еще более грозном виде, нежели в первый раз. Это не поколебало его решимости. Я сдержала слово, и, хотя я не вправе была постоянно оказывать ему помощь, я часто мысленно направляла его действия. Однако славной победой он обязан своему собственному уму, своей твердости и в первую очередь своей верности.

Пока он был в пути к жилищу колдуньи, я с помощью своей палочки разузнала все, что мне хотелось знать о Тернинке. Палочка изобразила мне ее черты и горести ее печальных будней. Я нашла, что она достойна стать наградой тому, кто ради нее совершит подвиг, и посчитала, что, если ум ее и чувства отвечают ее красоте, нет нужды привлекать к ней сердце Нуину, но признаюсь, что Тернинке я внушила склонность к юноше, которая при первом взгляде на него могла и не пробудиться в душе девушки, но которую он, без сомнения, в самом скором времени все равно заслужил бы и без моей помощи.

Узнав, что они прибыли в ваше королевство, я была безмерно счастлива, и хотя с моей стороны было немного жестоко преградить Нуину доступ в мое жилище, когда он хотел привезти ко мне Тернинку, я желала до конца испытать его преданность и узнать, достоин ли он моей племянницы. Вы видели торжество этой преданности, — она выдержала испытания, доказавшие, что Нуину заслужил право воцариться в королевстве принцессы, которая царит в его сердце.

Переворот, который случился в Черкесии, я предвидела задолго до того, как он совершился. Но, предвидя его, я не могла его предотвратить. Я могла только спасти королеву и трех остальных ее дочерей от грозившего им неистовства тирана. Чтобы избавить их от его преследований, я укрыла их у самой границы королевства в убежище, почти никому не ведомом.

Но, боясь, что их могут найти и там, я прибегла к колдовству, и потому, едва случай приводил в замок кого-нибудь чужого, королева представала его глазам в образе вороны, а ее дочери и их подруги в образе сорок, хотя друг для друга они сохраняли свой обычный облик.

Эта обманчивая картина и поразила вас, принцы, когда случай поочередно привел вас в замок, где они скрывались.

Пока Нуину с Тернинкой тщетно искали меня, я уже знала, в каком обличье явилась сюда Загрызу, знала я и о ее злодейских умыслах, но я знала также, что с тех пор, как она утратила лошадь и шапку, власть ее стала ничтожной, и, если она захочет лишить кого-нибудь жизни, мне будет легко ей помешать.

И вот я допустила, чтобы глупая сенешальша и бесчеловечная Загрызу некоторое время подвергали Тернинку жестоким страданиям. Потому что отдать Тернинку следовало только самому верному из влюбленных. А лучшим способом испытать верность Нуину было сделать так, чтобы Тернинка явилась перед ним в том страшном и отталкивающем виде, в какой ее ввергли злодейские чары колдуньи, и это в топору, когда ему предлагали трон Кашмира и руку Лучезары.

Я не стала удерживать его, когда он доставил мне Святящуюся шапку и Звонкогривку. Однако дала ему обещанное лекарство, которое могло исцелить прекрасные глаза, причинявшие столько бед. Но хотя Нуину и возвращался к своей Тернинке, я знала, что он найдет ее в таком состоянии, когда одной его помощи будет мало.

Я прибегла к содействию духов, которых подчинило мне мое искусство, приказав им, чтобы они оберегали жизнь Тернинки, пока не прибуду я сама, и решив выехать следом за Нуину. Но выехала я в самую последнюю минуту и едва не опоздала — дело в том, что я уже села на Звонкогривку, когда меня задержала радостная и желанная помеха.

С промежутком в один час ко мне один за другим прискакали три гонца из Черкесии, которые привезли мне удивительные вести о том, что сестре моей вернули ее королевство. Первый гонец сообщил мне, что узурпатор убит во время бунта, столь же внезапного, как и переворот, посадивший его на трон. Второй гонец подтвердил эту новость, добавив, что мятежная толпа не пощадила даже его горбуньи-дочери.

Наконец последний гонец подробно описал мне, с какими криками радости и нетерпения ожидают в столице Черкесии королеву и ее дочерей. Последний гонец прислан мне был самой королевой, навстречу которой выехали все советники и вельможи королевства.

Таким образом, государь, вопреки вашим предположениям, Нуину заключил не такой уж невыгодный брак, и, как бы поспешно ни вернулась Тернинка в свое королевство, стремясь поскорее увидеть на троне того, кто заслужил это своей безупречной любовью и нерушимой верностью, она найдет свое королевство вкушающим мир и покой, и только ее мать и сестры еще тревожатся, горя нетерпением увидеть свою дочь и повелительницу, которую считали погибшей. А народ, по своему обыкновению жаждущий перемен, не преминет осыпать благословениями и добрыми пожеланиями такую королеву, как Тернинка.

Когда Серена закончила свой рассказ, калиф начал расточать любезности Серене и рассыпаться в извинениях перед Тернинкой и запутался было в своих витиеватых речах, но слуги выручили его, объявив, что угощение подано.

Такого роскошного пиршества еще не видел свет, хотя обоим принцам, которые состязались в страстных взглядах, бросаемых ими на своих избранниц, казалось, что оно нестерпимо затянулось.

Наконец пробил долгожданный час: бог Гименей зажег все факелы, чтобы осветить Фениксу путь в покои Лучезары, на пороге которых калиф простился с ними. А в покоях, отведенных Тернинке, теперь уже только от самого верного из всех влюбленных зависело стать и самым счастливым из смертных.


Рассвет наступил задолго до того, как сказка окончилась. Но Дуньязада не обращала никакого внимания на разгорающуюся зарю, а султан на этот раз не спешил в свой совет и примирился с тем, что солнце встало раньше него. Султанша, как мы уже убедились в начале этого повествования, была прекраснейшей из всех султанш: султан обратил к ней страстные взоры, а визирь тем временем удалился, унося с собой скипетр. Можно было подумать, что султан впервые видит свою жену, так он был поражен, разглядывая ее прелестные черты. Приняв в соображение, что при такой красоте она обладает еще и умом, оснащенным арабскими сказками, он встал с ложа, на котором возлежал рядом с ней, и облачился в свой халат, чтобы изъявить ей свои пылкие чувства.

— О, сколь счастливы, — воскликнул он, — сколь счастливы наши деревенские пастухи, которым ничто не мешает целый день вздыхать подле своих пастушек! Каким наслаждением было бы для меня до конца жизни ежеминутно созерцать глаза, которые сияют мне сейчас! Дуньязада, которой были непонятны ни восклицания султана, ни его поведение, дерзнула спросить, что он, собственно, имел в виду, упоминая пастухов.

— Вместо того чтобы говорить все эти пошлости богине, которой ты, государь, недавно протягивал для поцелуя мизинец твоей левой ноги, — сказала она, — ложись-ка лучше обратно в постель.

И, приговаривая так, она хотела снять с султана халат. Но он потребовал, чтобы Дуньязада сначала принесла ему его лютню, на которой он играл так долго, что султанша под конец изнемогла от скуки, а ее сестра от нетерпения. После этого великого подвига султан отправился в свои покои, а оттуда в свой совет, чтобы дать приказ ознаменовать этот день пышными празднествами, в ожидании счастливой ночи, с наступлением которой он вступит в обладание совершеннейшей из красавиц. Можно себе представить, с каким нетерпением он ждал этой ночи и, едва она настала, отправился в покои султанши в сопровождении своих вельмож. Но когда с него сняли одежду, султан, вместо того чтобы проститься с придворными и отпустить их, обернулся к принцу Трапезундскому и приказал юноше поведать обо всех приключениях, какие выпали ему на долю после приключения с пирамидой и золотым конем и до той самой минуты, когда на дне морском он впервые увидел прекрасные глаза Дуньязады. Влюбленный принц рад был бы уклониться от этого рассказа, которому предстояло длиться до самого утра, но, поскольку принцу было известно, что. когда речь заходит о сказках, его повелитель-султан шуток не понимает, он начал рассказывать сказку, которую вы прочитаете в следующий раз.[106]

Луиза Левек[107]

Принц Аквамарин[108]

Остров дикарей сотрясался от неистовых воплей, эхо в неприступных прибрежных скалах вторило воинственным крикам и лязгу оружия. А рев морских валов, вплетаясь в этот адский грохот, делал его еще ужаснее. Здесь жили кровожадные чудовища,[109] у которых было в обычае предавать смерти всех несчастных, кого разбушевавшаяся стихия заставляла искать спасения на острове. В тот день они выбирали нового короля.[110] Уже пролились потоки человеческой крови, обагрив алтари идолов и пропитав землю вокруг них, а останки злосчастных жертв горели в пламени костра; уже закружились дикари в пляске вокруг этого ужасного костра, как вдруг кто-то из них заметил в море обломки потерпевшего крушение корабля. Ветер пригнал к берегу мачты, снасти и сорванные паруса, а несколько уцелевших людей пытались добраться до суши вплавь. Надежда на скорое спасение придала новые силы уже изнемогавшим от долгой отчаянной борьбы пловцам. Увы! Приближаясь к этому страшному острову, они приближались к гибели, и судьба, посылая их сюда и избавляя от смерти в волнах, уготовала им еще худшую участь.

Не успели чужестранцы ступить на берег, как дикари набросились на них; связали и потащили к алтарям. В один миг перерезали они всем пленникам глотки, наполнили их кровью дымящиеся чаши и осушили их в честь своих богов. И только одного пока оставили в живых: его юность, красота и изящество тронули бы кого угодно, только не этих безжалостных, закоренелых убийц, сызмальства приученных к кровавым пиршествам. То был статный, высокий юноша с благородной осанкой; его прекрасные белокурые волосы спускались до плеч, открытый лоб излучал спокойное величие, а черные глаза обжигали огнем; но главное — было в его облике некое неизъяснимое обаяние, которое пленяло сердца еще больше, чем красота, и делало его неотразимым. Этот лакомый кусочек припасли для будущего короля.

Ритуал избрания был таким же жестоким, как все обычаи этого народа. В борьбу вступало шестеро дикарей, снискавших уважение соплеменников особой свирепостью, и побеждал тот, кому удавалось попасть стрелой из лука прямо в сердце вдовы или ближайшей родственницы усопшего правителя. Так было и на этот раз: королеву привязали к скале, и пятеро соперников уже выпустили стрелы, которые воткнулись ей в руки и ноги. Наступила очередь последнего, шестого. Его стрела засвистела и пронзила сердце бедной королевы. Все племя простерлось у ног нового монарха, а затем его подхватили на руки и торжественно понесли вокруг всего острова. Впереди, потрясая ножами, шествовали женщины и девушки с распущенными волосами. Пение их напоминало вопли безумных вакханок. За ними медленно выступали старцы, согбенные тяжестью не столько прожитых лет, сколько свершенных преступлений, и наконец молодые воины несли самого короля. Замыкал же зловещую процессию связанный молодой пленник, которого оставили на угощение королю; он помертвел от ужаса и шел, не поднимая глаз. Двое дикарей вели его, словно жертву на заклание.

Сделав круг по побережью, племя направилось на пиршественную поляну. Здесь, посреди леса, были разложены на траве сотни освежеванных звериных туш и расставлены огромные чаши, наполненные кровью. Этот напиток дикари предпочли бы самым изысканным винам и даже божественному нектару. Короля возвели на покрытый львиными шкурами трон, и он уже занес нож над юным пленником, чтобы перерезать ему горло, как вдруг, выронив оружие, рухнул замертво к ногам чужеземца. Пораженные людоеды воззрились на юношу и в тот же миг, разделив участь своего монарха, свалились мертвыми в лужи крови, пролившейся из опрокинутых чаш.

Невозможно выразить словами, сколь велико было удивление юноши при виде того, как целое племя погибло разом, точно сраженное невидимой божественной десницей. На лицах мертвых дикарей застыла жуткая гримаса смерти, похоже было, что их устремленные вверх глаза упрекали богов в убийстве, разверстые уста посылали небесам проклятия, а окоченевшие воздетые руки еще и угрожали им. Ошеломленный чужеземец схватил оружие короля, пробежал между трупами и бросился в лес. Он бежал без оглядки, пока не достиг места, где из скалы бил источник, струи его, низвергаясь, ударялись о камни, и гул этого водопада усугублял уныние пустынной округи. Здесь юноша опустился на землю, и тягостные раздумья о злой судьбе одолели его. С содроганием вспоминал он все, что пришлось ему пережить с тех пор, как покинул он родной Сверкающий остров, которым правил его отец. Хрустальные и изумрудные скалы окружали этот остров, драгоценными каменьями были усеяны его долины, на деревьях росли густо-рубиновые плоды, а над главными городскими воротами возвышались великолепные, ослепляющие взор своим блеском алмазные башни. Вот уже год, как принц покинул родину и скитался по морям.

События этого времени промелькнули в его памяти, и при мысли о том, что он, быть может, никогда больше не увидит отца, принц не смог сдержать слез. Вспомнил он и о том, что король дал ему при расставанье шкатулку, велев открыть ее не раньше, чем через год, и что как раз теперь назначенный срок истекал.

Тотчас же достал он шкатулку, открыл ее и нашел письмо, которое с величайшим волнением принялся читать. Письмо было написано рукою короля, и вот что несчастный отец сообщал сыну о причине его невзгод:

«Возлюбленный сын мой! Сколько мог, скрывал я от тебя страшную правду. Богам ведомо: я сделал все, что мог, чтобы умилостивить их, но фея Чернобрада, враждебная нашему острову, обрекла тебя в час твоего рождения на горькую участь. Уж лучше бы она отняла у тебя жизнь — это причинило бы меньше страданий и тебе, и мне. Эта злая колдунья явилась в мои владенья, когда все остальные феи уже одарили тебя всеми самыми замечательными свойствами, обладая которыми, ты должен был стать совершенным и счастливым. Они хотели, чтобы у Чернобрады не осталось никакой возможности навредить тебе. Но коварство и жестокость всегда возьмут свое! Колдунья не могла отнять у тебя то, что предсказано другими феями, но она пожелала, чтобы ты наводил ужас на всех смертных, и предрекла, что, достигнув двадцати лет, ты будешь убивать своим видом каждого, кто на тебя взглянет.[111] Вообрази, какое горе охватило меня, едва фея произнесла этот чудовищный приговор. Всеми силами пытался я смягчить ее, но ничего не достиг; вдобавок она запретила мне рассказывать об этом проклятье кому бы то ни было, кроме тебя самого, да и то не раньше, чем тебе исполнится двадцать лет, — видно, надеялась, что первыми жертвами станем я сам и мой народ, а ты будешь нашим убийцей. О, я предлагал ей даже свою жизнь, но мои мольбы и слезы не тронули ее, и она унеслась в столбе огня и черного смрадного дыма. Ты знаешь, какими заботами окружал я тебя, пока ты был ребенком, знаешь и то, сколько слез пролил я над тобою — ведь вместе с любовью к тебе росла и моя печаль. Теперь уж никогда больше я не увижу тебя, и ты, наверное, уже успел на опыте убедиться в том, что жуткое проклятье Чернобрады сбывается. Удались же, сын мой, в пустынные места, скройся навсегда от глаз людей, дабы не нести им смерть, живи в уединении и вспоминай хоть изредка о своем отце».

Как только принц — а звали его принцем Аквамарином — дочитал письмо, слезы хлынули из его глаз.

— О боги! — воскликнул он. — Чем заслужил я такую страшную кару! И где найти места столь уединенные, чтобы ни один человек не мог увидеть меня? Во всех моих злоключениях хорошо только то, что судьба вовремя занесла меня к этим жестоким дикарям и что именно они стали моими первыми жертвами.

Наконец удрученный принц встал и побрел прочь из леса. Вскоре он очутился перед воротами деревни дикарей, расположенной в ущелье меж высоких лесистых гор. Посреди деревни протекал бурный горный поток. Стены низких домов были забрызганы кровью, всюду валялись целые трупы или куски человечины — благодаря особому свойству местного воздуха плоть на острове никогда не истлевала. Это зрелище ужаснуло принца, он поскорее ушел из деревни и даже порадовался тому, что очистил землю от такой скверны. Поразмыслив, он решил остаться на острове. Голод ему не грозил, ибо здесь в изобилии росли плодовые деревья.

Поселился принц в пещере на скалистом берегу, откуда было видно море. Тоскливо и страшно было ему одному в этом заброшенном краю, но мысль о том, что он и должен жить вдали от людей, умеряла его тоску. Приговор, произнесенный феей Чернобрадой в час его рожденья, обрекал его на вечное изгнание. Он уже знал, чем чреваты для людей встречи с ним, и одиночество казалось ему не столь тягостным, когда он думал, что здесь его вид никого не убьет. А радости мирной, спокойной жизни могли бы и вовсе утешить его, если бы к страданиям, терзавшим его по милости Чернобрады, не прибавлялись еще и муки любви. Его жгло тайное пламя и ежечасно исторгало вздохи из его груди, хотя он не знал даже имени той, кого любил. У него был лишь ее портрет. В восторженном упоении глядел он на него, и страсть его разгоралась все пуще, а боль становилась все острее.

— О любовь! — сетовал принц. — Из всех пыток, каким ты подвергаешь человеческие сердца, на мою долю выпали наихудшие! Я не знаю, кто моя возлюбленная, и даже мечтать не могу увидеть ее, если не желаю ей смерти. Ибо та, что мне дороже всех на свете, погибла бы при одном взгляде на меня. Что за мученья послали мне боги!

Такими тягостными думами томился принц. Чтобы развеяться, он часто отправлялся на соседний остров, где росли померанцевые леса. Однажды, отдыхая там, он заснул, а проснулся от раскатов грома. Все предвещало бурю: уже поднимались волны, крепчал ветер. Однако принц Аквамарин все же решил, что успеет добраться до своего острова. И действительно, лодка его уже почти достигла берега, но внезапно налетел сильный ветер и унес ее в открытое море. Буря разыгралась со страшной силой, и лодка принца — простой выдолбленный ствол — скоро оказалась за сотни миль от острова людоедов. Принц смиренно ждал конца, который, казалось, был неизбежен, и тут лодка его налетела на риф и разбилась вдребезги. Принц поплыл вперед, надеясь достичь берега, но сгустившаяся ночь грозила новыми опасностями. В темноте он потерял направление и уже не знал, приближается ли к суше или, наоборот, удаляется от нее. Он продолжал плыть, пока совсем не выбился из сил, и уже приготовился встретить смерть, когда наткнулся на железное кольцо, прикрепленное к стене какой-то башни. Ухватившись за него, принц решил дождаться утра, чтобы разглядеть, далеко ли земля. Он испускал тяжкие вздохи и громко сетовал на судьбу, преследовавшую его с таким жестоким постоянством. И вдруг откуда-то сверху до него донесся нежный голос:

— О чужестранец, занесенный сюда по прихоти волн и ветра, не жалуйся больше на свою судьбу. Увы! Если бы ты мог положить конец моим бедам, как я прекращаю твои, спасая тебе жизнь! Держи веревку, еще не пробил час твоей смерти.

Принц Аквамарин не сразу решился воспользоваться предложенной помощью. Он знал, что подвергнет смертельной опасности свою спасительницу, однако же он так ослаб, что не мог больше держаться в воде, и отказаться — значило обречь себя на скорую гибель. Положившись на темноту, он схватился за веревку, поднялся по башенной стене и очутился в комнате, где царил непроницаемый мрак. Чтобы не погубить ту, что вызволила его, принц решил с первыми же проблесками зари прыгнуть назад в море и добираться вплавь до ближайшего острова.

— Я бесконечно обязан вам, — сказал он неизвестной спасительнице, — и не знаю, чем отплатить вам за то великое благодеяние, которое вы мне оказали. Но что может сделать для вас бедный, гонимый злым роком принц? Быть может, сжалившись надо мною, вы лишь спасли меня для новых бедствий, от которых смерть была бы избавлением. Как бы то ни было, скажите мне, в какие края занесли меня волны?

— Вы находитесь в окрестностях острова Ночи, в царстве моего отца, короля, — был ответ. — Эта башня — ее называют Темной — творение феи. В нее не проникают ни лучи солнца, ни мягкий свет луны, ее окружает вечный мрак, скрывающий от глаз даже самые близкие предметы.

Услышав это, принц Аквамарин успокоился. Он больше не опасался, что его присутствие убьет принцессу, ведь она не сможет увидеть его. Этого не позволит обволакивающий башню непроглядный мрак.

— Но откуда родом вы сами? — спросила в свою очередь принцесса. — И как случилось, что вы попали сюда? Мне не терпится услышать рассказ о ваших приключениях.[112]

Вспомнив о своей горькой участи, принц снова тяжело вздохнул и начал так:

— Я родился на Сверкающем острове, где правит мой отец. У королевы, моей матушки, долго не было детей, что весьма удручало ее супруга. Но наконец она понесла. В час моего рождения во дворец слетелось множество фей, и они даровали мне все совершенства, какие только могут украсить принца. В их честь отец дал роскошный пир. Но в тот самый миг, когда должно было начаться торжество, в пиршественной зале вдруг потемнело. Ее наполнил черный дым, и отец почувствовал, как невидимая рука подняла его на воздух. Феи сразу поняли, что его схватила злая колдунья Чернобрада, но они были невластны над нею. Зная ее жестокий нрав, они только жалели отца. Он же вскоре снова очутился на прежнем месте, но страдание так изменило его черты, что его едва можно было узнать. Однако тщетно расспрашивали его феи о том, что же услышал он от Чернобрады, — он не мог или не смел ничего сказать и лишь рыдал в страшном горе. Чернобрада под страхом самых страшных кар запретила ему передавать ее слова кому-либо, кроме меня.

Король заботливо следил за моим воспитанием, но то, что другим отцам доставляет радость, только увеличивало его боль. С тоской смотрел он, как я взрослею. И чем успешнее усваивай я все, чему меня учили, тем больше он скорбел и плакал. Наконец однажды, когда мне исполнилось девятнадцать лет, отец повел меня к морю. Всю дорогу он молчал, я же шел за ним с трепетом: никогда еще не видел я его таким опечаленным. Дойдя до леса, он нежно обнял меня и сказал:

— Бегите, сын мой, бегите из этой страны, где вы на горе себе увидели свет. Пришло время нам расстаться. Я скрыл ваш отъезд от наших подданных: они могли бы воспротивиться этому и, желая спасти вас, погибли бы сами. Бегите же, сын мой! Пройдите через этот лес, и вы увидите в море корабль, который я снарядил для вас. Сам я не могу показаться на глаза тем, кого назначил вам в спутники: заметив мое отчаяние, они могут что-нибудь заподозрить. Плывите скорее куда глаза глядят. Вот вам шкатулка, но не открывайте ее, пока не минет год с тех пор, как вы покинули родину.

Говоря все это, он прижимал меня к себе и обливался слезами. Я был так потрясен, что едва нашел силы броситься ему на шею.

— Что мне грозит? — вскричал я. — Что может быть хуже смерти?[113] Но если я должен умереть, позвольте мне, отец мой, умереть в ваших объятиях.

— Бегите, — отвечал он, — я, ваш отец, умоляю вас: бегите отсюда, и чем дальше, тем лучше.

С этими словами он высвободился из моих объятий и бросился в чащу леса. Я же стоял как громом пораженный и не мог сделать и шагу, чтобы догнать его. А когда спустя несколько мгновений пришел в себя, то, сколько ни искал, нигде не нашел его. Готовый к отплытию корабль в самом деле стоял у берега. Ждали только меня. Отец сказал моим спутникам, что я отправляюсь к островам Благоденствия, расположенным неподалеку от нашего острова. Что ж, вознеся богам молитву о продлении дней моего родителя, я взошел на корабль. Мы взяли курс на острова Благоденствия, но вскоре подул противный ветер и отнес корабль к незнакомому острову, где нам пришлось бросить якорь. Нужно было исправить повреждения, которые нанесла судну буря. Я сошел на землю и очутился в волшебной стране. Ни скал, ни рифов, кругом ровный, отрадный для глаз берег, все дышит покоем: померанцевые аллеи, как лучи, сходятся к виднеющемуся вдалеке городу; аллеи эти прорезают широкие каналы, окаймленные клумбами анемонов, нарциссов, ирисов и тюльпанов. Все это великолепие разбудило во мне любопытство. Я пошел по одной из аллей и увидел идущего со стороны города человека в необычном одеянии. Я поспешил ему навстречу. Поверх кафтана из роскошнейшей ткани на нем была надета длинная, до земли, распахнутая спереди мантия с широкими рукавами, на голове — расшитый драгоценными каменьями колпак, в одной руке он держал книгу, в другой — золотой жезл. Увидев незнакомого человека, он остановился, внимательно оглядел меня и заговорил:

— Иди за мной, юный чужестранец. Раз буря занесла тебя на этот остров, воспользуйся кратким временем, которое ты сможешь провести у нас.

Я почувствовал, что меня словно увлекает некая неведомая сила, и пошел за незнакомцем. Он повел меня к городу. А по дороге рассказал о жизни здешних обитателей.

— Наш остров, — говорил он, — на котором собрано все, что только есть в природе самого диковинного, называется островом Белой Магии. Число его жителей всегда неизменно. Среди нас нет соперничества, все мы одинаково могучи и живем в согласии, ибо нам не ведомы ни зависть, ни корысть. Мы все родились в один день и в один день умрем. У каждого из нас есть по одному сыну, но наши дети и жены живут не здесь. В двадцать пять лет все мы женимся на прекраснейших в мире принцессах. Подвластные нам духи приносят нам со всех концов света их портреты, и каждый выбирает себе невесту. В один и тот же день наши жены рождают сыновей и растят их до двадцати пяти лет. Мы же к тому времени достигаем пятидесятилетнего возраста, когда наступает срок отречься от земных радостей и когда все мы должны умереть. Тогда мы призываем на остров своих жен и сыновей. Сыновьям передаем волшебную книгу и жезл и сходим в могилу вместе с женами,[114] которым любовь велит следовать за нами в царство вечного мрака. Как раз сегодня наступил этот день, так что очень скоро солнце, небо и свет дня померкнут для меня, я исчезну из жизни и кану в небытие.

Между тем мы уже подошли к городу. Повсюду высились мраморные палаты, чудо зодческого искусства. Мы прошли город из конца в конец, а затем мой спутник привел меня на вершину горы, с которой можно было обозреть весь остров. Тут он обнял меня и сказал:

— Данной мне волшебною силой я могу открыть тебе твое будущее, но лишь отчасти. Может статься, это убережет тебя от грядущих бед.

Он начертил на земле круг своим жезлом и велел мне встать в середину, открыл книгу, трижды взмахнул жезлом, и вокруг меня заклубился туман. Он становился все гуще и гуще, так что я уже не видел ни неба, ни земли, когда же мрак рассеялся, то, к вящему моему удивлению, все, что окружало меня прежде, исчезло: не было больше ни мага, ни горы, где я стоял, ни самого острова. Я плыл по морю на потрепанном бурей судне, борясь с высокими волнами, но вот мой корабль разбился о скалы, а я упал в воду и пошел ко дну. Под водою я увидел стаю морских чудищ, которые при моем приближении уплыли прочь, оставив принцессу дивной красоты, которую я подхватил на руки. Прелестное лицо ее было бледно, а глаза закрывались от страха, но едва она увидела меня, как румянец заиграл на ее щеках. Никогда в жизни не видел я девушки прекраснее. Но не успела она поблагодарить меня за спасение, как еще одно чудище, страшнее прежних, вырвало ее у меня. Я рванулся, чтобы освободить ее из мерзких лап, но тут все померкло и пропало. Туман мало-помалу рассеялся, и вот я снова стоял рядом с магом на вершине горы. О, как я сожалел, что волшебство так скоро кончилось. Я был во власти чар принцессы и желал, чтобы это видение никогда не исчезало. В сердце моем уже загорелась любовь. С восторгом вспоминал я пленительный образ, который с тех пор стал причиной многих страданий. Боясь пошевельнуться, снова и снова мысленно рисовал каждую черточку промелькнувшего передо мной неотразимо прекрасного лица. Несчастный, я не знал еще, что любовь навек запечатлела их в моей душе. Я стал умолять мага сказать мне, возможно ли, чтобы боги на самом деле создали земную женщину столь дивной красоты, что она похитила у них, бессмертных, почести, которые лишь им и воздаются, или же это только наваждение. И он ответил мне в таких выражениях:

Живет равнин текучих на краю
Принцесса, чьи черты тебе так милы.
Настанет час — узришь любовь свою
Скорбящей у своей могилы.

— Как долго еще назначили мне боги влачить земное существованье и для чего не оборвут они жалкую нить моей жизни, коль скоро моей тени будет даровано блаженство узреть та-, кую дивную красу! И если, чтобы жить, надо отказаться от счастья видеть ту, кого я боготворю, то не лучше ль умереть!

Захваченный внезапно вспыхнувшей страстью, я не сразу заметил отсутствие моего спутника. Он шел к близлежащему лесу, и я скоро догнал его. Здесь росли мирты, струившие до небес нежное благоуханье. Весь лес состоял из множества одинаковых аллей, а в промежутках между миртами располагались черные мраморные надгробия и великолепные белые статуи.

— Здесь, — промолвил волшебник, — могилы всех наших предков. В каждой аллее ровно столько могил, сколько жителей на острове, так что каждое поколение заполняет новый ряд.

Я обошел аллеи, где покоились первые маги. Тишина царила здесь, и все: неподвижные мирты, чьи листья никогда не колышет даже легчайший ветерок, гробницы, равно отстоящие друг от друга, — все внушало священный трепет. Наконец мы добрались до аллеи со свежевыкопанными пустыми могилами. На мой недоуменный вопрос маг сказал, что эти могилы предназначены для ныне живущих на острове, и объяснил, что вскоре я стану свидетелем того, как одно поколение сменяется другим. В тот же миг вокруг потемнело, загрохотало, земля задрожала под ногами, но вскоре же все стихло, и я увидел множество летящих по воздуху колесниц. Одна за другой они опускались на нашу аллею, и из каждой выходила принцесса, держа за руку юношу. Они направлялись к могилам, на краю которых уже сидели маги. После прощальных объятий отцы передавали сыновьям волшебный жезл и книгу и сходили в могилы вместе со своими женами (ибо прибывшие принцессы и были супругами магов), и наконец все могилы одновременно сомкнулись. Тогда ко мне подошел сын того волшебника, который сопутствовал мне, и сказал, что мне больше нельзя оставаться здесь и я должен покинуть остров, так как сейчас начнутся тайные обряды в честь усопших отцов, запретные для глаз непосвященных. Расставаясь со мною, он заключил меня в объятия и подарил портрет принцессы, которую я видел в глубине моря. Стоило мне взглянуть на это так поразившее меня лицо, как рана в моем сердце открылась вновь. То был драгоценный подарок, и я жадно глядел на портрет все время, пока шел назад к берегу моря. Взойдя на корабль, я все еще не мог оторвать от него глаз, каждый день осыпал его поцелуями, и страсть моя разгоралась все сильнее. Наконец я решил объехать весь свет, лишь бы отыскать ту, что была на нем изображена. Пошла вторая неделя нашего плавания, когда снова налетела буря, подхватила корабль, и он снова долго носился по необозримым морским просторам. Когда же, не выдержав натиска стихий, он дал течь, мы попытались доплыть до видневшегося вдали острова. Но великие боги! Уж лучше бы нам было захлебнуться и пойти ко дну, чем выйти на этот роковой берег. Там жили дикари, которые зарезали всех моих спутников. Я видел чаши, наполненные их кровью, которые эти изверги приготовили для пира. Меня же оставили как лакомую пищу для их гнусного короля. Уже собралось в лесу, на поляне, где обычно проходят пиры, все племя, уже король замахнулся ножом, чтобы перерезать мне горло, но вдруг свалился к моим ногам мертвым. Дикари с изумлением воззрились на это чудо и тут же разделили участь своего монарха. Все они испустили дух у меня на глазах. Опасаясь, как бы не явились новые, я наспех вооружился и бросился в лес. Там, размышляя о своих злоключениях, я вспомнил о шкатулке, которую дал мне отец, и велел открыть через год после отплытия от родных берегов. Сосчитав дни, я убедился, что с тех пор истек ровно год, достал шкатулку и открыл ее.

В этом месте принцесса острова Ночи прервала принца Аквамарина, ибо услышала звуки труб, флейт и барабанов.

— Я с состраданием следила за вашим горестным рассказом, — сказала она, — и жажду услышать, что было с вами дальше, но я вынуждена прервать нашу беседу, как бы приятна она мне ни была, потому что сюда приближается лодка короля. Перейдите в другую комнату, принц, и позвольте мне надеяться, что, как только отец удалится, вы, ничего не упуская, доведете до конца рассказ о ваших приключениях.

Промолвив это, принцесса вышла на балкон башни навстречу отцу.

— Сюда, ко мне, дочь моя! — воскликнул король. — Настал конец нашим страданьям. Боги, которых я ежедневно вопрошаю, возвестили сегодня, что угроза миновала! Придите же в объятия отца, я так долго ждал этой минуты!

И, покинув башню, принцесса взошла в лодку. Отец с дочерью нежно обнялись, хотя и не видели друг друга в беспросветной темноте. Гребцы направили лодку к берегу, откуда слышалась музыка, громкое пение и восторженные крики — это народ встречал принцессу. Что до нее самой, то она предпочла бы повременить с возвращением и дослушать рассказ принца Аквамарина, но не смела признаться отцу, ведь оракул сулил ей страшные несчастья, если она пустит кого-нибудь в башню. И она сошла на остров Ночи. Впервые глаза ее увидели свет: всюду на острове стояли высокие мраморные колонны, на которых в бронзовых сосудах, наполненных никогда не иссякающей горючей жидкостью, пылали огни. Не будь их, на острове всегда царил бы мрак. Принцессу повели в столицу по еловой аллее, освещенной такими же неугасимыми фонарями, укрепленными на ветвях деревьев. У ворот королевского дворца тоже стояли светильники, и равного этому дворцу не было в мире. Он весь переливался огнями, и даже на крыше сияли яркие плошки. Дворцовый парк также всегда был усеян огнями. Принцесса поднялась на верхнюю террасу дворца, чтобы полюбоваться всем островом. Все это освещение было делом рук феи, покровительницы здешних мест, которая постаралась исправить таким способом допущенную природой несправедливость.

С изумлением смотрела принцесса, как велик и роскошно отстроен город. Видела она и окружающие столицу высокие стены, и ее окрестности. Повсюду: на стенах, на каждом дереве — горели волшебные светильники, так что леса и холмы были подобны созвездиям, излучающим мягкий, приятный свет. У принцессы разбежались глаза при виде этой россыпи огней, но в еще большей растерянности пребывала ее душа. Принц Аквамарин занимал ее мысли. С сожалением думала она о том, что так и не узнала, чем кончилась его история. И хотя она не видела его, но он уже внушал ей нечто большее, нежели простое любопытство. «Принц, которого феи наградили всеми мыслимыми совершенствами, — рассуждала она, — должен быть весьма пригож». И ей очень хотелось взглянуть на него. Увы! Знай принцесса, что это желание грозит ей смертью, это, верно, умерило бы ее пыл. Но как было вернуться в Темную башню тайком от отца, да и какой в том был прок? Ведь увозить с острова даже самый маленький огонек было строжайше запрещено. Так что она могла бы только разговаривать с принцем. И все равно она пыталась представить себе, каков же он собой. Как-то раз, гуляя в дальнем конце дворцового парка, она раздумывала о том, что рассказал ей принц Аквамарин, а также о своей судьбе: о том, как, по велению феи, она должна была безвылазно жить в Темной башне до тех пор, пока ее не освободит некое чудовище, которое убивает одним своим видом — уж не принц ли этот ее освободитель? Ни сама принцесса, ни ее отец, каждый день вопрошавший богов, когда кончится затворничество дочери, не могли уразуметь, что это за страшилище смертоносного вида, но вот теперь оракул возвестил, что настал день избавленья. И радость принцессы отравляли подозрения. «Как, — думала она, — неужто принц, которого я воображала таким обворожительным, и есть то самое ужасающее создание? Зачем же тогда я стремлюсь увидеть его? Да, это, несомненно, он, ведь оракул не мог ошибиться!» Эти рассуждения совсем было отбили у принцессы охоту наведаться в Темную башню. Но вот она дошла до ворот некоего святилища. То был храм Морфея. Принцесса прошла великолепной галереей, затем отделанным порфиром и мрамором коридором и наконец попала в само святилище. В глубине его, перед изваянием бога, изображенного спящим, положив руку под голову, постоянно курились тончайшие благовония. По всему залу были устроены заманчивые ложа из трав и цветов, а посредине стоял жертвенник, на котором лежали охапки маков[115] — единственное подношение, которое принимал этот бог. Лишь только пришедший сюда возлагал на алтарь эти цветы, как по жилам его разливалась непреодолимая дрема. Глаза его сами собою закрывались, он погружался в забытье, и во сне ему открывалось то, что он хотел бы узнать. Принцесса тоже положила перед Морфеем маки и, почувствовав, что ноги ее подгибаются, легла на ложе из фиалок и уснула, желая увидеть в вещем сне принца Аквамарина.

Едва сомкнулись ее очи, как бог сновидений явился ей в облике принца Аквамарина. Увидев прекрасного юношу, совсем не похожего на мерещившееся ей страшилище, принцесса тотчас проснулась.

— О боги! — воскликнула она. — Возможно ли, чтобы смертный человек превосходил красотою небожителей!

Думая, что все еще спит, она стала искать принца глазами, но бесплотный призрак уже ускользнул. Принцесса была раздосадована тем, каким мимолетным оказался сон. Она поднесла Морфею еще маков. Устремив на изваяние бога страждущий взор, она молила его вернуть ей милое сердцу виденье, но чудо даровалось лишь единожды. Напрасно замирала она в надежде — Морфей не внял ее мольбам и лишь сам уснул, убаюканный ими. Принцесса покинула храм, горя желанием увидеть принца. Любовь овладела ее сердцем. Она уже не принадлежала себе, не могла думать ни о чем другом и, отдавшись сладостным мечтам, брела по лесу, сам не зная куда, предоставив случаю направлять ее стопы. Нежданно-негаданно вышла она на берег моря, к тому самому месту, где стояла лодка, на которой она приплыла из Темной башни. Увидев ее, принцесса сразу поняла, что нужно делать: скорее плыть в башню и уговорить принца явиться ко двору ее отца. Она взошла в лодку и, перебирая руками протянутую до самой башни веревку, быстро добралась до цели. Из башни доносился голос принца Аквамарина, и его пению вторили эхом скалы:

Твоя, о море, мирная волна
Лобзает сонный брег, твой лик открыт и светел,
Но вдруг гроза и буйный ветер
Покой смутят, прогонят негу сна.
Грохочет в тучах гром, сверкает огнь небесный,
И вторит грому рев валов,
Ты брег покинуть жаждешь тесный,
Достав до звезд и сушу расколов.
Не так ли настигает нас любовь,
От безмятежной дремы душу пробуждает,
Огонь желанья зажигает,
И в сердце мир не воцарится вновь.
Но ярость грозных волн на вспененном просторе,
Вой ветра, рваных туч хаос —
Подобье слабое, о море,
Бушующих в груди любовных гроз.

— Какое зло причинила вам любовь, принц? — сказала принцесса острова Ночи. — И какие еще приключения вы пережили? Я пришла дослушать ваш рассказ, говорите же. Море спокойно, оно затаило дыхание, словно жаждет со мною вместе узнать, какова была ваша дальнейшая судьба.

Принц Аквамарин был счастлив тем, что принцесса вернулась: тайный голос шептал ему, что она и есть та красавица, которую показал ему маг и по которой изнывало его сердце. Он возобновил прерванный рассказ:

— Итак, в чаще леса, у водопада, я, трепеща, открыл шкатулку, которую дал мне отец. В ней было письмо. Отец собственноручно сообщал мне жестокий приговор.

И принц слово в слово пересказал принцессе содержание письма; она узнала, что злая фея Чернобрада, враждовавшая с его отцом, обрекла его убивать своим видом каждого, кто посмотрит на него.

— Не могу передать вам, — продолжал принц, — что стало со мною, когда я дочитал письмо. Первой моей мыслью было броситься прямо в пропасть. Но какая-то сила удерживала меня, и я понял, что мне не дано умереть. Теперь я знал, почему все дикари умерли, едва взглянув на меня, и даже благодарил небо за то, что мое появление здесь избавило мир от таких бесчеловечных выродков. Я обследовал остров и увидел такое, что привело меня в ужас. Наконец я нашел себе пещеру и зажил там, добывая пищу охотой и рыбной ловлей и проводя время в прогулках вдоль морского берега; единственной же радостью моей было смотреть на портрет принцессы, которую я любил все больше и больше. Ни днем, ни ночью не расставался я с портретом. Засыпал с ним в руках, а просыпаясь, вновь видел его перед собой. Время от времени я отправлялся на соседний остров, покрытый померанцевыми рощами. И вот однажды я там заснул, и, пока я спал, море разволновалось; я же неосторожно решил все-таки вернуться к себе на остров. Лодку мою подхватил ветер и унес в открытое море; много дней носилась она по волнам, пока не разбилась у стен этой башни, и тут вы спасли меня.

— О принц! — воскликнула принцесса острова Ночи. — Значит, если я посмотрю на вас, это будет стоит мне жизни?

— А я с радостью отдал бы свою за то, чтобы увидеть вас хотя бы на миг, — отвечал принц. — Время бессильно стереть прекрасный образ той, что я видел в морских глубинах. Он навек запечатлен в моей душе. И я уверен: принцесса, которую я так люблю, это вы. За что такие терзанья, о боги! Я не могу взглянуть на свою возлюбленную, ибо мой вид убьет ее!

— Не вы один на свете столь несчастны, — сказала принцесса. — Не знать, кого любишь, еще не так страшно, куда хуже знать и любить, не имея возможности увидеть.

Смысл сказанного принцессой остался неясен для принца. Ведь он не мог проникнуть в ее сердце и потому не придал значения вырвавшимся у нее словам. Теперь настал его черед просить принцессу рассказать, почему она жила в Темной башне. И принцесса поведала ему, что, едва она родилась на свет, как к ее колыбели была призвана фея, покровительница острова, а та велела во избежание беды держать ее в этой башне до того дня, когда явится чудище, убивающее одним своим видом, и освободит ее. Не удержавшись, принцесса рассказала принцу Аквамарину также и о том, как любопытство привело ее в храм Морфея, и, опасаясь, как бы ее любовь не выдала себя окончательно, поспешила покинуть башню.

Вернувшись во дворец, принцесса объяснила королю, как следовало понимать предсказание феи о таинственном страшилище, убивающем своим видом, и рассказала ему историю принца Аквамарина. Король, растроганный горестной судьбой скитальца, приказал доставить ему в башню все необходимое для жизни. Иногда он вдвоем с дочерью отправлялся побеседовать с принцем, и они старались скрасить его существование в темнице. Однако, заботясь об успокоении принца, принцесса острова Ночи сама потеряла покой. Не в силах больше таить в себе свою любовь, она убегала в лесные дебри, чтобы громко кричать о ней; голос ее срывался, а речи порою были бессвязны; в глазах ее горел мрачный огонь, лицо утратило яркие краски — словом, красота ее потускнела так, что в ней с трудом можно было признать прежнюю принцессу. Наконец она поняла, что не может больше противиться своему чувству и должна признаться в нем тому, кто покорил ее. С такими мыслями отправилась она однажды в Темную башню. Чем ближе подплывала лодка, тем сильнее билось сердце принцессы. Достигнув стен башни, она принялась звать принца. Но он, обычно спешивший на первый же зов, на этот раз не откликался — принцесса испугалась. Она звала снова и снова, но ответа все не было. Проникнуть в башню без лестницы было невозможно, поэтому принцессе пришлось вернуться на остров, дождаться, пока служанка принесет лестницу, и лишь тогда она смогла забраться внутрь башни — уж она-то знала здесь каждый уголок. Увы! Ей не пришлось долго искать. Едва ступив на балкон, она ощутила под ногой чье-то тело. Она нагнулась и ощупала его: то был бездыханный, холодный как лед труп. Принцесса ни на миг не усомнилась в том, что это принц Аквамарин.

— О небо! — вскричала она. — Мой возлюбленный мертв!

И захлебнулась безудержными рыданьями. Но делать нечего, принцесса наконец оторвалась от тела принца, приказала невольнику перевезти его на остров и устроила пышное погребение. Для могилы она выбрала место в кипарисовой роще на берегу моря. Тело сожгли на большом костре. Пепел же принцесса собрала сама, положила в урну, сделанную из цельного изумруда, и захоронила. На могиле установили надгробие из черного мрамора, украшенное четырьмя бронзовыми статуями. Надпись на нем, сделанная золотыми буквами, гласила:

Здесь покоится несчастный принц Аквамарин,
Тот, что по воле феи злой
Был осужден изгнание терпеть;
Его увидев, умереть
На месте должен был любой.
Но, чтоб хоть раз тебя узреть,
Я отдала бы жизнь, любимый мой.

Около этой гробницы принцесса проводила все время, свободное от придворных церемоний. Теперь она не боялась признаться в своей любви к принцу Аквамарину и говорила о ней во весь голос ручьям и прудам, нарушая лесное безмолвие вздохами и стенаньями. Итак, принцесса думала, что принца больше нет на свете. Но напрасно она сокрушалась, напрасно оплакивала его! Принц Аквамарин был жив. Вот как все произошло: о том, что дочь короля острова Ночи живет в башне посреди моря, прослышали пираты и, надеясь получить крупный выкуп, решили ее похитить; однако вместо принцессы они нашли в башне принца Аквамарина; он отчаянно сопротивлялся, но одолеть пиратов в одиночку не смог и должен был покориться силе. Первого из нападавших принц задушил, остальные же набросились на него скопом, схватили, привязали к мачте своего корабля и подняли паруса. Так он был принужден покинуть башню, где наслаждался обществом принцессы.

Пиратам не долго пришлось ждать наказания за свою дерзость: как только корабль миновал область вечного мрака, окружавшую остров Ночи, и заблистали первые лучи солнца, все они попадали мертвыми, увидев принца Аквамарина. Однако положение принца оставалось незавидным. Привязанный к мачте, он был обречен на голодную смерть и не мог рассчитывать на помощь, ибо любой, кто заметил бы его, тотчас же погиб бы сам. Корабль плыл, куда нес его ветер. Наконец он наткнулся на песчаную мель и повалился на бок. Рядом возвышался до самого неба неприступный утес. Принцу не оставалось ничего другого, как только дожидаться близкого конца. Но даже чувствуя дыхание смерти, он думал лишь о своей принцессе. Силы его убывали, свет померк в глазах, он уже ничего не видел и безжизненно поник. Долго длилось его забытье, но все же он очнулся. Каково же было его удивление, когда, придя в себя, он увидел, что лежит на лугу! Он попытался встать, но не смог — не хватило сил. Тщетно гадал он, как очутился здесь, и вдруг увидел незнакомку с корзиной фруктов в руках.

— Бедный принц, — заговорила она, подойдя к нему, — еще не настал конец вашей жизни, которую боги оберегают, несмотря на заклятье феи Чернобрады.

Услышав ненавистное имя, принц чуть было снова не лишился чувств, но незнакомка продолжала:

— Я фея, живу на этом скалистом острове, к которому принесло ваш корабль. Гуляя здесь на лугу, я сверху увидела вас, мне стало вас жаль, и я вызволила и перенесла вас сюда. Феи всеведущи, и мне известна ваша судьба.

Я знаю и ваши сокровенные мысли. Знаю, что вы влюблены в принцессу и что приговор судьбы мешает вам увидеть друг друга, ибо это грозит смертью вашей возлюбленной, но знаю также, что придет день, когда ваши беды кончатся.

Эти обнадеживающие слова вполне вернули принца к жизни. Он встал на колени перед своей избавительницей.

— Встаньте, принц, — приказала фея. — Вам дозволено остаться здесь всего на один день, а я хочу многое показать вам.

Они углубились в лес, окаймлявший луг, и вскоре очутились перед медными воротами необычайной толщины. Еще не дойдя до них, принц услышал душераздирающие вопли, а подойдя, прочел такую надпись:

Здесь любовь вершит свой суд.

Фея прикоснулась волшебным жезлом к воротам, и они распахнулись. Принц вошел и увидел большую площадку, обнесенную железной решеткой. Множество ручьев с прозрачной, как стекло, водой, протекало по ней, а над ними склонились принцы и принцессы — их было столько, что и не счесть, — и, казалось, пристально разглядывали что-то. Судя по всему, то, что они видели, причиняло им жестокую муку: они жалобно кричали, но оторваться не могли.

Принц Аквамарин спросил у феи, что все это означает.[116]

— Здесь, — отвечала она, — Любовь карает тех, кто согрешил против нее. Неверные любовники постоянно видят в ручье, как их новые подруги вкушают блаженство в объятиях другого и смеются над их страданиями. Они покинули своих прежних возлюбленных ради новых, пожертвовав счастьем взаимной любви, а те предали и презрели их самих, и теперь они терзаются раскаянием и яростью. Такое наказание определено им навечно. Ревнивцам ясно представляется все то, что еще распаляет их ревность. Ветреники обретают постоянство, но зато беспрестанно видят, как их бесстыдно предают те, кому они верили. Словом, каждый испытывает на себе боль, которую причинял другому, и пыткам этим не будет конца.

Наконец они покинули это страшное место, фея отвела принца к скале, близ которой он потерпел бедствие, и сказала:

— Любовь доверила мне не только карать изменников, но и вознаграждать верных влюбленных. Правда, я не могу снять с вас проклятье Чернобрады, но вот эта волшебная палочка выручит вас там, где без нее вы бы пропали. Стоит три раза повернуть ее, и все, кого вы пожелаете усыпить, тут же заснут, если же вы повернете ее в другую сторону, сон так же быстро отлетит от них. А это значит, что вы сможете, когда захотите, появляться среди людей, не убивая их, ведь они не будут смотреть на вас. По это еще не все: корабль, на котором вы прибыли сюда, отныне будет сам направляться, куда вы ему прикажете. А теперь прощайте, принц, и верно служите Любви, помните, что это божество никогда не оставляет тех, кто истинно ему привержен.

Разумеется, принц, только и думавший о принцессе острова Ночи, велел кораблю плыть к Темной башне, туда, где царил беспросветный мрак, но где он мог хотя бы внимать голосу своей возлюбленной. Когда же корабль пристал к башне, он бросился в воду и вплавь достиг берега острова в том месте, где к нему подходит кипарисовая роща. Пробираясь от дерева к дереву и от куста к кусту, он набрел на гробницу и прочел надпись на ней:

Здесь покоится несчастный принц Аквамарин.

Озадаченный, принц стоял у могилы, не зная, что подумать, пока какой-то шум не вывел его из оцепенения и не заставил спрятаться, чтобы его никто не увидел. Шум приближался — то была колесница принцессы. С первого же взгляда принц признал в ней ту, что была нарисована на портрете. Она сошла на землю, подошла к надгробию, приникла к нему и оросила слезами.

Принц решил, что, не найдя его в башне, принцесса сочла его мертвым. Укрытый густым кустарником, он жадно разглядывал принцессу, с радостью убеждаясь, что портрет и оригинал схожи, как две капли воды. Тут в памяти его всплыло предсказание мага о том, что он увидит желанную принцессу лишь у своего надгробья. Все так и случилось, и он не только видит ее, но и уверен в том, что она его любит. Никогда еще проклятье Чернобрады не казалось ему столь обременительным. С каким восторгом бросился бы он к ногам принцессы, не удерживай его страх послужить причиной ее смерти. Боясь, как бы она не обернулась в его сторону, он старался не дышать. Какой влюбленный выдержит такую муку: найти свою возлюбленную после долгих-долгих поисков и прятаться от ее взоров. К тому же принц не мог известить принцессу о том, что он вернулся. Впрочем, как ни велики были его терзанья, но принцесса горевала еще больше. Она обливалась слезами и никак не могла оторваться от дорогой гробницы. Тут-то принц и вспомнил о волшебной палочке, подарке феи. Пустив ее в ход, он усыпил принцессу, вышел из своего убежища и приписал на памятнике такие слова:

Грустна, как прежде, и по-прежнему верна,
Явилась тень моя развеять ваше горе.
Скорей туда, где башня тьмы возведена, —
И обретете радость вскоре.

Принц мог бы еще долго с упоением разглядывать прелестную принцессу, если бы не страх: он еще не был уверен в надежности волшебной палочки. Поэтому он оторвался от сладостного созерцания, расколдовал принцессу и помчался снова на берег. Вскоре он уже снова сидел в Темной башне, снедаемый любовной тоской.

Как только над остальным миром забрезжила заря, принцесса острова Ночи вышла из дворца и направилась к могиле мнимого принца Аквамарина. Строки, написанные накануне рукою настоящего принца, бросились ей в глаза. Радостное волнение охватило принцессу при мысли, что она сможет еще раз поговорить со своим возлюбленным, и, сгорая от нетерпения, она словно на крыльях полетела на берег, села в лодку и поплыла к заветной башне. А принц, услышав плеск воды о борта приближающейся лодки, возликовал душой. Потекла долгая беседа. Уверенная, что говорит с тенью, принцесса без смущения открыла свое сердце. Принц узнал, как велика ее любовь и ее скорбь о его кончине.

И тогда он не выдержал и рассказал принцессе все, как было на самом деле: как на него напали и захватили в плен пираты, хотя он боролся один против всех и даже убил одного разбойника — его-то останки принцесса и удостоила пышного погребения; как он, привязанный к мачте, чуть не умер от голода и как его спасла фея. Услышав все это, принцесса почувствовала, что принц стал ей еще дороже. Разве не вытерпел он столько мук ради нее? И разве не справедливо было бы вознаградить его за это всей нежностью ее любящего сердца? Влюбленные поклялись друг другу в вечной верности. Принцесса покинула башню и вернулась во дворец бесконечно счастливая тем, что вновь обрела своего милого друга. С тех пор не проходило дня, чтобы она не наведалась в Темную башню. Они любили друг друга с одинаковым пылом и были так счастливы, как только могут быть счастливы смертные. Они разговаривали часами и не могли наговориться вдосталь. И хотя принц Аквамарин страдал от того, что лишен возможности видеть принцессу, но его согревала надежда на то, что в один прекрасный день все его беды кончатся, как было обещано феей. Он любил и был любим, и это заменяло ему все на свете. Но завистливая судьба не дала продлиться их счастью и обрушила на них новые несчастья.

Однажды, когда принцесса в своем легком челноке была на полпути к башне, ее застигла буря, разыгравшаяся так внезапно, что она не успела ни вернуться назад, ни доплыть до башни. Высокая волна захлестнула и опрокинула лодку. Принцесса закричала от ужаса так громко, что поджидавший ее принц Аквамарин услышал и не медля прыгнул в воду, поняв, что принцесса тонет. Он так торопился прийти ей на помощь, что забыл взять с собою волшебную палочку. Плыть пришлось долго, так как принцессу уносило все дальше в море. Принц плыл на ее крики, но они внезапно оборвались, и он подумал, что принцесса утонула. Представьте себе его отчаяние! Он боролся с волнами, собрав последние силы, и вот увидел принцессу на поверхности воды, она не шевелилась и казалась мертвой. Принц притянул ее к себе и направился к ближайшему из двух видневшихся вдали островков. Больше всего он боялся, как бы принцесса не пришла в себя. Случись это, и ее бы уже ничто не спасло от смерти, а потому, чуть только вытащив ее на берег, принц принужден был оставить ее в таком плачевном состоянии. Все равно привести ее в чувство он не мог — услуга обернулась бы для нее гибелью, а так оставалась, по крайней мере, надежда, что ей окажет помощь кто-нибудь другой. Он спрятался поблизости в пещере, откуда мог, не будучи замеченным, наблюдать за всем происходящим. Не прошло и минуты, как он увидел выходящего из лесу страшного великана. Найдя лежащую без чувств на берегу принцессу, он поглядел на нее, а затем выхватил из-за пояса огромнейшую саблю, ухватил принцессу за волосы, обмотал их вокруг своей ручищи и уже собирался обезглавить ее, но крик принца заставил его оглянуться — и в тот же миг он упал мертвым.

То был страшный остров Великанов, где существовал жестокий обычай убивать каждого, кто сюда попадет, будь то случайный странник или жертва кораблекрушения. Принц поднял принцессу и снова пустился вплавь, пока не достиг соседнего острова. Там он положил ее на траву, ковром устилавшую берег, и спрятался в лесу. Как раз в это время случай привел сюда охотившегося в тех местах короля острова. Его поразила красота принцессы, хотя и несколько потускневшая сейчас, когда она лежала в обмороке. Он спешился, позвал слуг и велел отнести принцессу в свой дворец. Принц Аквамарин проводил ее взглядом, приблизиться же не посмел. Лишь когда король и его свита окончательно скрылись из виду, он покинул пещеру. Что за несчастный жребий: другие влюбленные упорно ищут встреч с теми, кого любят, он же должен столь же упорно этих встреч избегать!

Оставаться дольше на острове принц не мог — слишком опасен для людей был его вид. И он вернулся в Темную башню, решив взять свою волшебную палочку, поскорее вернуться сюда и забрать принцессу. Но внезапная буря, длившаяся несколько дней, помешала ему сразу же выйти в море. Когда море наконец стихло, принц велел волшебному кораблю, который подарила ему фея, плыть туда, где он оставил принцессу. Сойдя на берег, он трижды повернул волшебную палочку и усыпил весь остров. После этого, ничего не опасаясь, он направился прямо в королевский дворец, но принцессу там не нашел. Самого короля сон настиг в то время, как он, судя по всему, отдавал какие-то распоряжения. Принц обыскал парк, вышел на другой берег острова и увидел там башню. Он пошел к ней. Башню окружала железная ограда. Внизу была темная каморка, куда свет проникал лишь через узенькое зарешеченное окошко. Над ней располагалась вторая такая же, а на самом верху помещалась стража, охранявшая башню днем и ночью. Принц заглянул через окошко в нижнюю каморку. И кого же, о боги, он увидел — свою принцессу! Она сидела, подперев голову рукой, заплаканная и совершенно измученная.

От жалости у принца едва не разорвалось сердце. Но как узнать, почему принцессу заточили в темницу, — разбудить ее теперь же он не осмеливался! Оставалось только одно: проникнуть в верхнюю каморку, которая, на счастье, оказалась незапертой. Так он и поступил, а затем, трижды повернув палочку в обратную сторону, разбудил одну только принцессу и окликнул ее. Радость принцессы, услышавшей голос своего возлюбленного, не поддается описанию! Что за чудесное пробуждение! Поначалу она решила, что еще спит. Но все же подбежала к окну и вскоре убедилась, что голос принца ей не пригрезился и сам он в той же башне. Как же он здесь очутился? Принцесса хотела спросить об этом принца Аквамарина, но он опередил ее.

— Какой варвар, какой бесчеловечный злодей может держать мою принцессу в тюрьме? — вскричал принц.

— Как я попала на этот остров, я и сама не знаю, — отвечала принцесса. — Я плыла, как обычно, к вам в Темную башню, как вдруг налетела буря и разбила мою лодку. Я потеряла сознание, а пришла в себя уже здесь благодаря заботам короля. Неведомо как очутилась я в его дворце. Он же говорит, что нашел меня на берегу.

Тогда принц Аквамарин объяснил принцессе, что это он спас ее, рассказав о буре, о кровожадном великане.

— Но за что вас бросили в тюрьму? — снова спросил он. — Какое преступление могла совершить моя принцесса?

— О! — воскликнула принцесса. — Мое преступление заключается в том, что я люблю вас и не захотела изменить клятве быть верной вам до гроба: король предложил мне разделить с ним трон, если я отвечу на его любовь, но ни его просьбы, ни угрозы не могли склонить меня на это. Не добившись ничего добром, жестокий король решил действовать принуждением, навсегда лишив меня свободы. Он приказал заточить меня в эту башню, которую когда-то воздвигла некая фея и которую он один может открыть. Так что никто на свете не может вырвать меня из рук мучителя, но теперь мне ничего не страшно — ведь я снова могу говорить с моим возлюбленным.

— Зато я страшусь за вас, — возразил принц. — Что еще придется вам вытерпеть и как вызволить вас из этого ужасного места?

Когда слова иссякли, влюбленные горько заплакали, но наконец принц Аквамарин вспомнил о короле и разбудил его, чтобы он чего-нибудь не заподозрил. Очнувшись, король устремился в башню, где была заточена принцесса острова Ночи. Он был удивлен настигшим его внезапным сном и понял, что принцессе помогает некая волшебная сила. Но подозрения его утихли, когда он нашел принцессу на прежнем месте. При виде прекрасной пленницы в нем снова взыграла страсть. Он стал уговаривать ее подчиниться его воле, грозил, что если она будет упорствовать, ей придется еще хуже.

Принц Аквамарин слышал его неистовые угрозы. Не раз порывался он предстать перед королем и покарать его смертью за муки, которые он причиняет принцессе. Но что тогда стало бы с нею и с ним самим? Ведь дверь тюрьмы мог открыть только король. И, утолив жажду мести, принц отрезал бы принцессе путь к спасению. Поэтому, смирив гнев во имя любви, он решил отложить наказание короля до того времени, когда принцесса будет на свободе.

Когда король наконец ушел, принц усыпил стражу и они с принцессой придумали план ее освобождения. Затем он вернулся на корабль и направил его к Темной башне, куда как раз в это время явился король острова Ночи, чтобы разделить с принцем скорбь о пропавшей дочери. Принц рассказал ему обо всем, что произошло, и прибавил, что не видит другого средства освободить принцессу, кроме как захватить в плен короля-мучителя и держать его самого в заточении до тех пор, пока он не согласится отпустить свою узницу. Вняв этому совету, король острова Ночи снарядил небольшой отряд, и они отправились на волшебном корабле принца туда, где томилась принцесса. Снова пустив в ход волшебную палочку, принц стремглав помчался к башне. Но напрасно звал он принцессу — ее не было. Принц бросился во дворец, но и там было пусто. Он обыскал весь остров — тщетно. Наконец, поняв, что план похищения сорвался, он вернулся на корабль, где оставил усыпленными короля острова Ночи и его воинов, и приказал волшебному судну плыть туда, где находилась принцесса. Долго плыл по морю корабль, пока не остановился у заросшего густым лесом острова. Вооружившись своей палочкой, принц усыпил всех здешних жителей и направился в город, видневшийся в дальнем конце рассекавшей лес аллеи. Там, на площади перед большим дворцом, он увидел толпу людей — все население острова, — обступившую сложенный посредине высокий костер. С великим изумлением он увидел, что на самой вершине костра к столбу привязана принцесса, а с нею рядом тот король, что домогался ее любви; пламя уже подступало к их ногам. Он горячо возблагодарил богов, которые привели его сюда как раз вовремя, чтобы успеть спасти принцессу. Отвязав свою возлюбленную и взяв ее на руки, он затем пробудил жителей острова и, представ перед ними, воздал им смертью за их злодеяния. Ибо эти варвары напали на остров, где жила в заточении принцесса, захватили ее и короля и теперь собирались убить их обоих. Явись принц Аквамарин хоть минутой позже — и принцессы уже не было бы в живых. Он отнес ее на корабль, доставил вместе с отцом на остров Ночи, а сам вернулся в Темную башню.

Очнувшись от волшебного сна, принцесса и король поспешили изъявить свою благодарность принцу Аквамарину. Теперь, когда принцесса была стольким обязана ему, она полюбила его еще сильнее. Стоило ей вновь услышать любимый голос, как она тут же забыла обо всех перенесенных тяготах и муках. Но увы! Счастье не может долго сопутствовать любви.

Неподалеку от острова Ночи лежал другой остров, которым правил сын феи Чернобрады. И был он еще во сто крат зловреднее своей матери. Свет не видывал такого урода. Это был карлик, а два горба — один спереди, другой сзади — делали его еще безобразнее. Маленькие, глубоко запавшие глаза с вывороченными красными веками, вздернутый нос, спутанные рыжие космы, лоб весь в морщинах, шишках и шрамах, гнилые зубы, бескровные, свисающие до самого подбородка губы, кривые ноги, а сердце еще страшнее, чем все остальное, вместе взятое. Однажды, пролетая над островом Ночи на влекомой драконами колеснице, он заметил принцессу, которая гуляла в дворцовом парке. И она так понравилась ему, что он тотчас спустился на землю и потребовал, чтобы король отдал ее ему в жены. Король ужаснулся, но, страшась коварства и злобы колдуна, пожертвовал дочерью ради своего народа. Он знал могущество сына Чернобрады. Знал, что, если ему откажут, он в отместку уничтожит весь остров. Злополучная принцесса была отдана этому мерзкому горбуну, и он унес ее в свой дворец. Это было похуже всего, что случалось с нею раньше. Все произошло так быстро, что у нее даже не было возможности предупредить принца Аквамарина. Новоявленный жених потребовал, чтобы она следовала за ним немедленно.

Отчаяние принцессы было беспредельно. Не меньшей была и тревога принца Аквамарина. Заподозрить принцессу в неверности он не мог и не знал, как объяснить ее долгое отсутствие. Он предпочел бы смерть мукам неизвестности, но что сталось бы с ним, узнай он, в чьих руках она очутилась!

Супруг запер принцессу на сто замков в бронзовом дворце и стерег ее днем и ночью. Рядом с опочивальней принцессы располагалась комната, в которой он предавался каким-то таинственным занятиям. От принцессы он отходил только затем, чтобы перейти туда, и так круглые сутки. Окон во дворце совсем не было. А освещала его волшебная лампа, которая могла летать по воздуху и светить, где ей прикажут.

Принцесса плакала все дни напролет и с болью в сердце думала о том, в какую тревогу повергло ее исчезновение принца Аквамарина, — она любила его по-прежнему. Но сделать что-нибудь была бессильна.

Злобный карлик не спускал с нее глаз. А в те редкие минуты, когда она оставалась одна, она могла лишь оплакивать свою участь.

Но вот однажды ночью, когда колдун, казалось, спал крепче обычного, принцесса решила разузнать, что же было в той комнате, где он так часто уединялся. Она вытащила у него ключ, тихонько встала и велела волшебной лампе освещать ей дорогу. Выйдя из спальни и проникнув в заветную комнату, она увидела стол, на котором лежала какая-то книга и стояло великое множество флаконов. На каждом был ярлык, и принцесса подошла поближе, чтобы прочитать их. Первый же флакон, который ей попался, содержал, судя по надписи на ярлыке, снотворную жидкость; чтобы усыпить кого-нибудь на сто лет, достаточно было окропить его глаза всего лишь одной ее каплей. Недолго думая, принцесса схватила склянку и на цыпочках, чуть дыша, подошла к постели мужа. Не теряя драгоценного времени на то, чтобы вытаскивать пробку и отсчитывать капли, она просто-напросто разбила флакон об голову ненавистного урода, усыпив его таким образом не на сто, а на сто миллионов лет. Оставшись госпожой всего дворца, она вернулась в ту, прежнюю комнату, открыла лежащую на столе книгу и принялась читать ее. Оказалось, что все флаконы заключали в себе судьбу разных принцев и принцесс со всех концов света, которых заколдовали фея Чернобрада и ее сын, и что чары продлятся до тех пор, пока не разбит флакон. Она поискала и нашла флакон с судьбой своего возлюбленного, взяла его и, лелея мысль о том, как снимет проклятье с принца Аквамарина, выбежала из дворца колдуна, перебив предварительно все флаконы, кроме одного. В нем была живая вода, притом такая, которая не только воскрешала людей, но и делала их кроткими и добрыми; эту склянку она также прихватила с собою.

Принцесса пустилась по морю прямо к Темной башне. Вернуться на остров к отцу она не решалась, чтобы не прогневать его. Любовь влекла ее туда, где был ее принц.

А уж как обрадовался принц Аквамарин, услышав голос принцессы острова Ночи! По ее просьбе он спустился из башни на палубу ее корабля. Принцесса рассказала ему обо всем, что с нею было, а потом разбила флакон, разрушив чары феи Чернобрады. Между тем корабль, никем не управляемый, отплывал все дальше от Темной башни. Вот уже заблистали лучи солнца и влюбленные наконец-то увидели друг друга. Это счастье заставило их забыть обо всем, и судно, лишенное кормчего, налетело на риф и разбилось. Принц помог принцессе доплыть до недалекого берега, а выбравшись на сушу, узнал тот самый остров людоедов, куда когда-то занесла его буря. Теперь здесь не осталось ни души. Принц показал принцессе поляну, где лежали тела всех населявших прежде остров дикарей, которые умерли, взглянув на него. Их вид пробудил жалость принца, и он предложил принцессе воскресить их с помощью живой воды. Принцесса охотно согласилась. Они сбрызнули волшебной жидкостью мертвых дикарей — те ожили и, утратив свою прежнюю свирепость, признали принца с принцессой своими законными владыками. Вскоре остров, еще недавно наводивший на всех ужас, чудесно преобразился и стал именоваться Счастливым.

Новые волшебные сказки

Принц Семицвет[117]

Жил-был на свете король; женился он давно, а детей у него все не было. И вот наконец небо послало ему дочь, да такой великой красоты, что он решил назвать ее самым, как он считал, подобающим для нее именем — Милей-чем-фея. Добрый государь не подумал, что подобное имя непременно навлечет на ребенка ненависть грозных фей. И правда: феи, как узнали об этом имени, исполненном гордыни, сейчас же вознамерились схватить ту, что его носила, и если не подвергнуть ее жестоким пыткам, то, по крайней мере, спрятать от людских глаз.

Совершить эту месть поручили самой древней из всех фей. Звали ее Лагрея, и была она такая старая, что у нее остался всего один глаз и один зуб, да и те приходилось на ночь класть в живую воду. К тому же она была такая злая, что занималась лишь одним дурным делом — исполняла все черные и злобные замыслы своих подруг. С ее опытом и злонравием ей ничего не стоило выкрасть Милей-чем-фею. Девочка, которой шел только восьмой год, чуть не умерла от страха, оказавшись одна-одинешенька в лапах такого страшилища. Около часа шли они под землей и наконец очутились в великолепном дворце, окруженном чудными садами; Милей-чем-фея немного приободрилась, особенно когда заметила, что ее кот и песик пришли за нею следом.

Старуха отвела ее в хорошенькую комнатку, где она должна была жить, и строго-настрого наказала поддерживать огонь в камине, чтобы не погас, а еще поручила беречь пуще глаза, чтобы не разбились, две склянки. Сопроводив оба приказания самыми ужасными угрозами, старуха ушла, а девочка осталась, вполне довольная, что может гулять по дворцу и делать всего два дела, притом нетрудных. Несколько лет она примерно исполняла свои обязанности и так привыкла жить одна, что совсем позабыла двор короля, своего отца.

Однажды она весело играла у прелестного родника, что находился посреди сада, как вдруг лучи солнца ударили в прозрачные волны и возникла семицветная радуга, такая яркая и красивая, что Милей-чем-фея не поверила своим глазам. Из радуги донесся голос, и его звуки еще больше пленили ее. Казалось, то был голос юноши. Речи его были столь приветливы и приятны, что сами собою рождали представление о привлекательнейшей наружности; но воображение не находило себе опоры — обладатель голоса оставался невидим.

Прекрасный Семицвет поведал Милей-чем-фее, что он еще очень молод, что отец его — могущественный король и что Лагрея, дабы отомстить его родителям и причинить им горе, на несколько лет лишила его природного обличья и заперла в этом дворце. Поначалу ему было очень тяжело выносить эти испытания, но теперь, говоря без утайки, он боится, как бы они вдруг не прекратились, ибо ему выпало счастье увидеть Милей-чем-фею, и он осмелился ее полюбить. К этому объяснению добавились и другие, еще более любезные, которые взволновали Милей-чем-фею тем сильней, что услада нежных, манящих слов была ей в новинку.

Принц мог появляться и вести разговор лишь в виде семицветной радуги. Значит, для желанного явления было необходимо, чтобы вышло солнце и лучи его попали в воду. Милей-чем-фея не упускала ни одного случая повидать своего возлюбленного. Однажды их беседа оказалась такой интересной, минуты пролетели так быстро, что доверенный ей огонь погас.

Лагрея, вернувшись, заметила оплошность и, не выказывая ни малейшего недовольства, с радостью ухватилась за этот предлог, чтобы показать прекрасной юной пленнице всю силу своей ярости. Она приказала девочке назавтра поутру отправляться за огнем к Локриносу и снова разжечь погасший камин. Этот Локринос был кровожадное чудовище, он пожирал всех, кто попадался ему на пути, и особенно девушек. Милей-чем-фея с бесконечной кротостью повиновалась приказу и пошла к Локриносу, как на верную смерть, не сумев даже попрощаться с возлюбленным. В лесу какая-то птичка велела ей подобрать в ближайшем роднике камешек, сияющий словно звезда, и использовать его, как придет время. Милей-чем-фея последовала совету и пошла дальше. По счастью, когда она добралась до Локриноса, дома оказалась только его жена, которая, увидев юную принцессу, прониклась к ней состраданием (красота всегда привлекает внимание — в этом одно из великих ее преимуществ); но еще сильней поразил жену чудовища блеск камня, который принцесса ей поднесла. Одним словом, она дала девушке огня, а в благодарность за красивый камешек подарила другой, сказав, что однажды он может ей пригодиться; и затем отослала ее, не причинив никакого зла.

Лагрея была несказанно удивлена и раздосадована такой невероятной удачей, а Милей-чем-фея в нетерпении едва дождалась подходящего момента, чтобы рассказать наконец принцу Семицвету обо всем, что с нею случилось, и о том, как она рада снова его увидеть. Впрочем, ничего нового он от нее не узнал: ему поведала о происшествии одна фея, его родственница и покровительница.

Страшась навлечь новые опасности на предмет своей пылкой любви, принц придумал более удобный, чем прежде, способ встречаться, и не было дня, чтобы Милей-чем-фея им благополучно не воспользовалась. Как велел ей возлюбленный, она ставила на окно своей комнаты тазик с водой; радуга возникала в тазике, словно в роднике, и Милей-чем-фея виделась с возлюбленным, не удаляясь ни от огня, ни от склянок, куда старуха клала на ночь свой зуб и свой глаз. Некоторое время им удавалось пользоваться каждой солнечной минуткой; за нежными беседами дни летели незаметно.

Но вот однажды принц Семицвет явился на свидание в глубокой печали. Он узнал, к своему отчаянию, что его вот-вот должны увезти из этих дорогих ему мест, и притом неизвестно куда. Легко представить себе горе наших влюбленных; они постарались не упустить ни единого лучика солнца и назначили свидание на завтра.

Завтра наконец наступило, но погода, к несчастью, была пасмурной. Несколько часов прошло в том нетерпеливом ожидании, что ведомо одной лишь любви, и вот на минуту выглянуло солнце. Милей-чем-фея бросилась к тазику, но в спешке пролила всю приготовленную накануне воду. Другой воды, кроме той, что была в доверенных ей склянках, у нее под рукой не нашлось. Дело шло о том, чтобы в последний раз повидать возлюбленного перед разлукой. Она без колебаний разбила обе склянки, и перед нею возникла радуга. Надобно знать, что дар речи у принца, запрещенный ему, зависел от яркости цветов радуги. Прощание их было исполнено нежности; принц признавался ей в самой искренней и пылкой любви, обещал сделать все, чтобы вызволить ее из плена, в котором против своей воли ее оставлял, и соединиться с нею узами брака, моля дать на него согласие. Милей-чем-фея со своей стороны поклялась, что у нее никогда не будет иного супруга, кроме принца, и что она готова пойти на смерть, дабы вновь его разыскать.

Судьба, столь жестоко их разлучившая, не позволила им прощаться дольше. Семицветная радуга пропала, и Милей-чем-фея, в безграничном своем горе готовая на все, пустилась в путь, взяв с собою песика, кота, ветку мирта и камешек, что дала ей жена Локриноса. Есть ли предел храбрости, какую, случись нужда, вселяет в сердце любовь? Ведь иных спутников и иного вожатого, кроме случая да отчаяния, v юной принцессы не было.

Лагрея, вернувшись, обнаружила, что пленница бежала, и в бешенстве немедленно устремилась в погоню. Она настигла бедняжку в ту самую минуту, когда та, измученная усталостью, прилегла отдохнуть в пещерке, которой обернулся взятый в дорогу камешек. Лагрея уже приготовилась было схватить Милей-чем-фею, но тут верный песик, охранявший хозяйку, так больно укусил старуху, что она налетела на камни пещеры и сломала свой единственный зуб.

Пока она приходила в себя от боли и ярости после таких злоключений, девушка успела убежать довольно далеко. Страх перед столь близкой опасностью заставил ее на время забыть об усталости; но в конце концов она упала, изнемогая, не в силах держаться на ногах.

При этом ветка мирта, что она несла, случайно коснулась земли и превратилась в зеленую беседку. Девушка надеялась спокойно в ней отдохнуть, но Лагрея, одержимая жаждой мести, снова пустилась вдогонку за нашей бедной принцессой и появилась перед нею как раз тогда, когда та начала засыпать. Но кот, забравшийся на ветку беседки, выручил хозяйку не хуже, чем несколько часов назад песик. Он прыгнул прямо в лицо Лагрее, вырвал ее единственный глаз и раз навсегда избавил Милей-чем-фею от преследований безжалостной феи. Однако едва принцесса оправилась от такого потрясения, как почувствовала муки голода и усталости. В ужасающем виде, еле живая, добрела она из последних сил до маленького бело-зеленого домика.

Его хозяйка, прекрасная дама, одетая тоже в белое и зеленое, жила одна и встретила девушку как нельзя лучше. Когда Милей-чем-фея сытно пообедала и выспалась на лучшей в мире постели, дама предсказала ей, что после тяжких испытаний все ее желания исполнятся. На прощание она поцеловала девушку и дала ей орех, наказав разбить его лишь в крайнем случае. Еще много лишений перенесла Милей-чем-фея, прежде чем оказалась перед точно таким же домиком, где ее встретила точно такая же дама. Она и здесь получила подарок на тех же условиях — только не орех, а золотой гранат. Грустная и усталая, принцесса снова отправилась в путь, полный немыслимых тягот, и ее в третий раз приютила хозяйка домика, как две капли воды похожего на те, что ей уже встречались.

Домики эти принадлежали трем сестрам, тоже волшебницам; сестры так походили друг на друга внешностью и нравом, что им захотелось иметь и одинаковые жилища и одежду. Занимались они тем, что помогали всем несчастным: словом, они были столь же кроткими и добрыми, сколь злобной и жестокой была покойная Лагрея. Третья фея утешила Милей-чем-фею, убедила ее не отступаться от своей цели и пообещала, что труды ее будут вознаграждены. С этими словами она подарила девушке флакон из горного хрусталя, приказав не открывать его, пока не подоспеет крайняя необходимость. Героиня наша поблагодарила ее с той кротостью и признательностью, что даруются лишь печалью и надеждой, и удалилась в самых приятных раздумьях.

Спустя несколько часов дорога привела ее в чудесный лес. Воздух здесь был свеж, повсюду разливалось сладостное благоухание. Не прошла она и сотни шагов по этому прекрасному лесу, как увидела серебряный замок, который висел между четырьмя громадными деревьями на длинных и толстых серебряных цепях и тихо покачивался от дуновений нежного зефира, чей шелест мог любому навеять мирный сон.

При виде замка надежды Милей-чем-феи на близкий конец своих испытаний удвоились, — видно, то было тайное предчувствие; правда, надежды эти немного ослабли, когда она заметила, что замок висит в воздухе и что в нем нет ни двери, ни окон. Ни на минуту не усомнившись (я так никогда и не узнал почему), что пора использовать подаренный ей орех, она разбила скорлупу, и оттуда выскочил привратник, такой же маленький, как и его темница. С пояса у него свисал на цепочке золотой ключик величиной с полбулавки. Милей-чем-фея поднялась к замку, словно по лестнице, по одной из цепей, касавшейся земли. В руках она держала маленького привратника, который, несмотря на крошечный рост, открыл своим ключиком неприметную глазу дверь, и та сразу выросла, пропуская Милей-чем-фею. Внутри прекрасного замка находился великолепный зал; его освещали прикрепленные к своду потолка золотые звезды и драгоценные камни. Посреди зала висела на золотых веревках дивная кровать с постелью всех семи цветов радуги, покачиваясь вместе с замком и навевая сладкий, крепкий сон.

На этой-то чудесной постели и уснул принц Семицвет,[118] красотою затмевавший все, что его окружало, — уснул после того, как его разлучили с Милей-чем-феей, которую он любил больше всего на свете. Когда бы не колдовство, он бы не знал ни минуты покоя от горя и любви, а при виде возлюбленной мог лишиться рассудка от счастья.

Милей-чем-фея, несмотря на все предчувствия, не решалась целиком предаться созерцанию того, кто, казалось, был хозяином столь необычного и роскошного жилища. Она боялась, что на лице, уже пленившем ее, не отразятся чувства ее любимого и звуки его голоса. Но, не успев еще разобраться в движениях своей души, она самолюбиво обиделась на бесчувственность и безразличие, с которыми ее встретили. Она уже двадцать раз рассказала обо всех выпавших на ее долю тяготах и лишениях, и говорила очень громко, но принц по-прежнему казался спящим. Тогда Милей-чем-фея прибегла к помощи граната: когда она раскрыла плод, зернышки его, маленькие скрипки, поднялись к потолку и тут же заиграли прелестную, нежную и благозвучную мелодию. Принц проснулся, но не до конца — он чуть приоткрыл глаза и сразу стал несравненно прекраснее.

Милей-чем-фея, нетерпеливо ожидая, когда принц наконец узнает ее, открыла свой последний подарок — флакон, и оттуда появилась маленькая Сирена. Она заставила умолкнуть скрипки и пропела на ухо принцу о страданиях искавшей его любимой; к рассказу она добавила несколько легких упреков — и принц проснулся окончательно.

В восторге бросился он к ногам Милей-чем-феи. В ту же минуту стены зала отворились; в центре его воздвигся золотой трон, усеянный драгоценными камнями. Появился многочисленный пышный двор, за ним — невиданной красоты колесницы, на которых восседали прекраснейшие дамы в богатых нарядах. Та колесница, что двигалась во главе, превосходила роскошью все остальные. Как нетрудно догадаться, дама, восседавшая на ней, и была королевой этого двора. Дама эта, еще очень красивая, хоть и не первой молодости, была матерью принца Семицвета. Она поведала сыну, что отец его умер и гнев фей утих, так что теперь уже ничто не мешает ему вступить во владение своими верными народами, которые жаждут ему повиноваться. Свои слова королева сопровождала самыми разнообразными ласками; двор, присутствовавший при разговоре, выразил новому королю всю возможную радость и приветливость. В другое время тот был бы вне себя от счастья, но теперь им владело одно желание — провозгласить Милей-чем-фею королевой всех вверенных ему государств. Он хотел было заручиться поддержкой своего нового двора за одну лишь красоту Милей-чем-феи; но тут три бело-зеленые сестры, явившиеся, когда их меньше всего ждали, объявили всем о происхождении девушки, и после их рассказа ликование двора стало всеобщим и единодушным.

Королева-мать посадила влюбленных на свою колесницу и повезла в столицу страны. Жители города встретили их столь радостными возгласами и криками, что нельзя и передать. В тот же день отпраздновали свадьбу; но любовь их нисколько не уменьшилась. Даже годы оказались не властны ни над их красотой, ни над их чувствами. Долгие века прожили они в любви своих подданных и передали в наследство детям свои совершенства и состояние.

Маленькая зеленая лягушка[119]

В какой-то части света, а в какой именно не знаю, жили по соседству два короля, двоюродные братья; одного звали Перидор, другого — Диамантин. Им покровительствовали феи, но я бы уклонился от истины, если бы не сказал: гораздо больше, чем сами феи, любили обоих принцессы, на которых волшебницы их женили.

Обыкновенно государям не составляет труда утолять свои страсти, и, чтобы оставаться порядочными людьми, от них требуется более добродетели, нежели от их подданных — придворные дамы редко бывают жестокосердны к своему королю. Диамантин, как рассудили феи, провинился сильнее брата. Он с большим пылом предавался удовольствиям; и что, по существу, хуже всего, он выказывал большее небрежение к королеве, своей супруге, которую звали Аглантиною. Что было дальше? Феи наказали его — он умер. Королевство унаследовала единственная его дочь, в ту пору еще лежавшая в колыбели; и поскольку она по малолетству не могла править сама, то, с согласия всех сословий, регентство возложили на вдовствующую королеву, бывшую жену Диамантина. Добродетельная государыня принялась за дело с мудростью и разумением; свою власть она обращала лишь во благо жителям страны и в счастливом своем вдовстве (сколько славных людей, пошли им Бог здоровья, умеют извлекать из него немалый прок!) жила еще благонравнее, чем прежде. Омрачало столь отрадную картину только отсутствие дочери: феи по им одним ведомым причинам не пожелали, чтобы королева сама воспитывала милую девочку, которой они дали имя Серпентина, и взяли эту заботу на себя.

Что до второго государя, то и он, несмотря на любовь, питаемую к королеве Констанции, и неизменно прекраснейшее с нею обхождение, не избежал, говоря по правде, подозрений в некоторой ветрености. Проступок его — если он и в самом деле провинился — был легким и простительным; потому и прямого наказания за него не последовало; но разве не отраднее было для короля тысячу раз умереть, чем лишиться той, которую он любил больше всего на свете? Ибо супругу его внезапно унесла смерть. В одно и то же мгновение утратил он предмет всей своей радости и счастья и ощутил, что в сердце его возрождается любовь к королеве, пылкая, как никогда. Жизнь стала для него невыносима. Единственное утешение находил он в трехлетнем сыне, что оставила ему королева в залог своей любви. Король целиком посвятил себя ребенку и заботился лишь о его воспитании и о делах королевства. Но горе его было таково, что утрата королевы Констанции, говоря откровенно, ни на минуту не могла изгладиться из памяти; народ по заслугам звал его королем добрым и справедливым, но не меньше заслужил он и прозвание печального короля. Доподлинно известно — никто не верил, что возможно прожить пятнадцать лет в такой печали, как он. Сам я всегда был уверен, что феи тайком помогали ему не умереть от горя.

Сын его, принц по имени Сапфир, во всем оправдал воспитание, что дал ему печальный Перидор. Он был — если судить без всякого предубеждения и без привычных словесных красот, что прибавляют обычно к имени принца, — так вот, он был само совершенство. Наружность его была поистине очаровательна, но нрав заслуживал еще больших похвал. Прирожденная мягкость и ум, украшенный многими познаниями, счастливо дополнялись у него живым и подкупающим воображением.

Когда ему стукнуло пятнадцать лет, феи стали опасаться, как бы нежность, дарованная ему природой, не превратилась в препятствие для их замыслов. Тогда они тайком поместили в уютной комнатке, где любил уединяться Сапфир, простое с виду зеркало в черной рамке, наподобие тех, что везли некогда из Венеции и столь ценили наши предки. Некоторое время принц не обращал на новую вещь никакого внимания. Но однажды, заметив зеркало, он из чистого любопытства решил в него поглядеться. Каково же было его удивление, когда вместо собственного отражения он увидел личико юной девушки, красивое, словно ясный день! Нежная вуаль юности окутывала прелестнейшие на свете отроческие черты. Прекрасный Сапфир был поражен в самое сердце; да и как могло быть иначе? Благодаря своим чарам волшебное зеркало[120] не только верно изображало облик несравненной красавицы, но и с не меньшей точностью показывало все ее поступки, представляя всякую минуту картины тем более сладостные, что в них всегда присутствовала очаровательнейшая в мире девушка.

Чудо это, как легко понять, прельстило сердце юного принца. Он без памяти влюбился в обладательницу стольких достоинств, кроткую и разумную. Все прежние его занятия уступили место одному: каждое мгновение наблюдал он даже самые пустячные занятия прекрасной незнакомки; его невозможно было вытащить из комнаты. Видеть всякий час предмет своей любви — это, конечно, немало облегчало его страдания; но он не представлял, чем может кончиться подобное приключение, и нередко разум его восставал против сердца, опьяненного любовью; только чего стоят суждения разума против сердечных чувств?

Но как бы ни беспокоила его эта неопределенность, еще сильней он терзался иною тревогой. Не прошло и года, как он наслаждался верным своим зеркалом, и вдруг однажды, вглядевшись в него пристальнее обычного, он, показалось ему, заметил второе зеркало, точь-в-точь похожее на его собственное и наделенное тем же свойством. Он не ошибся; незадолго перед тем прекрасная незнакомка тоже получила зеркало и теперь не ведала иной заботы, кроме как смотреться в него. Глаза влюбленного зорки! Сапфир догадался, что в сердце красавицы проснулось чувство; он уловил в ней перемены, которые одна лишь любовь способна произвести с людьми, прежде ее не ведавшими. Для него не составило труда отгадать причину подобного чуда и отчего девушка столь часто гляделась в новое зеркало; но как он ни старался, ему пока не удавалось рассмотреть, что же в том зеркале происходит. Зеркало стояло так, что прелестная девушка, пленившая принца, всегда оказывалась между ним и занимающим ее предметом, а значит, целиком этот предмет заслоняла. Сапфиру удалось разобрать лишь одно — ей, без сомнения, виделось лицо мужчины; и этого оказалось довольно, чтобы в сердце его вспыхнула самая лютая ревность. Неужели же страсть, для которой воистину мы рождены, страсть, дозволенная и признанная самой природой, непременно нуждается, дабы не угаснуть, в скорбях и тяготах? Увы! так оно и есть; и меня заверили, что, несмотря на все прелести девушки из зеркала, без этой ревности, без смятения, без нетерпения и клятв никогда больше к зеркалу не приближаться, чтобы не видеть взоров, посланных другому, — так вот, без всего этого любовь Сапфира, как полагают, не стала бы такой верной. Как бы там ни было, феи пожелали, чтобы все шло именно так; остается думать, что у них были на то свои причины.

Я, как мне кажется, самым доподлинным образом описал ту печаль, в которой пребывал король Перидор; я уже упоминал, что он не получал от жизни никакого удовольствия целых пятнадцать лет. Стало быть, сыну его было теперь около восемнадцати, и последние три года он постоянно смотрелся в прелестное зеркало. Между тем Перидор занемог от тоски, и скоро все не без оснований стали опасаться, что дни его сочтены. Сын, обитатели дворца, жители столицы и всего королевства так тревожились за него и так горевали, что не могу описать: описание это только расстроило бы нас, читателя и меня.

Печальный король в своем недуге говорил об одной лишь королеве и еще о том, как он раскаивается в учиненной ей обиде. Словом, лишь надежда вновь встретиться с нею тешила его. Все ученые доктора, все лекари и шарлатаны королевства безуспешно пытались его лечить, но ни всевозможные лекарства, ни последовавшие за ними целебные воды не принесли больному никакого облегчения. Наконец, утомившись бесполезными речами и цитатами, греческими и латинскими, посредством которых его ежеминутно убеждали, что он и в самом деле болен, он добился, чтобы его оставили в комнате одного и больше не тревожили.

Едва ли не больше всех иных недугов короля мучила страшная тяжесть в груди, почти не позволявшая ему дышать. Он приказал держать окна в комнате открытыми в надежде глотнуть хоть немного воздуха. Как только его на несколько минут оставили одного, на окно вспорхнула птица с ослепительным оперением. Перья у нее были небесно-голубые с золотом;[121] лапы и клюв — рубиновые, и сверкали так, что невозможно было на них смотреть; глаза блеском затмевали самые яркие бриллианты, а на голове у птицы была корона; по правде говоря, я не знаю, из чего была эта корона, но зато мне достоверно известно, что сверкала она ярче всего остального. Я не в силах подобрать сравнения, чтобы вы представили себе, сколь приятным и ладным был весь ее облик. Про голос ее я ничего не могу сказать, ибо птица не пела; она только смотрела на короля, и от ее взгляда к нему возвратились силы. Кроме того, птица полетала по комнате, по-прежнему поглядывая на короля, и от каждого ее взора ему прибавлялось здоровья. Перидор почувствовал себя так хорошо, словно никогда и не болел. Он поднялся и, не в силах противиться искушению заполучить столь прекрасную птицу, которой был к тому же обязан выздоровлением, попытался ее поймать. Но птица проворней ласточки вылетела в окно. В отчаянии Перидор ну звонить, ну звать изо всех сил; все бегут к нему толпой; боготворящий его двор встречает нежданное выздоровление восторгами и удивленными возгласами, но он, не слушая, спешит описать птицу, которую только что видел и которая его излечила; он шлет за ней, приказывает сей же час спуститься в сад и доставить ему любой ценой единственный предмет его желаний. Все немедля бросаются в разные стороны, рыщут по лесам, все птицеловы королевства пускаются на поиски. Перидора так любили, награда, им обещанная, была так велика, а обе эти силы от века так властно влияют на поступки человека, что в мгновение ока все, и стар и млад, оказались в полях — города опустели.

Из всего этого великого похода не вышло, как водится, ничего, кроме большой суматохи и шума; птицу не нашли; и что всего огорчительнее, король спустя несколько дней снова впал в прежнее состояние и вскоре, ко всеобщему унынию, стал немощен, как и раньше. Сапфир в глубочайшем горе — ибо он был самый нежный сын, какого только можно себе представить, — и в уверенности, что чувство помогает поискам, льстил себя надеждой, что именно ему непременно удастся найти птицу. Почему? Потому что ему больше всех хотелось ее найти. Он отправился в путь, хотя все, как могли, пытались его удержать; свита решила идти с ним. Плана у него никакого не было, и дорогу он выбирал наугад, исходя из своего понятия об излюбленных птицами местах; он обшаривал все сады и леса, расспрашивал каждого, кто встречался на его пути, — словом, делал все, что может подсказать чувство столь благое, как желание спасти жизнь отца, и отца горячо любимого; но искать он искал, да ничего не находил. Сила его нетерпения равнялась лишь силе сыновней привязанности.

Наконец он оказался в огромнейшем лесу; почтенные старые кедры, что росли здесь, устремляли вершины прямо к небу; и покоились величавые эти вершины на самых стройных стволах, какие только можно представить. Кроны прекрасных деревьев отбрасывали тень на породившую их землю, но земля все равно была покрыта мягкой травою, в которой пестрели редчайшие цветы. Сапфир, увидев все это, решил, что именно в таком восхитительном месте и должна обитать прекрасная птица, и твердо положил не покидать леса, пока не обследует его вдоль и поперек и не проедет во всех направлениях. Еще он придумал раскрасить свои силки так же, как, по рассказам, окрашены перья птицы — уверенный, что всякое существо легче всего приманить ему подобным. Он не только взял с собою опытных птицеловов — вся его свита была искусна в этом ремесле. Дело тут не только в любви, которую снискал Перидор: разве не должен быть придворный мастером на все руки?

Однажды Сапфир, проездив, по обыкновению, полдня по лесу, почувствовал сильную жажду. К счастью, он приметил манящий самой своей простотою лесной родник, чьи прозрачные быстрые воды сулили совершенно утолить его желание. Он вытащил из кармана чашку (всякий путешественник должен быть столь же предусмотрителен); но едва он захотел ее наполнить, как туда прыгнула маленькая зеленая лягушка, красотою во много раз превосходившая обычных лягушек. Принц, нимало не тронутый ее совершенствами, выплеснул ее, но она проворней прежнего снова запрыгнула в чашку. Сапфира мучила жажда и одолевала тревога, он уже готов был с вполне понятным нетерпением отбросить ее подальше, как тут маленькая лягушка, глядя на него прекраснейшими в мире глазами, произнесла: «Я подруга птицы, не обижайте меня; ваша жажда не дает мне покоя, пейте, а потом послушайте, что я вам скажу».

Когда принц утолил терзавшую его жажду, прелестная лягушка велела ему присесть отдохнуть. Принц повиновался, и она заговорила: «Делайте все так, как я скажу: соберите свою свиту и оставьте ее в деревушке в двух шагах отсюда — там им всем хватит места; справа будет большая дорога, по ней вы один, без всякого сопровождения, пойдете прямо на юг. По обочинам этой длинной дороги растут ливанские кедры. В конце аллеи вы увидите великолепный замок. Возьмите вот эту песчинку, — продолжала она, вручая ее Сапфиру с неизъяснимой учтивостью и грацией, — ее вы закопаете в землю как можно ближе к воротам замка; они откроются, а все обитатели замка уснут. Тогда ступайте прямо на конюшню, и, ничем не отвлекаясь, делайте как я велю: выберите самую лучшую лошадь, быстро садитесь на нее и как можно скорей возвращайтесь сюда ко мне. Прощайте, принц, желаю вам удачи», — и с этими словами маленькая лягушка нырнула в