Сумрак и Гитара (fb2)


Настройки текста:



Тиа Атрейдес Песнь вторая. Сумрак и гитара


Глава 1. Встряхнитесь, Ваше Величество!

239 год от основания Империи. Поместье барона Кукса, близ Суард. Начало сентября.


В поместье барона Кукса творилось нечто невообразимое. Невообразимое для самого барона — младший же Кукс был твердо уверен, что так, и только так стоит жить. Особенно, пока отец в отъезде.

Все окна двухэтажного дома сияли, словно кусочек солнца среди ночного парка, зажигательные звуки гитар и охрипшие голоса певичек наполняли бальный зал и разносились окрест. Слуги сбивались с ног, не успевая сменять пустые блюда на полные и носить из баронских подвалов неисчислимые бутылки. Повара падали от усталости, молоденькие служанки в ужасе прятались по дальним углам, почтенный дворецкий приканчивал третью склянку успокоительной настойки…

Зато гости баронета превозносили хозяина до небес — цвет столичной молодежи развлекался и веселился, пил и плясал. Ни один брюзжащий старик не портил дивного вечера, полного женских визгов и стука костей, громких споров и здорового молодого смеха.

Пребывающий на верху блаженства Мицу Кукс изволил танцевать. Правда, изысканность и оригинальность характера не позволяли ему делать этого традиционным способом — на паркете. А вот борт празднично освещенного фонтана, на его куртуазный вкус, подходил для танцев как нельзя лучше.

Ради такого славного развлечения все гости, что ещё держались на ногах, высыпали на открытую террасу и окружили журчащих мраморных дриад — или наяд, или нимф, кто ж их разберет? — и приготовились делать ставки. За неимение букмекера записывать пари поставили самого трезвого из присутствующих, способного не только внятно сказать «ваша ставка принята», но и что-то нацарапать на бумаге. Шустрые дамочки полусвета слегка притихли, музыканты взяли первые аккорды, певичка уперла руку в бок…

Да, танцевать Мицу умел! И художественный вкус его не подвел — четкие и резкие фигуры простонародного танца на фоне разноцветных светящихся струй выглядели великолепно. И пусть баронет уже не мог идти прямо, в танце хмель слетел с него, и каждое движение, каждое па срывало заслуженный восхищенные аплодисменты.

Ритм марокассов и бубнов все ускорялся, струны звенели все отчаянней, певичка притопывала и задирала юбку все выше… кульминация, сложный пируэт — публика затаила дыхание, поставившие на баронета уже слышали звон монет…

Старое вино из подвалов барона не дало так просто о себе забыть. Нога в лаковой туфле подвернулась, нелепо взмахнули руки, по толпе прокатился вздох — и Мицу Кукс плюхнулся в фонтан.

Праздник завершился вовсе не так весело, как хотелось хозяину. Но ему уже было все равно.

И никто из дюжин друзей баронета, никто из слуг и разбитных девиц не заметил легкого порыва ветра и смутной тени, метнувшейся к баронету за миг до падения. И никто не обратил внимания, что один из приглашенных музыкантов, тот, что стоял с краю, не играл последних тактов, а отложил на минуту гитару и словно бы растворился в ночи и тут же возник — в тот самый момент, когда баронет падал. Уже мертвым. Но и этого никто не заметил.


239 год от основания Империи. Начало сентября.

Суард.


Все, никаких больше несчастных случаев! Лужи крови, оторванные головы и что там ещё полагается? Полноценное представление, чтобы проняло гадов! Этот Лунный Стриж, или как его там, лучший специалист Гильдии? Вот пусть и отрабатывает свои несусветные гонорары.

Препоганое настроение с утра только ухудшалось. Несмотря на солнечную сентябрьскую погоду и жизнерадостный щебет за окном, Шу проснулась совершенно разбитой. Весь мир, начиная с дурного братца, ополчился против неё, несчастной.

Апельсины на кухне закончились, и она осталась без любимого сока. Руна, над которой она билась четвертый день, наотрез отказывалась действовать, как положено. Ненаглядный братец Кей опять провел ночь в подозрительной компании благородных недорослей, неустанно сбивающей Его свежеиспеченное Величество с пути истинного.

Бесплодность попыток отвадить нахальных повес и кутил от дворца ужасала Шу. Даже смерть заводилы не охладила пустые головы.

И какого демона, спрашивается, она приказала, чтобы убийством и не пахло? Гильдия не подвела, никто не догадался, кто приложил мохнатую лапу к утоплению пьяного вдрызг баронета Кукса в собственном фонтане. Дюжина не менее пьяных свидетелей в один голос утверждала, что тот свалился сам, и исключительно сам.

И что? Толку ноль. Остальные поохали, напились на похоронах и продолжили, как ни в чем не бывало, пудрить мозги юному королю. Лучше бы испугались, идиоты. Обнаглели беспредельно! Ну да, им же сама Регентша обещала полную безнаказанность. Да ещё золотишка отсыпала — из королевской казны, откуда ж ещё. Стервятники! Шакалы безмозглые! В голове ничего, кроме пьянок с гулянками.

Как же прав был отец! Стоило Ристане стать Регентшей и отодвинуть Кея от государственных дел, братец впал в тоску и оказался легкой добычей для придворных проходимцев. Всего два месяца, как Кей коронован, и как же он изменился! Не привык, что с ним не считаются. Три с половиной года отец носился с ним, как курица с яйцом, и Ристана притихла, затаилась, сделала вид, что смирилась… и на следующий же день после смерти короля показала себя во всей красе.

А и ширхаб с ней. Всего два года продержаться, не дать Кею совсем сдаться. Разогнать в Ургаш этих гоблинов, прикончить оставшихся двоих заводил. Ха, Придворный Маг им безопасность обещал! Держи карман шире!

Дурных нет, лично мараться. Две сотни золотых, и гроб с музыкой.

И занять Кея делом. Придумать бы, каким именно… Ладно, будущий королевский тсть подскажет. Бедняжка Таис, хорошо хоть, не видит, с кем и как её жених развлекается. Милостивые боги, пусть она ещё месяц-другой проведет на любимом море! Пожалуйста!

Невеселые мысли одолевали Шу. Трудновато держать хвост морковкой, когда поутру приходится выгонять из покоев брата пренеприятнейшего типа невнятной ориентации, читающего Его Величеству пошлые любовные вирши и нежно поглаживающего ручку. При виде сей интимной картины Шу неудержимо захотелось плеваться.

И Кей хорош! Смотрит мимо, в глазах печаль, грусть и томление! Никто, видите ли, его не любит, не ценит, так хоть стихи посвящают… А в постели с этим хлыщом оказаться ненароком как, не боится? Всего то и дел, что подпоить немножко Его Величество, и кто докажет, что глупый мальчишка ничего такого и не подозревал даже? Вон, сколько народу видело, как они любезничали! И стишки читали! И не видать Кею своей Большой Королевской Печати на совершеннолетие. Уж Ристана раздует скандал до небес. И слабовольный король, и ориентация подозрительная, и делами государственными не интересуется, и влиянию пагубному поддается, и ширхаб знает, что ещё. И ещё лет на пять регентство продлит, вроде как дать возможность мальчику повзрослеть и одуматься. Ненавижу!

Противный тип и не догадывался, что только что ему был вынесен смертный приговор. Шу не знала его имени, и видела его всего три или четыре раза, но какое это имеет значение? Ей вполне хватило сегодняшней встречи, чтобы прочитать совершенно недвусмысленные намерения, приправленные самодовольством и уверенностью в собственной безопасности. Вот с него-то Шу и решила начать показательное выступление. Если бы это жадное и развратное создание почуяло, что готовит для него Её Высочество, оно бы бежало без остановки до ближайшей границы и просило у орков политического убежища.


Вся их с Кеем жизнь изменилась в один день. Ристана наконец получила, что хотела. Всего на два года она стала законной и полноправной правительницей Валанты, и за это время намеревалась сделать всё возможное и невозможное, чтобы остаться таковой навсегда.

В ход пошли все средства. Для начала Ристана под предлогом траура отменила свадьбу Кея и Таис Дарниш, уже назначенную Мардуком на начало ноября, сразу после четырнадцатилетия невесты. Сместила герцога Дарниша с поста Королевского Советника. Запугала и выгнала из Валанты верного Кею министра финансов. И, разумеется, полностью отстранила младшего брата от дел. А чтобы не скучал, натравила славную компанию записных гуляк и картежников.

Большинство дворян и чиновников довольно равнодушно отнеслись к смене власти. Внутренняя политика особо не изменилась, разве что Регентша ввела несколько мелких льгот для благородных фамилий и чуть снизила налоги. И король Кей тут же оказался никому не нужен. Лишь несколько дворянских семейств остались верны обещаниям. И то, в основном потому, что за последние четыре года успели изрядно настроить против себя или Ристану, или Рональда. Предвидя подобную возможность, Мардук заблаговременно перевел существенную часть своего личного состояния в крупные торговые предприятия и долю в Гномьем Банке. Причем сразу на имя младших детей. Этот шаг позволил Кею не потерять полностью влияния в собственном государстве и не остаться нищим королем.

На состояние Кея и его репутацию и нацелилась Её Высочество Регентша. Рассорить короля с герцогом Дарнишем, убедить Императора в несостоятельности и ненадежности Кея, как правителя провинции, заставить брата растратить все деньги — и он навсегда останется послушной марионеткой в её руках. Через несколько лет женить на подходящей девушке, то есть всецело преданной Ристане, и самой воспитать будущего наследника. Всё просто и понятно. Регентша упивалась обретенной властью, не упуская возможности поиздеваться над братом и сестрой. Пока ещё она не набралась наглости выселить их из Риль Суардиса, но, если и дальше пойдет в том же духе…


За обедом Шу нашла ещё повод погрустить. Ей достало одного вида неразлучной парочки Ахшеддинов.

Нет, конечно, любовь прекрасное чувство, но шесть с лишним лет наблюдать, как эти двое не отрывают друг от друга взгляда, целуются украдкой при каждом удобном случае, разговаривают одними словами и даже двигаются одинаково! И почему Эрке до сих пор полсотни косичек не заплетает? Для полного сходства.

Шу уже не впервые приходилось признать, что она отчаянно завидует. На неё никто так не смотрел, как Эрке на свою Баль. Ну, разве что Дайм. Но он не в счёт. Вот будь она мальчиком…

То, что Император сотворил со своим внебрачным сыном, не вызывало в Шу ни малейших добрых чувств к Его Всемогуществу. Если бы не заклятие, Шу давно уже вышла за Дайма замуж, и катись политическое равновесие в Ургаш.

На взгляд Шу, из маркиза Дукриста вышел бы регент получше Ристаны. Власть ему даром не нужна, как и трон — что Валанты, что Империи. Дождались бы совершеннолетия Кея и отправились куда подальше от вечных интриг и придворного лицемерия. Это же так прекрасно — никаких обязательств, никаких убийц… ах, мечты.

Если бы Император имел право поверить в благие намерения сына… Боги, да кому он нужен, этот трон! Заботы, хлопоты, нервотрепка и никакой личной жизни. И ради чего интриговать? Но нет же. Благодаря паранойе Его Всемогущества, семьи и детей им с Даймом не видать. Конечно, дружба, понимание и взаимная поддержка это прекрасно… но как мало!

Шу вспоминала иногда их первую встречу на Весеннем балу. Она влюбилась мгновенно и бесповоротно. И как могло быть иначе? И Дайм тоже. С первого взгляда, с первого слова… она долго не могла понять, зачем он пытается скрывать свои чувства. Разве можно обмануть мага, там паче мага Разума?

Шу всегда забавляло, как некоторые умники изображали пламенную страсть, увидев обманчивую возможность возвыситься и обогатиться с её помощью. Забавляли мелкие корыстные стремления и страхи, тщетно скрываемая брезгливо-испуганная дрожь, словно перед ними не юная принцесса, а ядовитая змея. Смешили и обижали потуги на изысканное остроумие и очарование, тщательно заготовленные любезные речи и отрепетированные томные взгляды, поцелуи, пахнущие отвращением и страхом. Ни один из этих неудачников не продержался возле неё больше трёх дней. Уж слишком горькое и однообразное развлечение.

Как-то Шу попробовала зажать уши, зажмурить глаза и, в упор не замечая фальши, просто пофлиртовать. Бедняга графский сынок! Она ответила на поцелуй. Исключительно из любопытства. Он чуть не окочурился. Грохнулся в обморок прямо на садовую дорожку. Еле привела его в чувство небольшим дождичком из ближайшего фонтана. С тех пор неудавшийся кавалер обзавелся интересной бледностью, романтической седой прядью в шевелюре и легким заиканием. И сменил ориентацию. А поначалу казался наиболее приличным из всех…

Временами Шу думала, что злые боги подшутили над ней, и её судьба — остаться старой девой. Каким прекрасным принцем казался Дайм, как она благодарила Светлую, как надеялась… всего несколько дней. И в самый романтический момент, вместо того, чтобы заняться с ней любовью, он выложил всю неприглядную правду. О своем прошлом, настоящем и будущем.

Не раз потом они проводили вместе ночи, и Шу не раз испытала наслаждение… но так и осталась девственной, хоть и не невинной. Императору, разумеется, добрые люди тут же донесли о предосудительной связи Главы Тайной Канцелярии, и Императорский Конвент устроил Дайму допрос с пристрастием. Ему удалось отбрехаться государственными интересами, представив Шу чуть ли не тайно завербованным агентом и секретным оружием. Разумеется, под прикрытием любовной интрижки.

С королем Мардуком номер не прошел, и Шу пришлось рассказать всё, как есть. Ни капли радости ему это знание не принесло, но, по крайней мере, лишать дочь единственного друга он не решился.

И вот, два месяца назад отца не стало. Все усилия не помогли королю продержаться до совершеннолетия Кея. Все жертвы, отдавшие жизнь в магическом круге, не принесли пользы. Да, отец прожил на год или полтора дольше, чем без её жестоких экспериментов. Насколько было бы проще, будь она прирожденным магом Жизни, как Дайм! Но исцеление давалось Шу с огромным трудом и требовало невероятных затрат энергии. И при этом никто, кроме неё, не мог помочь королю. Не зря Придворный Маг выжил из Суарда всех конкурентов и зорко следил за Даймом, выискивая хоть малейший повод обвинить его во всех смертных грехах.

Одна попытка магического прикосновения к королю, и Тёмные маги Метрополии, как стая коршунов, растерзают вмиг. Как же, повод избавиться от маркиза Дукриста, ненавистной занозы в их костлявых седалищах. Попробуй, докажи, что исцелял, а не склонял к измене! Кому, как не Первому Дознавателю Императора, знать все лазейки и обманные маневры? Значит, виновен.

Придворный Маг не раз лицемерно сочувствовал Шу, что её любовник такой трус и тряпка, даже не почешется помочь королю! Даром, что маг Жизни, ну что ему стоит? Но на столь грубые и бездарные провокации Шу давно уже не реагировала.


Но долго предаваться унынию принцесса Шу не умела, да и не могла себе позволить. Требовалось срочно переломить ситуацию. И в голове Шу постепенно созревал план.

Нет смысла вступать в открытый конфликт или пытаться добиться отмены регентства. Против Закона не попрешь — но и Ристана ограничена тем же Законом. Им с Кеем всего-то и нужно, что не позволить сломить и опорочить себя. Всего чуть меньше двух лет до восемнадцатилетия короля. Всего двадцать месяцев. Если удастся настоять на свадьбе Кея с Таис, отвадить от самого Кея дурную компанию и вытащить его из меланхолии после смерти отца, то не видать Ристане продолжения регентства.

Терять времени зря Шу не собиралась. Убедить Императора в необходимости свадьбы найдет способ маркиз Дукрист. Пусть не прямо сейчас, а когда вернется с севера, наставив на путь истинный тамошних жрецов. Чтобы воду не мутили почем зря. К Осенним Гонкам наверняка управится. А с компанией ублюдков и всем прочим за оставшийся месяц она справится и сама. Начало положено, и посланник к Мастеру Тени отправится сегодня же.

Шу готова была прозакладывать свою любимую книгу заклинаний, что этот сброд не останется равнодушным к проникновенной художественной композиции под названием «страшная смерть дружка от клыков неведомых монстров» в исполнении Призрачного Чижа. А для братика лично Шу планировала срочно устроить липовое покушение.

Старший и младший Фломы наверняка тоже голову сломали, как взбодрить Его Величество. Но пока Закериму не удалось убедить друга, что жизнь не кончена и борьба не проиграна. Уж слишком подкосила Кея смерть отца. Вот Дукоийон-младший и спасет короля в самый последний момент. Может, почувствовав дыхание смерти, Кей наконец вспомнит, что стоит ценить жизнь, какой бы она не была? И неплохо бы ещё направить подозрение на последнего из заводил, Мурса Мескита… в этом деле Шу думала посоветоваться с Дарнишем, который чувствовал себя в подобных интригах, как рыба в воде.

Этим же вечером у Бертрана Флома, начальника Личной Гвардии короля, собралась небольшая теплая компания. Зашла в гости принцесса Шу, Закерим решил навестить отца, и у герцога Дарниша нашлось неотложное дело к полковнику Флому, и капитану Ахшеддину срочно понадобилось что-то обсудить с коллегой. А Его Величество, чтобы не мешался под ногами, весело щебечущая шиера Ахшеддин потащила по секрету обсудить подарок сестричке к Осеннему Балу.


Шипя от злости, Придворный Маг наблюдал в зеркале сбор вражеского совета. И, как обычно, вместо комнаты Бертрана увидел очередную неприличную сценку в исполнении пары троллей, осла и себя, любимого. Его ненависть к несносной девчонке росла и крепла с каждым годом. Посметь провести его, могущественного Тёмного мага, у него под носом завладеть точкой концентрации, отказаться от предложения, за которое половина магически одаренной молодежи душу бы отдала, и предпочесть ему этого евнуха Дукриста! И опять нагло вмешиваться в тщательно продуманные планы.

Рональд ни секунды не сомневался, что тот придурок не сам утопился в фонтане. Даже догадывался, кто именно из Гильдии устроил его печальный конец. Сам пару раз пользовался его услугами. Одаренный юноша, несомненно. Жаль, запретить Гильдии брать заказы от Шу невозможно. Вот выследить её посланника… пора бы. И использовать Лунного Стрижа против принцессы. Изящная комбинация пришла в голову Рональду, и настроение его резко улучшилось.

* * *

Мастеру было несколько не по себе. Его не покидало предчувствие подлого подвоха, заготовленного судьбой. Три отличных заказа подряд, гонорар в три раза выше обычного, и в самих заказах ничего сложного. Несколько странно, но на то и Мастер Тени, чтобы за изрядное вознаграждение выполнять любые деликатные поручения, вплоть до той дикости, за которую только что получил аванс в двести золотых.

Не особенно хотелось Мастеру связываться с Королевской Охраной и устраивать балаганное представление. Всё же Гильдия Тени, не цирк бродячий. Но ничего сложного там не требовалось, разве что незаметно подсунуть под смертельный удар какого-нибудь бездомного побродяжку вместо настоящего убийцы, да предоставить пару настоящих свидетелей происшествия, ни сном, ни духом не подозревающих об истинном положении дел. И изобразить на месте преступления присутствие некоего определенного лица, и в то же время обеспечить его отсутствие где бы то ни было ещё.

Хоть он не признавался себе в этом, но Мастеру нравились необычные заказы. В нём пропал великий драматург и режиссер. Некому было оценить по достоинству шедевры, воплощенные Гильдией. Но, как истинный художник, Мастер обходился всего одним зрителем, зато настоящим знатоком — самим собой.

Вот второе задание, он, пожалуй, полностью доверит Стрижу. Пусть для разнообразия изобразит кровавое преступление. А то изящества ему подавай. Менестрель. То кондрашка клиента хватит, то в фонтане утонет на глазах у изумленной публики. Не любит мальчик ручки марать.

Мастер был доволен тем, как воспитал Лунного Стрижа. Не обманулся семнадцать лет назад, выкупив мальчика у храма! Знал бы настоятель, почему так легко Мастер Тени выложил двадцать золотых за сопливого подкидыша, вытребовал бы не меньше сотни. Но о том сне Мастер не говорил никому и никогда, и не скажет. И прежде всего самому Стрижу.

Из подкидыша удалось вырастить не только отличного профессионала, но и верного друга и помощника будущему Мастеру, Орису. Ради надежных тылов для сына стоило потрудиться — пройдоха Хилл всегда прикроет спину названному брату и сделает для него все, что угодно. Лучшего доверенного лица, чем Лунный Стриж, и пожелать трудно. Конкурентом Орису Лунный Стриж не станет, слишком легок и независим, чтобы взвалить на себя руководство всей организацией, но никому не позволит шалить за спиной друга.

Гордился Мастер вполне заслуженно — редко встретишь такую дружбу, чтоб в огонь и воду за товарища. А уж среди тружеников ножа и топора… можно сказать, ему удалось сделать невозможное.

Казалось, все идет отлично. Но Мастер никак не мог убедить себя, что нет причин для беспокойства.

Глава 2. Кошачий бал

239 год от основания Империи. Конец сентября.

Суард.


Опять приём! Как же надоели бессмысленные часы, проведенные в пустой болтовне. Собрание искусственных поз, фальшивых улыбок, надуманных обид и лицемерных заверений в вечной преданности. Надоело изображать из себя примерную девочку, довольную жизнью, и с милой улыбкой выслушивать ядовитые гадости от ненаглядной сестрички. Хорошо, хоть Кей пришел в себя. Ох, не зря они устроили балаган с нападением! Шу улыбнулась про себя, вспоминая героического Зака, отпихивающего развоевавшегося Кея от липового убивца, чтобы, не дай Хисс, он не обнаружил, что убит вовсе не тот человек, что напал на Его Величество.

Какими словами на следующий день добрый братик посылал разгульную компанию! Её Высочество аж заслушалась. Она-то наивно предполагала, что Его Величество прилично воспитанный юноша, и портовую брань не употребляет.

Вот с Мурсом Мескитом он разговаривал, как и подобает королю. Вежливо до зубной боли, холодно и снисходительно. Не повезло Мескиту… вспомнить только его донельзя удивленную физиономию, когда поутру Бертран лично вытащил ничего не подозревающего Мурса за шкирку из кровати и, не дав толком одеться, воздвиг перед Его Величеством. Кей явился в дом бывшего дружка при полном параде, в сопровождении дюжины гвардейцев и любимой сестрёнки. Шу ни за что не соглашалась пропустить представление, зря, что ли, из собственного кармана за него платила?

А как бедняга Мескит побледнел, когда Кей предложил ему по-быстрому зарезаться самому, если нет желания быть обвиненным в государственной измене. И в этот же момент прибежал гвардеец с известием о чудовищной смерти ещё одного из гнусной компании. Того самого типчика подозрительной ориентации. И Его Величество изволили выслушать подробности, не сходя с места. И даже повелели показать записку, найденную у трупа, и зачитать вслух. Лунный Стриж, оказывается, ещё и с юмором! Изумительный образчик косноязычных угроз маньяка, кривыми буквами, с дичайшими ошибками и подробным указанием, что и с кем он сделает следующей ночью. Без имен, но услышав про извращенцев, выскочек и мужеложцев из той же компании, попробуй не догадаться. Когда Кей милостиво предложил Мескиту испытать судьбу и остаться до завтрашнего утра под домашним арестом, Шу чуть не лопнула от гордости. Её школа!

Так что Мурс Мескит тихо и мирно покончил жизнь самоубийством. А остальная шушера, выслушав мнение Его Величества о своих моральных качествах и сексуальных пристрастиях и вняв ценным указаниям на тему, куда им следует отправляться и что там делать, быстренько разбежалась по дальним углам с намерением долго не высовываться.


— Ваше Высочество, а что Вы думаете по этому поводу? — похоже, Шу опять отключилась от происходящего. Очередной кавалер изо всех сил пытался произвести на неё впечатление. О чём он там говорил? О моде? — Вам какая порода больше нравится?

— Предпочитаю рыбок. Мурены, акулы… они очень милы, вы не находите? — Шу дала кавалеру возможность провести сравнительный анализ улыбок, ненавязчиво облизнув острые зубки. — У меня в гостиной живет одна, я иногда выпускаю её погулять, — неизвестно, что представил себе кавалер, но от дальнейших глупых разговоров он принцессу благородно избавил.

— Ваше Величество, познакомьте меня с Вашей очаровательной собеседницей, — Шу подошла к брату, около которого томно вздыхала и стреляла глазками неизбежная юная красотка, пятнадцатая или шестнадцатая за последний месяц. И откуда их столько набегает? Интересно, эта сама приклеилась или снова Ристана надоумила?

— Сиэла Вусми, к Вашим услугам, Ваше Высочество, — красотка присела в реверансе.

— Сиэла как раз рассказывала нам о своей новой кошке, — Кей вовсю изображал из себя галантного кавалера. При реверансе и без того глубокое декольте открыло заинтересованному взору короля дивный вид, которым тот не преминул полюбоваться, — какой породы, вы говорите?

— Гладкошерстной минийской, Ваше Величество, — девушка старательно похлопала ресницами.

Шу подумала, что мода похожа на моровое поветрие, спрятаться невозможно.

— Как интересно, — она мигом подстроилась к тону брата, — и чем же они так хороши?

— Изумительный цвет, Ваше Высочество. Как кофе со сливками, и бирюзовые глаза.

При упоминании бирюзовых глаз Шу опять вспомнила Дайма. На подобных мероприятиях без него безумно скучно и противно.

— Неужели? А ваша киска кусается?

— Нет, Ваше Высочество, минийские коты мирные и ласковые создания, — на сей раз улыбка Сиэлы получилась гораздо милее и искреннее. — А у Вашего Высочества какой породы кот?

— Тигровой. Но его ещё не привезли.

— Ой, никогда не слышала про таких…

— Не может быть! Наверняка слышали. Рыжие, с черными полосками, вот такого роста, они ещё рычат так очаровательно, — Шу показала рукой примерно на уровне груди и невинно похлопала ресницами, не давая девушке разобраться, шутит она или нет.

— Пожалуй, мне больше нравятся минийские коты, — Кей ободряюще улыбнулся Сиэле, но тут же опустил её с небес на землю, — думаю, я подарю своей невесте именно такого. Как вы считаете, лучше девочку или мальчика?

— У мальчиков окрас темнее, Ваше Величество, — в глазах красотки читалось беспредельное разочарование в жизни.

— Благодарю Вас, сударыня, нам было приятно беседовать с вами, — с истинно королевским невозмутимым равнодушием Кей распрощался с неудавшейся обольстительницей.

— Ну, наконец-то, я снова вижу родного брата, а не сопливую размазню! — Шу озорно подмигнула Кею, — смотри, старшенькая наша как злится. Вон, сколько важных лиц наприглашала, полюбоваться на твое беспримерное падение.

— Ага, сейчас. А от дохлого осла уши? — Его Величество ехидно ухмыльнулся.

Изобразив изящный поклон, Кей подал сестре руку, приглашая на танец.

— Признавайся, проныра, ты устроила? — ни любопытные взгляды гостей, ни музыка не мешали им беседовать.

— Что? — танцевать с братом было легко и приятно.

— Не хлопай глазками, неубедительно. Зак признался.

— В чём признался?

— Во всем.

— А поподробнее?

— Уй, какие мы невинные, уй, какие глазки у нас честные! — Кей довольно смеялся. — Уй, так я и поверил!

— А чем докажешь? — Шу хихикала не менее довольно.

— А зачем доказывать, если у тебя на лбу всё написано?

— Неправда. Ничего у меня на лбу не написано. Ну, разве только… — Шу многозначительно замолчала.

— Только что?

— Скажу на ушко, — Кей наклонился к сестре поближе, изображая страшное любопытство, и тут же с хохотом отпрянул.

— Шуточки у тебя!

— А что, что-то не то сказала?

— А ты знаешь, что у меня самая лучшая сестра на свете? — Кей перестал смяться, и в голосе его послышалась неподдельная нежность.

— Да ну! Где? — Шу удивленно огляделась. — Это вон та, что ли? — она кивнула в сторону величественной Ристаны, с царственной снисходительностью внимающей любезно склонившемуся к её ручке графу.

— Тьфу! У меня самая вредная, самая несносная, самая ехидная, самая нахальная сестра на свете!

— А, так это ты про меня? Да, я такая! И такую ты меня любишь!

— Приходится… — Кей снова смеялся. — Не знаю и знать не хочу, как вы это всё подстроили, но ты молодец. Сам не понимаю, что на меня нашло. — Его Величество серьёзно посмотрел в серые глаза сестры. — Спасибо, Шу.

— Всегда пожалуйста, братишка. О себе же забочусь, — Шу снова ухмылялась, — с кем же мне танцевать, если на тебе свора жеманных хлыщей виснет?

— Шу, неужели во всей Валанте нет никого, с кем ты хотела бы танцевать?

— Ну… может, и есть, но я его ещё не нашла.

— А Зак?

— Что Зак? Не смеши меня, Кей. Мы с Заком друзья, но всё остальное… Не волнуйся за меня. Скоро приедет Дайм…

— И что Дайм? Принц без королевства, мужчина без…

— Не смей так говорить про него. Дайм мой лучший друг, Кей, и не его вина…

— Что он морочит тебе голову.

— Кей, милый, тебе не кажется, что заморочить мне голову у Дайма кишка тонка?

— А, так это ты ему голову морочишь. Я понял наконец.

— Я всегда знала, что брат у меня умничка. Кстати, смотри, кто к нам идет!

Танец закончился, и они оказались нос к носу с герцогом Дарнишем. Как всегда безупречно элегантный, Урман неизменно привлекал восхищенные взгляды дам. Несколько лет назад ходил слушок, что сама принцесса Ристана намекала ему, что не прочь видеть его своим любовником, но герцог отказался. Судя по тому, с каким презрением она отворачивалась от него ныне, слушок смахивал на правду.

Сейчас в его сторону с хищным интересом поглядывали три-четыре матроны и пара моложавых вдовушек. Герцог два года, как овдовел, и мамаши, имеющие дочерей на выданье, открыли на него форменную охоту. Шу с интересом наблюдала за этим процессом, время от времени из бескорыстных дружеских побуждений спасая Урмана из лап особо неразборчивых в средствах и наглых девиц.

— Добрый вечер, Ваше Величество, Ваше Высочество, — изящный поклон каждому, — вам не показалось, что на сегодняшнем приеме странный запах?

— Что, герцог, и вас весь вечер развлекают кошками? — Кей открыто улыбнулся, — я даже подумал, а не опоздаю ли я с подарком своей невесте? У Таис уже есть кот?

— Ещё нет. До Найриссы эта мода пока не докатилась.

— Счастливые. Во дворце уже эпидемия, не иначе. Половина слуг чихает и бегает к Эрке, выпрашивать капли от насморка. А я всем вру, что заказала кота очень редкой породы, но его никак не доставят. Прям не знаю, хоть отправляйся в лес ловить какую-нибудь мохнатую тварь позубастее.

— Прекрасная Шу, зачем же позубастее? — Урман с облегчением уловил разочарованные вздохи загонщиц и немного повеселел.

— Затем, чтобы она покусала того, кто придет её красть или травить. Больше никаких маленьких и безобидных зверушек.

— Шу, прости, я тогда не подумал, — три года назад Дарниш подарил принцессе очаровательного щенка белого горного волкодава, и всего через полмесяца его нашли жестоко растерзанным у её дверей.

— Хороший был щенок, Урман. Если бы он успел подрасти, голыми руками бы его не взяли.

— Сестренка заведет себе тигра, и будет отпускать погулять по дворцу, — Кей не хотел, чтобы Шу снова грустила.

— Точно. Людоеда. И покрупнее, и чтоб зубов побольше. Повяжу ему бантик на шею и зайду к сестричке в гости. Пусть восторгается.

— Отличная идея, Ваше Высочество, — Урман не сомневался, что Шу так и сделает. — Могу ли похитить Вашу сестру на этот танец, Ваше Величество?

— Можете, Дарниш, но только на один. Думаю, на сегодня наш долг перед Родиной уже выполнен.

* * *

На следующее утро Шу проснулась в чудесном настроении. Вчерашний прием оказался не таким противным, как ожидалось. Особенно порадовало злобное шипение Ристаны насчет неподобающего принцессе поведения. Ну, если удалось наступить сестричке на хвост, то день прожит не зря.

Удачно получилось и с Мескитом, за два дня до приема. Её Высочество Регентша так старалась всем по секрету рассказать о том, что Его Величество поддался дурному влиянию, и она так беспокоится, так беспокоится за брата! Что он ещё совсем ребенок, и ему нужна твердая рука, и что она непременно о нем позаботится. Но продемонстрировать беспомощного и потерянного мальчика, окруженного игроками и прожигателями жизни, не удалось. Его Величество показал себя настоящим монархом, исполненным королевского достоинства, собранным и властным.

Правда, Шу несколько тревожила подозрительно благодушная физиономия Рональда. С чего бы магистру так елейно улыбаться в её сторону? Даже ни одной гадости вчера не сказал, даже не напакостил по мелочи, как обычно. У Придворного Мага давно сложилась традиция на каждом приеме крошечным заклинанием подпихивать кого-нибудь из проходящих около Шу слуг, чтобы опрокидывали ей на платье вино. Предпочтительно красное. Для Шу, владеющей магией Воды, не составляло проблемы мгновенно убрать пятна, но в том и прелесть традиции, чтобы получать удовольствие от самого процесса, а не результата. Да и слуги, не раз перепуганные до колик, старались обходить Её Высочество подальше.

С какого перепугу магистр отказал себе вчера в удовольствии послушать её сердитое шипение? Не иначе, слишком был доволен жизнью. При том, что его очередной план с треском провалился? Ой, не к добру. Видимо, ненаглядный враг задумал гадость ещё похлеще и успешно её реализует. Что на этот раз?

Она перебирала все приходящие в голову варианты, но чувствовала, что всё не то. Ценная мысль подло ускользала, и Шу решила не портить себе настроение размышлениями о коварстве Рональда прямо сейчас, а вернуться к этому вопросу чуть позже. Завтра, например. На сегодня у неё была припасена парочка дел поприятнее.

Для начала она собиралась выманить братца с приятелем прогуляться в город. Всего через неделю начнутся Осенние Гонки, и Шу нетерпелось разузнать положение дел на городском ипподроме. Да и послушать, что говорят в тавернах, не мешало. Часто из разговоров завсегдатаев «Хромой Кобылы» удавалось почерпнуть немало интересного о том, кто и каких лошадей будет выставлять на скачки. Принцессу нимало не смущало, что лицу её положения и звания не пристало ставить на бегах. А уж тем более подбивать на это дело самого короля. Её Высочество успокаивала робкий голос совести тем, что, во-первых, они с братом никогда не появлялись в городе в собственном обличье, во-вторых, она никогда не использовала магию на самих скачках, в-третьих, ставки они делали весьма скромные, в-четвертых… в шестнадцатых она тоже могла бы назвать, но совесть умолкала раньше, не продолжая бесполезные споры.

Из всего разнообразия осенних состязаний Шу больше всего любила конные бега и бои без правил. Жаль, не было возможности выставить на арену собственного бойца. По правилам, участвовать в состязании мог любой желающий, но основную массу бойцов составляли или профессионалы-наемники, или специально подготовленные рабы, принадлежащие богатым купцам или дворянским семействам. Рабов в Суарде было немного, и ценились они весьма высоко. По закону, в рабство обращали только закоренелых преступников — убийц, насильников и грабителей, или же несостоятельных должников, чей долг превышал сумму в двадцать золотых (примерно двух-трехгодичный доход среднего лавочника или ремесленника). Иногда рабов привозили издалека, но налоги на работорговлю были столь высоки, что для торговцев имело смысл доставлять экзотический товар только под заказ и за очень большие деньги.

Принцесса же не хотела ни нанимать, не покупать себе бойца для игр, справедливо предполагая, что не стоит тратить силы на защиту ещё одного человека от козней Придворного Мага. Смешно было бы надеяться, что тот упустит случай выставить её в смешном положении и не подстроит бойцу какую-нибудь пакость. И можно считать, что тому повезёт, если пакость не со смертельным исходом. А провернуть такое дело втайне от Рональда не стоило и мечтать. Поэтому Шу просто приходила смотреть состязания, добросовестно прикрывая всю компанию иллюзорными чарами, маскирующими под обычных горожан.

С утра пораньше Шу заявилась к брату и застала его вместе с Закеримом за завтраком. Оба выглядели чрезвычайно довольными и увлеченно обсуждали фаворитов на грядущих собачьих бегах. Вот именно этого вида состязаний Шу не переносила категорически. После происшествия с белым волкодавом она вообще старалась не иметь дела с собаками.

Предложение прогуляться по городу инкогнито Кею пришлось по душе. Правда, они с Заком несколько мялись, наводили туману и заговорщицки перемигивались за её спиной, невнятно бормоча что-то на тему: «Ну ты понимаешь, тут такое дело, нам бы надо с Заком вдвоем… или вот Эрке с нами пойдет… ничего такого, Шу, правда…».

Её Высочество несколько удивилась и высказала предположение, что скверные мальчишки никак в бордель собрались. Мальчишки засмущались и покраснели, чем подтвердили догадку. Сошлись на том, что Его Величество наденет на пару защитных амулетов больше, чем обычно, возьмет с собой Эрке (с Баль будете сами объясняться!), сообщит Бертрану, куда именно их понесло, и вернется домой не позже полуночи. Тут же послали слугу за Ахшеддином, и через пару минут он уже был на месте, благо жил в соседних апартаментах.

За иллюзорный облик шальной компании Шу не волновалась, продержится хоть неделю, но и распускать молодежь не собиралась. Нечего до утра гулять, меру знать надо. Почему-то к себе это золотое правило Шу применять неукоснительно забывала… но кто посмеет не согласиться, что младшие братья для того и предназначены, чтобы исправлять ошибки старших сестер? Ну и для того, чтобы их, младшеньких, воспитывать, разумеется.

Кей обозвал сестру наседкой, выслушал всё, что она думала по поводу цыплячьего писка, покорно нацепил серьгу-амулет и позволил нарисовать на плече вишневым соком защитную руну. Такую же руну получил и Закерим, вместе с поручением присматривать за этим упрямым, своевольным, безбашенным мальчишкой, то есть Его Величеством. Величество же слушало ворчание сестры с видом кота, караулящего сметану. Но не забыло взять с Шу торжественное обещание не подсматривать ни в коем случае. Хватит и Ахшеддина. И вообще, имеет право король развлечься немножко без дюжины нянек, или нет?

Шу считала, что, разумеется, не имеет. И пусть даже не мечтает. И что сегодня — исключительный случай, и пусть ценит её терпение и доброту. Но не вздумает злоупотреблять!

Под дружескую перебранку Шу соорудила подобающий случаю маскарад. Вместо Его Величества на Кея из зеркала смотрел ничем не примечательный юный дворянчик с едва пробивающимися усиками. Зак остался в излюбленной гвардейской форме, только с другим лицом и чуть постарше. Эрке принцесса обрядила в щегольской дворянский наряд и самодовольную физиономию записного повесы. Сама же превратилась в мальчишку лет четырнадцати, типичного плутоватого пажа. Шутя и толкаясь, честная компания черным ходом выбралась из дворца. По тропинке через королевский сад, плавно переходящий в городской парк, перейдя речку Чифайю по заботливо припасенной в кустах жердочке, благородные особы направились на поиски приключений.


Весь день Шу развлекалась. Как приятно снова было видеть брата смеющимся, а не погруженным в тоску и безразличие! В предпраздничной городской суете она чувствовала себя удивительно легко и свободно. Шу с наслаждением позадирала немножко чьего-то оруженосца, упоенно поторговалась на базаре за совершенно чудовищной расцветки юбку (остальная компания валялась от смеха, наблюдая представление), в таверне «Хромая Кобыла» ввязалась вместе с Кеем в спор о достоинствах скаковых лошадей герцога Дарниша, закончившийся всеобщей потасовкой, из которой Эрке вытаскивал развоевавшуюся принцессу за шкирку…

К четырем часам Шу уверилась окончательно в том, что жизнь прожита не зря, и вообще прекрасна и увлекательна. Она всё же нарушила обещание и посмотрела, куда же намылился к вечеру драгоценный братец. Предположение насчёт борделя не совсем оправдалось. Его Величество всего лишь надумал посетить Лучезарную Нейри, лучшую куртизанку Суарда.

Пару лет назад Урман Дарниш познакомил с ней будущего родственника, предпочитая доверить воспитание принца в столь важной области надежному и проверенному специалисту. Шу импонировал здравый подход герцога. Ей было гораздо спокойнее знать, где и с кем брат проводит время, чем выслеживать его по всему городу. Опять-таки, свидания Кея с Нейри казались Шу гораздо безопаснее, чем с какой-нибудь «приличной женщиной». Никаких претензий, никаких скандалов, все довольны. Шу не удивилась бы, узнав, что и Таис в курсе. Уж чем-чем, а наивностью и излишней доверчивостью будущая королева не страдала, чем вызывала искреннее уважение Её Высочества.

Глава 3. Тигренок с бантиком

239 год от основания Империи. Конец сентября. За две недели до Осенних гонок.

Суард.


— Пей, Стриж.

Мастер протянул Хиллу кубок с вином. Судя по запаху, кроме вина в нем было изрядно намешано какой-то дряни. Взяв отраву, Хилл недоуменно взглянул на него.

— Может, объясните, что от меня требуется?

— Пей, — когда Наставник говорил таким голосом, уличные собаки поджимали хвосты и отползали на брюхе.

— Какого демона, Мастер? Если я где-то ошибся, скажите прямо! В чём дело? — все чувства Хилла вопили о смертельной опасности, и он не собирался так просто сдаваться, Мастер там или не Мастер. — Я не буду пить.

Он отставил кубок в сторону и в упор уставился на Учителя. Состязание продолжалось несколько секунд, но Глава Гильдии не настроен был играть в гляделки.

— Ты нигде не ошибся, — Мастер снова всучил Лунному Стрижу кубок. — Но выпить это тебе придется. От него не умирают, — в глазах Мастера промелькнуло странное выражение. — Такие, как ты, по крайней мере. И не спрашивай меня, зачем. Я не могу тебе сказать. Пей.

В руках Мастера появился заряженный арбалет, недвусмысленно намекая, что шутки закончены.

— Надеюсь, Вы знаете, что делаете, Учитель.

Опустив покорно глаза и сделав движение, будто подносит отраву ко рту, Стриж выплеснул содержимое кубка в лицо Мастеру, мгновенно уходя в Тень и рванувшись к окну.

— Молодец, мальчик.

За мгновенье до желанной свободы шею обвила удавка, выметнувшаяся из рук Махшура. Учитель подстраховался, поставив того у задней двери. Рот задыхающегося Стрижа был разжат, и вторая порция ядовитого зелья отправилась по назначению.

— Надеюсь, ты выкрутишься, — слова учителя еле коснулись ускользающего сознания Хилла.

Юноша вынырнул из тяжелого забытья, едва жадные, грязные руки потянули с него рубашку. Не шевелясь, он взглянул сквозь ресницы, пытаясь понять, куда его занесло. Голова кружилась и болела, во рту стоял мерзкий привкус меди, что-то давило на шею, и руки оказались надежно и болезненно стянуты за спиной. Хилл обнаружил себя лежащим на полу в полутемной вонючей комнатенке, смахивающей на тюремную камеру, и в окружении нескольких хохочущих чумазых субъектов незаконопослушного вида. Один из типов с сальной ухмылкой ощупывал его плечи, другой примерялся стянуть штаны. Недвусмысленные замечания насчёт гладкой кожи и смазливой мордашки не оставляли сомнений в их намерениях.

К их несчастью, связать Хиллу ноги никто не позаботился, как и предупредить, с кем они имеют дело. Хилл не собирался развлекать этих скотов вместо бесплатной шлюхи.

Молча, не меняя расслабленного выражения лица, он отшвырнул двоих самых нетерпеливых. Падая, они сшибли остальных, сгрудившихся рядом и с любопытством разглядывающих намеченную жертву. Тот, что трогал Хилла, держался за сломанный нос и подвывал, другой согнулся пополам, держась за пах и не в силах издать ни звука. Трое оставшимся тоже досталось, чтоб неповадно было.

Стоя около запертой двери, Хилл настороженно оглядывал стонущую кучу на полу. Ноги не держали, перед глазами клубилась муть. Стриж со страхом думал, что, если сейчас снова потеряет сознание, на этом самом месте и закончатся все его увлекательные приключения. Пнув ближайшее тело и разлепив пересохшие губы, Хилл начал переговоры.

— Вы кто такие?

Кажется, зря спросил. Он разглядел, наконец, одну общую для всех деталь. На шее у каждого красовался рабский ошейник. Сглотнув подозрительный комок в горле, Хилл снова ощутил грубое прикосновение металла.

Ближайший узник удивленно поднял взгляд и захохотал, морщась от боли в разбитой губе.

— … целка! Троллью мать, придурок…, не знает…, где он! Зря старался, красотка… тебя! Жаль, не я!

От дальнейших выяснений Хилла избавил тощий мужчина с крючковатым носом, в сопровождении полудюжины вооруженных мечами и арбалетами стражников прибежавший на шум. Хищным птичьим движением он схватил Хилла за грудки и внимательно посмотрел в глаза. Увиденное ему не понравилось, и он отшвырнул юношу в угол. Лунный Стриж сполз вниз по стене, изо всех сил цепляясь за последние проблески рассудка.

— Вы, отродья шакала и ослицы! Посмейте ещё только бузить! — работорговец щедро оделил остальных обитателей камеры плеточными ударами. — Воды, быстро!

Один из стражников протянул ему фляжку. Часть содержимого фляжки вылилась на голову Хилла, возвращая к жизни, и несколько глотков удалось выпить, когда торговец приложил фляжку к его губам.

— Сиди спокойно, гаденыш. Не заставляй портить твой товарный вид. Её Высочеству не понравится, если кто-то до неё… — стервятник хихикнул. — Ну, что уставились? Выводите его, да побережней. Ты ведь будешь благоразумен, мальчик? С десятком арбалетов тебе не сладить.

Слова торговца больнее хлыста ожгли Хилла. Мысли метались, словно угорелые: «Как? Меня сделали рабом? Меня продают? Бред. Какому троллю придет в голову пытаться удержать Призывающего? Интересно, а сам-то торговец понимает, кого он собирается продать? И кому? Её Высочеству? Шу? — Хилл чуть не рассмеялся, вспомнив посиделки напротив Закатной Башни. — Правильно говорил Учитель, думай, прежде чем желать. Сбудется, лопатой не отмахаешься. — Его всё больше разбирало истерическое веселье, перед глазами всё плыло, и, казалось, он не идет, а парит в воздухе, не чувствуя под ногами пола. — Что за дрянь мне подсунула эта сволочь? И за каким демоном продавать меня? Ну, и ему же хуже. Вот выберусь из этого тумана, и отрежу ему уши! Хи-хи…»

Здравый смысл окончательно покинул Хилла, и он провалился в бредовый мир наркотических видений.

Снова вынырнул в реальность Хилл только у боковых ворот Королевского Сада, где его и ещё одного закованного в ошейник перепуганного юношу выгрузили из повозки на камни мостовой. Ещё одна порция воды на голову несколько привела Хилла в чувство, и полфляжки, жадно выхлебанные из рук торговца, частично вернули способность ориентироваться в окружающем пространстве.

Первой мыслью было — бежать. Он кожей чувствовал нацеленные на него арбалетные болты. Дюжина гвардейцев и полдюжины стражников работорговца. Стриж, собрав все силы, попытался уйти в Тень, но уловил лишь слабое эхо такой близкой, но ускользающей и недоступной реальности. Без Тени шансов мало. Совсем нет. И он пошел вслед за косым типом, старательно пошатываясь и украдкой поглядывая по сторонам. Пред глазами все двоилось и плыло, и он продирался, как сквозь толщу воды. Нормальное мироощущение не желало возвращаться.

«Демоново зелье! Я похож на дохлую черепаху… ну же, соберись!»

Так он добрался до высоченной двери во дворец, под неусыпным надзором королевских гвардейцев поднялся по роскошной лестнице. Постепенно туман отступал, и Хилл жадно присматривался, выискивая хоть малейший шанс, хоть крохотную возможность. Тщетно. Арбалеты не опускались. Тень не давалась. И вот торговец зашел в покои принцессы, оставив двух рабов снаружи.

«Последний момент… ну отвернитесь, ну отвлекитесь хоть на мгновенье!» — но нет, даже пара охранников у дверей Её Высочества, похоже, задалась целью провертеть в нем дырку любопытными взглядами. И последнее мгновение тоже не оправдало отчаянной надежды.

«Что ж, придется убить её, раз тихо смыться не удалось» — было его последней мыслью перед тем, как двери открылись, и стражники втолкнули Хилла в комнату, швырнув на колени.

Хлопок двери прозвучал ударом огромного колокола. Ясность сознания мгновенно вернулась к Стрижу, но поздно. Всего на секунду раньше, пока колдунья не увидела его, он ещё мог сбежать, спрятаться в Тени, раствориться бесследно. Но в этой комнате Тень стала всего лишь тенью, отсутствием света, не более.

Дрожь, полет…

Словно с разбегу нырнул в ледяной колодец.

Словно очутился внезапно в центре грозовой тучи, в самом сердце разбушевавшейся стихии.

Пространство полнилось искрами и молниями, клубилось потоками разноцветного тумана.

Холод мешался с жаром, пронзал острыми нитями и ласкал влажным шелком.

Голубой звон сплетался с сиреневым рокотом, синий шелест перетекал в белоснежное стаккато… реальность плавилась и изменялась, застывала и рассыпалась… вокруг танцевали призрачные феи и пели туманные русалки…

В одно биение сердца мир перевернулся с ног на голову. Нет, с головы на ноги. Словно Хилл никогда не догадывался раньше о том, что же такое свет, звук. Что такое жизнь.

Хилл вдруг перестал понимать, а зачем, собственно, хотел бежать? С какой стати и чего боялся?

На него нахлынуло ощущение волшебства. Чуда. Искусства. То самое, что заставляло руки тянуться к флейте или гитаре.

Он нашел взглядом её, источник внезапной метаморфозы, ожидая… он сам не знал, чего. Может быть, неземной, умопомрачительной красоты? Или отвратительного уродства? Печати зла? Высокомерия? Фурии, упоенной собственным могуществом? Хотя бы черного плаща и демонической усмешки?

Зря. Ничего, даже отдаленно напоминающего воплощение излюбленных горожанами вечерних страшилок. Никакой Тьмы. Никакого страха.

Изящная девушка, его ровесница. С глазами странного сиренево-сизого цвета. Бледными губами. Разметавшимися на эльфийский лад тонкими черными косичками. Осиным роем голубых и белых молний. Сизым туманом, стекающим с волос и плеч. С волшебным, согревающим до самого сердца светом, окружающим её, и делающим мир ярким и прозрачным до звона.

Девушка, прекрасней которой нет на свете. Островок покоя в центре бури — Шу. Око Урагана.

Весь мир исчез, растворился, забылся вмиг. Только она. Её дивные лиловые очи. Её летящие шаги. Её робкая рука. Невесомое прикосновение. Удивленная улыбка.

Жаркая волна восторга и изумления. Оглушительный гром собственного сердца. Взгляд, глаза в глаза. Так близко, что смешивается дыхание. И всепоглощающее желание быть ближе, как можно ближе, касаться её, слиться… самому стать ею.

Хилл не осознавал, что подался ей навстречу, и ловит губами робкие пальцы, и ластится, и трется лицом… забыл, что на нем ошейник, и руки связаны… что перед ним ужасная Тёмная колдунья.

Вскользь промелькнула мысль, что, похоже, его купили за десяток золотых… и показалась смешной.

* * *

Вернувшись домой, Шу обнаружила, что приятные сюрпризы на сегодня не окончены.

Её поджидал бие Биун, регулярно поставляющий новые игрушки и материал для опытов. То есть рабов. Он подобострастно кланялся и заверял, что сегодня у него припасено нечто особенное, редкое и экзотическое. В редкое и экзотическое Шу не верила, к тому, что бие Биун набивает цену, давно привыкла, да и ей было всё равно.

Со времени смерти отца она ещё ни разу не покупала новую игрушку, не было необходимости. Но за три года, что с помощью праны жертв поддерживала жизнь отца, она привыкла и к этой игре, и к регулярным порциям свежей силы.

С тех самых пор, как Шу в Уджирском ущелье попробовала на вкус ужас и боль умирающих орков, эмоциональная энергия стала для неё наркотиком. Шу не считала, что поступает особенно плохо, убивая преступников. Она специально выбирала самых отъявленных негодяев из всех осужденных каторжников. Два раза принцесса поддавалась на уговоры Биуна и брала привозных рабов, красивых мужчин, пытаясь сделать из них прислужников. Но ничего хорошего из этого не получилось. Оба оказались трусливыми и изнеженными существами, годными разве что для украшения интерьера. И оба боялись до колик.

Вот и сегодня Шу очень надеялась, что Биун приведет не гаремного томного юношу, а нормального, жестокого и грубого грабителя или разбойника, которому море по колено. Такие долго не ломались, и их можно было держать в магическом круге по нескольку дней, иногда даже пару недель. Работорговец, как обычно, кивал и обещал через час доставить именно то, что требуется.

В ожидании обещанного развлечения Шу устроилась в кабинете с трактатом по любимым защитным рунам, памятуя, что нет предела совершенству. В рунной магии, в отличие от стихийной, требовались не столько мощь и вдохновение, сколько точность и выверенность. Конечно, Эри последними словами ругал её за опасные эксперименты по сочетанию несовместимых знаков в одной сложной руне. Чего стоит только руна в магическом круге! И если бы Эри увидел, как Шу утром рисовала вишневым соком, он бы в обморок хлопнулся, не иначе. Намешать в одну кучу знаки «от злых намерений», «от опьянения», и «сигнальный поводок», да ещё «от дурных болезней» туда же, и рисовать не специальной кистью, а надкушенной ягодой! Мало того, влить ещё и изрядную порцию магии Разума, для пущей надежности… да ни один гном, да никогда! Обычно в таких случаях Шу ухмылялась и заявляла, что да, будь она гномом, то тогда… а раз уж не повезло родиться среди столь славного народа, то она всё равно будет делать по-своему.

Увлекшись разбором и сравнением пары рун, принцесса не заметила, как пролетело время, и чуть не подскочила от неожиданности, когда Балуста осторожно потащила талмуд у неё из рук.

— Эй, ты чего это…

— Проснись, Шу! Совсем меня не слышишь?

— Что такое, Баль?

— К тебе пришли. Этот, бабуин, или как там его…

— Какой ещё бабуин?

— Ну, работорговец.

— А, Биун… Баль, заплати там ему. Возьми одного, а торговца пошли подальше. Я занята.

— Нет уж. Тебе надо, ты и бери. Ещё чего придумала, чтоб я рабов покупала!

— Ой, прости, Баль. Совсем уже… — Шу смутилась. После того, как она собственноручно выкупила Балусту у бродячего цирка и сломала её ошейник, пообещав, что никто и никогда больше не посмеет нацепить на неё эту мерзость, предложить ей самой кого-то купить… Шу сама от себя не ожидала такой бестактности. — Пойду, разберусь по-быстрому.

Шу сунула в карман штанов кошель с десятком золотых и спустилась вниз. Бие Биун опять суетился и кланялся. Её Высочество состроила надменную физиономию, устремив на торговца нетерпеливый взгляд.

— Ну и где же?

— Ваше Высочество, не извольте беспокоиться… они здесь, за дверью. Угодно ли посмотреть?

— Мне нужен один. Сколько?

— Десять золотых, Ваше Высочество, — наглый торговец назвал сумму раз в пять-десять большую, чем стоили каторжники, и в три раза большую, чем обычно получал с принцессы.

— Мне нужен каторжник, а не фрейлина. Если у вас нет сегодня осужденных, приходите в другой раз.

— Ваше Высочество, посмотрите сами. Два экземпляра, вам непременно понравится!

— Сколько лишних слов, Биун. Я не собираюсь переплачивать.

— Конечно-конечно, Ваше Высочество, как вам будет угодно.

Работорговец попятился к дверям и распахнул их. Стражники втолкнули в комнату двоих, швырнув их на колени.

— Я же сказала… — принцесса уже махнула рукой, веля Биуну убираться, но застыла на месте.

Поначалу она заметила только, что оба очень молоды и довольно красивы, но в следующий момент замолкла на полуслове, пораженная увиденным чудом.

Торговец привел мага. Настоящего Светлого. Редчайшего, необыкновенного золотого цвета аура, оплетенная белыми и черными нитями. Искусство, жизнь и смерть. Шу не подозревала, что бывает такое сочетание. Маг явно необученный, похоже, даже и не знающий, что он маг. Будь у него возможность пользоваться силой, он бы не позволил надеть на себя рабский ошейник. Скорее всего, поэт или художник, а, может быть, музыкант.

Шу внимательнее присмотрелась к сияющему облаку, окутывающему его. Черные и белые нити, строго ограничивающие золотистую сердцевину. Точно по учебнику, не пробудившаяся и неосознанная магия.

Нет, неправильно.

Юноша поднял взгляд, и то, что казалось надежно связанным черно-белой паутиной, вырвалось и устремилось к Шу.

Словно весенние солнечные лучи искристым трепещущим теплом коснулись её. Весь мир вокруг поблек и пропал, стоило Шу встретиться с ним глазами. Аквамариновые, широко распахнутые водовороты, затягивающие в неизведанные глубины. Полные удивления и восторга.

Злые боги, восторга? Не ужаса и отвращения, не страха и страдания, а восторга? Будто перед ним сказочная фея?

Шу заворожено приблизилась к юноше, опасаясь, что вот сейчас он опомнится, поймет, кто перед ним на самом деле, и прекрасное наваждение развеется. Но он продолжал смотреть на неё с доверчивым восхищением, и Шу робко коснулась сначала его мокрых волос, затем виска…

Показалось, или он и вправду улыбнулся? Боги, как же он красив… светлая нежная кожа, брови вразлет, твердые скулы и упрямый подбородок, прямой нос и четко очерченные яркие губы. И светлые длинные волосы.

«Интересно, какого цвета?» — подумала Шу, легчайшим прикосновением Воздуха высушивая пряди. Они оказались в точности, как его Искусство, золотые и сияющие.

Шу, позабыв обо всем, запустила обе руки в мягко струящиеся пряди, ловя удивительное ощущение… она не знала, как его описать.

Будто мириады стрекозиных крылышек щекочут кожу.

Теплые волны прилива поднимают и тянут за собой.

Воздух бурлит и клубится ласковыми искрами и тихим нежным шелестом.

Нет на свете места безопаснее и роднее, и мир вокруг ярок, звонок и прекрасен…

И хочется петь, и танцевать, и дарить всем подарки, и делать бессмысленные и приятные глупости.

Шу, не отводя взгляда, касалась его бровей, скул, перебирала волосы… от юного мага исходил жар, расплавляющий разум.

И казалось, что он тянется к ней, трется щекой о руку, ловит горящими приоткрытыми губами пальцы. Или не казалось? Но ведь так не бывает?

Шу стояла растерянная и счастливая, не замечая удивленных взглядов торговца, полностью захваченная происходящим чудом. Она не понимала, почему этот юноша не боится, а позволяет прикасаться к себе, и сам ластится, словно котенок.

Она не заметила довольной ухмылки бие Биуна, когда, с трудом оторвав взор от синих манящих озер, кинула кошель с десятком монет и жестом велела убираться. Она не знала, сколько прошло времени, пока она прислушивалась к прерывистому дыханию и биению жилки на виске, мучимая одной лишь мыслью — как сохранить, как не лишиться нежданного дара богов.

Вместе с осознанием драгоценности подарка на Шу обрушилось понимание хрупкости и случайности этой встречи. Печаль скорой потери, невозможности… почти невозможности продолжения. Ощущение сопротивления — обстоятельств, чужой воли, судьбы…

Шу боялась. До дрожи в коленках, до потемнения в глазах, боялась потерять вдруг обретенное… что? Она пыталась хоть как-то осмыслить смутные образы, невнятные отзвуки.

Кто он? Почему здесь? Светлый не может быть преступником. Или может? Или его привезли издалека, где другие законы? Или продали незаконно? Но вряд ли Биун решился на такое.

Шу казалось, что произошла какая-то ошибка, и, стоит ей узнать правду, и все закончится, не начавшись. Стоит ему сказать, что он не хочет быть рабом, и придется отпустить его. Навсегда. Просто потому, что держать его против воли она не сможет. И вероятное расставание станет неизбежным. Может быть, он сам захочет остаться? Может быть, ему будет хорошо с ней, и он не захочет уходить? Шу не верила в такую возможность. Что же делать? Как удержать его?

В голову пришла идея, неожиданности которой она чуть не рассмеялась. Но, на второй взгляд… крохотный шанс. Практически, надежда на чудо. Что, если не дать ему возможности ничего сказать? И сделать вид, что так и надо. Оставить его здесь, хоть ненадолго. На несколько дней, на неделю… сколько получится. Вряд ли он станет писать письма с просьбой отпустить, и она сможет притвориться, будто не догадывается ни о чем… Лучше так. Ничего о нем не знать.

Как его зовут? Ну почему не спросила у Биуна? Хотя, наверняка тот и сам не интересовался. Надо как-нибудь его назвать.

Шу припомнила разговор на вчерашнем приёме. Про кошек. Она, кажется, обещала завести себе тигрового кота? Вот, завела. Тигрёнка. Тигрёнок. Она перекатывала имя на языке, и ей нравилось, как оно звучит. И магу вполне подойдет — золотой тигренок с черными и белыми полосками. Очень похоже.

Из размышлений её вытряхнула Балуста. Как всегда, бесцеремонно, она осведомилась, собирается Шу торчать тут до утра, или всё-таки у неё другие планы на вечер. Шу очнулась от грёз и с ужасом сообразила, что всё это время так и продержала юношу на коленях, да ещё и со связанными за спиной руками. Она чуть не сгорела со стыда. Дура мечтательная! Хорошее начало, многообещающее. Она вздрогнула от злости на себя, идиотку.

— Эй, вставай.

Шу тихонько потянула его за плечо вверх, нащупывая и сбрасывая с рук веревки. Попутно удивилась, зачем понадобилось связывать юношу таким жестоким образом? Будто он опасен. Светлый выглядел так, будто его тоже безжалостно вытаскивают из сладкого сна. Поднявшийся на ноги, он оказался довольно высоким, Шу доставала ему макушкой как раз до уха.

— Привет.

— Здравствуйте, Ваше Высочество.

Чуть ироничная и почему-то беззащитная улыбка. Мягкий, обволакивающий, чуть хрипловатый, выразительный баритон менестреля. Жаль, что не придется его слушать. Но, может быть, потом?

— Молчи, чшшш! — Шу легко коснулась его губ, призывая к тишине и накладывая заклятие молчания. Слабенькое, стоит чуть дотронуться, рассыплется. — Ни слова. Идем, Тигрёнок, — она взяла его за руку и повлекла за собой.

Удивленный взгляд в ответ. Юноша с любопытством озирался по сторонам, пока Шу вела его на второй этаж, в кабинет.

Балуста, глядя на художества принцессы, только головой покачала укоризненно, но вмешиваться не стала. Ей совершенно не нравилось, что Шу затеяла странную игру со Светлым магом. Она видела, что оба они совершенно очарованы друг другом, и что-то в них было такое, неопределимое словами, делающее неуловимо схожими. Не внешне, нет. Ничего общего, скорее полная противоположность. Что-то в мимике, походке, наклоне головы… Баль не понимала, что задумала принцесса, но считала, что сразу же не снять с него ошейник, и заставить молчать — по меньшей мере, свинство.

Хилл шел за принцессой, как во сне. Ощущение нереальности происходящего немного развеялось, стоило ей заговорить, но почему-то принцесса велела ему молчать. И назвала Тигрёнком. Очень странно. И что она собирается с ним делать? Хилл не мог понять.

Мир сместился с привычного места и не желал возвращаться. Но ему нравилось. И непривычные звуки и краски, и ощущение тепла и безопасности, и прикосновение её ладони. Безопасности? Хиллу казалось, что он спит или сходит с ума. Безопасность раба в руках Тёмной колдуньи, пожирательницы мужчин? Бред и наваждение. Но раньше чутьё на опасность ни разу не изменяло, и он был совершенно уверен в том, что ему ничего не грозит. По крайней мере, в ближайшее время.

Шу привела его в красивую круглую комнату, похожую на кабинет. Без единого слова отвела в ванную, кивнула на полку с полотенцами и вышла, закрыв за собою разноцветную стеклянную дверь.

Проводив её взглядом, Хилл наконец обратил внимание на свой вид. Нда, образцовый бродяга. Одежда рваная, мокрая и грязная, физиономия чумазая, волосы спутаны и напоминают паклю… как на это чучело огородное могла польститься принцесса? Хилл аккуратно сложил драные штаны и бывшую некогда белой рубашку и забрался в воду.

«Живут же люди, — лениво думал он, дуя на ароматную пену. — Вот это роскошь, я понимаю. Одна эта комната стоит побольше, чем весь дом Мастера. И вообще, уютно».

При мысли о Мастере вновь возникло недоумение. «За каким демоном он продал меня принцессе? Наверняка, она и не подозревает, кто я. И десять золотых… это же смешно! Один заказ приносит в десять раз больше. И таинственности целый воз и маленькая тележка. Интересно, а торговец в курсе, кого ему Мастер подсунул? Судя по арбалетчикам, похоже на то. И тогда вопрос — а, собственно, какого демона от меня ожидают? Скрутили, напоили отравой, ни слова не объяснили, продали… что-то после сегодняшних приключений я туго соображаю. — Мысль, гениальная и очевидная в своей простоте, озарила его. — Ну да, чего же ещё! Убийства принцессы Шу. Бежать от неё бессмысленно, раз увидит, потом из-под земли достанет. Естественно, чтобы освободиться, придется её убить. Ага, разбежались!» — идея убийства Шу вызвала в нём физическое отвращение, почти тошноту.

Лунный Стриж забавлялся, пытаясь утопить в ванне флакон шампуня, и размышлял, как же его угораздило так вляпаться. Мирно слинять не выйдет, убивать Шу в угоду каким-то мерзавцам он не будет ни за что. Оставить всё, как есть? Интересно, что из этого получится? Хилл мурлыкнул любимый мотивчик… то есть, попытался мурлыкнуть. Голос не слушался. С удивлением он понял, что ни говорить, ни петь не получается. Это открытие его не порадовало.

«А что ты хотел? Тёмная, она и есть Тёмная. Тигренком вот назвала, разговаривать запретила… играет, словно с куклой. — Но настроение мурлыкать не пропало. — Ну, играет. И пусть, поиграем вместе. Интересно, а в постель к себе сегодня уложит? Хоть в этом-то слухи не врут?»

Эта мысль тут же вызвала совершенно и однозначно положительную реакцию организма. Настолько положительную, что Хилл задохнулся от боли в сведенных судорогой бедрах, и срочно потянулся к крану, сунуть голову под холодную воду. А лучше целиком под холодный душ.

Ёжась и отфыркиваясь, Хилл смеялся над собой.

«Домечтался, придурок. Принцессу ему подавай. Ага, получи. На блюдечке и с бантиком. Сам бантик на шею не хочешь? Домашним тигрёнком, заместо кота. Молодец!»

Глава 4. Ужин с Тигренком

239 год от основания Империи. Суард, конец сентября. За две недели до Осенних гонок.


Шу, закрыв за собой дверь, схватилась за голову. Боги, что она делает? Но, ввязавшись в авантюру, принцесса не собиралась отступать.

Сердитая Балуста поджидала её внизу, в гостиной.

— Шу, что ты творишь? Это же маг!

— И что? Если маг, пусть сам с себя хилое заклятие снимет.

— Чего ты добиваешься? Мне показалось, или он тебе понравился?

— Да, понравился, — Шу против воли мечтательно улыбнулась. — Он красивый, правда? И похож на тигрёнка, золотистый и полосатый…

— Шу, ты соображаешь хоть немного? Думаешь, он тебе спасибо скажет за ласковый приём? Ты же сама прекрасно видишь, что он никакой не раб и не осужденный. Наверняка по голове стукнули, да и продали за пару грошей уличные грабители.

— Не знаю. И знать не хочу. Он мой. И не будь я дочь Мардука, если за здорово живешь отпущу его.

— И как ты себе это представляешь? На поводок его посадишь? Будешь за собой по балам таскать, как зверушку? И надеяться, что ему понравится?

— Баль, ты сгущаешь краски. — Шу возмутилась таким предположением, тем более, что нечто подобное и представляла. — Какой ещё поводок? Пусть поживет здесь, привыкнет… а заклятие я сниму, постепенно. Ну, представь себе, если я его сейчас отпущу… он уйдет. И не вернется больше. Уедет подальше от Суарда, и всё. Я не хочу его потерять, Баль. Не сейчас. Может быть, он и вправду привыкнет ко мне? Я придумаю что-нибудь, я освобожу его. Только не сейчас, Баль.

Шу не замечала, что горестно всхлипывает и заливается слезами.

— Ну успокойся, девочка моя, не плачь. — Баль ласково обнимала принцессу, поглаживая по голове, и шептала успокоительные глупости. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Может быть, он и не захочет уходить. Поговори с ним. Ты нравишься ему, Шу. Я же видела, как он на тебя смотрел. Поговори с ним.

— Ты не понимаешь, Баль. Я точно знаю — если сейчас я с ним поговорю, то всё. Всё закончится. Навсегда. Я не встречу его больше. Это мой единственный шанс, Баль. Больше не будет.

— Ну, хорошо, хорошо. Делай, как знаешь.

— Ты ведь поможешь мне, Баль, правда? Не будешь меня ругать?

— Конечно, Шу. Всё, хватит страдалки разводить. Иди, умойся. Не стоит соблазнять мужчину зареванными глазами и красным носом.

— А, да. Сейчас. Баль, а ты можешь раздобыть что-нибудь из одежды? Тигренок выше Кея, и Зака, и Эрке… может, из отцовских вещей? Кей не разбирал гардеробную, мне кажется, там так всё и осталось.

— Ладно, принесу чего-нибудь, и распоряжусь насчет ужина. Надеюсь, ты не собираешься его голодом морить?

— Пока нет. Спасибо, Баль.

Балуста унеслась на второй этаж, грабить покои Его Величества Кея, а Шу последовала дельному совету и отправилась умываться и приводить себя в порядок.

Баль, как всегда, оказалась права. Ну и видок! Ворон пугать. Глазёнки красные, как у кролика, нос распух, волосёнки дыбом… Жуть мохнатая. От такой красотки вервольф сбежит. Упырь за свою примет.

Принцесса вдумчиво и тщательно привела себя в приличный вид. Немного поразмышляла, не накрасить ли глаза, но не решилась. Ничего, или такая, как есть, или никакая.

Через десяток минут прибежала эльфийка с грудой одежды. Особенно порадовал Шу отцовский банный халат из синего бархата с вышитыми вензелями и золотым кантом. Да уж, во что ещё одеть Тигрёнка… только в парадную мантию, и корону нахлобучить. Шу ухватила халат в охапку и понеслась звать Тигрёнка ужинать. Как раз слуги принесли подносы и взялись накрывать на стол.

Шу застала его в одном полотенце, скептически разглядывающим негодные одежки. Влетев в ванную, она застыла на пороге, беззастенчиво уставившись на Тигрёнка. Ей тут же захотелось сорвать с него полотенце и рассмотреть его целиком.

Тигрёнок не остался в долгу, не менее нахально уставившись на неё. Озорно улыбнулся и отпустил край полотенца. Вся его поза говорила — хочешь, смотри.

Шу окатило жаркой волной смущения, едва взгляд упал на то, что скрывало полотенце, будь оно неладно. Что с ней? Стесняться возбужденного мужчины? Заболела, не иначе. Или влюбилась… что, влюбилась? Боги, не шутите так!

Она вернула на лицо привычное выражение ехидной невозмутимости и бросила ему халат. Краем глаза смотрела, как он одевается, любуясь безупречными пропорциями юного тела и рельефно прорисованными мускулами, перекатывающимися под гладкой кожей. Ни намека на смущение или замешательство. Будто так и надо. Шу невольно восхитилась: «Вот это характер. Будто в гости к подружке зашел. На чашечку чаю, и до утра, а не к ужасной колдунье в башню попал. Даже уродливый железный ошейник выглядит элегантно, как бальный галстук. И на королевский халат не прореагировал, будто у него дома таких двенадцать на дюжину. И сияет, как медный чайник, невинной такой, ласковой улыбкой. Ну, погоди у меня. Тигрёнок».

С не менее невинной улыбкой Шу царственно кивнула, всё так же молча приглашая его следовать за собой. Без единого слова остановилась у накрытого на три персоны стола. Балуста уже поджидала их. С видом денди на великосветском рауте Тигрёнок изящно поклонился Баль, заменив приветствие извиняющимся пожатием плеч, отодвинул для неё стул и усадил. То же самое он проделал с Шу. Затем, усевшись на оставшееся место, непринужденным кивком пожелал всем приятного аппетита.

Балуста наблюдала за принцессой и странным юношей, и удивлялась. Какого демона Шу мудрит? С первого же взгляда понятно, что они просто созданы друг для друга. С какой стати она уверена в том, что стоит его отпустить, как он исчезнет?

Баль видела совсем другое. Она-то как раз прекрасно понимала, что синеглазый Тигренок никуда от Шу не денется. И ошейник тут совершенно не причем. Он привязан к ней гораздо крепче и надежнее, чем это можно сделать самыми толстыми цепями. И, скорее, Шу надо было бы беспокоиться о том, сумеет ли она от него избавиться, если вдруг захочет.

Золотоволосый маг не производил впечатления человека, которому хоть кто-то может навязать свою волю. Стоит только посмотреть, как он держится — будто кот, соизволивший осматривать новый дом, и, как само собой разумеющееся, принимающий восторженное человеческое внимание к своей неподражаемо царственной персоне. Баль видела в его глазах решимость заполучить принцессу в свое личное и безраздельное владение, независимо от того, что там она себе думает по этому поводу.

Если бы эта мысль не была полным и совершенным абсурдом, Баль бы подумала, что он сам всё подстроил. Но вряд ли, даже такой самоуверенный тип должен отдавать себе отчет в том, что с Её Высочеством шутки шутить весьма опасно. И не таких обламывала.

Сиреневые огоньки в глазах Шу давали Балусте ясно понять, что подруга рассматривает непринужденную улыбку гостя как личный вызов. И что Тигренку придется очень и очень нелегко, несмотря на то, что принцесса, похоже, и впрямь влюбилась. Ну да, кто-то посмел её не бояться, как можно! Будет теперь доказывать, кто вожак стаи.

Баль, как всегда, оказалась права. С одной стороны, Шу восхищалась выдержкой и нахальной непосредственностью Тигрёнка, а с другой… он за кого её принимает? За кролика, белого, пушистого и безобидного? Он что, из таких далеких стран, где о принцессе Валанты и не слыхали? Что-то не похоже, назвал же Её Высочеством? Выговор совершенно суардский, скорее всего, дальше Валанты и не бывал. И в то, что он не слышал никогда вечерних баек о ней, Шу тоже верилось с трудом. Любимое развлечение горожан, как-никак. Иногда ей казалось, что жители Суарда откровенно гордятся таким необычным представителем родной королевской фамилии, как Тёмная волшебница.

На что он рассчитывает, интересно? И ведь не боится ни капельки. Его чувства, хоть и были видны, как на ладони, представляли настоящий ребус. Любопытство, какая-то бесшабашная веселость, желание, нежность, грусть и ожидание скорого расставания. И что-то ещё, трудноуловимое… Похоже, он считает, что сможет спокойно уйти от неё? Или всё же страшилки сделали свое дело, и он думает, что вскоре последует за её предыдущими игрушками на кладбище? Но не боится и желает её при этом? Шу не могла разобраться ни в его чувствах, ни в своих.

Шу вела себя за столом, как настоящая избалованная принцесса, без этикета и изысканных манер не ступающая ни шагу. Ей так хотелось заставить Тигренка смутиться, почувствовать себя не на своем месте, стереть чувственных, соблазнительных губ уверенную, чуть озорную улыбку.

Но старания были напрасны. Ни мгновения замешательства перед дюжиной столовых приборов, ни секунды сомнения, когда по этикету полагалось поухаживать за дамами, непринужденный выбор нужной последовательности блюд…

Она смотрела, как Тигренок со здоровым мужским аппетитом и непередаваемым изяществом уминает четвертый вид десерта, и злилась. Нет, это чувство нельзя было назвать настоящей злостью. Скорее, неудобством. Откуда он такой взялся на её голову? Какого демона он смеет смотреть так тепло, и так… она даже слов не находила. Словно сейчас подхватит на руки и унесет в постель. И она не станет возражать, у неё просто не хватит на это сил.

От этого взгляда Шу горела, и ей стоило огромного труда самой соблюдать ширхабов застольный этикет и не путать вилку с ложкой. Как он смеет? Это он должен гореть и смущаться! И Шу, собрав остатки самообладания (а скорее, упрямства) в кулак, одарила Тигренка таким жарким и откровенным взглядом, что любой нормальный мужчина бы на его месте задымился. Или свалился в обморок. Этот же наглец только улыбнулся ещё теплее и просиял невероятной синевы глазищами, словно приглашая её поскорее переходить от намеков к делу.

Принцесса не хотела себе признаваться, но эта игра доставляла ей невероятное удовольствие. Она умудрилась дожить до восемнадцати лет, не узнав, что такое флирт. Шу, конечно, не раз видела, как её собственные фрейлины хихикают, стреляют глазками и ведут какие-то идиотские разговоры с кавалерами, погружаясь в процесс с головой, а потом обсуждая это между собой. Ей казалось, что нет на свете занятия глупее, и оставалось загадкой, что фрейлины находят интересного в подобной бессмыслице.

И вот, впервые в жизни она сама готова была и глупо хихикать, и нести чушь, и стрелять глазками, и вести себя, как последняя дура. С единственным её мужчиной, Даймом, Шу и в голову не приходило так играть. С самого начала они были скорее друзьями, нежели влюбленными, да и всё произошло слишком быстро. С Даймом в принципе не было повода для игры — никаких тайн и недомолвок, никаких противоречий и непонимания. Они составляли отличную пару увлеченных интриганов, и слишком много было интересных и волнующих занятий помимо игр между собой. Да и, честно сказать, завоевывать Дайма не пришлось.

Здесь же… огромное поле для деятельности. Тигренок сам по себе стал стратегической задачей. Она совершенно не преувеличивала, когда говорила Баль, что, стоит ей сейчас позволить себе поговорить с ним, и они расстанутся навсегда. Шу не очень хорошо понимала, почему всё именно так, но не сомневалась в правильности этого знания. И для неё стало делом чести обмануть судьбу, найти тот единственно верный подход, что позволит повернуть вероятность в нужную сторону. Ей всегда нравилось ходить по лезвию, и в экстремальной ситуации она чувствовала себя, как рыба в воде.

Шу удалось немного отвлечься стратегическим планированием кампании и слегка остыть. До дрожи хотелось позволить Тигренку сделать то, на что так недвусмысленно намекали его пылкие взгляды, но… ей казалось, что это не поможет удержать его. К тому же, Шу не желала идти у него на поводу. Она прекрасно знала, что упряма, как тысяча ослов, но вовсе не считала это недостатком. Ей нравилось быть упрямой, и сильной, и настаивать на своем. И она сама уложит Тигренка в постель, когда сочтет нужным, и ни секундой раньше.

Хилл так увлекся наблюдением за принцессой, что позабыл, где находится. Какой контраст между внешней невозмутимостью и бушующей внутри бурей! Её аура ежесекундно изменялась, переливалась и мерцала то молоком, то голубизной, то различными оттенками лилового, то все цвета переплетались запутанными узорами, перетекая один в другой, мерцая и искря. Завораживающее зрелище. Жаль, он не умеет читать эти загадочные цветные письмена, только угадывать самые сильные эмоции.

И сейчас на прекрасном выразительном лице Шу читалось прежде всего упрямство. Боги, да любая из когда-либо встреченных им женщин давно уже растаяла бы и позволила делать с собой всё, что угодно. Но только не Шу. Хила всё больше увлекала эта игра, это молчаливое противостояние. Впервые ему встретилась женщина, ни в какую не поддающаяся его обаянию, не желающая подчиняться ни ему, ни собственному влечению, готовая настаивать на своем, невзирая ни на что.


После ужина, прошедшего в наэлектризованном молчании, принцесса отвела его обратно на второй этаж, где слуги уже успели застелить кушетку свежим шелковым бельем. Указала на постель, насмешливо улыбнулась, пожелала спокойной ночи и убежала наверх, видимо, к себе. Хилл постарался не показать разочарования. До последней секунды он надеялся, что она снова прикоснется к нему, хоть слегка, хоть на миг.

Ему нестерпимо хотелось ощутить её тепло, узнать вкус её губ… но он не в том положении, чтобы настаивать. Хилл бродил по кабинету, и не мог думать ни о чем, кроме того что она, наверное, сейчас раздевается, расчесывает свои забавные косички и ложится в постель. Интересно, она спит нагишом? Он старательно убеждал себя в том, что не стоит пытаться проверить это прямо сейчас.

Чтобы немного отвлечься от будоражащих мыслей, Хилл вытащил наугад с полки первую попавшуюся толстенную книгу и забрался с ней на подоконник. Он надеялся, что холодный ветер из приоткрытого окна и неудобочитаемая заумь поможет ему остыть. Правда, есть ещё холодный душ… но это на крайний случай. Ехидный внутренний голос настырно утверждал, что этой ночью тот самый случай и наступит.

Книга оказалась и впрямь заумной, дальше некуда, но на удивление интересной. Судя по довольно потрепанному виду и пометкам на полях, трактат о сущности стихийной магии частенько бывал у Шу в руках. На обложке даже остался её запах. Хилл с наслаждением вдыхал едва уловимый аромат лесной реки и кувшинок с горьковатым привкусом прошедшей грозы. Ему представилось, как Шу сидит в кресле с этой книгой в руках, задумчиво рисует на полях… такая милая и домашняя… интересно, а она музыку любит? Хилл ещё раз оглядел кабинет. Книги, книги, ещё книги… несколько клинков на стене, из них два довольно хороших… о, мандолина! И клавесин!

Хилл подошел к клавесину, провел пальцем по крышке — чистое полированное дерево приятно холодило. Хотел было открыть и попробовать на звук, но одернул себя — Шу, наверное, спит уже. Вернулся на подоконник и снова взялся за книгу.

Несмотря на насыщенный день, сна не было ни в одном глазу, и хоровод тревожных мыслей не давал сосредоточиться на смысле текста. Прочитав от силы три страницы, Лунный Стриж положил книгу на место и забрался в постель. Натянул на себя простынь, уткнулся в подушку… подушка пахла кувшинками. Демоны! Хилл снова вскочил. Его разбирал смех. Ну вот, теперь-то он познал мироощущение сексуально озабоченного подростка. Раньше он наивно считал себя довольно равнодушным к девушкам, ни одна не заставляла его сердце биться с таким неистовством, и не возвращалась в мысли с такой настойчивостью. Хотя, определенно столо признаться себе, что такой, как Шу, он никогда не встречал.

Несмотря на весьма юный возраст, опыта в амурных похождениях у Хилла было предостаточно. И молоденькие девушки, и искушенные дамы падали в его руки спелыми грушами, околдованные обаянием и музыкой. Он мог без труда заполучить дворянство, женившись на одной из павших жертвой его красоты благородных вдовушек.

Но всё это было как-то пресно. Как-то скучно. Как-то не так. Ни одну из них не хотелось завоевывать. Ни одной из них не хотелось петь серенады и посвящать стихи. Ни с одной из них не хотелось задержаться дольше, чем на день. Ни одна из них не была принцессой Шу.

Единственный раз, когда его отношения с женщиной продлились дольше недели, пришелся на самый длительный и серьёзный заказ. С полгода назад, ещё до того, как король Мардук окончательно слег, вблизи Гномьих Гор, во владениях графа Асмунда появился странный человек. Поговаривали, что он то ли святой, то ли проклятый, то ли внебрачный сын Императора, то ли рожденный в храме Светлой Райны сирота… в общем, слухи, как и положено, утверждали совершенно противоположное. Но, в чем слухи не врали, так это в том, что этому ублюдку удалось в невероятно короткое время устроить на севере Валанты полномасштабные народные волнения.

Проповедником он был гениальным. За ним шли все — от нищих до богатейших купцов, от разбойников с большой дороги до королевских солдат. Как ему удавалось заставлять людей верить в ту чушь, что он нес, одним богам известно. А чушь была первостатейная. Он объявил мать наследника сосредоточием всех грехов мира. Приписал ей всё, начиная от Тёмного колдовства и принесения в жертву невинных младенцев, и заканчивая изменой мужу-королю и рождением детей от демонов преисподней.

Любому разумному человеку должно было быть понятно, что это всё просто очередная попытка старшей принцессы спихнуть брата с места наследника. Но люди как с ума сходили! И где только Её Высочество нашла такой талант? Ему бы проповедовать во славу Райны, мира и добра, сколько пользы было бы!

Хилл видел заброшенные деревенские дома и пожухлые посевы на своем пути, голодных грудных детей на руках у нищих матерей, мужья которых отправились воевать за справедливость. Распоясавшиеся шайки грабителей, которых некому было вылавливать, так как все местные солдаты во главе с капитаном подались за самозваным Пророком. Разоренные деревни, по которым прошлась «Армия Справедливости», сожженные дома и растерзанные в кровавые клочья тела несогласных.

Хилл знал, что король посылал за негодяем войска, и видел эти войска. Как несложно догадаться, всё в той же армии бродяг. Король объявлял за голову Пророка награду в пять сотен золотых и обещал доставившему ублюдка герою орден и баронский титул. Но искатели славы и денег толпились вокруг обманщика, раскрыв рот и развесив уши.

Больше полутора месяцев шла свора фанатиков по провинции, разоряя всё на своем пути. Дорога их была извилиста и непонятна — за это время могли бы уже дойти и до столицы, но почему-то кружили и петляли, как пьяные матросы вокруг таверны.

Хилл не знал, кто именно заказал Гильдии Тени вдохновителя мятежа, но предполагал, что тот же человек, что периодически подкидывал ему работу и раньше. Они с Орисом не раз смеялись иронии ситуации — Гильдия стала почти что филиалом Королевской тайной службы, столько заговорщиков прошло через их руки. Низванный брат предлагал Лунному Стрижу потребовать себе специальный орден, «за тайные заслуги перед Отечеством», с серой лентой и изображением чаши яда, кинжала и удавки. Но свои полтысячи Хилл получил. И ещё столько же — Мастер.

Глядя на тёмное безоблачное небо с перемигивающимися звёздами, Хилл вспоминал то путешествие.

Глава 5. Знакомство с Павеной

239 год от основания Империи. Суард, конец весны.


Мастер пригласил Хилла в свой кабинет сразу после еженедельного учебного боя с новыми учениками, семью многообещающими молокососами. Судя по мрачному выражению лица, что-то в новом заказе ему не нравилось.

Хилл не привык к тому, чтобы Учитель долго ходил вокруг да около, обсуждал учеников, поил чаем, беседовал о политике… за каким демоном? И так политики выше головы. На работе политика, на приемах, где он частенько развлекался с друзьями-музыкантами, политика, на базаре политика… ещё на курс политологии в университет записаться, чтобы башка совсем квадратной стала. Ещё и с Учителем за чаем политика?

Лунному Стрижу пришлось прослушать вводную лекцию о положении дел в Валанте, об особенностях и традициях местных (к счастью, очень редких) мятежей. О тяжелом положении Гильдии Тени, которой приходится в этой мутной водице лавировать с риском для жизни, о королевской семейке, что в свои разборки втягивает ни в чем не повинных граждан (это Мастер себя, что ли, имеет в виду?)

Через час с лишним Учитель, наконец, добрался до дела. Глубокоуважаемый Заказчик (при этих словах Учитель скроил такую физиономию, что заказчик бы подавился, увидев), чтоб он был здоров, заинтересован в проповеднике с севера. И ему, Глубокоуважаемому Заказчику, совершенно плевать на очевидную невыполнимость задачи. И он, Глубокоуважаемый Заказчик, дал сроку целых четыре недели, надеясь на то, что Гильдия подтвердит делом свой высочайший профессионализм и так далее, а иначе за каким демоном такая Гильдия в Суарде вообще нужна?

Хилл никогда не встречался ни с Глубокоуважаемым Заказчиком, ни с его представителем, но видел Мастера после этих визитов. Чтобы довести Учителя до того состояния тихого бешенства, которое наблюдалось сегодня, нужно было нечто экстраординарное, типа личного визита Придворного Мага в очень плохом настроении.

Хилл ненароком оказался недалек от истины. К Мастеру с заказом наведался ни кто иной, как капитан Малой Гвардии Эрке Ахшеддин. Обычно с Гильдией общался его подчиненный, лейтенант Согред, в подтверждение своих полномочий предъявляя кольцо-амулет Дукриста. Но в этот раз дело было слишком серьезно, и к Мастеру Тени пришлось идти Светлому под личиной того же Согреда. Благо в деле убеждения в необходимости сотрудничества, выкручивания рук и запугивания до зеленых гоблинов простых смертных Эрке мало было равных. С таким-то учителем, как Её Высочество!

Мастер тогда впервые предложил Хиллу выбор — брать или не брать заказ. Предупредил, правда, что если не возьмется, им всем придется в срочном порядке выметаться из Суарда, из Валанты, и, похоже, из Империи вообще. Потому что только у него есть шанс не поддаться магии демонова отродья.

Глубокоуважаемый заказчик честно предупредил, что проповедник либо сам маг, либо пользуется серьёзной магической поддержкой. А Мастеру давно ужё было известно, хоть ученик и не делился с ним такими подробностями, что у Хилла с магией особые отношения. К тому же, Глубокоуважаемый Заказчик снабдил их специальным амулетом, частично защищающим от магии Разума. Причем срок выполнения заказа зависел напрямую от срока действия амулета. Четыре недели, и ни секундой больше. Оплата, как водится, более чем достойная: пятьсот золотых Хиллу в руки.

Возможно, если бы Лунный Стриж был постарше и поосторожнее, он бы предпочел собрать манатки и поискать счастья в дальних странах. А возможно, он уже был достаточно взрослым и опытным, чтобы прекрасно понимать, что право выбора — не более чем иллюзия. Если бы Мастер предполагал, что он откажется, то не завел бы этого разговора изначально. А так — все его слова только и означают: дело достаточно сложно и серьёзно, и исполнителя надо получше замотивировать. Как известно, решение, принятое самостоятельно, выполняется несравненно лучше и быстрее, чем навязанная воля, и лучший стимул для едва оперившегося птенца — назвать орлом и намекнуть на его исключительность.

Лунный Стриж, разумеется, взял заказ. И уже через день, на рассвете, выехал из Суарда вместе с труппой бродячих жонглеров. Компания подвернулась совершенно случайно, и Хиллу показалось очень удобным отправиться вместе с ними. Всего пять человек, считая Хилла, даже без фургона. Две женщины, трое мужчин. Одна из девушек показывала фокусы и везла с собой ученого кота, трое остальных выступали на канате, жонглировали, по мере надобности шутили и довольно плохо играли кто на чем, в общем, разносторонние профессионалы. Музыкант в труппу вписался как нельзя лучше.

С циркачами Хилл познакомился всего несколько дней назад, когда они давали представление на площади Единорога, где все прибывающие в Суард менестрели и артисты традиционно давали представление. Наблюдать культурную жизнь Суарда Хилу было весьма удобно — балкон его комнаты выходил на площадь.

Хилл как раз отдыхал после довольно утомительных тренировок с Орисом — чтобы не потерять форму, они регулярно устраивали друг на друга охоту с хорошей дракой. По старой традиции, условно убитый угощал приятеля ужином, а иногда и завтраком, если состязание затягивалось на всю ночь. В тот вечер выиграл Свисток, и довольно быстро. Всё же в ближнем бою с коротким мечом или кинжалом Орису не было равных во всем Суарде, и он разделывал Хилла под орех два раза из трёх.

Идти в таверну и слушать пьяные вопли обоим не хотелось, напиваться — тем более, и они удобно расположились у Хилла. Заказали еду в ближайшем ресторанчике и, наслаждаясь теплым весенним воздухом, рассматривали симпатичных девушек на площади.


В излюбленном развлечении Ориса — соблазнении красоток — Хилл участвовал скорее за компанию. Орис порой обижался на несправедливость судьбы — почему на Хилла вешается больше чаровниц? На что Хилл добродушно предлагал забирать их всех, оптом, а ему оставить только гитару, которая точно не улетучится на следующее утро в неизвестном направлении и не потребует на ней жениться.

Временами Орису казалось, что кроме своей гитары друг никого на свете не то что не любит, а даже и особо не замечает. Нет, он, разумеется, для Ориса что угодно сделает, из штанов выпрыгнет. Но всё равно, какой-то он отстраненный, что ли. Частично в этом мире, частично где-то далеко, отсюда не видать. И простые человеческие радости его не привлекают — ни тебе напиться, ни в кости сыграть, ни на скачках поставить, ни из-за девчонки подраться. Правда, Орис и сам этого всего не любил, в отличие от остальных их соучеников… ну и где они сейчас? Один Игла остался, в этом году у него испытания, да Простак, который считай, полностью на контрабанду переключился, в Посвященные и соваться не хочет.

В позапрошлом году в Суард переехал ещё один Призывающий, откуда-то с востока, со странным именем Илсмарский Нырок. Намерения его Орису свершено не нравились — с какой стати чужак возомнил, что станет преемником Мастера? Ни для кого в Суарде не было секретом, что это теплое место предназначено Орису. С самого начала, сколько он себя помнил, отец готовил его как будущего Главу Гильдии. Политика, экономика, история — зачем все это простому убийце?

А в последний год Учитель посвящал его во всю подноготную, велел изучать архивы, знакомил с нужными людьми. Возил с собой и в Найриссу, и в Луаз, и в Присвен, и в Асмунд — по всем крупным городам — и представлял тамошним Гильдиям.

Свисток не мог понять Хилла, который с удовольствием изучал с ним вместе науки, а от административной работы отьрехивался под лшюбым предлогом. С другой стороны, не хотел бы Орис иметь его конкурентом. А так — все довольны, делить нечего. Ну, разве что девушек, иногда. Для разнообразия.

— Эй, Лягушонок! О чем размечтался? — он толкнул в бок мраморное изваяние, по недоразумению одетое в любимую Хиллову рубашку.

Отрешенность и равнодушие в заледеневших глазах друга тревожили его. Вроде пора бы и привыкнуть за долгие годы, что иногда на месте улетевшего в неведомые дали названного брата возникает вдруг некто чужой и опасный. Орису казалось, что к настоящему Хиллу этот отчужденный и непроницаемый убийца не имеет никакого отношения.

— Думаю, не съездить ли в Найриссу в ближайшее время. Хочется на море, — ожил Стриж.

— Ну да, можно и не спрашивать, что рыболюдю надо, — ухмыльнулся Орис.

— Поедем? Можем парусную лодку взять, до Зеленой бухты добраться.

— Почему бы и нет, если Мастер отпустит. Ты лучше вон на ту штучку взгляни, как на канате отплясывает! А тебе кто глянулся?

— Ну, пойдем, что ли, познакомимся.

Спускаться с балкона и лезть в толпу Лунному Стрижу явно не хотелось, но Орис был уверен, что он, как всегда, увлечется в процессе. А отказываться от законного отдыха в компании очередной очаровашки ради лени некоторых Орис не собирался. Не зря же его любимой поговоркой была «Хорошему коту всегда март».

Не утруждая себя пользованием дверьми и лестницами, юноши спрыгнули со второго этажа и направились к подмосткам, окруженным изрядным количеством веселой публики. Представление подходило к концу, и, когда они протолкались поближе, полосатый кот уже начал обход зрителей со шляпой в зубах. Мохнатый зверь шествовал неторопливо, с независимым видом задрав пушистый хвост, и косил желтым хитрым глазом на зрителей — достаточно ли им восхищаются? Публика умилялась, хохотала и щедро бросала в шляпу монетки, в основном медные, пока четверо артистов раскланивались. Недолго думая, Орис подхватил на руки закончившего обход удивленного кота, добавил в шляпу две серебряные марки и вручил животное хозяйке, удивленной не меньше своего пушистого напарника.

В этот раз поспорить из-за девушек опять не удалось. Дрессировщица коварного хищника с удовольствием провела остаток вечера и ночь в компании Хилла, а Орис с легкостью охмурил приглянувшуюся гимнастку. Убийцы, вполне успешно прикидывающиеся мирными и безобидными юношами, пригласили всю небольшую труппу в таверну, угостили артистов ужином, выслушали несколько забавных историй из кочевой жизни и поделились, в свою очередь, последними столичными сплетнями. Циркачи, как сторонники свободных нравов, без сожаления отпустили девушек новыми знакомыми, а сами отдали должное столичным удовольствиям.


Хилл и не вспомнил бы об этом маленьком приключении, если бы в разговоре один из жонглеров не упомянул, что через несколько дней они собираются отправиться в Луаз, на праздник Начала Лета. Сразу после беседы с Мастером Хилл вспомнил об этом разговоре — как раз через две с половиной недели и будет первый день лета. А банда Пророка, как самонадеянно называл себя проповедник, околачивается примерно в тех же местах. По крайней мере, в последних слухах, дошедших до Суарда, упоминалось местечко Волчья Топь, лигах в пятнадцати от Луаза.

Этим же вечером Лунный Стриж нашел четверку циркачей, мирно ужинающих в дешевой таверне. Сделал вид, что страшно удивлен встрече, и с легкостью заново очаровал Павену, укротительницу полосатых. Отогнал какого-то местного парня, подкатывающегося к ней, напросился ночевать, на изумленный вопрос девушки — почему не к тебе? У тебя такой прекрасный дом? — наплел бочку душещипательного вранья и горестно кивнул на зачехленную гитару и заплечный мешок. Бедняжка чуть не прослезилась от сочувствия прохиндею, узнав, что злой мастер выгнал Хилла из дому, а ещё за ним охотится отец капризной барышни, которая обиделась на отказ жениться и соврала папаше, что Хилл её соблазнил, после чего суровый кузнец пообещал немедленно сжить со свету ни в чем не повинного менестреля. И теперь ему, такому неприкаянному и одинокому, совершенно некуда деваться, и надо бы поскорее смотаться из столицы, но вот куда? Да и одному путешествовать как-то страшновато…

Разумеется, легковерная Павена тут же позвала его с собой на север. Хилл немножко посомневался, не будут ли её друзья против, и слегка поупирался, но позволил себя уговорить. На следующий день, когда кошатница сообщила друзьям, что с ними поедет музыкант, остальные трое артистов и впрямь оказались непротив. Они даже обрадовались, когда Лунный Стриж достал гитару (самую обычную, хоть и неплохую, потому как рисковать Черной Шиерой, шлясь по лесам и болотам, он не желал) и спел пару всенародно любимых песенок. Остальные свои достоинства, типа полного кошеля серебра с некоторыми вкраплениями золота и полного вооружения, подобающего профессионалу, Хилл не счел нужным демонстрировать без острой необходимости.

В этот день Хилл не стал выступать вместе с ними, отговорившись тем, что не стоит лишний раз рисковать и попадаться на глаза воинственному кузнецу, и посвятил оставшееся до отъезда время визиту к мастеру Ульриху. К сожалению, никакой новой полезной информацией о чокнутом проповеднике тот не располагал, но зато посоветовал, к кому из гномов в Луазе или Асмунте можно, в случае чего, обратиться за помощью.

Оружейник принципиально не расспрашивал Лунного Стрижа, зачем тот собирается на север и почему вдруг интересуется тамошними новостями — и самому догадаться было несложно. Да и неприлично спрашивать у наемного убийцы, уж не собирается ли он кого-то там прихлопнуть? А вот снабдить друга крохотным арбалетом, умещающимся чуть ли не в ладони, но при этом пробивающем с двадцати шагов среднего качества кольчугу, вполне можно. Для защиты от разбойников, например. Ульрих и волновался за успех предприятия Лунного Стрижа, и надеялся, что ему удастся столь сложное дело, и тогда возобновится нормальная торговля с севером. Он бы и сам изрядно приплатил тому, кто расправится с грабителями и мародерами, мешающими поставкам металла с северных рудников. Как, впрочем, и все его коллеги.


На следующее утро, как только открылись городские ворота, пятеро бродячих артистов выехали из Суарда вместе с небольшим купеческим обозом, направляющимся в ту же сторону. Хилл с гитарой расположился на передке головного фургона — вместо платы за проезд он договорился с торговцами развлекать их музыкой. Конечно, гораздо проще было или заплатить пару монет, или купить пяток лошаденок на всю компанию и передвигаться с полным комфортом, но это мало соответствовало бы образу легкомысленного растяпы, налегке сбежавшего из столицы куда глаза глядят.

Солнце только поднималось, и в чистый свежий воздух благоухал ароматами цветов и молодых трав. Ещё не высохла ночная роса на листьях, и кое-где среди деревьев запутались последние клочки тумана. Имперский Северный тракт пролегал почти вдоль реки, и иногда с холмов отрывался чудесный вид на ленивые, отблескивающие солнечным золотом, волны Вали-Эр. Ухоженные поля вдоль дороги перемежались фруктовыми садами и оливковыми рощами, аккуратные крестьянские домики, облитые мягким утренним светом и утопающие в абрикосово-гранатово-апельсиновой пене, казались игрушечными.

Навстречу путникам неспешно шествовали волы, влекущие тяжело нагруженные телеги, бодро цокали копытами лошади, запряженные в повозки, блеяла, мычала и взмемекивала идущая в свой последний путь на мясные ряды упитанная скотина. Здесь, вблизи столицы, никто бы и не сказал, что в королевстве происходит что-то неладное. Обычные крестьянские разговоры о будущем урожае и ценах на зерно, о здоровье скота и засилье пришлых торговцев, мир и безмятежность. Хилл старательно прислушивался к доносящимся от встречных поселян и торговцев беседам, не промелькнет ли случаем упоминание о северных беспорядках, но простым людям пока не было до них никакого дела.

Поддерживая образ несколько наивного, донельзя общительного, недалекого простофили, Лунный Стриж быстро перезнакомился со всеми купцами, охранниками и возницами. Благо, они всегда были рады как скрасить длинную, скучную дорогу веселыми песенками и простыми мелодиями, так и поделиться с любопытным юношей собственной житейской мудростью.

Доморощенных философских сентенций он наслушался столько, что хватило бы на весь будущий год, и ещё про запас осталось. Но вот о проповеднике с севера говорили совсем мало и неохотно. Похоже, самозваный пророк вызывал слишком много страха, и суеверные торговцы, направляющиеся в места поблизости от проповедника, опасались накликать на себя неприятности.

Начало пути напоминало скорее увеселительную прогулку, чем проникновение лазутчика на вражескую территорию.

Первые четыре дня путешествия прошли настолько гладко, что Лунный Стриж забеспокоился. Обоз проезжал в день лиг семь, вечером останавливаясь в небольших городках. Остальные циркачи быстро и легко приняли Хилла в бродячее братство. Оказалось, что Ишран и Луса — брат с сестрой, потомственные акробаты, и бродят по Империи скоро как семь лет. Третий жонглер, Горик, родившийся в крестьянской семье и в двенадцать лет убежавший из дому с проезжим цирком, в их компании уже больше пяти лет, а Павена присоединилась к ним последней, всего лишь позапрошлым летом.

Артисты давали для местных жителей представление, получали за него вполне приличное количество монет, ночевали на постоялом дворе и отправлялись дальше. Все были довольны и счастливы, особенно Павена. Она оказалась довольно интересной личностью. Лет на несколько постарше Хилла, из семьи потомственных бродячих артистов, Павена, кроме стройной фигурки и очаровательного личика, обладала прекрасными способностями к общению с животными и железным характером.

Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали грабители, мать же её умерла намного раньше. Павене, можно сказать, крупно повезло, что она отходила от стоянки за лесными травами, когда озверевшие разбойники резали мирных артистов на кусочки. Она сумела спрятаться в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца и ещё троих — двоих женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и добряка дядюшки, качавшего её на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.

Хилл удивлялся, как после этого она решилась снова идти вместе с труппой по бесконечным дорогам, и сумела сохранить заразительную улыбку. Павена задумчиво качала головой и отвечала, что другой жизни для себя просто не представляет. А смерть… все там будем, рано или поздно. Так какой смысл отравлять оставшиеся дни, сколько бы их ни было, бесплодными сожалениями и злобой? Вот если ей встретятся разбойники, не важно, те же или другие, тогда… Павена доставала из рукавов две пары метательных ножей и ловко жонглировала ими, пуская солнечных зайчиков блестящими, идеально отточенными лезвиями. И её лицо становилось похожим на эти самые лезвия.

Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. И смеялась, что с его руками и артистичностью, он мог бы стать или великим фокусником, или профессиональным шулером. На что Хилл неизменно отвечал, что работа что фокусника, что шулера уж больно нервная, так что лучше он останется просто музыкантом. День так на третий она невзначай намекнула, что неплохо бы ему присоединиться к их компании насовсем — они даже могут сделать вдвоем хороший номер, вот и кот принял менестреля, как родного. Не желая обижать девушку, к которой уже успел проникнуться искренней симпатией, Хилл не стал отвечать, проведя отвлекающий маневр, то есть заняв её куда более интересным делом, нежели любые разговоры.

Хиллу казалось, что эта долгая дорога пролегает через какой-то совершенно другой, чуждый, но чем-то и притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления… если бы он и в самом деле был тем, за кого себя выдавал, такая растительная жизнь могла бы ему понравиться. Но Лунный Стриж чувствовал, что дуреет и покрывается плесенью без настоящего дела.

Что-то начало меняться только на пятый день, когда купцы свернули на развилке в другую сторону, на запад, а жонглеры отправились дальше пешком. Конечно, они несколько потеряли в скорости, зато Хилл перестал ощущать себя братом-близнецом толстого полосатого котяры, только и делающего, что дрыхнущего наверху фургона днями напролет, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались довольно часто, но они останавливались не в каждой. Первую ночь без обоза они провели на окраине небольшого села у костра, добавив к провизии, полученной у местных крестьян в уплату за развлечение, пару сбитых по дороге одним из жонглеров некрупных, но вкусных птичек, изжаренных на прутиках. После полудня седьмого дня они добрались до следующего города, к счастью, без приключений.

Глава 6. Таверна в Асмунде

239 год от основания Империи. Асмунд, конец весны.


Асмунд, ближайший к столице крупный город, встретил Хилла неприветливо. Высокие розовато-серые стены вздымались над цветущими садами предместий, солнечные блики радостно прыгали по начищенным до ослепительного блеска шлемам и кирасам, через ворота оживленно сновали туда-сюда деловитые люди. Так же, как и в столице, жизнь в Асмунде кипела и бурлила. Но вот только, в отличие от Суарда, не было в нем ощущения мира и спокойствия. Больше, чем обычно, торопились торговцы, внимательнее, чем всегда, приглядывались к въезжающим и выезжающим из города повозкам и всадникам стражники, больше нищих бродило по улицам. И на бродячих артистов горожане смотрели не с радостью и предвкушением, а с настороженностью и подозрительностью.

Явно бывавшие в Асмунде не раз циркачи прямиком направились в маленькую дешевую таверну ближе к западной окраине. Неопрятный хозяин приветствовал четверку жонглеров по именам и сам подсел к ним за стол. Хилл, как человек в компании новый, особо в разговор не встревал, если его напрямую о чем-либо не спрашивали, в основном прислушивался и запоминал.

Брейгус, как циркачи назвали трактирщика, выглядел весьма понурым и озабоченным. Судя по его жалобам, для города настали тяжелые времена. Цены на провизию подскочили почти втрое, торговля с Империей теперь шла не через Асмунд и Луаз, как в мирное время, а окольными путями. Горожане припрятали кубышки на черный день, приезжего торгового люда не стало, и вместо прибыли таверна стала приносить одни убытки. Зато голодных оборванцев, покинувших насиженные места и имеющих ничего, кроме собственных рук и пустых животов, в городе скопилось неимоверное количество — а толку от них, кроме вреда?

По мнению Брейгуса, менее удачного времени для менестрелей и циркачей трудно было и придумать. Городские власти гнали из Асмунда всех бродяг, невзирая на пол и возраст, но каждый день приходили толпы новых. Даже Лига Нищих присоединилась в этом деле к городской страже — при такой конкуренции им самим скоро есть станет нечего. Трактирщик настоятельно посоветовал артистам обходить десятой дорогой стражников, чтобы не быть ненароком изгнанными из города, а заодно и ограбленными.

То, что Хилл услышал в таверне, как и то, что он видел в городе, заставляло торопиться, но, в то же время, действовать как можно осторожнее. Несколько угрюмого вида мужчин, занявших стол в дальнем углу, почти не стесняясь посторонних ушей, всерьёз обсуждали, как им присоединиться к Армии Справедливости. В их речах не было ни слова о вере или той самой справедливости. Для них самозваный Пророк был лишь главарем самой большой и удачливой банды разбойников, с которыми вместе и они смогут вволю пограбить. Из их разговора Хилл понял одну немаловажную вещь. А именно, что Пророк в скором времени может подойти к стенам Хурригсы, небольшого города севернее Асмунда, и без особых проблем взять его. И что среди шайки Пророка много мелких лидеров, приведших свои ватаги, или выделившихся по ходу мятежа, но нет ни одного, близкого по влиянию. То есть, вся Армия Справедливости подчиняется Пророку, и только ему. Даже так называемые священники, выполняющие функции адъютантов и внутренней охраны, без Пророка — пустое место. Вот это Хилла весьма обрадовало.

Постепенно у Лунного Стрижа начал вырисовываться некий план. Пока довольно расплывчатый, но, по крайней мере, определяющий направление действий. Вот только не передумают ли жонглеры идти в Луаз? Стоит попасться в лапы бандитов, и их приключения закончатся весьма печально.

Будь Хилл один, он бы, не задумываясь, заявился хоть в само логово банды, притворившись очередным облапошенным придурком. Но втравливать в это дело ни в чем не повинных артистов… да ещё и девушек… да ещё и ту, с которой он уже неделю проводит ночи… уговорить их, что ли, топать назад? Хотя, если рассуждать, отбросив сантименты, под прикрытием бродячего цирка подобраться к Пророку, не вызывая подозрений, будет проще. И Хилл решил пока посмотреть, что надумают сами артисты. Только не долго — на исполнение заказа оставалось всего две с половиной недели.

Размышления Призывающего Тень прервали угрюмые личности из дальнего угла. Они обратили, наконец, внимание на появившихся в таверне девушек, и восприняли это, как приглашение повеселиться. Шестеро здоровых мужиков не посчитали двух циркачей и одного хрупкого юношу заслуживающей внимания преградой, трактирщик же предпочел смотреть мимо.

Бородатый, воняющий чесноком и перегаром тип вразвалочку, с полным сознанием собственного превосходства и безнаказанности, подвалил к артистам и бесцеремонно ухватил Лусу за плечо.

— Иди к нам, красотуля! С этими хлюпиками небось позабыла, что такое настоящий мужик? Я тебе напомню, детка, — остальные пятеро поддержали его хохотом и неприличными жестами.

— И двух подружек прихвати! Мне та белобрысенькая по вкусу!

Предводитель шайки сально ухмыльнулся. Как и многие до него, он обманулся гладкой кожей, длинными ресницами и бархатно синими очами убийцы.

— Давайте, двигайте сюда, девочки!

Ещё двое не торопясь поднялись со своих мест, видя, что девочки не горят желанием упасть к ним в объятия.

Луса попыталась стряхнуть с плеча настырную лапу, но разбойник держал крепко. Бледная и дрожащая, она сжалась, как затравленный зверек. Рядом Горик и Ишран замерли в сомнении. Ввязываться в драку — безнадежно. Отвернуться и отдать девушек на растерзание — совесть не позволяет.

Осторожное движение Павены, приготовившей ножи, не укрылось от взгляда Хилла. До этого момента он ещё выжидал и высматривал, не удастся ли по-тихому смотаться, но теперь оставался только один вариант. И, пожалуй, самый приятный. Ну не любил Лунный Стриж пошлых намеков в свой адрес, и, тем паче, гнусных предложений. Наслушался уже, хватит.

«Развлечься желаете, господа бандиты? Развлечемся» — хмыкнул про себя Хилл, выпуская сущность Тени наружу.

Быстрый взгляд на расположение противника. С кошачьей мягкостью прыжок с лавки — на стол.

Шелест метательных ножей из рукавов. Короткий вскрик и тяжелый шмяк двух тел — на полпути к девочкам. Удар в кадык носком сапога — самому ретивому. Вскинув руки к раздробленной гортани, тип валится на пол.

С руки срывается третье лезвие, с тихим чмоком впивается в плоть встающего душегуба.

Одновременно из-за спины — свист пары ножей и удивленный вскрик Павены. Бандит не успевает упасть, его настигает второй нож. Он хватается за рассеченную артерию и падает. Второй ранен в плечо, гневно орет и отшатывается.

Главарь рычит яростно, вскакивает с лавки. Выхватывает здоровенный тесак. Раненый хватается за длинный нож, не обращая внимания на хлещущую кровь. Оба пытаются выбраться из-за стола, но слишком медленно.

В ответ из горла рвется голодный рык, сладкий запах крови будоражит ноздри.

«Скорее, ещё скорее! Жертва, вкусно!»

Два длинных прыжка, удар в висок — в полсилы, этот ещё нужен живым! — почти замерший на месте предводитель падает без сознания. Роняет тесак — поймать его на лету и сразу в дело.

Перехватить занесенную для удара руку с ножом. Поднырнуть. Тесак вожака — под ребро последнему.

Вопль ярости сменяется хрипом агонии. Неспешное падение шестого тела.

Отскочить, развернуться. Последняя пара ножей готова сорваться в полет. Жажда гонит вперед, на запах страха, к алой пульсации жизни.

Остановиться. Больше врагов нет. Жертвы кончились.

Разочарованный рык из глубины Тени: «Ещё!» — не слушать! Остановиться!

Убрать ножи. Стряхнуть с рукава кровь.

Остановиться. Вдох.

Оглядеться.

Выдох.

Поиграли? Хватит.

Вдох.

Тень отступает, но недалеко. Ждет.

Медленный выдох.

Но продолжения не будет. Вдох, ещё медленней. Выдох.

Возвращение.


Вынырнув в привычную реальность, Лунный Стриж внимательно осмотрелся.

Брейгус в своем углу, выдает себя легким позвякиванием посуды. Неожиданная храбрость Павены испарилась. Полный ужаса взгляд прикипел к первым двум убитым — лезвие в горле, лезвие в глазнице. Горик с Ишраном на месте, ошарашенные. Глядят то на шесть тел, то на него.

Держа живых в поле зрения, Хилл аккуратно вынул из трупов ножи. Тщательно вытер об одежду разбойников, свои сунул обратно в рукава, остальные два положил на стол перед Павеной.

Циркачи, за время схватки только и успевшие, что вскочить и достать оружие, попятились в страхе. Луса продолжала дрожать, ничего не видя перед собой. Одна Павена решилась поднять на него несчастный и растеряный взгляд.

Лунный Стриж, загнав сыто ворочающееся божество как можно глубже, ободряюще улыбнулся ей.

Ему не надо было гадать, как он выглядел последние тридцать секунд. Что ж, не повезло циркачам, плохо спать будут. Нападая на разбойников, он даже забыл сменить выражение лица, так и остался в образе наивного растяпы… только обычная синева глаз сменилась ледяной чернотой Тени.

Кроме них, в таверне больше не было посетителей, а трактирщик… что ж, нет в Империи такого трактирщика, что не признает тайного знака Гильдии.

— Бие Брейгус.

Голова хозяина заведения робко показалась из-за стойки.

— Тут у вас что-то на полу валяется…

Хилл поманил его, складывая пальцы особым образом. Бие Брейгус побледнел ещё больше, хотя, казалось, его вытянутая физиономия на это уже не способна, и мелкими шажками подошел.

— Э… да… что-то валяется…

— Так приберитесь! У вас приличное заведение, я надеюсь?

— Не извольте сомневаться, Ваша Ми…

Со страху трактирщик начал заговариваться. Но Лунный Стриж ожег его таким взглядом, что тот подавился, не успев ляпнуть глупость.

— Э… бие менестрель…

— Нам нужна комната, прямо сейчас. С этими разберитесь сами.

Хилл небрежно кивнул на пять трупов.

Циркачи потихоньку приходили в себя, с опаской поглядывая то на Хилла, то на дверь. На их лицах читалась отнюдь не благодарность. Легенда Хилла отправилась к зеленым гоблинам, как и надежда без проблем подобраться к Пророку с бродячими артистами.

— Эй, не разбегаться, — Хилл обратился к бывшим приятелям спокойно и твердо, как к маленьким детям. — Вам ничего не будет. Все хорошо, сидите тихо.

— Ты… ты не… — первой попробовала заговорить Павена.

— Нет, конечно. Зачем? Пожалуйста, идите все в комнату, хорошо? Брейгус вас проводит.

Трактирщик успел уже предусмотрительно запереть двери, чтобы случайные посетители, или, упаси Светлая, городская стража, не увидели, что у него в таверне творится. И, подобострастно кивая, проводил артистов по лестнице за стойкой на второй этаж.

— Брейгус, кто он такой?! Ты его знаешь!

В ответ на шепот Ишрана трактирщик только съёжился и приложил палец к губам.

Ожидая, что главарь шайки вот-вот очухается, Хилл взял его за плечи, подтянул и прислонил к стене. И заодно связал руки пленника его же кожаным поясом. На поясе вожака шайки обнаружился ещё один нож, покороче тесака, и потертый кошель, правда, довольно тощий. Но Хилл всё равно запихнул его в карман. Пригодился и чудом уцелевший на столе кувшин с вином — Лунный Стриж выплеснул местную кислятину в лицо душегубу, чтобы тот быстрее пришел в себя.

Осторожные шаги трактирщика на миг отвлекли его. От Брейгуса исходили физически ощутимые волны страха, нездорового любопытства и надежды, заставившие Хилла поморщиться в отвращении.

— Бие Брейгус, вам интересно? — тихо и угрожающе осведомился Лунный Стриж.

— Нет-нет, ни в коем случае! — Брейгус попятился. — Может, вам что-нибудь нужно?

— Не беспокойте меня полчаса. И проследите, чтобы никто не беспокоил. — Для убедительности он на миг выпустил тварей Хиссовой бездны. — Из дома не выходить!

— Слушаюсь, бие… как прикажете…

Вздрагивая и утирая лоб, трактирщик быстренько взбежал наверх и уселся на стуле перед дверью комнаты, в которую отвел артистов.

Трусливые и подобострастные глазки Брейгуса совершенно не внушали доверия. Напротив, полную уверенность в том, что, стоит отойти от таверны на сажень, и трактирщик тут же побежит докладывать о происшествии всем заинтересованным лицам, начиная от городской стражи и заканчивая прихвостнями проповедника.

Судьба Брейгуса была уже решена, как и судьба последнего душегуба, который как раз начал подавать признаки жизни.


С трудом продрав будто засыпанные песком и залепленные какой-то гадостью глаза, предводитель шайки увидел перед собой давешнего смазливого актеришку, с непринужденным видом грызущего орешки и швыряющего скорлупки на пол. Попытался приподняться, и, непристойно выругавшись, плюхнулся обратно — сукин сын связал его более чем надежно.

Сквозь липкий, гудящий болью туман в голове всплыло последнее, что он видел — эта же гладенькая девичья физиономия с легкой неуверенной улыбкой и полыхающей бездной Тьмы в глазах. Улыбочка никуда не делась, только стала наглой и снисходительной, Тьма же исчезла бесследно.

После того, как этот безобиднейший с виду мальчишка походя расправился с пятью матерыми бандитами, вопросов, кто он такой, не возникало. О Призывающих Тень ходило множество слухов, жутких и неправдоподобных. Многие вовсе сомневались в их существовании. Но не он. После общения с Пророком он верил и в Призывающих Тень, и в самого Темного Хисса, активно вмешивающегося в дела людские.

Наверное, он бы не дал так уж просто себя одолеть, если бы не глаза мальчишки. Точь-в-точь как у Пророка в экстазе. Ледяная бездна Тьмы и страха, и будь прокляты те безмозглые тролли, что верят сказкам о Несущем Свет, Провозвестнике Чистоты и грядущем блаженстве. Всех легковерных дураков ждет Хиссова бездна. И он сам дурак, не распознал спьяну кошмарную тварь.

А теперь тварь, прикидывающаяся хрупким менестрелем, смотрит на него, как на мертвеца. Нет, как на старый кладбищенский прах под ногами. И единственное, на что можно надеяться, так это на быструю смерть, если удастся правильно ответить на вопросы.

— Ну?

Равнодушный, негромкий голос убийцы оторвал его от судорожных размышлений. Отсутствие в руках твари хотя бы ножа и полное спокойствие, даже какая-то доброжелательность показались гораздо опаснее, чем яростные угрозы и размахивание перед носом орудиями пыток.

— Меня зовут Ревайн, по прозванию Ревун. Последние пять лет у меня своя шайка… была… — невольно Ревун скосил глаза вправо, где всего в сажени лежал в луже крови его помощник. Волна животного ужаса вновь накрыла его, на пару секунд лишив речи.

— Угу. С проповедником знаком? — Ещё пара орешков захрустела на крепких зубах.

— Знаком. По его приказу вербую смелых и сильных мужчин в Армию Справедливости, вот как этих… — Ревун слегка кивнул на трупы. — Я с Пророком почти с самого начала, три месяца скоро. Но в доверенные лица не попал, нет у него доверенных лиц. Всё только сам решает. Никто не знает, что ему завтра в голову взбредет. Ничьих советов не слушает, если заподозрит измену, отдает на растерзание толпе. Вокруг него одни фанатики! Верят каждому слову, смотрят ему в рот… — Ревуном овладело желание говорить, говорить… как можно дольше. И не смотреть на существо, с комфортом расположившееся напротив.

— А ты, значит, не фанатик?

— Я нормальный человек! Свободный! Не для того я с рудников бежал, чтобы в кабалу к Тёмному соваться. Я человек простой, мне с сильным вожаком ссориться не в масть, а под ним жить можно, только подальше…

— В кабалу, говоришь… с этого места поподробнее.

— Да что там… стоит Пророку рот разинуть и бред свой начать вещать, все вокруг с ума сходят! Скажет: прыгай! — все прыгают, скажет: умри! — лягут и умрут. Я сам видел, как он королевское войско встречать вышел. Оделся во все белое, на холмик у дороги забрался… один совсем, остальным велел из лесу не показываться, и без оружия… весь такой благостный, святость так и прет, аж противно! И как начал чушь свою нести! А голос-то, голос! У людей такого не бывает. В задних рядах все слышно было. Солдаты чуть не с первых слов разум потеряли, на колени попадали, слезами залились. А тех, кто устоял и «Слава Пророку» не завопил, голыми руками разорвали в клочья. И все это с такими просветленными лицами… — Ревун передернулся. — И так везде. Много, один из ста в экстазе не забьется, услышав его голос. Какую бы чушь Пророк не приказал, все бегут и спотыкаются, выполнять побыстрее.

— Угу… а как тебе удалось не попасться? Или Пророку всё равно, верят ему или нет?

— А я притворялся таким же чокнутым, как все. И на колени падал, и предателей топтал… зато деньжат поднакопил… эх!

— А скажи-ка, приятель, ты магию распознаешь? Маг этот Пророк, или как?

— Не знаю я насчет магии, а вот… — Ревун замялся, не зная, что теперь хуже, смолчать или правду сказать.

— Ну? — убийца равнодушно закинул в рот ещё горсть орешков, и слегка улыбнулся, добренько так.

— Глаза у него… как у тебя! — Если бы Призывающий вытащил тесак или прикрикнул, Ревун бы ещё посомневался. Но после этой улыбки… сам бы зарезался, да ножа нету.

— Поточнее.

— Тьма у него в глазах! Как только проповедовать начнет, так сразу… будто не человек вовсе. Демонские глаза! Ужас, лёд и смерть! Говорит красиво, и всё про свет, про чистоту, вроде как о стране и народе заботится, а от самого Тёмным Хиссом так и несет, и в глаза если заглянешь, провалишься в бездну.

— Кто-нибудь ещё рядом с Пророком это видит?

— Не знаю. Были, но язык за зубами не удержали. Там только слово скажи против, да просто пукни без разрешения, и ты покойник! Может, кто и притаился, но я не знаю! Правда, не знаю! — на последних словах Ревун сорвался почти на крик. Ужас перегорел, и им овладела злость — на Пророка, на тупых дружков, сцепившихся с Темной тварью, на весь мир, полный несправедливости.

— Не ори ты так, — убийца поморщился брезгливо. — Что этот самозванец проповедует, подробнее.

— Да что… говорит, засилье Тьмы в Валанте, демоны наступают. Иссякла вера в сердцах людских, отвернулся народ от Света, погряз в заблуждениях. Что сам король Мардук под властью Тьмы, и надо его вразумить да глаза ему открыть. Что вторая королева то ли сама не человек, а демон, то ли детей королю от демонов Ургаша принесла, и настоящая наследница с королевской кровью в Валанте только одна, Ристана. А все другие дети короля — приспешники тьмы, и сами тьма, и их надо скорее убить, чтобы очистить нашу землю от скверны… что если допустить, чтобы принц-демон сел на трон, будет мор, глад, засуха и землетрясение, потому как земля не потерпит надругательства. И что все, кто не признает его Пророком, попадут в пылающую бездну после смерти, а кто уверует и поможет земле очиститься, вознесутся в Страну Звенящих Ручьев, к вечному блаженству. Ругал священников Райны, мол, тоже Тьме продались, распутничают и чистоту не блюдут. Помешался он на чистоте! Говорит, поля родить не будут, пока не рассеется тьма в королевстве, и жены, говорит, нечистые нарожают нечистых детей, потому как неверные все… бред, одним словом. В его Армии даже маркитанток нет, всех встречных женщин, начиная с девчонок неразумных, объявляет нечистыми и фанатикам отдает. Смотреть противно! — перед глазами Ревуна как живая встала попавшаяся с неделю назад в лапы Пророка девочка. Тогда-то он и сбежал от Пророка подальше, вроде как за пополнением. — Сам на женщин и не глядит, чистотой и воздержанием кичится… а только вот видел я, как мертвых мальчиков из его шатра вытаскивали по ночам. Ненавижу! Зачем только подался к нему!

— Не поздновато раскаялся, Ревун? Я не священник, грехи тебе отпускать.

— Да уж…

— Что там с армией?

— Сброд, а не армия. Толковых военачальников у Пророка не водится, да и не стал бы он их слушать. Народу много, одних королевских солдат осталось не меньше тысячи, лихих людей сотен пять, да крестьян тыщи три набежало. Дисциплины никакой, грабят все, что по дороге попадется, оружия один меч на троих, да вилы с косами, да топоры. По окрестным селам уже всё подъели, скоро голодать начнут, оттого и собирается Пророк на Хурригсу напасть. Полководец он никакой, но понимает, что голодный сброд никакими божественными откровениями не удержать. И, сдается мне, скоро и на столицу пойдет. Хотя… странно он ведет войско. Ни один нормальный военачальник по провинции так петлять не будет.

— Неплохо ты в военных делах разбираешься для лихого человека.

— Так я ж в армии служил четыре года, пока на рудники не угодил…

— И в порядке охраны разобрался?

— А то. Да там и порядка-то нет. Каждый вечер и каждое утро тычет наугад, в какой отряд попал, тот и охрана. Только к нему подобраться непросто. Он к себе самых чокнутых фанатиков приблизил, назвал Новыми Священниками и Блюстителями Чистоты… человек пятьдесят, наверное… и они вокруг него толпой вечно крутятся. Они ему и еду носят, и мальчиков приводят, они же и закапывают.

— Ну а спит он один?

— В шатре один, а вокруг шатра человек двадцать стоит.

— Что, всю ночь не спят?

— Не спят, сволочи! Что им, твердолобым, ночь не поспать? Лишь бы Пророк доволен!

— Нда… сам его пришить хотел, а, Ревун?

— Ну, хотел… да без толку. Его место не занять. Только зря подставляться. Тьфу! Мотать надо было от него…

— Что ж не умотал?

— Что… при нем, если с умом, столько нагрести можно было…

— Ну а кто к нему подойти может поближе? С народом-то он беседует, или как?

— Он не беседует, он с холмиков вещает. После королевской армии без сопровождения человек тридцати священников посрать не выходит, не то что с народом беседовать.

— А еду кто ему готовит?

— Тоже кто ни попадя. То у своих же солдат котел отберет, то сами священники кашеварят… но всегда пробуют, прежде чем Пророку подать.

— Что, и мальчиков пробуют?

— Да нет… мальчишек он чаще сам охмуряет. Много ли мальцам надо? Сами идут к нему, дурачки. Ну, изредка, если уж особо красавчик попадется, его и силком священники притащат, но сами — ни-ни! — Ревун с некоторым удивлением посмотрел на убийцу. Этому и не надо мудрить. Стоит кому из священников гладкие щечки увидать, всеми правдами и неправдами к Пророку в шатер поволокут, успевай только отбрыкиваться.

Убийца, словно прочитав его мысли, подмигнул. Догадливый, мол, да толку-то. Пораньше догадываться надо было, а не на девиц пялиться.

— Э… послушай… я могу тебя провести к Пророку, а? Ну вроде как менестреля… проще будет, а? И выбраться оттуда помогу, меня там каждая собака знает… — В нем всколыхнулась отчаянная надежда. Призывающий выглядел совсем мальчишкой… Ревун понимал, что милость Тёмного — вроде сухой воды, но ещё хоть немного времени… вдруг удастся? Удавалось же как-то морочить Пророка, чтоб ему провалиться.

— Куда провести-то? — заинтересованно спросил белобрысый.

— Ну… через первые отряды, что по селам шастают, пройти не проблема, а вот нарваться на основную банду, или на священников… никто не знает, что им в голову взбредет. Могут и менестреля пришибить со злобы, недоумки.

— А где сейчас банда, и куда движется?

— В Хурригсу, скорее всего. Или плутает поблизости. Я от них уходил шесть дней тому как, лиг двадцать пять до Хурригсы оставалось, от деревни Лысые Брожки. Так что Пророк может, и в городе уже. Но навряд ли, не привык он двигаться прямо и быстро. Все кругами, да петлями.

— И что ты священникам скажешь?

— А что для Пророка музыканта веду, мол, хочет балладу о его славных деяниях сложить. Мало ли чокнутых? Они сами такие, поверят. Если Пророком восхищаться до трясучки со слюнями, они всегда верят.

— Неплохая идея. Что, на крови поклянешься?

Серьезные глаза и деловой тон убийцы подкинули дров в топку. Он уже почти верил, что удастся выкрутиться и на этот раз, и обещал Светлой Райне и молебен, и пожертвования, и праведную жизнь — от чистого сердца.

— Да на чем хочешь поклянусь! Я жить хочу. А Пророк этот, чтоб его, пусть сдохнет, сволочь! — в этот момент Ревун был искренен, как никогда. И был уверен, что и проведет убийцу, куда надо, и выведет, и что угодно для него сделает, только бы жить.

— Лады. Руну сейчас нарисую, и клянись. — Призывающий достал из рукава нож и наклонился, глядя ему прямо в глаза. — Не бойся, не больно. — И аккуратно вонзил лезвие в сонную артерию. — Спи спокойно.

Последних слов Ревун уже не услышал.

Бледный до зелени трактирщик так с сидел у дверей, не решаясь лишний раз пошевелиться. Увидев Призывающего, стремительно взбежавшего по лестнице, он вздрогнул и непроизвольно вжал голову в плечи. Тяжелое предчувствие не оставляло его ни на секунду, но, встретив теплый и доброжелательный взгляд синих глаз, Брейгус немного расслабился. И даже постарался убедить себя, что не все так плохо, как кажется.

Юноша небрежно кивнул, намекая, что не худо бы убраться внизу. Трактирщик суетливо вскочил и засеменил к лестнице, пугливо прижимаясь к стене, когда мимо него легким неслышным шагом (по рассохшимся скрипучим половицам) пробежал убийца.

Лунный Стриж остановился перед дверью, прислушиваясь. Шикнул тихонько на замешкавшегося на ступеньках трактирщика, любопытного даже в преддверии собственного печального конца, отчего тот буквально скатился вниз, и тихо постучал.

— Что? Кто там? — отозвался Горик.

Послышались осторожные шаги. Лунный Стриж чувствовал напряженное ожидание с той стороны двери, и буквально видел всех четверых. Лусу и Горика, крепко держащихся за ножи, Ишрана с табуреткой над головой у самой двери, Павену, изготовившуюся метнуть все четыре лезвия сразу.

Лунный Стриж скептически хмыкнул и отступил немного в сторону, на всякий случай. Убивать циркачей не хотелось совершенно, и плевать, что там по поводу свидетелей говорит Мастер.

— Ножи спрячьте, и табуретку опусти, Ишран. Лады?

— Угу.

Хилл уловил звук очень осторожно опускаемой на пол табуретки и пару облегченных вздохов. Нацепив на лицо самую искреннюю дружелюбную улыбочку, открыл дверь и вошел неторопливо и спокойно, будто бывшие приятели не собирались только что его укокошить.

— Ну, привет.

Так и есть, девушки у окна, Ишран справа, Горик слева. Обыкновенного бандита прищучили бы: стоят грамотно, позы вроде расслабленные, но в полной готовности к нападению или бегству, уж как получится. Старательный Брейгус выбрал комнату с крепкой решеткой на узком окне, без других дверей. Иначе были бы господа циркачи далеко за городскими воротами. Может, и к лучшему? Объясняться теперь, чушь очередную плести… надоело.

— Что, решили почтить память насильников минутой молчания? Так довольно уже. — Хилл уселся на кровать, всем своим видом показывая полное доверие. — Хотели меня о чем-то спросить? Ну?

— Да о чем тебя спрашивать. И так всё понятно. — Горик, в обычной жизни тихоня, в момент опасности взял на себя роль лидера. — Что с нами делать будешь?

— А что, обязательно надо?

— Кто ж знает, что там тебе надо?

— Ну и не знайте дальше. Шли бы вы, ребята, отсюда. Подальше да побыстрее. Только не на север и не в столицу. Вот Ирсида, например, благословенное место.

— Что, прям так и отпустишь? — с сомнением спросила Павена, явно не верившая в благоприятный исход.

— Нет, пинка сначала дам, для скорости. — Хилл начал раздражаться. — Ты думаешь, мне это всё нравится? Думаешь, мне хочется тебя…

Извини, Хилл. Просто…

— Просто ты не считаешь постель поводом для знакомства… не важно. Купите себе лошадей, и сваливайте быстрее. Вот, вам хватит. — Он высыпал в горсть несколько монет, отобрал из них четыре золотых и аккуратно положил на кровать рядом с собой. — Не надо кидать в меня острыми предметами, милая. Я тебе ничего не обещал, как и ты мне.

Павена смотрела на своего бывшего любовника сквозь слезы, не понимая толком, то ли она злится на гнусный обман, то ли радуется избавлению от казавшейся неизбежной смерти, то ли грустит о прекрасной несбывшейся мечте, обернувшейся внезапно кошмаром. Кто бы мог подумать, что этот нежный и трепетный юноша, шептавший ей ночами ласковые глупости и заставивший впервые за долгие два года что-то почувствовать, окажется профессиональным убийцей. Не бойцом, не солдатом — те не убивают так быстро, холодно и равнодушно, у них не бывает Тёмной бездны в глазах. Она не ожидала, что в его голосе прозвучит боль, и слово «милая» в его устах покажется холоднее и острее смертного приговора.

— Мы можем идти?

— Да. Только не через главный вход — найдите окно какое-нибудь. Надеюсь, вам больше ничего такого не приснится. Удачи.

Лунный Стриж встал и направился к двери. И в спину ему прозвучало:

— И тебе удачи, Хилл.

Тон Павены позволял надеяться, что она последует совету и уберется быстренько в Ирсиду. Или к троллям лысым, лишь бы подальше.


Расторопный Брейгус уже почти все убрал. Шесть трупов отправились в подвал, крови на полу практически не осталось. Трактирщик обернулся на звук шагов, подскочив на месте, как застигнутый врасплох заяц.

— А… э… ваши друзья…

— Ушли черным ходом.

— Но… э…

— На, лови.

Лунный Стриж подкинул на ладони серебряную монету и кинул её унылому типу. Тот привычно потянул марку ко рту, попробовать на зуб, и на мгновенье забыл бояться. Этого мгновенья убийце хватило, чтобы одним длинным броском достать его и свернуть потную шею. Снова пачкать пол кровью, а потом убираться… фи.

— Подавился, какая незадача, — хмыкнул Лунный Стриж, пряча ненужную больше трактирщику монету обратно в кошель.

Тело хозяина заведения отправилось вслед за остальными в погреб. Заодно из этого же погреба Хилл достал неплохой копченый окорок и бутылку приличного вина, хранимого трактирщиком то ли для особо важных гостей, то ли для себя.

Насвистывая пошлую песенку, Лунный Стриж закинул за спину гитару и несколько потяжелевший мешок. Вышел из таверны и, не оборачиваясь, направился на север, прочь из Асмунда.

Глава 7. Охота на пророка

239 год. Имперский тракт, конец весны.


Переночевав в маленькой деревушке неподалеку от имперского тракта, с рассветом Лунный Стриж отправился дальше. Всё, казалось бы, шло нормально. До Хурригсы предстояло добираться не меньше трех дней, если идти очень быстро. Одинокого менестреля встречные путники практически не замечали, погода стояла теплая и сухая, как раз для путешествия. Но какая-то мелочь всё зудела и зудела, будто голодный комар над ухом, не давая расслабиться. Ничего конкретного, ничего, за что можно было уцепиться и понять — что же не так? Посетителей в таверне не было, и заподозрить в безобидном музыканте нечто другое некому и не с чего… разве вот только циркачи? Но они казались достаточно напуганными, да и достаточно благоразумными, чтобы не путаться под ногами, а спокойно топать в Ирсиду. С лошадьми им достанет недели, чтобы оказаться за пределами Вланты.

Прощание с Павеной оставило медный горький привкус. Конечно, несложно было повернуть дело так, будто она его обидела, а не наоборот. И он действительно ничего ей не обещал. Но… до сих пор она была единственной женщиной, с которой он провел целую неделю, и не отказался бы продолжить. Да, с самого первого момента, как Хилл решил отправиться в путь вместе с четырьмя артистами, он списал циркачей в расход. И всё это время, что жил с ними, делил еду и ночлег, занимался любовью с Павеной, Лунный Стриж совершенно спокойно допускал, что все четверо вскоре погибнут. Как многие до них, чья судьба свела их с Призывающим Тень.

Мастер давно ещё предупреждал учеников, что Тёмный Хисс дорого берет за покровительство. И расплачиваться придется кровью, причем не только заказанных жертв, но и многих из тех, кто просто окажется рядом с Посвященным, вышедшим на охоту. «Никогда ни к кому не привязывайтесь! Считайте всех, кто встретится вам на пути, мертвецами. Темный Хисс в любом случае возьмет свое, и не откажется от кусочка вашей души прямо сейчас», — эти слова Мастера Тени Лунный Стриж помнил всегда, и следовал им… до сих пор. До вчерашнего дня. Пока не подарил жизнь четырем мертвецам, оставив с ними кусочек своей души. Он надеялся, что им удастся обмануть судьбу, хотел верить в то, что нарушил строжайший запрет и поставил под угрозу собственную жизнь не зря. Но… опять но. Тёмный Хисс не любит выпускать из зубов теплую и сладкую плоть жертв.


Некоторое время Лунный Стриж шел не по тракту, а вдоль него, по лесу. Разонравилась ему дорога. Он слишком привык доверять интуиции, чтобы проигнорировать морозный укол тревоги — лучше немного потерять в скорости, чем нарваться на лишние неприятности.


Хилл только под вечер выбрался обратно к тракту. И обругал предчувствия последними словами, услышав впереди недвусмысленные звуки. Ржание испуганных лошадей, грубый мужской хохот, мучительные женские вскрики… он или опоздал, или поторопился. Скорее, опоздал.

На ходу нырнув в Тень, Лунный Стриж выбежал на опушку. Рассматривать, на кого напали грабители, времени не было. Да и какая, к демонам, разница? Пятеро вонючих уродов насиловали распятую на земле женщину, которая уже не сопротивлялась, лишь тоненько и жалобно стонала, ещё одна девушка сломанной куклой валялась на окровавленной траве неподалеку. Три мертвых мужских тела лежали чуть ближе к дороге, и один разбойник сидел, привалившись спиной к дереву и с руганью заматывая раненую ногу тряпками.

Одним взглядом оценив открывшуюся картину, Лунный Стриж невидимым вихрем налетел на пятерку озверелых тварей, вырывая глотки, проламывая тонкие височные кости и расшвыривая агонизирующие тела. Он не стал даже вынимать оружие, дав волю ярости — Тёмный Хисс любит пить смерть через руки Посвященных. Раненый разбойник не успел толком понять, что за странная напасть приключилась с приятелями, как свистящая тьма обрушилась на него, и он отправился вслед за остальными.

Лунный Стриж боялся присмотреться к мертвым телам, боялся отереть кровь с лица умирающей девушки… и слышал где-то по ту сторону Тени злорадный смешок.

Павена снова застонала, и он опустился на землю рядом, прикладывая флягу с водой к искусанным, разбитым губам. Вода полилась по щекам, промыла в кровавой маске чистые дорожки, губы слегка приоткрылись. Девушка рефлекторно глотнула, приоткрывая затуманенные болью полубезумные глаза. Она не узнавала человека, склонившегося над ней. Боль и животный ужас — всё, что осталось от неё. И желание умереть поскорее, только бы не бояться больше.

— Павена… — Глаза оставались такими же бессмысленными и туманными. — Прости, милая.

Лунный Стриж бережным и точным прикосновением к тонкой, покрытой кровоподтеками и ссадинами шее прекратил её страдания, и нежно поцеловал ещё теплые, но уже неживые губы.


До Хурригсы Лунный Стриж добрался без особых затруднений, оставив десять человеческих и четыре лошадиных мертвых тела в овраге неподалеку от тракта. Пришлось, конечно, изрядно задержаться, перетаскивая тела и заваливая их ветками, но не оставлять же у дороги, чтобы у каждого прохожего возник естественный вопрос — если здесь и путники, и разбойники, то кто ж тут был ещё? Хоронить их по всем правилам Лунный Стриж просто не мог — на это ушел бы целый день, и выкопал только одну могилу, для Павены. Собрал у остальных все оружие и мало-мальски ценные вещи, и положил с ней рядом, покрыв свежевскопанную землю дерном, чтобы никому не пришло в голову полюбопытствовать, что здесь спрятано. Прочел импровизированную молитву Светлой Райне, потому как настоящих не знал отродясь. И всю следующую ночь продирался сквозь сплетенные колючие ветви, раздираясь в кровь об острые сучья, слыша, как Павена зовет его, и снова не успевая… и снова закрывая невидящие глаза.

Слишком занятый собственными переживаниями, он почти не обращал внимания на происходящее вовне, отмечая только явные признаки приближения бедствия под именем «Пророк». Все больше бедно одетых, даже оборванных путников попадалось навстречу, в основном женщин с детьми и стариков. Все неприветливей встречали в придорожных поселениях бродячего менестреля, всё больше заброшенных домов с укором взирало на мир мутными окошками. К счастью для местных лихих людей, никто из них не польстился на одинокого музыканта, хотя Лунный Стриж иногда выискивал взглядом — не сидят ли лесные удальцы у дороги? Свернуть пару-другую немытых шей он бы сейчас не отказался.

В последнюю ночь перед Хурригсой он провел в небольшой деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни одного приветливого, ни даже просто спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе — и половина дверей заколочена.

Лунный Стриж не стал и пытаться пороситься на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару, и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всё, что терзало его последние дни, всю свою боль и разочарование, вину и горе он выплескивал звоном и плачем струн в темнеющее небо, в густой, застывший вечерний воздух. Лунный Стриж рассказывал свою печальную повесть звенящим цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам.

Вскоре вокруг собрались почти все оставшиеся в деревне люди. Они подходили тихо, пряча глаза, и, не говоря ни слова, останавливались неподалеку. И просто слушали случайно забредшее в их грустную жизнь музыкальное волшебство, откликающееся в душах, исторгающее слезы из глаз и дарящее успокоение сердцам.

Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по домам. Лишь та самая женщина, что запустила в него грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как набирает воду из колодца и пьет, как закидывает за спину гитару и дорожный мешок, как делает первый шаг прочь из селения, мимо неё… и тогда она, всё так же не говоря ни слова, приблизилась и взяла его за руку.

На следующее утро, с рассветом, Лунный Стриж продолжил путь.

Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, ещё спала, мирно свернувшись клубочком и улыбаясь чему-то своему. Несколько секунд он постоял, глядя на неё и осматривая при свете наступающего дня её дом. Судя по нескольким сложенным на сундуке мужским вещам и огромному топору, воткнутому в колоду под окном, муж покинул её не так давно. Не надо было быть оракулом, чтобы догадаться, куда он подался. Так и не разбудив женщину, Хилл взял одну из чистых рубах с сундука, положил сверху несколько монет и тихо прикрыл за собой дверь.


Войти в Хурригсу оказалось не так просто — тракт был забит повозками горожан, не желающих оказаться в городе, занятом армией мятежников. В воротах толчея стояла невероятная. Телеги сталкивались и застревали, придавливая обезумевших от криков и боли лошадей, между ними пытались протиснуться целые семьи, не имеющие лошадей и везущие скудные пожитки на ручных тележках либо же просто на себе. Лунный Стриж с трудом пробрался в ворота, не меньше дюжины раз обруганный удирающими от опасности жителями города.

На небе сияло ласковое весеннее солнце, но не могло рассеять мрак обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. Хурригса ещё делала вид, что сопротивляется, и на стенах её толпились солдаты при полном вооружении. Но с первого взгляда становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит Пророку потребовать открыть ворота.

Пробираясь по узким улочкам, Лунный Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он так и не услышал — обыкновенные слухи и бредни перепуганных до смерти людей. Зато на центральной площади, перед ратушей, на это самое интересное он буквально наткнулся. Три человека в белых балахонах и с обритыми головами вещали с перевернутой телеги собравшемуся народу, потрясая в воздухе грубыми деревянными кругами, окрашенными в белый же цвет, символами Светлой Райны.

Смысл их выкриков сводился к увещеванию горожан открыть ворота Пророку, пасть перед ним ниц, уверовать и присоединиться к Армии Справедливости. Проповедники с фанатично горящими глазами обещали, что все скопом уверовавшие будут сразу внесены в списки чистых и праведных, после смерти прямиком и без очереди пойдут в Страну Звенящих Ручьев, под сень Светлой, а ревнители скверны отправятся к Тёмному Хиссу, как только попадутся в руки Новых Священников.

Эти самые «священники» произвели на Лунного Стрижа впечатление недоумков, тупо повторяющих чужие слова, не вникая особо в смысл. Нет, они верили во весь тот бред, что орали, срывая глотки и брызгая слюной от усердия, но вряд ли понимали, как глупо и нелогично звучат их речи. Но народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие из собравшихся уже готовы были побросать все и бежать навстречу Пророку. Это казалось бы смешным, если бы Хилл не видел, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей. Если бы не видел невспаханных и незасеянных полей, обещающих в недалеком будущем голод на земле, что приносит три урожая в год.

Судя по словам фанатиков, Пророк не позже завтрашнего дня должен был подойти со своей ордой к Хурригсе. Всего на несколько минут Хилл задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву прямо в городе, где добраться до проповедника несравненно легче, и скрыться потом без малейших проблем. Но представил себе, сколько народу расплатится за его промедление собственными жизнями, разозлился и обругал Тёмного покровителя, вечно алкающего крови, последними словами. А заодно и себя, за трусость. Руки так и чесались сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, раз уж они так этого хотят, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь по достоинству.

Неподалеку от северных ворот Лунный Стриж зашел в таверну. Как ни странно, темный душный зал был набит битком — городская стража напивалась с утра пораньше в трогательном единении с бандитскими мордами, городскими нищими и совсем уж невразумительной публикой. Но пообедать ему все же удалось, как и не встрять в одну из мелких пьяных стычек.

Заплатив изумленному владельцу заведения серебряную монету вперед, он снял комнату на три дня. Не то что Хилл собирался тут жить, но только безмозглый тролль попрется к Пророку под видом менестреля, с ног до головы увешавшись оружием. Да и что за бродяга с парой полных кошелей?

Он сложил все лишнее попросту на кровать, оставив только гитару и тощий заплечный мешок с запасной рубахой, флягой и половиной хлеба. С сожалением распрощался с тщательно подобранным снаряжением и покинул таверну, спрыгнув из окна второго этажа на пустой задний двор.

Из слухов удалось понять, что Пророк подходит к городу с северо-запада, то есть искать его нужно несколько левее Имперского тракта. Карту этих мест Лунный Стриж запомнил ещё в Суарде, и достаточно оказалось одного только названия «Кривые осинки», чтобы сориентироваться на местности. Предстоял совсем короткий путь по проселкам, не больше трех с половиной лиг. И то, он рассчитывал встретить бандитский сброд раньше — в двух лигах от Хурригсы, на берегу речки Ворки. Там располагалось большое село, отличное место для ночной стоянки банды.

* * *

— Не, Кабан, зря ты так. Бабы, они… короче, ну как без баб-то, а? Ты сам посуди! Вот вернешься ты домой, а там жёнка твоя… пирогов испекла, борща наварила, румяная да горячая… чем плохо-то?

— Ну да! Пока я тут воевал, она-то, небось, к мельнику бегала! Правильно Пророк говорит — всё зло от баб! Сосуд скверны, во!

— Подумаешь, к мельнику! Дашь ей в глаз разок-другой, чтоб крепче любила, да в койку. И никакого мельника больше не вспомнит… у тебя баба-то дома осталась? А, Кабан?

— Дома, дома… гнида. Вернусь, убью гадину!

— Эт зачем же?

— А чтоб не смела на меня пасть разевать! Я её поил-кормил, и не бил почти, а она, холера, в меня горшком запустила на прощанье! Не, ну ты представляешь, вот так прямо взяла горшок-то, с кашей, и как в меня кинет! Во гадина! И говорит, мол, уйдешь, так и не возвращайся, не муж ты мне. Точно убью! Это ж надо, на меня, на кормильца-то, руку поднять…

— Эй, заткнитесь оба! — Бритоголовый в белом балахоне повелительно поднял руку, призывая свой небольшой отряд к порядку. Бородатые мужики послушно притихли и вернулись в жалкое подобие военного строя. Предводитель принял самый важный и значительный вид, на какой только был способен, то есть напыжился, нахмурился и упер левую руку в худой бок, правую простирая навстречу выехавшей из-за поворота крестьянской телеге.

— Кто такие? Куда идете? — Бритоголовый изо всех сил подражал непосредственному начальству, пытаясь придать пронзительному тенорку раскатистость и внушительность, но получалось не очень. Но двое крестьян постарше и совсем молодой парень, похоже, впечатлились и быстренько попрыгали с телеги на землю, почтительно опуская глаза и комкая в руках шапки.

— Мы, эта… с Полянок мы, да. Местные… эта, вот морквы там, свеклы, значить, везем… да, — отозвался самый почтенный из поселян, робко и с опаской поглядывая на шайку неумытых мужиков с дубинками и ржавыми железками, изображающими из себя мечи, и с надеждой — на типа в белом балахоне. — Слыхали мы, что сам… Пророк… вот… для армии, значить, да, морква-то. Ещё вот пива бочонок, сам варил, да.

— Ну-ка, покажьте, добрые люди, что там у вас за морква! — Бритоголовый, как и его шайка, несколько оживился при упоминании пива и полез в телегу, смотреть.

— Да вот, Вашмилсть, морква-то… а вот пиво…

Второй крестьянин живо сдернул с телеги драненькую холстину, явив на обозрение груду овощей и изрядный потемневший от времени бочонок, явственно отдающий кислым хмелем. Бритоголовый презрительно окинул взглядом корнеплоды и быстренько наложил лапу на бочонок.

— Пиво, говорите? А знаете ли вы, добрые люди, что Великий Пророк наш сказал о пиве? — он придал голосу суровость и торжественность.

— Неа, Вашмилсть… не знаем… — Крестьяне дружно и с почтительным любопытством уставились на белый балахон.

— Пиво пити веселие ести! Ибо то не вино демонское, а напиток простой, для честного народа потребный! — Под эти слова предводителя на лицах десятка разбойников, уже подобравшихся вплотную к вожделенному бочонку, расцвели довольные ухмылки.

— Слава Пророку!

Несколько мозолистых грязных рук ухватились за бочонок, и пробка вылетела. Разбойнички наперебой подсовывали под пенистую струю родной деревенской кислятины кружки и котелки, у кого что было, и в считанные минуты опустошили бочонок наполовину. С бритоголового тут же слетела половина спеси, и, размытый пивом, поутих фанатичный блеск в глазах. Крестьяне же стояли чуть в сторонке, ожидая, пока доблестные народные освободители утолят жажду.

Довольно рыгая и хрустя грязной морковкой — на закуску к кислятине и морква сгодится — белобалахонистый Новый Священник с хозяйским видом обошел телегу кругом. Вдруг ещё чего полезного найдется? И приметил с другого краю странный сверток в потрепанной рогожке.

— А это что? — и, не дожидаясь ответа, принялся его потрошить.

— Это моя гитара, Ваша Милость, — впервые подал голос самый младший из селян. Бритоголовый наконец разглядел его, и разулыбался ещё довольнее.

— Гитара? Ну-ка, подь сюда! — Паренек подошел, глядя на него с наивным любопытством и улыбкой деревенского придурка. — Откуда ты такой взялся?

— Брожу вот, Вашмилсть, по деревням, добрые люди вот с собой позвали, на Пророка посмотреть. — Синие глаза паренька доверчиво сияли восхищением. — А правда, вы святой, а? Я никогда раньше святых не видал…

— Так это не из вашей деревни мальчик? — бритоголовый кинул строгий взгляд на крестьян.

— Не, Вашмилсть, по дороге к нам прилип. Да он безобидный совсем, Вашмилсть, вона, песенки пел.

— А спой-ка, парень, спой! — остальные разбойнички поддержали бритоголового нестройными радостными воплями. Ну чем не праздник? Пиво задарма, сколько влезет, да ещё под музыку! Только баб не хватает для полного счастья.

— Конечно, Вашмилсть! Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а ещё смешные куплеты…

— Про вдову и мельника знаешь? — вылез один из бородатых с дубинками, — давай, малец!

Светловолосый паренек одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу, и, взявшись за гитару, запел.

Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа — полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал паренек с гитарой, несколько селян и пара-тройка дюжин веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки.


— Что за безобразие? Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы?

Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря трезвый и сердитый бритоголовый тип. Тощий пьяненький Священник в ответ на упреки старшего собрата только невнятно лепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Трезвый белый балахон уже было начал читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но, наконец, обратил внимание на заговорщицкую ухмылку и тычки под ребра со стороны тощего, настойчиво указывающего в сторону крестьянской телеги. Грозить и проповедовать ему тут же расхотелось, и он устремился в центр пьяной толпы, пока кто-нибудь ещё из бритоголовых собратьев не разглядел и не наложил лапу на ценный трофей.

Сальные и жадные ухмылки на лицах двух фанатиков, расталкивающих веселых разбойничков локтями и пинками, убедили Лунного Стрижа в том, что тактику для проникновения в стан противника он избрал подходящую. Оба Новых Священника так и светились предвкушением награды. Юноша одарил их лучезарнейшей улыбкой деревенского дурачка, и старательно открывал рот, пялил глаза по сторонам и задавал идиотские вопросы, пока довольные своей нежданной удачей фанатики чуть ли не под ручки вели его прямиком к Пророку.

Бритоголовые типы сурово зыркали на встречных коллег, всем своим видом показывая, что этот парнишка исключительно их добыча, и попутно навешивали менестрелю на уши бочки душеспасительной лапши.

Шатер Пророка, как Хилл и предполагал, находился не в самой деревне, а поблизости, в небольшой роще. И, разумеется, вокруг него толпилось немыслимое количество народу. Одних только белых балахонов он насчитал две с лишним дюжины — фанатики или стояли неподалеку, бдительно следя за всеми, кто только приближался к шатру, или прохаживались между группками отдыхающих мятежников.

Когда Лунный Стриж и сопровождающее рожи подходили к месту назначения, около шатра началась суета. Дюжина бритоголовых выстроилась в два ряда у входа, один из них отдернул занавеску и все дружно завопили «Слава Пророку!», как только из шатра показался их предводитель.

Плотного сложения, но не толстый, выше среднего роста, с буйной полуседой шевелюрой, чокнутый проповедник производил впечатление стихийной мощи. Несомненно, многие посчитали бы красивыми четкие орлиные черты его лица, горделивую фигуру и особенно выразительные бархатно-черные глаза. Но не Лунный Стриж. При первом же взгляде на Пророка все волоски на его теле встали дыбом и зашевелились от присутствия ещё более опасного хищника, чем он сам.

В чем-то Ревун оказался прав. Присутствия Света в окрестностях не наблюдалось, а вот Тьмы — сколько угодно. Серьга в ухе немного нагрелась, напоминая о своем существовании, но вот магической ауры у Пророка, к счастью, не обнаружилось. Светился черно-багровым только амулет в его руках, шестилучевая звезда с камнем цвета застывшей крови на толстой цепочке. Пророк как раз передавал артефакт своему собеседнику. Тот, пожалуй, тоже заслуживал внимания.

Во-первых, тем, что выделялся из окружающей толпы благородной осанкой, манерами и элегантной одеждой. Во-вторых, этот дворянин в чем-то был сродни своему собеседнику, излучая уверенность, силу и опасность. И, в-третьих, он держался с Пророком чуть ли не на равных. К сожалению, разговора их услышать Лунному Стрижу не удалось, лишь несколько слов он с трудом уловил сквозь приветственный ор и лагерный гам. Но их было вполне достаточно, чтобы подтвердить первое впечатление — Пророк назвал дворянина по имени Морс, или Урс, точно Хилл не расслышал, учеником, и промелькнуло название города Луаза и что-то о скорой встрече. Пророк распрощался с собеседником, и тот повесил амулет себе на шею. Ему подвели коня, и через минуту только поднявшаяся пыль на дороге напоминала о странном человеке.

С трудом преодолев отвращение, Лунный Стриж изобразил на лице неземной восторг и полное счастье. Как же! Лицезреть самого Великого и Ужасного! Да так близко! Сам Великий и Ужасный не проявил внешне никаких особых эмоций при виде очаровательной юной мордашки, но вот то, что Хилл почувствовал в его душе, вызвало дрожь омерзения. Этот благообразный святоша воспринимал красивого мальчика как еду. Как паук — толстую, сочную муху, подлетевшую к его паутине.

Возблагодарив Светлую и Тёмного одновременно за то, что Пророк так вовремя лишился своего амулета, Лунный Стриж окончательно вошел в роль радостного придурка, подпрыгивающего на месте он переизбытка идиотизма. Пророк, похоже, купился, как и его приспешники. Руки так и чесались немедленно устроить славное развлечение — погром, пожар и мясорубку, чтобы только не ощущать на себе липкое и противное прикосновение паутины. Но при таком количестве вооруженных бандитов шансы уйти целым явственно стремились к нулю.

Когда Пророк заговорил, стало ещё хуже. Паутина обволакивала, усыпляла ядом и путала мысли. Нестерпимо хотелось стряхнуть, порвать и сжечь клейкие нити бессмысленных громких слов, пафосных лживых фраз… медная серьга обжигала и пульсировала, помогая разогнать наваждение. Слава Светлой, что он додумался изобразить законченного придурка, от которого разумных слов и действий никто не ожидает, а дикие вытаращенные глаза и рваные движения можно было списать на экстатический восторг от речей Пророка.

Собственно, от окружающей публики его полуневменяемое состояние отличалось только внутренне. Все, кого он мог рассмотреть сквозь мутную болезненную пелену ненависти и жажды крови, валились на колени, бились головами о землю, вопили славу и вообще вели себя, как буйнопомешанные. Самым трудным оказалось повалиться на колени перед Пророком, вместо того, чтобы просто и без затей вцепиться в глотку. Лунному Стрижу казалось, что ещё немного, и он не сможет больше себя контролировать. Растерзает Пророка и всех, кого успеет, и плевать на последствия.

Но он удержался. Ругая последними словами Мастера, приучившего в случае угрозы жизни убивать эту самую угрозу на месте без лишних размышлений. На самом краю, когтями, клыками и хвостом, как перепуганный кот на дереве. Хилл под самый конец гипнотической речи почувствовал, что наваждение рассеивается, спадает с глаз мутная пелена ярости, и возвращается холодная ясность рассудка. Он даже смог взглянуть в глаза Пророку и увидеть то, о чем говорил Ревун.

Интересно же, как выглядит Призывающий Тень в процессе исполнения служебного долга! Всего миг, и Лунный Стриж чуть не провалился в такую знакомую и родную Тень. Он успел даже почувствовать, как вырастают за спиной призрачные черные крылья и заостряются десятком лезвий пальцы. Такого быстрого и полного вхождения в боевой транс он ещё не испытывал. Особенно крылья… до сих пор он, как и все остальные, был уверен в том, что призрачные крылья Хисса — не более чем легенда.

А вот вид снаружи Лунному Стрижу совершенно не понравился. Признаться себе, любимому, что иногда выглядишь таким монстром, было настолько неприятно, он на мгновенье усомнился в правильности выбранной профессии. Такими глазюками малолетних хулиганов пугать, чтобы ночью писались в кроватку! И городскую стражу от пьянства лечить, являясь из подворотни вместо зеленых гоблинов. Тьфу, гадость!

Все дальнейшее оказалось таким же простым, как и противным. Паук явно не собирался отпускать свою еду дальше трех шагов, даже в ближайшие кусты Лунного Стрижа сопровождали четверо белобалахонных прихвостней Великого и Ужасного. Слушать самовосхваления и поддакивать тоже было можно. Ну, правда, несколько хуже, чем уползать от Найрисской Гильдии по сточным трубам… там, по крайней мере, улыбаться не приходилось. Можно было даже запихнуть в себя, невзирая на тошнотворный привкус, миску солдатской каши — Великий и Ужасный милостиво пригласил менестреля поужинать с ним. Потерпеть пришлось всего пару часов, и, как только стемнело, Пророк выгнал всех обиженных подхалимов из шатра. Нетерпелось пауку, а делиться и подавно не хотелось.

Особо не вникая в ахинею, что нес проповедник, — да что вникать, и так понятно, к чему ведет, — Лунный Стриж кивал согласно, хлопал наивно ресницами, позволяя пауку придвигаться поближе, томно вздыхал и облизывал губки. Короче говоря, строил из себя малолетнюю шлюшку. И настороженно прислушивался к обстановке вокруг шатра, выжидая подходящий момент.

Что и как делать, он уже решил. Можно было, конечно, прямо сейчас без затей свернуть пауку шею и свалить по-тихому, но это, право же, совсем не интересно. Тонкая артистическая натура вкупе с врожденным чувством прекрасного настойчиво требовала грандиозного и красочного представления, желательно с фейерверком и как можно большим количеством как массовки, так и благодарной публики. Да и опробовать на деле крылья очень уж хотелось.

Момент представился довольно скоро. Продолжая изображать из себя дитя борделя, Лунный Стриж перешел от пассивного согласия к активному соблазнению. Краснея и смущаясь, он робко подставлял коленку и развязывал ворот своей рубашки, сетуя на жару, одиночество и неся ещё какую-то несусветную чушь хорошо поставленным сексуальным голосом.

Не избалованный искренним вниманием красивых юношей, Пророк потерял бдительность, стоило только позволить ему завалить себя на ковер и запустить руку в штаны. В страстном объятии Хилл без малейшего труда надавил на определенную точку на шее Пророка и обездвижил его.

Душа незаурядного балаганного дарования наконец была довольна. Публики всего ничего, но зато какая публика! Преображение сексуально озабоченного смазливого придурка в полумифического Воплощенного оказало на проповедника потрясающий эффект.

Не в силах шелохнуться, Пророк наблюдал, как в затуманенных страстью небесно-синих глазах заклубилась бездонная голодная чернота, розовые припухшие губы раздвинулись в клыкастой улыбке, шелковистая кожа потемнела и покрылась антрацитовой чешуей, с тихим шуршанием развернулись нетопыриные призрачные крылья, померкли светильники и замер сам воздух… Пророк попытался хотя бы закричать, но не смог издать ни звука. Ему только и оставалось, что смотреть на отражение собственных глаз в черных зеркалах на нечеловеческом жутком лице с довольной мальчишеской ухмылкой.

Для пущей надежности Лунный Стриж аккуратно отрезал Пророку голову собственными когтями, больше похожими на длинные кинжалы, попутно возмутившись столь неудобной для нормальной жизни формой рук. К его удивлению, стоило ему подумать о том, что лучше бы обыкновенные пальцы, руки вернулись к изначальной форме. Весьма кстати — засунуть голову Пророка в заплечный мешок с помощью десятка острейших кинжалов вряд ли кому-нибудь бы удалось. Облив тело ламповым маслом и гномьей водкой, нашедшимися тут же, Лунный Стриж с сожалением кинул последний взгляд на гитару. Опрокинув горящую лампу, он отпустил с трудом удерживаемую Тень.

Тут же в ноздри ударил сладкий запах крови и страха. Послышалось манящее биение жизней.

— Много! Вкусно! Все мое! — проснулся голод Темного божества.

Вмиг выросли когти и зашуршали готовые к полету крылья. Первые листочки огня застыли в тягучем воздухе, разговоры за стенками шатра превратились в низко урчащее бормотание.

— Хисссс… ессссть… — он зашипел в предвкушении.

Вместе с трескучими языками пламени Стриж взлетел, прорывая крышу шатра, и издал душераздирающий крик, подобающий настоящему демону. Вопль жажды, требование крови и жертвы — проснулись все, вплоть до деревенских собак, завывших в ужасе. Сотни сонных людишек внизу, исправно служивших истинному божеству, готовых накормить его своими душами, напоить жизнями. Сотни жертв, призывавших его — дождались. Воплощенный завыл ещё раз, оповещая стадо о своем явлении, и волны паники и животного ужаса ответили ему — и все замерло.

— Мне… всссе мне…

Хилл опомнился, когда в когтях забилось очередное тело с прокушенной шеей и забрызгало ему глаза кровью. Он хотел утереться, поднес к лицу руку — блестящую мокрой черной чешуей, с клочьями плоти на когтях. И услышал смех. Довольный, ледяной… божество на мгновенье оторвалось от трапезы, сыто рыгнув.

— Хватит! Все! Достаточно!

На мысленный вопль покровитель ответил недовольством и недоумением. Хисс не желал отказываться от законной жертвы — а кем ещё могут быть эти людишки?

— Отпусти меня! Своих ты все рано получишь.

— Обещаешшшь?

— Да.

Тень отступила, всего на шаг, возвращая Лунному Стрижу полный контроль над телом. Труп в белом балахоне, выпущенный из когтей, медленно полетел вниз, ускоряясь и догоняя дюжину предшественников. Звуки возникли где-то на границе слышимости, из тяжелой вибрации и басового рычания превращаясь обратно в крики и собачий вой.

Внизу занимался шатер, суетились фигуры в белых балахонах, пинками и криками поднимая растерянных разбойников и задирая головы вверх — откуда на них свалились окровавленные тела. За те несколько секунд, что понадобились Темному для трапезы, мятежники не успели ничего понять. Но теперь паника распространялась со скорость пожара.

Божество, подчиняясь древнему договору, больше не требовало смерти всех живых. Только фанатиков — и лишить Хисса положенной доли не осмелился бы никто. Лунный Стриж и не собирался. Но сливаться с Темным снова не хотел. Свою работу он сделает и без принуждения.

Он завыл ещё разок, чтобы привлечь внимание публики, и, заложив крутой вираж, чуть не врезался в ближайшее дерево. Демоновы крылышки плохо слушались с непривычки, но исправно держали в воздухе. Ему же требовалась хорошая маневренность, так что с дивным приобретением пришлось пока распрощаться.

Хилл спрыгнул на землю и сосредоточил все внимание на носителях белых тряпок. Их оказалось не так уж и много, всего десятка четыре. Правда, за последними пришлось немножко погоняться. Они успели-таки сообразить, что явившиеся за Пророком демоны собираются захватить к Хиссу и всех его верных последователей, но вот убежать достаточно далеко уже времени не хватило.

Оглядев напоследок учиненный разгром и разбегающихся в панике бандитов, Лунный Стриж подобрал упавший мешок, выцепил из кучи барахла у одного из костров кусок рогожи и завернул голову в него. А заодно обругал себя болваном безмозглым — кто же в здравом уме сует свежеотрезанную голову просто в мешок! Вся рубашка изгваздана, и вообще, что за вид! Вспомнив, что неподалеку есть река, Лунный Стриж снова превратился в демон знает что с крылышками, и, поднявшись над деревьями, довольно быстро её нашел.

Устроившись на другом берегу, он старательно отстирал одежду, помылся сам и залетел на самое высокое и раскидистое дерево, поспать немного. Как ни странно, в эту ночь Лунному Стрижу снились светлые и приятные сны. Про беззаботных птичек и вкусных паучков.

Глава 8. Туман и солнце, день чудесный…

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


Туман и косые солнечные лучи, и рассветная тишина… кружевная мелодия флейты и прозрачный силуэт над янтарной рекой… смеющаяся туманная дева танцует на воде, протягивает руки…

Золотая пыль на коже, прикосновение — теплое и дразнящее…

Мимолетный поцелуй, вздох… аромат речных кувшинок в молочной дымке, ускользающее тепло… танец, трепет дыхания, биение сердца — совсем рядом…

Прохладная трава, горячие губы… порыв… крепко оплетенные травой руки — и снова её смех…


— Тигренок, — услышал он знакомый голос.

Хилл проснулся. Вспомнил вчерашний день, и сон, и множество подобных снов. И узнал её — девушку золотой реки и тумана. На миг и в её глазах мелькнуло узнавание… но исчезло, растворилось в колдовском пламени.

В облачно-серых очах разгорались сиреневые и золотые огни. Бледные струи тумана, окутавшие её, расцвечивались сизым и розовым, росли и тянулись к нему. Тонкое лицо, бледные губы, беспорядочный поток черного шелка и упоительное прикосновение прохладных пальцев к виску… волшебный свет, стекающий с хрупкой фигуры.

— Тигренок?

Она смотрела, словно спрашивая… и улыбалась. Хилл улыбнулся в ответ и бережно поймал её руку, поднося к губам.

Едва он коснулся запястья, Шу задрожала и вспыхнула обжигающим золотым жаром. Гибкое тело светилось сквозь полупрозрачную сорочку, манило терпким запахом лесного меда, и он с пронзительной остротой почувствовал собственную наготу.

Осторожно потянувшись к ней, Хилл хотел привлечь прекрасную деву ближе, но сон не отпускал. Нежно и настойчиво она прижала его руки к постели, и, как во сне, он оказался беспомощно распятым.

Только во сне он пытался вырваться, а сейчас… расслабившись и не отрывая взгляда от полыхающих лиловым пламенем глаз, он улыбнулся, соглашаясь с игрой. Магические путы надежно удерживали кисти, но Хилл знал, что прямо сейчас ему ничего не угрожает.

— Мой золотой Тигренок, — снова шептала она, и он задыхался нежностью и восторгом.

Робко, словно опасаясь, тонкие пальцы погладили по щеке… Тигренок, закрыв глаза, потерся о ласковую ладонь, потянулся к ней… изумленно ахнув, она на мгновенье застыла.

Он снова взглянул на неё, приоткрыв губы, стремясь к ней… и всей кожей ощутил ответный порыв. Хилл купался в потоках её удивления и радости, в сверкании и переливах голубого и сиреневого. Вчера она не стала рассматривать его открыто, предпочтя поглядывать украдкой, а сегодня…

Маленькие молнии и магические завихрения следовали за восхищенным взглядом, касаясь плеч, груди, тепло и щекотно скользя вниз по животу, лаская… Она любовалась им, и он отвечал ей тем же, рвался и тянулся к вызывающе розовеющим соскам, целомудренно прикрытым тонким шелком.

Едва за взглядом последовали руки, Хилл застонал. Он метался от острого, болезненного наслаждения, невыносимого желания, иссушающей нежности… и от её взгляда — жажды и надежды в сиреневых глазах, ощущения мимолетности волшебного мгновения и скорого расставания. Стискивала грудь и рвала дыхание потребность обнять её, защитить, сказать о своей любви, о готовности умереть для неё… но Хилл не мог произнести ни слова, не мог коснуться её.

А Шу то ласкала и целовала его, то рисовала на коже узоры острыми ногтями. И линии окрашивались кровью. От боли Хилл кричал в экстазе, и вздрагивал, когда она горячим языком слизывала красные капельки, и жаждал ещё… он устремлялся навстречу её рукам, ловил ртом губы, волосы, хлещущие по лицу, пальцы, пробегающие по скулам и ключицам.

Дотянулся зубами до сорочки и порвал её. Зарычал от ожегшей пощечины, подставил губы под вторую. И жадно ластился к обнаженной груди, пока она поцелуем залечивала рассеченный рот.

«Шу, сейчас, прошу тебя!» — вместо слов из горла снова вырвалось рычание.

Она на мгновенье отстранилась, и по её лицу промелькнула странная грусть, смешанная со страхом и надеждой. Но тут же приникла к его рту жадно и горячо, прижалась всем телом, и он почувствовал её руки… всего несколько движений, низкий крик… Хилл, обессиленный и опустошенный, рухнул на постель, тяжело дыша и не замечая слез, промывающих соленые дорожки по его щекам.

Шу лежала на нем, обняв и уткнувшись в шею, и легонько водила пальцем по покрытой испариной груди, а он нежно и осторожно целовал её волосы. Несколько томительно сладких минут спустя она подняла голову и настороженно заглянула ему в глаза. Хилл в ответ чуть улыбнулся и попросил: «Пусти, я хочу обнять тебя».

Она провела рукой по мокрой щеке, стирая соль, и робко улыбнулась. Хилл снова чуть не задохнулся, и потянулся к ней приоткрытыми губами. Она подалась навстречу, слегка коснулась губ и провела ладонями по запястьям, снимая призрачные оковы. И, наконец, позволила обнять себя, уютно устроившись в кольце рук.

Он бережно поглаживал её по спине, целовал в доверчиво прильнувшую макушку, и её беспокойство и сомнения, её страх ощущал как свои собственные. Хилл не мог понять, чего она опасается. Не его, но чего-то, с ним связанного. Как будто он — хрупкая красивая игрушка, которая может сломаться от неосторожного прикосновения. Хилл мысленно хмыкнул этому сравнению. Настоящий клубок противоречий. То провоцирует и испытывает на излом, то опасается причинить вред.

Его захлестнула волна нежности, и захотелось снова увидеть её улыбку. Сказать, что её опасения напрасны, что ему нравятся её игры…

Хилл мысленно прикусил язык. Да, и рассказать, что он собой представляет. Позволит она себя обнимать наемному убийце, посланному за её головой? И неважно, что он не собирается её убивать, а скорее совершенно бескорыстно прирежет горе-заказчика, не обезопасившего себя контрактом. Шу не сумасшедшая, чтобы играть с гремучей змеей. Так что лучше помолчать пока.

И Хилл попытался успокоить её единственно возможным сейчас, древним, как мир, способом. Он жадно и нежно приник к мягким губам, не подчиняясь больше. Он целовал маленькие ушки, и ямочки у ключиц, и хрупкие плечи. Его руки ласкали и изучали, она откликалась стонами и вздохами. И вздрогнула, и дыхание её прервалось, когда он коснулся языком её соска. Он целовал её всю, с головы до ног, ни одна пядь шелковистой кожи не осталась необласканной.

Шу обнимала его так нежно, словно не было на свете никого дороже, и от этой нежности сердце замирало и к горлу подкатывал комок. Она горела и плавилась в его руках, и издавала мурлычущие звуки, и пахла диким мёдом и осенними листьями. От запаха её желания у него сладко кружилась голова.

Хилл устремился к ней, любить, слиться… но Шу не позволила начать любовный танец. Он не мог, не хотел останавливаться, чувствуя её жажду, и скользнул вниз, прокладывая влажную дорожку поцелуев по её животу. Он собирал губами её мёд, и она металась и выгибалась, и прижималась теснее. Он удерживал бережно напряженные бедра, пил пряную влагу, проникая в глубину цветка языком, пока с её губ не сорвался низкий звериный крик, и она не забилась, вцепившись в его волосы обеими руками.

Снова Хилл держал её в объятиях, уставшую и успокоенную. Ему казалось, будто он вернулся домой после долгого, очень долгого пути. И не хотел уходить. Никуда и никогда. Хотел остаться здесь, и носить её на руках, и защищать от всех напастей, и беречь, и любить…

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Принцесса выскользнула из его рук и завернулась в простыню. И удалилась с царственной неторопливостью, кинув небрежно:

— Одевайся, Тигренок.

Хиллу захотелось засмеяться её переменчивости и завыть с тоски. Демоны! Ни одна женщина не покидала его так легко, не позволяла себе так обращаться с ним. Не считала его куклой. Одним мимолетным взглядом она умудрилась поставить его на место. На место раба, временного развлечения, игрушки. Пусть интересной, даже по-своему любимой. Но всего лишь игрушки. Собственности. Тигренка на цепочке. Домашней зверушки.

Ещё никогда он не чувствовал себя так погано. Будто его использовали. Будто ему, как голодному ребенку, показали конфету, посмеялись и не дали. Он ругал себя последними словами за глупую надежду, за так некстати свалившуюся любовь, за неутолимую жажду нежности и ласки, за потребность видеть её, слышать её запах, касаться её… как его угораздило? Его, человека без роду и племени, стоящего вне закона, влюбиться в принцессу, в волшебницу? Мало того, ещё и вообразить себе невесть что. Дорог он ей, как же. Десять золотых его цена, ни медяком больше.

С тоской посмотрев за окно, на желтеющие листья каштана, Хилл подумал, как было бы хорошо оказаться сейчас дома, и чтобы принцесса Шу осталась всего лишь сном. От этой мысли ему стало вдруг невыносимо больно, словно в груди вместо сердца застрял мертвый, холодный камень. И осенний ветер за окном будто смеялся, завывая в ветвях и бросаясь в окно сорванными листьями.

Хилл оделся в то, что нашел брошенным на кресло, и открыл окно, подставляя глупую разгоряченную голову мокрым порывам ветра. Больше не способный был ни о чем думать, он чувствовал себя зверем, попавшимся в капкан.

Или умереть от ножа охотника, или отгрызть себе лапу и всю оставшуюся жизнь провести жалким калекой. Но тут, похоже, лапой не обойтись. Самое малое — сердце. А может, ещё и душу. Не проще ли, не милосердней встреча с охотничьим ножом? Наверное, так и будет. Несколько дней, может быть, недель, и не придется ничего отгрызать. Всё довольно просто. И в эти дни — ни задумываться, ни надеяться. Просто принять всё, как данность, как стихийное бедствие. Как ураган, вырвавший из привычной жизни и забросивший в колдовскую башню. И, раз уж боги одарили несколькими днями рядом с Шу, прожить их с удовольствием.

В конце концов, он же мечтал встретиться с принцессой, смотрел на Закатную Башню в надежде, что когда-нибудь увидит Шу вблизи? О её любви речи не шло. Вот и получил свою мечту, нечего теперь жаловаться.


— Девушка, вы сошли с ума, — заявило отражение в зеркале. С взъерошенными волосами, бесстыдно довольными горящими глазами, раскрасневшееся и сияющее. Шу вполне с ним согласилась.

Ей стоило серьезного усилия удерживать себя на полу, а не взлететь под потолок и устроить маленький ураганчик. Шу переполняла радость, и восторг, и изумление, и надежда, и боги знают, что ещё. Но со вчерашнего вечера она определенно была не в себе.

— Тигрёнок… Тигрёнок…

Шу закружилась в танце, шепча на разные лады его имя, и отправила простынь летать по комнате и изображать белого тигра. Шелковый тигр подпрыгивал, выгибался, играл лапами с невидимыми листьями, разевал пасть в призрачном рыке… Шу смеялась, напрыгивала на тигра и делала вид, что ловит его, а потом убегает, и свалилась на кровать, дрыгая ногами и задыхаясь от смеха. Боги, никогда раньше она не испытывала ничего подобного. В постели с Даймом, конечно, было приятно, но… это всё равно, что сравнить тазик с водой и море, дуновение от дамского веера и цунами.

Проснувшись поутру, Шу всего лишь хотела заглянуть к Тигренку и посмотреть, спит ли он ещё. Но не удержалась, увидев его, такого мягкого и расслабленного, улыбающегося во сне, подошла поближе. А Тигренок вдруг перестал улыбаться и застонал, не просыпаясь… и Шу коснулась его, желая успокоить, погладила по щеке. И утонула в открывшихся навстречу синих глазах, полных желания, и в нежной, беззащитной улыбке, и почти позволила ему…

И испугалась. Испугалась самой себя, бешенного отклика, вмиг потяжелевшего тела, участившегося дыхания, жаркой истомы… и жажды. Ей показалось вдруг, что, стоит поддаться страсти, как она выпьет его досуха, оставив лишь пустую оболочку. Так, как это происходило со всеми мужчинами, попавшими ей в руки. Кроме Дайма, конечно.

Нежность Тигренка, его жар, его вожделение оказались такими сладкими на вкус, что остановиться совсем она уже не могла, не испив хоть немного, хоть каплю ещё. И Шу сдерживалась изо всех сил, чтобы не выпустить на волю свою жадную и голодную сущность. Она боялась, что, увидев её настоящее лицо, Тигренок все же почувствует отвращение и страх, которые она привыкла видеть в мужчинах.

Но он поразил её. То, как он открыто предложил себя, как позволил делать с собой всё, что угодно, как метался и отвечал на ласки. Как стонал и замирал, когда она, почти потеряв контроль, до крови царапала острыми ногтями его кожу, повторяя переплетения черных и белых нитей на сияющем золоте… Тигренок подарил ей себя, словно цветок возлюбленной. И ничего с ним не случилось. Будто не отдал столько жизни, столько энергии, сколько она никогда не получала, убивая.

Наверное, это из-за того, что он маг. Наверное, для мага такое количество просто незаметно… но Тигренок выглядел так, будто отдавал не он, а она. Очень странно, но Шу не хотела пока задумываться о причинах. Она просто радовалась чудесному подарку судьбы, утвердившись в намерении не отпускать его как можно дольше.

Одеваясь к завтраку, принцесса задумалась на секунду, как же быть дальше. Держать его всё время в Башне, чтобы Рональд, покусай его ширхаб, не пронюхал? Нереально. Слуги донесут непременно, и он только убедится в ценности Тигренка для неё, раз уж она его прячет. Водить всё время с собой? Нарисованная Баль картина Тигренка на поводке не вызвала у Шу даже тени улыбки. Он же совершенно беззащитен перед этим Тёмным монстром! Повторения истории со щенком Шу не желала. Боги, да она голыми руками разорвет, зубами загрызет любого, кто посмеет хоть посмотреть косо на её сокровище!

Единственным разумным решением казалось сейчас же отпустить его. А лучше поручить Эрке увезти Тигренка как можно дальше, пока Придворный Маг не увидел. Этот вариант не нравился Шу совсем. Ну почему будто всё вокруг сопротивляется ей? Почему она не имеет права на маленький кусочек счастья? Шу снова вспомнила, как Тигренок смотрел на неё, как обнимал. Ему было хорошо, его глаза так и лучились… она боялась даже про себя произнести — любовью.

Должен быть другой способ. В конце концов, не впервой морочить голову Несравненной Ристане и Великому и Ужасному Рональду. А что? Притвориться на публике, что Тигренок — просто очередная игрушка, вместо домашнего кота. Ему, конечно, будет не особо приятно, ну и ладно. Ошейник вот только поизящнее нацепить. Кстати, можно на него и защиты навесить побольше, руны вполне сойдут за узоры, а если ещё на серебре… идея захватила принцессу, и она уже было побежала в лабораторию, творить, но вспомнила про то, что Тигренок ещё не завтракал. Обругала себя и отложила все свои завиральные идеи на потом.


Тигренок стоял у раскрытого окна в непринужденной изящной позе, разглядывая желтый лист каштана. Шу показалось, что её ударили под дых, лишая возможности вздохнуть, едва она увидела его. Его тоску, его боль, его одиночество. Она замерла посреди лестницы, не в силах сделать ни шагу.

Почему? Почему ему так больно? Неужели она обидела его?

Тигренок смотрел на неё, не отрываясь, с легкой грустной улыбкой, будто примирившись с судьбой. И ещё в его глазах она видела ожидание. Ожидание и надежду. Будто наперекор всему, наперекор собственной тоске, он снова стремился к ней, невзирая на ту боль, что она ему причинила. И Шу в этот миг решилась. Решилась освободить его, отпустить, и пусть она никогда больше его не увидит, только не чувствовать этой раздирающей душу тоски вместе с ним. Она твердым шагом направилась к нему, уже протянула руку, желая сорвать проклятый ошейник… и очутилась в его объятиях. Она не могла вздохнуть, сжимаемая сильными руками, и слушала лихорадочное биение сердца, прижимаясь к его груди. Он исступленно целовал её волосы, терся об неё всем телом, искал её губы.

— Нет, только не сейчас, — он не мог даже шептать, но она понимала его без слов.

— Тигрёнок, милый, — выдохнула Шу в жадно приоткрытый рот, и больше не смогла сказать ни слова. Все благие намерения разлетелись в прах, как и все мысли. Она отвечала на поцелуй, и снова вся горела, и блуждала пальцами по его напряженной спине, и забывала дышать. Кажется, и он тоже.

Демоны, как же она будет жить без него? Как она сможет дышать без него? Разве она может сейчас отпустить его? Расстаться, без надежды встретиться ещё хоть на миг? Боги, если бы она могла надеяться, что когда-нибудь, пусть через годы, всё же разыщет его, сможет посмотреть в эти убийственно прекрасные синие глаза… но она знала совершенно точно, как то, что вода мокрая, а солнце горячее, что этого не будет. И она прижималась ещё теснее, и целовала его, и таяла в его руках.

Несколько мгновений, или несколько тысячелетий, для них двоих не существовало ничего вокруг. Пока не кончился воздух в легких, и они оторвались друг от друга, чтобы вздохнуть.

Хилл чувствовал её дыхание, горячее и щекотное, и не мог понять, что происходит. Только что Шу намеревалась покончить с ним, в её глазах была такая жестокая решимость, и уверенность в том, что в следующую минуту всё закончится, и больше никогда… Хилл в последнем отчаянном порыве обнял её, умоляя — не надо, не сейчас, ещё хоть немного. А через минуту она трепещет в его руках, и ластится, и в её поцелуе столько страсти и нежности. И ни намека на… демоны, он не желает думать об этом! Какая разница, когда? В любом случае ему не уйти от принцессы живым, или же ей от него. Лучше уж ему. Всё равно, если он убьёт Шу, сам повесится на ближайшем дереве. И не думать об этом, не думать. Просто жить одним мгновением, сколько бы их не было. Неважно. Сейчас она обнимает его, а всё остальное пусть катится в Ургаш.

Шу подняла голову и встретилась с его взглядом. Обреченным и жарким, грустным и счастливым. Она попыталась улыбнуться дрожащими губами, и он улыбнулся в ответ, робко и доверчиво. Тигренок показался таким пронзительно красивым и беззащитным, словно его душа была обнажена. Словно она держала её в своих руках, вместе с его жизнью. И Шу вдруг поняла, что и она тоже беззащитна перед ним, и готова отдать ему всё, что он только пожелает, и что это и есть любовь. И что это и есть судьба. И что единственное, что теперь имеет для неё значение — он. Юный Светлый маг. Тигрёнок. И плевать на все опасности, на все предчувствия. Она из кожи вон вылезет, но сделает так, чтобы не пришлось расставаться.

Принцесса, высвободившись осторожно, приказала себе собраться и отбросить сантименты к ширхабовой бабушке. Придется ему побыть какое-то время тигренком, а ей не поддаваться на провокации, пусть это и больно. Потерпит.

— Тигренок, ты не голоден ещё? Пойдем завтракать.

Оочередная резкая смена её настроения уже не удивила его.

«Привыкать, что ли, начал? — Хиллу стало немного даже весело. — Что-то она опять задумала. Но прямо сейчас это ничем не грозит, и славно».

Он и сам успокоился вместе с ней. Подал принцессе руку, как заправский придворный, и повел в гостиную. «Что ж, по крайней мере, сегодня я одет прилично. Уже легче. Ох, не зря меня маэстро этикету учил, мудрый змей. Пригодилось-таки».


За завтраком, похоже, установилось перемирие. Остроухой подруги принцессы не было видно, и они были совсем одни. Боги, как же приятно просто сидеть напротив неё! Смотреть, как она, проголодавшись, набрасывается на еду, позабыв вчерашние развлечения с придворным этикетом. Как поглядывает на него поверх чашки, и улыбается, и глаза её светятся призрачно-сиреневым и голубым. Как заботливо пододвигает к нему полную корзинку с булочками, и, будто ненароком, касается руки…

Все неприятные мысли испарились, истаяли в дивном тепле, и остался только покой и свет. Хилл хотел бы продлить эти прекрасные минуты, когда, казалось, между ними не стояло ничего. Никаких тайн, никаких опасений, и молчание было всего лишь тишиной, наполненной пониманием, а не принуждением. Он хотел надеяться, что она испытывает нечто подобное, и, наверное, так оно и было. На целых полчаса она позволила ему позабыть обо всём, кроме её присутствия рядом, кроме нежных тонких пальцев, уютно устроившихся в его ладони.

Осторожно, стараясь не нарушить установившийся между ними хрупкий мир, почти гармонию, Шу встала из-за стола, не вынимая руки из теплой твердой ладони, и удивляясь, как это ей удалось так извернуться. Они снова стояли совсем близко, на расстоянии, когда чувствуется дыхание и пульс друг друга. Ей не хотелось никуда идти, ничего делать или говорить, не хотелось шевелиться, лишь бы только сохранить эту близость, это ощущение завершенности.

И так трудно было снова заставить себя влезть в привычную шкуру интриганки, кошмарной стервы, опоры трона и двигателя прогресса. Она и не подозревала, насколько эта роль ей надоела. Всю жизнь быть сильной, рассчитывать только на себя, самой принимать решения и самой же их осуществлять. И, хоть рядом и брат, и друзья, нет никого хотя бы равного. Единственный сильный мужчина на сто лиг в округе — Рональд, вечная головная боль.

Она настолько привыкла к такому положению дел, что стала воспринимать его как само собой разумеющееся. И вдруг почувствовать в этом юноше, закованном в рабский ошейник, нечто такое… дающее поддержку, словно она — виноградная лоза, нашедшая наконец мощный дуб, чтобы обвиться вокруг него, опереться в своем стремлении к солнцу. Шу инстинктивно чувствовала в Тигренке именно ту силу, которую бессознательно и безуспешно пыталась найти всю жизнь. И ей не хотелось снова брать на себя опостылевшую ведущую роль. Но, как всегда, приходилось.

Нет сомнений в том, что ещё вчера вечером Рональд узнал, что у неё новый раб. И если сегодня же не показать ему, что ничего особенного для неё он не представляет, Придворный Маг заподозрит потом подвох. На чутье и проницательность он никогда не жаловался. Значит, надо вести себя, как обычно.

«Ширхаб, это значит, опять шляться с братцем по городу, что ли? А что, кстати, я ему скажу? И ведь Баль наверняка уже поделилась с Эрке… успел ли он донести новость до Кея, вот в чем вопрос? Демоны, опять надо срочно куда-то бежать и что-то улаживать! Ненавижу!» — умиротворенность Шу как рукой сняло.

— Тигренок, не выходи из моих комнат.

Мгновенная перемена её настроения застала его врасплох. Не привык ещё.

— Меня не будет часа два, сам найди, чем заняться. И ни в коем случае не выходи за дверь. Понятно?

Ему оставалось только кивнуть и смотреть, как шквал по имени Шу унесся прочь.

Глава 9. Ошейник звездного серебра

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


Часа полтора, пока Её Высочество где-то носило, Тигренок изучал её апартаменты. Закатную Башню снаружи он видел не раз и не десять, а вот изнутри… он предполагал, что магическая лаборатория, или как там ещё называется место, где Шу колдует, располагается на самом верху. Хилла разбирало любопытство — и противиться ему он не собирался. Чуть за принцессой закрылась дверь, он буквально взлетел на четвертый этаж.

Странное место. Очень странное. Он всей кожей чувствовал. Что это не просто комната, не просто лаборатория. Его внимание прежде всего привлек мерцающий и переливающийся её цветами круг на полу. Это даже трудно было назвать камнем — скорее живым существом. Словно под тончайшим слоем полупрозрачного льда свивались спиралями, переплетались и плавали не то водоросли, не то многоголовые и многохвостые змеи, не то просто живые потоки света. Игра голубых, синих, сиреневых и белых мягко сияющих оттенков завораживала красотой и вызывала приятную дрожь ощущением невероятной силы, сейчас будто бы спящей, но готовой пробудиться в любой момент. Хилл был уверен, что магии, живущей здесь, ничего не стоит снести до основания весь Суард и воздвигнуть его вновь. Он купался в легких отблесках и всплесках энергии, так похожей на её ауру, что, казалось, это её руки касаются его, её волосы щекочут кожу, от её дыхания встают дыбом волоски на теле и волнами прохлады пробегают мурашки.

Магический круг притягивал его, гипнотозировал, и Хилл, удивляясь сам себе, опустился рядом с ним на колени и осторожно коснулся кончиками пальцев мрамора. И цветные теплые потоки, будто настоящие змеи, заскользили вверх по его руке, и обвили его всего, лаская и согревая, принося с собой её запах, и тихонько посмеиваясь её голосом. Хилла словно пронзило острое чувственное удовольствие, и странное ощущение, будто это место принимает его, хочет защитить и поделиться своей красотой и силой, будто ищет в нем нечто неведомое ему самому, и это неведомое откликается, и пробивается наружу… его кружило и несло, сминало и наполняло. Внезапно Хилл испугался, что растворится в этом потоке, потеряется и не сможет вернуться, не найдет сам себя. Он отдернул руку и отскочил от круга, словно ошпаренный. Вздох разочарования, невесомым бризом закружившийся в комнате, послышался ему.

Лунный Стриж растерялся. Что-то не сходилось, что-то было не так. Или его чувства нагло его обманывают, или ему действительно ничего здесь не грозит? Но ощущение прогулки по тонкому канату над лесом острых пик, предчувствие возможной скорой смерти никуда не делось, словно стаей стервятников кружа на горизонте, но и не приближаясь. И эта угроза всё равно как-то связана с Шу. Хилл не мог понять, не мог разобраться. По логике вещей, именно здесь, в этом круге ему предстояло умереть, но именно здесь он чувствовал себя защищенным. Может быть, слухи врут, и она убивает свои жертвы в другом месте? Но нет, прислушавшись, Хилл различил присутствие тех особенных флюидов насильственной смерти, что всегда оставались на том месте, где он убивал, даже когда тела жертвы уже не было. Он, пожалуй, даже мог бы определить точно, сколько человек погибло тут, и каким образом. Оглядывая разбросанные тут и там изогнутые ножи, хлысты и прочие знакомые инструменты, он видел, каким из них, когда и как она пользовалась. Хилл подумал, что это уже слишком, оценивать профессионализм собственного палача с точки зрения коллеги.

Лунному Стрижу нравилось находиться в этой комнате и, в то же время, магический водоворот продолжал затягивать его и напрочь лишал самообладания. Осмотрев напоследок лабораторию, он отметил про себя, что этаж-то не последний, наверх ведет ещё одна винтовая лестница, поуже остальных, и в потолке имеется закрытый люк. Но лезть разведывать дальше ему уже расхотелось. Он спустился в гостиную, к замеченному ещё утром белому роялю. Ему хотелось отвлечься, или спокойно обдумать последние события, а лучше всего этому способствовало неторопливое перебирание клавиш.


— Да держи же! Крепче! О, демоны… — под грохот и металлический лязг из клубов вонючего дыма вынырнула недовольная физиономия, украшенная подгорелой рыжей бородой и пятнами копоти. — Ульрих, от тебя одни неприятности! Это тебе не кувалда! Это тонкий, сложный прибор! Кто ж его так… эх. Опять все с начала…

Отмахиваясь от сизых облаков, запахом подозрительно напоминающих горелую шкуру морского змея, мэтр Эридайг обернулся к открывшейся двери.

— О, Ваше Высочество… — протянул Эри, недобро улыбаясь. В покрасневших глазах гнома принцессе почудился отблеск хорошо заточенного клинка, направленного прямиком в непрошенных гостей. — Какая неожиданность! Вы никак решили поглядеть, не нужна ли ваша помощь?

Злой и язвительный голос мэтра подействовал на принцессу, как ведро ледяной воды. Ну да, опять её угораздило заявиться в разгар очередного эксперимента. И что? Разве она виновата, что все странные приборы Эридайга взрываются или сходят с ума, стоит ей оказаться поблизости?

— Эри, не злись, я же не знала… — тут Шу со стыдом вспомнила, что на двери в лабораторию висела какая-то бумажка… и вроде бы даже на ней было что-то написано…

— Что, Ваше Высочество уже и читать разучились? Простым и понятным языком написал — идет эксперимент, магам просьба не входить! — шипящий и клокочущий мэтр напоминал рассерженный чайник. Разве что не булькал.

— Ну извини, извини. Я не заметила, — если бы не острая необходимость, Шу предпочла бы сбежать сию же секунду. И как это она проморгала? Видимо, любовное помешательство в тяжелой форме что-то нехорошее делает с мозгами. Вроде разжижения.

— Не заметила! Ничего себе! Вот такенными буквами, и не заметила, — разводя руки чуть не на аршин, мэтр явно преувеличивал размер тех самых букв. Но спорить со старым ворчуном Шу не хотелось. Тем более, на сей раз он был совершенно прав. Сколько раз он предупреждал её, что рядом с работающими приборами ей делать нечего? Раз сто?

— Эри, не сердись. Ну, пожалуйста! — выудив из воздуха белоснежный батистовый платочек, принцесса принялась стирать копоть с щеки гнома. — Я больше не буду, чесслово! — для убедительности Шу похлопала глазками и сложила губки бантиком. И, как всегда, Эри рассмеялся.

— Подлизываешься?

— Угу, подлизываюсь. Хочешь, ещё ножкой сделаю?

— Вот уж не надо, — спектаклей под название «примерная девочка, скромная и невинная, и вовсе не имеющая никакого отношения к взрыву, наводнению, сердечному приступу повара, обрушению крыши и так далее, нужное выбрать из списка», мэтр насмотрелся вдоволь. И все её репризы за десяток лет выучил наизусть. — Все равно не верю, — грозное шевеление бровями, должное призвать принцессу к раскаянию, не произвело на неё впечатления. Репертуар дорогого наставника Её Высочество изучила ничуть не хуже.

— Эри, погоди, ты весь в саже, — отняв от лица гнома почерневший платочек, Шу сморщила носик и бросила его на пол.

— Кхе… — вежливое покашливание прервало трогательную сцену примирения ученицы с мэтром.

— О, мастер Ульрих! Здравствуйте, — она улыбнулась ещё одному чумазому и растрепанному гному, показавшемуся из почти рассеявшегося дыма.

— Здравствуйте, Ваше Высочество, — мастер оружейник с достоинством поклонился.

— Прости, кузен, — сердито сверкнув глазами в сторону принцессы, мэтр повернулся к Ульриху. — Вот так всегда!

— Да не ворчи ты, Эри, — оружейник задумчиво переводил взгляд со слабо потрескивающих останков агрегата на принцессу и обратно. Такого эффекта ему ещё не доводилось наблюдать. — Переизбыток энергии, всего-то.

— Переизбыток! Если бы! — увлеченный любимой темой, мэтр бросился к шкафу и с кряхтением вытащил из него нечто поблескивающее, слегка гудящее и напоминающее своим видом страшный сон чокнутого изобретателя, воплощенный с похмелья в действительность. — Ты посмотри, какое напряжение!

Шу с любопытством разглядывала двух гномов, лопочущих на тарабарском научном языке и тычущих пальцами в какие-то циферблаты, шкалы и стрелочки. Как она не старалась, понять, о чем идет речь, ей не удавалось. Единственное, что она смогла усвоить за все годы, что мэтр Эридайг вел свои таинственные изыскания, так это то, что он пытается укротить с помощью механизмов ту самую энергию, что используют маги. Только какой-то её более грубый вариант.

До того момента, как герцог Дарниш на полном серьезе заявил, что хочет поставить на один из своих кораблей собранную в прошлом году мэтром машину, приводящую в движение тяжелый маховик, Шу не верила, что от гномьих мудрствований может быть толк. Тем более что в её присутствии машина все равно не работала как следует.

— Это же может стать великим открытием! — принцесса поймала на себе жадные и заинтересованные взгляды двух естествопытателей.

— Доказать сродство энергий эксперементально!

— Наверняка возможно сделать предохранительный клапан, или что-то в этом духе.

Шу вдруг почувствовала себя маленькой белой мышкой, к которой протягивают лапы два голодных кота.

— Э, нет, господа! Никаких экспериментов! Обойдетесь! — она попятилась от фанатичного блеска в глазах исследователей. — Я вам не прибор!

— Ну что вы так волнуетесь, Ваше Высочество, — нехорошие огоньки в глазах мэтра несколько поугасли. — Совершенно ничего страшного! Всего лишь несколько замеров!

— Замеров? Это что вы мерить собрались?

— Параметры поля. Это не больно, — под шумок мастер Ульрих уже вытащил на середину свободного пространства тот самый кошмарный сон и принялся подсоединять к нему какие-то провода.

— А зачем провода? Что это за гадость! Эри! Не смей! — с легким ужасом она смотрела на то, как глухие к её протестам гномы укладывают на пол вокруг неё медные провода. — Эри?

— Пару минут, Шу, всего пару минут, — бормотал мэтр, что-то настраивая в металлическом чудовище.

Боясь лишний раз пошевелиться, чтобы снова чего-нибудь не взорвать, Шу наблюдала за суетой вокруг себя. Парой минут дело, разумеется, не ограничилось. Дай гномам волю, и пара минут продлится до следующего утра. Тем более, когда родственнички собираются вместе. В прошлый раз, когда Шу застала эту компанию за экспериментами, результат деятельности ученых вверг её в шок и ужас. И не её одну.

Этим летом Урману Дарнишу пришла в голову простая и гениальная мысль. Он захотел, чтобы мэтр Эридайг приложил свой незаурядный изобретательский талант к усовершенствованию морских баллист. Пираты Полуденной Марки обнаглели настолько, что морская торговля грозила перейти из выгодных предприятий в убыточные. И если не придумать в срочном порядке, как поубавить у флибустьеров прыти, Торговой компании Дарнишей, доля в которой принадлежала и самой принцессе, пришлось бы пускать грузовые корабли только караванами в сопровождении нескольких военных.

Мэтр Эридайг подошел к делу серьезно. И, видимо, чтобы веселее было работать, пригласил своего дальнего родственника мастера Ульриха Иргвина поучаствовать. Примерно неделю оба гнома провели в лаборатории, а затем ещё неделю в оружейной мастерской Ульриха. А затем пригласили узкий круг заинтересованных лиц полюбоваться результатами своего труда в отдаленный полуразрушенный замок примерно в полулиге от города.

Незабываемое зрелище! Вместо привычной баллисты чрезвычайно довольные собой гномы с помощью магии Шу сняли с телеги нечто металлическое, небольшое, длинное и похожее на обрубок дерева. Установили это нечто на небольшой пригорок, запихали в полый цилиндр обточенный каменный шар, порцию рудничной смеси, какие-то куски то ли тряпок, то ли войлока, подожгли торчащий сверху фитиль, отбежали в сторонку… и эта штука со страшным грохотом выстрелила каменным шаром. Шу вместе с Кеем и Дарнишем тут же кинулись к стене, в которую попал камень. Никто из них не ожидал, что сооружение, названное Эридайгом «лягушкой» за изрядный прыжок во время выстрела, окажется обладающим такой невероятной убойной силой. Каменный шар не только улетел на расстояние втрое большее полета стрелы, но и отшиб от старой стены изрядный кусок.

Несмотря на некоторые недостатки, герцог тут же договорился с мастером Иргвином об изготовлении дюжины «лягушек» для его компании. По прикидкам Урмана, по пять лягушек с каждого борта и по одной на носу и на корме вполне достаточно, чтобы не дать ни одному пиратскому судну приблизиться к мирному торговцу.

К счастью, ни мастер Ульрих, ни мэтр Эридайг в процессе работы над новым оружием не делились своими идеями ни с кем, даже с подмастерьями. Шу страшно было даже представить себе, что «лягушки» вдруг попадут в руки тех же орков, или, хуже того, пиратов. Ей захотелось в какой-то момент и вовсе уничтожить страшное изобретение, чтобы и памяти о нем не осталось. То, что сделали гномы, на поверку оказалось настолько простым и эффективным, что принцесса удивилась, как же раньше никто не додумался ни до чего подобного.

Эри потом объяснил ей, что вся сложность именно в рудничной смеси — потому что в лягушках нельзя использовать тот же состав, что и в шахтах. Слишком высокую температуру дает реакция, ни один сплав не выдержит. А при изготовлении подходящей смеси обязательно нужно использовать некоторые руны, придающие компонентам необходимые качества. Просто потому, что веществ, подходящих идеально, в природе не существует. Пояснения Эри несколько успокоили принцессу. По крайней мере, она перестала опасаться, что через год-другой подобное оружие появится и на пиратских уттах.

С тех самых пор оба заядлых исследователя и экспериментатора то и дело уединялись то в лаборатории Эри, то в мастерской Ульриха. По мнению Его Величества и герцога Дарниша, совместные проекты гномов приносили куда более впечатляющие плоды, нежели изыскания одного только мэтра Эридайга.

Сейчас принцесса имела возможность убедиться в этом на личном опыте. Исследовать её магическую энергию своими странными приборами Эри ни разу и в голову не приходило. Теперь же они в два голоса наперебой сыпали непонятными терминами, от которых у Шу начиналась мигрень. Она терпела ещё с полчаса, пока рыжие изверги вертели её в разные стороны, опутывали проводами, просили то спрятать ауру, то выделить только один цвет… она не прислушивалась к содержанию то восторженных, то разочарованных возгласов. Отключившись от внешнего мира, Шу мысленно рисовала руны и пробовала разные материалы. Когда же идея оформилась окончательно, принцесса вернулась к окружающей действительности и твердо заявила, что время для экспериментов над царственными особами закончилось. И что она знает, как не вовремя, и что ради торжества науки можно бы и потерпеть ещё минутку, и все остальные доводы мэтра тоже.

Невзирая на протесты, Шу перешагнула через груду научного хлама, исторгнув из груди мастера Ульриха стон неподдельного страдания. И не постеснялась напомнить укоризненно охающему Эри о том, что не просто так к нему зашла, а по важному делу. При упоминании о важном деле мэтр несколько оживился. Услышав же о том, что Её Высочеству требуется кусочек звездного серебра и книги о магии Искусства и Смерти, схватился за голову, справедливо подозревая, что Шу в очередной раз ввязалась в приключения на свою голову. Отрицать сей факт она не стала и пытаться, но делиться с мэтром подробностями отказалась наотрез, пообещав все непременно мэтру рассказать, но попозже, попозже. Когда-нибудь.


Принцесса ещё из-за двери услышала задумчивые пассажи незнакомой музыки, и зашла в свои комнаты тихонько, стараясь не потревожить Тигренка. Он так погрузился в свой прекрасный звучащий мир, что не заметил её появления, продолжая играть. Шу остановилась неподалеку от рояля, наслаждаясь нежной и грустной мелодией, вплетающейся во взволнованные, страстные аккорды, будто перестук дождевых капель. Рояль жил собственной жизнью, пел, плакал и шептал, отчаянно кричал и иронично смеялся под его длинными тонкими пальцами. Тигренок играл с совершенно отрешенным лицом, и, казалось, это вовсе не его душа взрывается фейерверком чудесных нот, не его сердце рождает трепетную нить мелодии.

Шу увидела его совсем не таким, как раньше. Она зря считала, что он не умеет пользоваться своей магией. Сейчас золотое сияние разливалось от него по всей комнате, буквально переплавляя реальность. Шу чувствовала, как волшебные звуки уносят её, изменяют её, неуловимо, но непреклонно. Наверное, впервые она не воспротивилась чужому магическому воздействию, даже не зная, чему оно приведет. Она смотрела на незнакомца, одновременно и юного, и древнего, и родного, и чужого, и слезы туманили её взор. Сквозь соленую пелену ей мерещились на месте Тигренка размытые очертания сказочного существа, подобного дракону, фигура юноши словно мерцала, словно один облик накладывался на другой… «Какая странная магия» — подумала принцесса, утирая мокрое лицо и на цыпочках поднимаясь в лабораторию. Музыка доносилась и сюда, еле слышная, но от этого ещё более прекрасная.

Шу положила на гранитный стол принесенную от Эри тонкую полоску звездного серебра, и задумалась. Ей претило то, что она собиралась сделать, но ещё больше её пугала мысль о том, что этому дивному существу может кто-то причинить вред. Отгородившись от лишающих её решимости золотых звенящих и мерцающих струй, она принялась творить. Алмазный резец негодующе скрипел, вырезая на поверхности тверже стали магические знаки. Принцесса за работой не замечала, как изменяется вокруг неё цвет воздуха, как из круга через её руки вливается в полоску металла сила стихий. Она не задумывалась, что именно рисует, какие руны втягивают в себя волшебный свет и пульсируют синевой и фиолетом на матово-молочном серебре. Лишь закончив свое творение, Шу смогла на мгновенье прикрыть усталые глаза и обратить внимание на окружающий мир. Похоже, то, что ей казалось несколькими минутами, вовне её превратилось в пару часов. Она прислушалась, но рояля не было слышно. Что-то надолго она оставила Тигренка одного. Интересно, где он и что делает? Принцесса опять прикрыла глаза и поискала золотое сияние. Тигренок обнаружился в кабинете, только она не могла понять, чем он занят. Танцует, что ли?

Зов Шу застал его за привычной разминкой. Пара эстоков на стене привлекла его внимание, и он взял их, рассмотреть поближе. Клинки ему понравились, легкие, с хорошей балансировкой, как раз для двуручного боя. Сделав пару взмахов, услышав мелодичный свист рассекаемого воздуха, Лунный Стриж вдруг понял, что уже три дня ведет жизнь последнего лентяя. Ни одной тренировки, ни даже разминки. Ну ладно. Свистка поблизости нет, подраться не с кем. Но хоть размяться! И клинки запели вокруг него, размытыми отблескивающими полосками свиваясь и танцуя, напоминая застоявшемуся телу об упоении схватки, о чистой радости движения. Услышав голос принцессы, зовущей его наверх, Хилл резко остановился. Хорош бы он был, застань его Шу за исполнением классической Полуденной Тени! Тут долго гадать не надо, кто перед тобой — если она хоть самую малость разбирается в бое с холодным оружием, его песенка спета. Демоны, надо же додуматься! А если бы она не позвала, а заглянула к нему? Мгновенно холодный пот прошиб Лунного Стрижа. Он обозвал себя идиотом безмозглым, метнулся к стене, возвращая эстоки на место, и побежал наверх.

Принцесса сидела на деревянном табурете, опираясь локтем на стол, заставленный всякой магической — по крайней мере, ему казалось, что магической — всячиной. Она выглядела несколько усталой и напряженной. Подозвав его к себе, Шу потянула его вниз, заставив опуститься на колени, так, что их глаза оказались на одной высоте. Она с тревогой вглядывалась в него, будто ища что-то в глубине его зрачков. Наконец, принцесса провела двумя руками по его щекам, назад под волосы, её руки сомкнулись у него на шее, а глаза продолжали пристально изучать его. Тигренок чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, но не мог понять, плохое или хорошее. Он старался приникнуть в её мысли, угадать, о чем она думает, но натыкался словно на гладкую зеркальную поверхность, под которой прятались её эмоции. Её прикосновение не было ни ласковым, ни чувственным, а нервным и тревожным. И вдруг легчайшая улыбка проскользнула по её сжатым губам, руки на миг напряглись, и перед ним оказался его ошейник, разорванная и разогнутая полоска железа.

Недоумение, а потом облегчение и радость охватили его. Боги, неужели? Неужели она освободила его, сняла, наконец, с него этот проклятый кусок железа? Неужели он больше не раб? Он свободен? Хилл схватил её руки, из которых выпал и со звяком отлетел в сторону ошейник, и приник к ним губами, переполненный счастьем и благодарностью. Ему казалось, что всё его прошлое потеряло значение, что теперь он сможет просто быть рядом с ней, неважно, как, неважно, кем, но только не домашней зверушкой, не невольником. Он ждал, что она скажет ему — останься здесь, со мной. Он ждал, что она…

Властная, жесткая рука приподняла его за волосы и в него вперились ледяные тёмнофиолетовые глаза, клокочущие горечью и гневом. Её лицо напоминало грозовую тучу, вокруг неё сверкали и жалили его голубые молнии. «Что случилось? Чем я её обидел? Почему ей больно, почему она сердится? Что я сделал не так? Разве она сама не сняла с меня знак рабства?» — сияющая солнечная улыбка слетела с него, сменившись растерянностью и болью, словно обжигающей и раздирающей его изнутри.

— И не мечтай, Тигренок, — её голосом можно было резать стекло и замораживать птиц на лету. Непроницаемая маска треснула, и её разочарование, её обида, её горечь выворачивали его душу наизнанку. Словно это её поманили свободой и снова посадили на цепь. — Ты не уйдешь от меня так просто.

«Я не собираюсь уходить, разве ты не видишь? — ему хотелось кричать от безысходности. — Посмотри на меня, Шу, я люблю тебя, я останусь с тобой, только позволь», — он не мог сказать ей ни слова, только склонил голову покорно, и ждал.

Шу не видела его перед собой, не чувствовала его, не слышала непроизнесенных слов, ослепленная собственной болью. Он так обрадовался свободе, у него будто выросли крылья, готовые в ту же секунду унести его в бескрайние просторы. На свободу. От неё. Ей казалось, что он позабыл о ней, что её любовь не имеет для него значения, что он сейчас же хочет покинуть её, бежать без оглядки. Что в его прикосновении больше не было той упоительной страсти, той жажды и пыла, что утром. Только благодарность, и стремление… на свободу. Холодными, непослушными руками она взяла со стола полоску звездного серебра, испещренную рунами, и, откинув мягкие пряди с его покорно подставленной шеи, замкнула защитный артефакт, еле удерживая слезы.

Ощутив снова прикосновение металла к коже, Тигренок вздрогнул. Её пальцы снова не были ласковыми, но и не причиняли боли. Они были равнодушными, холодными, будто неживыми. От её рук исходила горечь, от её рук веяло одиночеством. Он хотел было потянуться к ней, но невольно отпрянул, встретив чёрную пустоту, воющую полярной метелью, в её взоре. Принцесса оттолкнула его, вскочила, и, подобно смерчу, унеслась из комнаты, и через секунду за ней хлопнула дверь. Тигренок остался опять один.

Придавленный непониманием, досадуя на себя за неуместную радость и неоправдавшуюся надежду, Хилл медленно, словно каждый шаг причинял ему страдания, спустился обратно в свою комнату и уселся на подоконник. Не в состоянии размышлять и анализировать, он был до краев заполнен болью.

«Как просто, когда сломана кость, сожжена кожа или разорваны мышцы. Нужно немного потерпеть, наложить повязку, и всё пройдет. Как просто! А что делать, если болит что-то внутри, что-то несуществующее? Что-то, чему нет названия? Ведь сердце не может так болеть, это всего лишь мышца, и душа не может, она ведь нематериальна? Почему тогда невозможно вздохнуть, невозможно шевельнутся, невозможно открыть глаз? Почему не хочется ничего, даже снять проклятый ошейник? Почему я сижу и прислушиваюсь, не хлопнет ли дверь снова, не послышатся ли её шаги?» — Хилл вдруг понял, отчего ему так больно. Не от того, что его внезапная, и оттого такая пронзительно яркая и острая надежда обернулась ложью. Не от того, что снова его шею холодит металл. От её разочарования, от её обиды. От того, что он невольно причинил ей боль, и теперь чувствует её, как свою.

Хилл бездумно потрогал свой новый ошейник, пытаясь понять, зачем она его поменяла. Он даже не видел, что именно Шу на него одевает, но теперь, немного придя в себя, смог снова немножко соображать. И чувствовать что-то, помимо душевных терзаний. Полоска металла на шее так отдавала магией, что Хилл удивился, как это он умудрился сразу не заметить? Такой силы магические артефакты встречались ему далеко не каждый день, если вообще встречались хоть когда. Все охранные заклинания, руны, нити, ловушки, глушилки, попадавшиеся ему, ни в какое сравнение не шли с тем, что одето на нем. Такими артефактами Гномий банк охранять. От воров, землетрясений, пожаров, колебания обменного курса и нападения Тёмных магов одновременно. Пожалуй, если на него вздумает свалиться Красный Дракон с Западных ворот, эта железка отшвырнет его, как пушинку. И даже не нагреется. Зачем, интересно, такие меры предосторожности? Чтобы не убежал? Но как раз сбежать ошейник и не помешает. Лунный Стриж совершенно точно теперь знал, что без малейшего труда может сам снять наглухо сросшуюся на нем полоску… звездного серебра? Она нацепила на него артефакт ценой в баронское поместье.

От этой мысли Хилла охватила странная слабость, и он со вздохом прислонился к каменной стене. Ещё раз оглядел свою одежду — не показалось ли ему вчера, что слишком знакомые вензеля на купальном халате? На подкладке камзола, небрежно сброшенного на кресло, обнаружились в точности такие же. Геральдический единорог с цветущей веткой терновника. Королевский герб. Что-то не верилось, что принцесса каждую свою игрушку одевает в камзолы любимого брата, Его Величества. Или, скорее, отца, покойного Мардука — Его Величество Кей пониже и потоньше, было бы мало, а это — как раз. Хисс! Она хотела защитить его, и, пожалуй, теперь Хилл даже понимал, от кого. В такой броне ему даже Придворный Маг не страшнее легкого насморка. В смысле, чихать на него можно. Наверняка и была такая усталая, он же видел её покрасневшие глаза, потому что этот артефакт делала. Для него. Какой же он болван! Он вспомнил, как обрадовался свободе, как… ей показалось, что он только и мечтал всё это время, как слинять!

Но как исправить, как показать ей, что ему не важна эта демонова свобода, что единственное, чего он хочет, так это её любви? Пусть даже не любви, пусть даже просто быть рядом, хоть какое-то время. Служить ей игрушкой, развлекать её, боги, да что угодно! Только пусть ей будет хорошо, он готов на всё для неё! Может быть, написать ей письмо? Как глупо. Почему он вынужден молчать? Почему она не хочет говорить с ним? Насколько всё стало бы проще…

Взгляд его устремился за окно, на желтеющий сад, на разноцветные дорожки, на последние осенние цветы. Розовые, желтые, белые, синие, лиловые хризантемы, острые и нежные, как её глаза… он никогда не дарил женщинам цветов, считая это сентиментальной глупостью. Но сейчас эта лиловая звезда, хрупкая, покрытая влагой недавнего дождя, влекла его неудержимо. Всего минута, туда и обратно. Он помнил, что Шу велела ему не выходить из комнат, но он же не собирается сбегать? Всего лишь сорвать для неё цветок. Принцесса ведь не сможет не понять его, если он принесет ей сиреневую колкую звезду…

Глава 10

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


Принцесса выскочила за дверь, чуть не до обморока напугав собственных стражников своим диким видом. Только увидев, как гвардейцы отшатнулись он неё, крепче хватаясь за церемониальные алебарды, она сообразила, что не стоит демонстрировать кому не попадя разброд и шатания в собственной душе. Привычная маска высокомерия и равнодушия снова приклеилась к лицу, ураганные завывания свернулись внутри в тугую болезненно острую спираль, оставив снаружи безмятежную гладь полного штиля.

Нарочито неторопливой походкой Шу отправилась в сад. Немного побродить в тишине и одиночестве, успокоиться и подумать. Самое главное — успокоиться. При воспоминании о счастливой улыбке, осветившей его лицо, принцесса чувствовала себя гадкой, скользкой болотной тварью и убийцей младенцев. Она уже перестала понимать, зачем мучает его и себя. Не проще ли отрезать раз и навсегда, смириться с тем, что двуличные боги посмеялись над ней, показав на миг, что могло бы быть, и тут же отняв. Зачем? Зачем ей это знать? Могла бы всю жизнь прожить и не встретить его, и не догадываться о его существовании, и не терзаться бесплодными мечтами. Считала бы, что ничего такого просто не бывает. Как было бы спокойно и просто! Теперь Шу, похоже, начинала лучше понимать Рональда. Будь она Тёмной, у неё не возникло бы никаких сомнений, имеет ли она право таким жестоким способом вырывать у судьбы возможность счастья. Не думала бы о том, чего он хочет, больно ему или нет. Просто брала бы то, что хочется, и плевать на всех.

Но Шу прекрасно понимала, что, будь она Тёмной, ей и не нужен был бы Тигренок. Не нужен был бы никто. И она даже не понимала бы, что бывает иначе. Демоны, как же она ненавидела свой Сумрак! Тьма и Свет, вечно рвущие её на части. Она осознавала, что многие её желания и стремления, как и её методы достижения цели, скорее пристали Тьме, но, в то же время, её совесть явно была порождением Света. «Несносный грызун! Если слушаться его, то можно сразу сложить лапки, взять брата за ручку, и, посыпая главу пеплом, удалиться по монастырям. А там уже с чистой совестью молиться Светлой Райне, чтобы защитила Валанту от произвола Тёмного, потому как что-то предпринимать против него — совесть не позволяет. Тьфу! Морить этих грызунов. Крысиного яду на эту совесть нет».

Философский диспут с умным человеком, то есть с собой, любимой, помог принцессе успокоиться и несколько трезвее посмотреть на ситуацию. При мысли о Тигренке ей больше не хотелось вцепиться всеми десятью когтями в совершенное лицо, растоптать, растерзать его, уничтожить это чудесное, прекрасное существо, чтобы, если уж не досталось ей, то больше никому. Она вспомнила его склоненную голову, растрепавшиеся золотистые волосы, грусть и покорность в небесных глазах. Вспомнила его порыв — он же хотел обнять её, потянулся к ней… и она сама оттолкнула его. Боги, наверное, лишили её разума. «Что я творю?» — ей захотелось тут же бежать обратно, к Тигренку… и что она ему скажет? «Извини, любимый, но я всё равно не отпущу тебя? Мне всё равно, что ты хочешь быть свободным, мне всё равно, как и почему ты оказался здесь, мне всё равно, что у тебя были совсем другие планы на твою жизнь… нда, очень убедительно. И он, разумеется, ответит — конечно, дорогая, плевать на ошейник, плевать на мою гордость, плевать на мое прошлое, настоящее и будущее, я с радостью останусь твоей домашней зверушкой. Ага. Ну, а как иначе? Это же предел его мечтаний — головокружительная карьера котёнка при принцессе. Ширхаб. Три раза ширхаб. Всё, хватит. Есть цель, и есть план. Пока не придуман план поудачнее, будем придерживаться имеющегося».

Поглощенная неприятными раздумьями, Шу обошла сад и вернулась обратно к боковому входу во дворец. Поднимаясь по лестнице, она столкнулась нос к носу с ненаглядным братцем. Его Величество в сопровождении Зака и изрядной толпы придворных величественно шествовали по своим делам. Увидев сестренку. Его Величество неприлично обрадовались и повелительно провозгласили:

— Ваше Высочество, не изволите ли присоединиться к нам за обедом? — Шу в белых тапочках видала сейчас этот торжественный обед. Ей самой завтра предстояло изображать из себя демон знает что — и церемониальный обед в обществе фрейлин входил в программу издевательств. Но стукнуть братца в лоб и высказать всё, что она думает по поводу наглого шантажа и притеснения она не могла. При такой-то толпе! Пришлось лучезарно улыбнуться, присесть в реверансе и согласиться.

— Буду счастлива, Ваше Величество, — не удержалась, украдкой показала ему язык, благо никто не видел. Ну, не считая Зака.

Кей, пользуясь возможностью хоть на некоторое время избавиться от невыносимой любезной болтовни (какой придурок решил, что короля непременно нужно развлекать?), предложил принцессе руку и во всеуслышание заявил:

— Господа, у нас с Её Высочеством конфиденциальный разговор, — господа, разумеется, тут же навострили уши, но хоть притихли. Конфиденциальный разговор начался с рассказа сестренке бородатого пошлого анекдота про мельничиху, баронессу и лесных разбойников. Кей поведал Шу эту в высшей степени познавательную историю (раз, наверное, в двадцать пятый) с таким серьёзным выражением лица, и таким заговорщицким шепотом, что у господ придворных уши дружно вытянулись и покраснели от напряжения. Кей слегка повысил голос к окончанию истории — он же добрый король, заботящийся о подданных! — чтобы все любопытные смогли услышать, какие государственные тайны изволит обсуждать Его Величество с Её Высочеством. Шу от души посмеялась над чудным зрелищем вытянутых физиономий и повисших ушей. Ей очень хотелось поделиться с братом своими переживаниями, но не при посторонних.

Эрке, разумеется, ещё с утра обмолвился королю о новом необычном приобретении принцессы, и Кея разбирало любопытство. Он не одобрял подобных забав, считая их уделом Тёмных, и не пытался убедить Шу прекратить это безобразие только потому, что таким образом она могла помочь отцу. Но теперь, когда Мардука больше нет, он не хотел, чтобы сестра продолжала издеваться над рабами. Правда, Эрке сказал, что в этот раз всё несколько по-другому. Но не устраивать же ей допрос с пристрастием на публике? Ничего, вечерком, спровадив надоевших до зубовного скрежета подхалимов со шпионами, он до сестрички доберется. А пока можно о всяких глупостях поболтать, типа скачек.

Еженедельный торжественный обед Его Величества с приближенными проходил в Зеленой гостиной, и, по идее, устраивался для того, чтобы молодой король мог поближе познакомиться со своими подданными и выбрать новых людей себе в свиту. Удостоиться приглашения стремились все молодые отпрыски знатных семейств, пускаясь ради этого на всевозможные ухищрения. С началом регентства поток жаждущих приобщиться к королевскому двору несколько приуменьшился, но все равно не иссяк. Кей не особенно приветствовал обилие новых лиц, предпочитая старое и проверенное зло новому, а ничего хорошего от юных честолюбцев он не ожидал. По-настоящему достойных людей Королевский совет, целиком покорный воле Ристаны, в любом случае к нему не допустит, а ещё раз попадаться в лапы так называемых друзей, заботливо подобранных Регентшей, Его Величество не собирался.

Целый час Шу просидела как на иголках, убивая время обсуждением предполагаемых фаворитов, жокеев, перспективами графа Ванорма и в этом году оставить за своими конюшнями первое место, и подобной ерунды. Не ожидай её дома Тигренок, она бы с удовольствием продолжила бы разговор на эту тему, попутно шпыняя тщеславный молодняк, но сейчас она поняла, что полностью потеряла интерес и к скачкам, и к боям, и к подколкам. Кей предложил ей прогуляться вместе с ними в город, заглянуть на пару-тройку приемов — явить королевскую милость, — послушать менестрелей и просто проехаться по улицам Суарда, показаться народу. Но принцесса так выразительно глянула на брата, что он передумал повторять свое приглашение во всеуслышание. Правда, под конец обеда не удержался, чтобы не поехидничать.

— Да, Ваше Высочество. Помнится, не далее, чем на прошлой неделе, вы говорили, что заказали себе какого-то особенного кота, — когда Кей изображал из себя светского болванчика, Шу хотелось то ли смеяться до слез, то ли стукнуть его чем потяжелее. — Нам интересно, когда же вы представите его ко двору?

К удивлению Кея, вместо того, чтобы разозлиться и позабавить братика, Шу просияла улыбкой:

— Наверное, на балу. Но если Ваше Величество желает, могу показать вам его завтра.

— Неужели его наконец доставили?

— О да, Ваше Величество. Только вчера.

— И как же называется порода?

— Тигровый кот, Ваше Величество. Очень редкая порода, требует особого обращения.

— Очень интересно, Ваше Высочество. Пожалуй, мы не откажемся завтра на него взглянуть. А что в этой породе такого особенного, что стоило везти столь долго? И, кстати, сколько вы за него заплатили?

— О, сущие пустяки, он мне обошелся всего в две сотни золотых, — ради завистливо-восхищенного вздоха придворных Шу прибавила к десяти золотым стоимость ошейника из звездного серебра. — Зато окрас!

— Наверное, полосатый? — Кей с некоторым подозрением глянул на неё. Проницательный братец, шалости за лигу чует.

— Нет, не полосатый. Золотистый, с синими глазами, — Шу состроила физиономию понаивнее. Даже глазками похлопала.

— Таких котов не бывает, Ваше Высочество.

— Ну, это не совсем кот…

— А кто же?

— Завтра увидите, Ваше Величество. Вы позволите вас покинуть?

— Позволим. Не забудьте, Ваше Высочество, вы обещали.

— Ну что вы, Ваше Величество! Я никогда не забываю… своих обещаний. — На прощанье Шу одарила собравшихся фирменной улыбкой голодного василиска. Просто так, чтоб не расслаблялись.


Подходя к своим комнатам, Шу сообразила, что оставила Тигренка без обеда. Будь он настоящим котом, удрал бы от такой заботливой хозяйки при первом удобном случае. Или все диваны подрал, чтобы хозяйка поняла, что он о ней думает. Ладно, ещё не поздно.

Шу огляделась в поисках слуг, чтобы послать на кухню, но никого не было. Тогда она попросту послала одного из стражников у двери распорядиться об обеде. Стражник странно на неё посмотрел, будто хотел о чем-то спросить, но промолчал. Не придав этому значения, Шу зашла к себе. Она надеялась снова услышать, как Тигренок играет, но рояль молчал. Гостиная была пуста. Шу поднялась в кабинет, но Тигренка не было и там.

«Странно, что он забыл наверху?» — подумала принцесса, начиная волноваться.

— Тигренок, ты где? Тигренок!

Он не откликался.

Шу взбежала на третий этаж, распахнув дверь, осмотрела спальню. Потом на четвертый, но и в лаборатории его не было.

— Ширхаб!!! Куда он подевался? Он что, сбежал?!

Выругавшись, она закрыла глаза и сосредоточилась: знакомая аура обнаружилась совсем близко, Тигренок как раз входил в дверь. Шу замерла:

— Держи себя в руках… спокойно… считай до ста…

Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не устроить сей момент ураган, Шу пошла ему навстречу. Гнев и страх рвались наружу: а если бы его увидел Рональд? Представив себе, что она нашла бы на пороге завтра, Шу чуть не потеряла голову. Белого щенка она пережила, но Тигренка?..


У самой двери он понял, что опоздал. Шу уже вернулась и не нашла его на месте. Тигренок запнулся — башня пылала и дрожала от ярости колдуньи, воздух кипел молниями и скрипел на зубах полярной вьюгой.

— А, к демонам!

Он прошел мимо стражников, отметил удивление на их лицах…

— Да, цветок…

Спрятал хризантему под полу камзола, отворил дверь… внутри было ещё хуже. Шу почувствовала его возвращение — ураган двигался к нему. Инстинкты отчаянно орали: беги, спасайся, куда же ты прешь, осел! Тигренок снова послал их в Ургаш, и направился наверх, в центр бури.

Шу ждала его. Даже если бы он не видел её целиком, вместе с магией, он бы… испугался? Ещё чего. Что он, в конце концов, нанимался, дрожать перед ней? Или убьет, или не убьет. Если не убьет — смысл бояться? Если убьет — тем более, уже не страшно.

Хилл совершенно спокойно встретил её взгляд, сопровождаемый шквалом. Мебель в комнате расшвыряло, жалобно зазвенели стекла, посыпались с полок книги… Тигренок уперся в пол, расставив ноги, чтобы его не снесло и не размазало по стенке. Как ни странно, он уцелел.

— Цветок? — мелькнула мысль. — Цел, слава Светлой. Обидно было бы его потерять.

Второй порыв урагана он выдержал легче, и шагнул навстречу. По застывшему от бешенства лицу принцессы пробежала тень удивления, и последовал третий шквал — целой мебели не осталось, сквозь разбитые окна ласково грело осеннее солнце.

Подумалось: что-то здесь не так. Как ему удается противостоять разъяренной колдунье, когда сама башня вот-вот треснет? Легкое тепло на шее подсказало ответ. Артефакт! Он защищает от её же собственной магии. Хиллу стало немного смешно, и он опустил глаза, чтобы не разозлить её ещё сильнее неуместной улыбкой. Шу, похоже, посетило то же предположение, и ураган прекратился. Сиреневые глаза оживали недоумением и облегчением.

— Какого ширхаба ты вышел? Как посмел ослушаться? Тебе что, жить надоело?

Хилл удивился — в её словах послышалась не угроза, а беспокойство. Шу сомневается, что артефакт способен его защитить? Так ведь только что проверила! Можно сказать, испытала в боевой обстановке. Ничего себе вещица! За такую Мастер удавится, и не только Мастер…

— Тигренок, я что, неясно выразилась? Я велела тебе не выходить за дверь.

Хилл ещё ниже опустил голову, пряча глаза.

Шу напомнила Фаину, отчитывающую их с Орисом после очередной проделки: одной рукой раздает подзатыльники, а другой подсовывает сладкие пирожки. Он с трудом вернул на лицо подобающее выражение — чуть раскаяния, чуть вины, — в совершенстве освоенное в детстве, и посмотрел на неё.

Подействовало.

Принцесса перестала шипеть коброй и на секунду замолчала, приглядываясь к нему с подозрением. Теперь она гораздо больше походила на человека — по крайней мере, не висела в трёх ладонях над полом и не светилась мертвенно-лиловым, и волосы перестали извиваться и плеваться молниями.

Хилла вдруг охватило неподдельное раскаяние. Какого демона он провозился так долго? Хотел помириться, а вместо этого опять обидел её. Ну почему было не вернуться на пару минут пораньше? Хотя, конечно, стоило увидеть Её Высочество в гневе. Непередаваемо прекрасное зрелище! Куда там цунами, землетрясениям, штормам и лавинам! С виду вся такая грациозная и воздушная: тонкие щиколотки, изящные руки, высокая грудь, и эти её немыслимых оттенков глаза… Изысканная красота гремучей змеи, гибкость хлыста, сладость яда, нежность смерти… совершенство! Боги, как же хочется её поцеловать!

На миг показалось, что Ее Высочество сменила гнев на милость. Но — не тут-то было. Взгляд, от которого все женщины, независимо от возраста, таяли и падали ему в руки, не сработал. Принцесса задрала нос и приказала:

— Тигренок, принеси плеть.

От ее голоса обломки мебели покрылись изморозью.

Её Непреклонное Высочество изволит показывать, кто в доме хозяин? Ширхаб знает, чего она ждет. Да и неважно. Показательной казни на месте не будет, а плетка… тьфу. После обучения у Мастера это просто смешно. Ладно, поиграем дальше.

Хилл пожал плечами, слегка усмехнулся и взлетел по лестнице в лабораторию.

— Какой выбор! На любой вкус. Какая тут любимая? — Он оглядел комнату и наткнулся взглядом на плетку, небрежно брошенную на стол, за которым Шу сегодня творила артефакт. — Похоже, эта. Качественная вещица.

Шершавая рукоятка удобно легла в ладонь, средней толщины ремень свистнул, рассекая воздух. Без изысков, но для работы — самое то. При необходимости он и сам пользовался подобной.

Его беспокоила хризантема, спрятанная на груди — не помять бы. Он снял камзол и аккуратно завернул цветок в него. Так и спустился к Шу, в рубашке, со свернутым камзолом и плеткой в руках.

Шу, глядя на него, бесилась. Совершенно спокоен, расслаблен и доволен жизнью. Он что, не верит, что она его отлупит? Ой, зря, милый, зря. Шу не привыкла отступать с полпути. Сказала — выпорет, значит, выпорет. Хоть землетрясение, хоть наводнение. Но каков наглец! Ещё смеет смотреть так, что мурашки по коже и слабость в коленках. Встал, протягивает плетку, а сам… Если б не наследное королевское упрямство, Шу послала бы к оркам и свою злость, и его наглость. Плюнула бы на его ослушание и утащила Тигренка в постель. Даже до постели бы не дотерпела, прямо здесь, на полу… но упрямство победило.

— Чего ждешь? Раздевайся, и на колени.

Хилл неспеша опустился на колени, отложил в сторонку камзол. Так же медленно расстегнул рубашку, снял, отложил в сторону.

Неужели устоит?

Разомкнул рот и слегка прикусил нижнюю губу, одарив Шу самым жарким и страстным взглядом из своего богатого арсенала. Устояла. Вздохнула, почти всхлипнула, и снова каменная маска.

Демоны! Если бы она ещё не пахла горьким диким мёдом! Упрямая девчонка, дивно упрямая! Но не упрямей его. Тигренок совершенно точно знал: стоит сейчас коснуться её, просто протянуть руку и коснуться, и они займутся любовью, не сходя с места. Он весь пылал, в штанах было тесно и тяжело, её запах кружил голову. Но он не собирался сдаваться и просить. Хочет наказать — пусть.

Тигренок стряхнул шнурок, распустил волосы, и лег на пол у её ног, лицом на скрещенные руки.

Шу смотрела на покорно подставленную спину, напряженные плечи, бугрящиеся мускулами, на ложбинку вдоль позвоночника и узкие бедра…

— Кхе корр ширхаб! Издевается, зараза! — еле удержалась, чтобы не выругаться вслух.

Ей нестерпимо хотелось провести ладонью по горячей коже, поцеловать каждый позвонок, зарыться лицом в мягкое золото.

«Эта поза! Актеришка балаганный, раненый герой на подмостках! Ну, получи же!»

Шу легонько провела плеткой вдоль изящного изгиба спины, с удовольствием отметив его участившееся дыхание. Ещё раз — по спине, и по плечам. Ударила невесомо, задев лишь воздух — как падение листа.

Пауза — послушать его дыхание. Спина напрягается: он ждет продолжения, уже не изображает шута бродячего.

«Будет тебе продолжение, Тигренок».

Ещё дюжина коротких поцелуев плети в рваном ритме. Пауза. Тигренок стонет еле слышно.

Теперь погладить: слегка, и посильнее, и ещё сильнее… пауза.

Он дрожит, сжимает зубы, дышит быстро и неглубоко.

Ещё погладить. Медленно, длинно. И коротко, сильнее. Ещё сильнее! Золотистая кожа краснеет. Он коротко вздыхает, напрягается — рельефом проступают мышцы спины и рук.

«Что? Хочешь сцапать, Тигренок? Обойдешься».

Дыхание в такт, с каждым ударом — слитный вздох. Плетка лишь тревожит воздух в волоске от его кожи, он уже подается навстречу её движению. И, наконец, настоящий удар. Вспухает короткая красная полоска — и стон, почти рык. Не боли, наслаждения.

Ещё удар — и вскрик. Удар длинный, короткий. Пауза… Он похож на тигра, изготовившегося к прыжку. Звериная мощь и грация, рык, клокочущий в горле.

«Ну же, подними голову! Посмотри на меня! Попроси прекратить! Какого демона ты позволяешь бить себя?»

Шу злилась. И на себя, и на Тигренка. На себя — за наслаждение его болью. На него — за упрямство. Он не сдался, не попросил прощения. Он позволил ей опять поддаться тёмным инстинктам.

Она больше не щадила и не ласкала его. Свистела плетка, украшая светлую кожу яркими рубцами. Запах крови и вид покорного тела у ног, его боль… вкусно! Сладко… Шу упивалась его стонами, любовалась напряжением. Она почти забыла…

Оранжевый лист, принесенный ветром, спланировал на исчерченное алыми рубцами плечо.

Шу замерла, еле остановив руку с занесенной плетью. Опомнилась и ужаснулась себе. Отбросила плетку, опустилась рядом с ним на пол, не решаясь дотронуться до окровавленной спины, откинула светлую прядь.

Тигренок пошевелился и взглянул на неё: спокойно, изучающе. В самой глубине зрачков Шу померещилось… нет, она увидела — восхищение. И усмешка на искусанных в кровь губах.

«Ну и характер! Не ты только что кричал от боли? Чему ты смеешься?»

Под его взглядом, с этой его усмешкой, Шу почувствовала себя напроказившей семилетней девчонкой.

«Кхе корр! Откуда ты взялся на мою голову!»

Благие намерения излечить последствия собственных забав рассыпались в прах.

— Вставай!

Шу снова злилась: «Да как он смеет! Ненавижу!»

Тигренок легко вскочил на ноги и уставился на неё выжидательно: «Ну, и что дальше?»

Видеть его глаза было для Шу невыносимо. Вместо страха, сожаления и вины — понимание, желание и… ласковая насмешка. Будто она пририсовала усы к портрету его любимого дедушки, а не… ей даже не хотелось думать о том, что она сделала. Шу протянула руку, и его одежда послушно порхнула к ней. Из камзола что-то выпало, и Тигренок метнулся, у самого пола поймав… цветок.

Принцесса замерла, словно ей на голову вдруг свалилась её собственная башня.

Она смотрела, как Тигренок бережно расправляет примятый листок, поднимает взгляд, и с невозможно нежной, смущенной улыбкой протягивает лиловую хризантему. Ничего не соображая от потрясения, она приняла цветок, коснувшись его пальцев. Тигренок поймал её руку, поднес к губам…

Оглушающий, обжигающий стыд и раскаяние захлестнули Шу, не давая ни пошевелиться, ни вздохнуть. Она хотела провалиться, исчезнуть, сгореть — лишь бы никогда больше не обидеть его. Не в силах смотреть ему в глаза, Шу сбежала.

Взлетев по лестнице, она захлопнула дверь и рухнула на кровать. Нежные лепестки хризантемы щекотали пылающие губы, словно поцелуи Тигренка…

— Боги, почему? Почему этот несносный Тигренок одним своим присутствием превращает меня во вздорную, истеричную дуру? Почему я схожу с ума, едва он оказывыается рядом? Что я наделала? Опять… я же не хотела! Почему он сразу не отдал этот проклятый цветок? Почему не остановил — он же мог! Если бы я знала, что он ослушался ради этой хризантемы… я бы ни за что…

Принцесса смеялась и плакала, клялась попросить прощения и злилась на его упрямство, дрожала от желания, вспоминая его взгляд, целовала лиловые лепестки и ругала себя последними словами. И смеялась над собой — классическая картина любовного помешательства!

Нечто похожее творилось с Тигренком. Он обзывал себя умственно отсталым троллем, оглядывая последствия учиненного Шу разгрома и морщась от каждого движения. Спрашивал себя, с каких это пор его потянуло щекотать нос спящему дракону? Это же надо додуматься, провоцировать известную бесподобным характером колдунью! Удивительно, как жив остался.

Одновременно он восхищался этим самым бесподобным характером, и учиненным Шу погромом, и её ослиным упрямством… и снова удивлялся — как у него наглости хватило полюбить тайфун, временами прикидывающийся девушкой? И улыбался довольно, вспоминая её растерянный, виноватый и беззащитный взгляд, когда она брала цветок: это стоило и урагана, и порки.

И снова шипел от боли в изодранной спине.

Хилл не стал надевать рубашку, чтобы потом не пришлось её отдирать вместе с кожей, с сожалением вздохнул — красивая была комната! — и спустился в гостиную. К его удивлению, там обнаружился накрытый стол. Весьма кстати: про обед он как-то забыл.

Не мудрствуя лукаво, Тигренок основательно подкрепился, чем немного привел мыслительный процесс в равновесие. После вкусной еды жизнь показалась гораздо приятнее. Спина отчаянно чесалась и зудела, заживая: его скромной магии хватит, чтобы к утру от рубцов не осталось и следа. Жаль только, помыться теперь негде — кирдык пришел его ванной.

Тигренок поймал себя на мысли, что уже считает кабинет своим, и усмехнулся собственной наглости. Ещё немного подкрепившись — быстрое восстановление здорово улучшает аппетит — Тигренок прилег на кушетку, подумать. Зевнул и тут же отключился.

Глава 11. Черная Шиера

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


Пострадав немного, Её Высочество поняла, что это занятие не для неё. Что она, героиня сентиментального романа, плакать из-за мужчины? Да и вообще, чем плакать, лучше попробовать помириться. Ну, хоть спину ему вылечить, ему же больно! Или вот подарить что-нибудь… вот незадача! Шу не представляёла себе, что может его обрадовать. Попробовала рассуждать логически — что любят мужчины? Кею всегда можно что-нибудь из оружия подарить, или новую книгу по экономике или политике, или по истории… ещё брат духи хорошие уважает, желательно изготовления Баль и Руты. Нет, это не пойдет, слишком уж интимный предмет. Оружие Тигренку? Рановато, сначала ошейник бы с него снять… книги? Демон его знает, что ему интересно. Ладно, а что вообще ему может быть интересно? Хотя… он же музыкант! Шу вспомнила его руки, длинные пальцы с твердыми подушечками… явно играет на чем-то струнном, слишком уж специфические мозоли. Лютня? Мандолина? Гитара? На месте разберемся.

Шу быстренько переоделась в традиционный для вылазок в город инкогнито мужской костюм, сунула в карман кошель потолще, накинула на себя пелену невидимости — вдруг да получится проскользнуть мимо Тигренка незамеченной? И отправилась на поиски чего-нибудь этакого, струнного и необыкновенного, под стать ему.

Проходя через кабинет, принцесса с сожалением покачала головой — надо же, будто орочья орда прошлась. Остановилась на минутку, сосредоточилась и навела порядок, возвращая всё по своим местам. Не получилось только с разбитыми стеклами, видимо, осколки снаружи уже убрали. Осторожно спустилась вниз, стараясь не всколыхнуть воздух, и высматривая Тигренка. Он лежал на кушетке животом вниз, свесив одну руку и слегка улыбаясь во сне. Шу тихонько подошла к нему и провела рукой над его спиной, исцеляя и убирая боль. Он только чуть пошевелился, устраиваясь поудобнее, но не проснулся. Принцесса быстренько смоталась, надеясь вернуться до того, как Тигренок пробудится.

Уже наступал вечер, и все лавки закрывались. Но разве это имело хоть какое-то значение? Шу знала, куда идти за лучшими в Суарде музыкальными инструментами, закрыто там или открыто, она готова была хоть из постели среди ночи вытащить мастера, чтобы только принести Тигренку самую лучшую гитару. Почему-то Шу показалось, что гитара подойдет ему больше всего.

Принцесса бегом понеслась через лес, пробежала через речку, не утруждаясь даже перекидыванием жердочки — зачем, она же одна — и уже спокойно вышла из городского парка на улицу Трубадуров. Как всегда, лужайку запрудила изрядная толпа народу. Шу, не желая пока ни с кем общаться, даже не остановилась послушать знакомого поэта, увлеченно читающего свою новую поэму, а может, оду — попробуй, разбери на ходу, — рассеянно улыбнулась и отрицательно помотала головой на приглашение каких-то молодых людей присоединиться к их компании, и прямиком направилась к площади Единорога.

Лавка маэстро Клайвера нашлась быстро, где и говорила Баль. Шу раньше никогда не покупала здесь ничего, но разве хоть кто-нибудь в столице не знает, кто такой маэстро Клайвер? Её Высочество встречала его несколько раз во дворце, и её восхищало то, как маэстро играет на скрипке. Она подумала, что неплохо бы как-нибудь пригласить его к себе, в день официального еженедельного приема. Чем целый день заниматься всякой чепухой и слушать милое глупое щебетание фрейлин, устроить концерт, и, может быть, подшутить над этими воздушными созданиями и привести их на вечернее представление бродячих артистов. Как раз сейчас, когда Шу подходила к площади, похоже, оно и начиналось.

В другой день принцесса с удовольствием бы задержалась здесь, и на цирк посмотреть, и поболтать с кем-нибудь. Ей нравилось это место, и здешняя публика тоже. Особенно приятно было то, что никто из них не мог её узнать. Можно было притвориться обыкновенной девушкой, дочерью ремесленника или мелкого дворянина, потанцевать с симпатичным мужчиной, немножко пококетничать… правда, целоваться она ни с кем не отваживалась, после того, как одному из её ухажеров стало по-настоящему худо. Он её не боялся, не зная, кто она такая, и Шу понадеялась, что ничего такого не произойдет. Но, похоже, тут дело было не только в страхе.

Маэстро уже закрыл двери, но Шу настойчиво постучала. Она видела, что маэстро дома, но не торопится на зов. Она постучала ещё разок, посильнее — ага, спускается. Клайвер, видимо, ожидал увидеть кого-то другого. Принцесса услышала как, подходя к двери, маэстро ворчит, что нечего, мол, некоторым шататься непойми где, забывать ключи и беспокоить старого человека. Увидев на пороге незнакомую девушку, маэстро рассердился и чуть не захлопнул дверь перед её носом со словами:

— Нет его, и не будет сегодня. Уехал. Приходите через неделю, — Шу не очень-то понимала, что он имеет в виду, и кого нет дома. Она с очаровательной улыбкой просунула ножку в дверь, не давая её закрыть:

— Здравствуйте, маэстро. Я, вообще-то, к вам.

— Извините, шиера, лавка закрыта, — Клайвер явно её не узнал, и попытался выпроводить.

— Ничего страшного, маэстро. Может, вы пригласите меня войти? — хамить не хотелось, но и уходить, несолоно хлебавши, тем более. Поэтому принцесса продолжала мило улыбаться.

— Завтра, милая шиера, завтра.

— Мне нужно сегодня, маэстро, прямо сейчас. Пожалуйста, помогите мне, — ладно, можно не хамить, а чуть очаровать. Когда Шу хотела быть неотразимой, не устоял бы и кладбищенский монумент.

— Ну, хорошо, шиера, проходите, — Клайвер отступил в сторону, пропуская принцессу в лавку. Она первым делом внимательно огляделась, ища гитару. Их оказалось много, самых разных цветов и размеров. — Что вы желаете, шиера? — посетительница казалась маэстро довольно странной. Её поведение и цепкий взгляд совершенно не соответствовали её улыбке и словам.

— Маэстро, мне нужна гитара, — снова поток очарования, сметающий любое возможное сопротивление, — самая лучшая из всех, что у вас есть.

— Для вас, шиера? — зачем ей гитара, она же явно не музыкант, и играть наверняка не умеет.

— Нет, в подарок. Для мужчины, — Клайверу всё стало ясно. Взбалмошная дамочка охмуряет кого-нибудь из местной богемной братии, для благородного кавалера видок неподходящий. Хотя… очаровательна до невозможности.

— Пожалуй, могу вам предложить вот эту, — Клайвер снял со стены один из инструментов. — Очень хороший звук, смотрите, какая отделка красным деревом. — Он тронул струны, чтобы она услышала, и протянул гитару. — Два золотых, и ваш кавалер будет счастлив.


— Два золотых?

— Ради ваших прекрасных глаз полтора, — Клайверу показалось, что цена вызвала у неё смущение. Но полтора золотых за приличную гитару вовсе не дорого, скорее дешево. Или она думала купить нормальный инструмент за пять серебряных?

— Простите, маэстро, но, наверное, у вас есть что-нибудь не такое… — она замялась на секунду, подбирая эпитет повежливее, всё же не стоит называть музыкальный инструмент дерьмом. Маэстро понял её по-своему.

— В лавке напротив, у Зюскеля, вы сможете найти гитару подешевле.

— Я хотела сказать, получше. Мне нужна самая лучшая гитара, а не самая дешевая, — Шу начинала сердиться.

— Простите, шиера, но самая лучшая гитара стоит… — Клайвер с сомнением оглядел посетительницу. Никаких украшений, даже самых дешевых серег, потрепанная мужская одежда, правда, хорошего качества, и целая баржа самоуверенности. Очень странная девушка. — Двадцать золотых. — Столько у неё точно нет и быть не может.

— Прекрасно, маэстро, — Шу снова улыбнулась, — покажите, пожалуйста.

Клайвер бережно достал из застекленной витрины медового цвета гитару, украшенную резным изысканным орнаментом. Девушка посмотрела на неё с большим интересом, и протянула руку. Маэстро передал ей инструмент, внимательно наблюдая, что она будет с ним делать. Девушка взяла гитару, провела пальцами по грифу, словно прислушиваясь, хоть не извлекла ни звука, потом тронула одну струну, другую… закрыла глаза с сосредоточенным видом. Ему вдруг показалось, что она принюхивается.

— Нет, маэстро. Это не самая лучшая гитара, — это было сказано таким непререкаемым тоном, что Клайвер не поверил своим ушам.

— Это самая лучшая из всех, что продаются в Суарде.

— Я хочу вон ту, — странная девушка указала на черную гитару, скромно устроившуюся в уголке. Маэстро мысленно обругал ученика гоблином безмозглым, что опять оставил её в лавке. И попутно удивился. Несколько минут назад эта девушка ничего не понимала в гитарах, да и держала она её как оглоблю, и вдруг безошибочно определила действительно лучший инструмент из всех, когда-либо им сделанных. Одна проблема. Клайвер вовсе не собирался его продавать. Эта гитара предназначалась любимому ученику, и, хоть маэстро и не подарил её Хиллу до сих пор, это была его гитара, и только его.

— Ну что вы, шиера. Это старый инструмент.

— Не важно, мне подходит.

— И он вовсе не такой красивый.

— Не важно. Мне нравится.

— Но, шиера, эта гитара не продается!

— Сорок золотых.

— Простите, шиера, она не продается ни за сколько.

— Сто золотых, маэстро.

— Я не могу её вам продать, шиера, это не моя гитара.

— Не правда. Можете. И продадите.

— Шиера, вам не кажется…

— Мне не кажется, — девушка перебила его на полуслове, и что-то в её голосе подсказало маэстро, что этот спор он не выиграет. — Я уверена. Забирайте, здесь больше ста.

Она вынула из кармана увесистый кошель и высыпала на прилавок горку золота. Действительно, больше ста золотых империалов, может, сто пятьдесят. И, пока Клайвер в оцепенении пялился на блеск монет — ну откуда у этой… он хотел подумать, оборванки, но не смог её так назвать даже мысленно, с таким царственным достоинством и уверенностью она держалась. Что-то знакомое померещилось маэстро в гордых резковатых чертах… нет, не может быть. Померещилось. Принцессе незачем приходить к нему в лавку и торговаться, да и к чему ей гитара, маркиз Дукрист не замечен в особой любви к музыке… наваждение, не иначе. Пока он размышлял, девушка забрала гитару, повесила её за спину, очаровательно улыбнулась напоследок, и убежала.


Тигренок пробудился свежим и полным сил, ему снился такой приятный сон… он довольно улыбнулся и потянулся, разминая чуть затекшие мышцы. «Странно, — подумал он, ещё раз поводя плечами, — неужели уже всё прошло?» — ничего не болело, не тянуло, будто ничего и не было. «Значит, не приснилось». От этой мысли хорошее настроение превратилось в отличное, Тигренок спрыгнул на пол, с желанием пройтись на руках и отчебучить что-нибудь этакое.

Звук открывающейся двери застал его стоящим на голове и жонглирующим диванной подушкой — что-то подобное он недавно видел у заезжих циркачей, и вдруг страшно захотелось попробовать самому. Он вскочил, смущенный. «Ну, точно, как шальной кот, нанюхавшийся валерьянки. Что это со мной?» — он слегка успокоился, увидев, что вошла не принцесса, а её рыжая подружка. Почему-то ему не хотелось, чтобы именно Шу видела, как он ведет себя, будто мальчишка.

Балуста остановилась на пороге, удивленная донельзя. Она ожидала увидеть всё, что угодно, но только не счастливую и озорную ухмылку играющего в цирк мальчишки. Может, ей показалось, что часа полтора назад башня ходила ходуном, сверкала молниями, и летели во все стороны разбитые стекла? Да уж вряд ли. Проявление необузданного характера принцессы захочешь, ни с чем не спутаешь. Баль была уверена, что со Светлым покончено раз и навсегда, и даже хоронить нечего. Ан нет — ухмылка до ушей, и ни одной царапины. «Как он выкрутился? А ещё интересней, что же он такое натворил, что Её Высочество так взбесилась? Похоже, нашла-таки коса на камень. — Эльфийка улыбнулась этой мысли. — Давно пора. Ни одного достойного противника, кроме Рональда — это же что из неё получится лет через несколько? Крыша сдвинется от вседозволенности. Наконец хоть кто-то не дрожит и не трепещет перед этой зарвавшейся девчонкой».

Балуста дружелюбно улыбнулась и поздоровалась с мальчишкой. Он улыбнулся в ответ и слегка поклонился. Баль с удовольствием разглядывала его — красивое правильное лицо, стройная фигура и звериная грация и мощь. И это в таком юном возрасте. А вот лет через пять-десять… из тигренка вырастет настоящий тигр. Всё же вкус у Шу, несомненно, есть. Конечно, до Эрке ему далеко, но всё равно, хорош.

Тигренок спокойно встретил оценивающий взгляд, уж в чем, а в своей красоте он давно уже не сомневался. Что было приятно, так это полное отсутствие щенячьего восторга и томного жеманства пополам с вожделением, которые обычно сопровождали подобные взгляды на него со стороны женщин. Эльфийка скорее оценивала его как скульптуру. Или как новое платье для подруги — подойдет ли? «Подойду, не беспокойся» — подумал он и подмигнул, прежде чем надеть, наконец, рубашку. Нечего тут стриптиз для нищих устраивать.

Баль рассмеялась, довольная. Похоже, с этим мальчишкой будет просто найти общий язык. Хотя, зря она называет его так. На вид-то он мальчишка, но вот вид бывает обманчив. Выдержать разразившуюся тут бурю и уцелеть мало какому взрослому и опытному магу по плечу, не то что мальчишке. Да и то, как он двигается, и его глаза… Баль подумала, что Шу удивительно метко назвала его Тигренком. Он опасен, и даже очень опасен. Не похож он на обыкновенного менестреля. Никакой изнеженности и утонченности, и за внешней мягкостью чувствуется сталь. Баль поняла, что он ей напоминает — катану. Изысканную, тонкую, гибкую, острую и смертельно опасную.

Рядом с эльфийкой Хилл чувствовал себя легко и свободно, жаль, только поболтать не удастся. А интересно было бы выспросить её о Шу. Всё, что он слышал о ней до сих пор, на поверку оказалось дикой смесью искаженной правды, недомолвок, преувеличений и откровенного вранья. Слухи, как всегда, о многом умалчивали, и рисовали картину, чрезвычайно далекую от реальности. Вот если кто и знает, какая Шу на самом деле, так это Баль, её подруга. Её, кстати, те же слухи окрестили ведьмой — ну как же, эльфийская кровь. Ну да, острые ушки, рыжие косички — всё на месте, вот только магии-то маловато для ведьмы. Да и по идее, ведьминская магия и природная — совершенно разные вещи. А Баль светится всеми оттенками молодой листвы, никакой черноты и в помине нет.

Баль очень хотелось спросить, что же у них тут произошло… но Тигренок по-прежнему вынужден молчать. «Ох уж эта Шу! Ладно, обойдемся. Тем более, вряд ли он рассказал бы», — Баль сердилась на подругу, но понимала, что без толку. Сколько правильных и умных слов ей не скажи, хоть философскими трактатами завали по самую макушку, пользы не будет, пока не испытает всё на собственной шкурке. Или она сама поймет, наконец, что люди — не игрушки, или нарвется когда-нибудь на серьезные неприятности.

«Интересно, кстати, а куда запропастилось снова неугомонное создание?» — принцессы поблизости не наблюдалось. Завтра снова весь день ей придется провести с фрейлинами, а про платья наверняка забыла. Баль по-прежнему выполняла обязанности камеристки, хоть Шу и протестовала, не желая, чтобы подруга ей прислуживала. Но Балуста была непреклонна — те несколько девушек, что попадали принцессе в горничные, очень скоро сбегали. Её Высочество как-то не задумывалась о том, что не всякий нормальный человек выдержит её причуды. То у неё по комнатам привидения шастают, — ну подумаешь, эка невидаль, пообщаться им захотелось, воспоминаниями поделиться! — то забудет очередную книгу по демонологии открытой на обеденном столе, или на постели, — да не кусается эта страхолюдина, это же фантом, попугает и перестанет, и вообще, построже с ними! — а бедняжки потом плачут и заикаются. А как-то просто уснула на дне ванны, под водой, разумеется, — ей-то что, маг Воды утонуть не может по определению, — а служанка чуть не померла от страху, когда утопленница под водой открыла глаза, вылезла и потребовала срочно подавать завтрак! Хорошо хоть, убираться у неё в комнатах не надо, свои вещи она выдрессировала не хуже Эридайга. Так что следить за тем, чтобы принцесса вовремя обедала и прилично выглядела, приходилось ей. Не бросать же неразумное дитя на произвол судьбы? Дай ей волю, так и будет щеголять в штанах, надевая платье только на официальные приемы, и питаться раз в сутки.

Балуста ещё разок кивнула Тигренку, мол, не обращай на меня внимания, и занялась своими делами. Выбрала в гардеробной платье на утро, платье для прогулки, платье на вечер, подходящие туфли-ленты-шляпки, сгребла в охапку и понесла к принцессе в спальню. Тигренок уже устроился в гостиной с какой-то толстой книгой, как несложно догадаться, по магии. Других-то у принцессы не водилось. Судя по тому, как увлеченно он читал, у них с принцессой много общего. Баль пробовала полистать что попроще, но на первой же странице уснула. Проходя через кабинет, она обратила внимание, что сквозит. Всё вроде было в порядке, только вот окна… ни одного целого стекла. Баль усмехнулась — и ведь Шу наверняка уже об этом позабыла, и заменить стекла не распорядилась. Уложит Тигренка спать на сквозняке? Ну-ну. Хищники из семейства кошачьих не слишком жалуют отсутствие комфорта.

Хилл, ожидая прихода принцессы, захотел почитать давешний трактат по магии. Вспомнив свой сон, оказавшийся явью — если Шу его вылечила наяву, то и кабинет могла привести в порядок не только в его сне — поднялся проверить. Так и оказалось. Только окна по-прежнему разбиты, а мебель, книги и всё прочее на своих местах, даже витражная дверь в ванную снова цела. Это его особенно обрадовало, после сегодняшних приключений самое милое дело — помыться, наконец. Быстренько ополоснувшись, Хилл прихватил книгу и устроился в гостиной. Он твердо решил больше не нарываться на неприятности, и провести сегодняшний вечер по возможности в мире и согласии. А ещё лучше, и ночь тоже.

Он только успел проглотить первую главу — очень познавательная и полезная книга, жаль, раньше ничего подобного ему в руки не попадало, — как почувствовал приближение принцессы. «Интересно, это артефакт реагирует, или я сам стал её так хорошо видеть?» Лунный Стриж отложил трактат и уставился на дверь. Не удержался, и пошел ей навстречу.

Шу почти бежала всю дорогу, но перед своими апартаментами остановилась в нерешительности. А вдруг Тигренку не понравится её подарок? Вдруг после её выходки он не захочет даже смотреть на неё? Вдруг… она оборвала панические мысли. «Нечего распускаться! Сама заварила, сама и кушай!» — но так и не успокоилась: «Ладно, может быть, не всё так плохо? Подарил же он мне цветок? Может, он не будет уж очень долго на меня сердиться?» — глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и вошла.

И почти столкнулась с Тигренком. Он стоял в нескольких шагах от двери, и ждал её. И он улыбался. У Шу подломились коленки от внезапного нахлынувшей слабости. Только сейчас она поняла, как же на самом деле боялась посмотреть в эти синие глаза и увидеть в них… ей даже думать об этом больно! В горле стоял комок, и принцесса не могла сказать ни слова, только смотрела на него, и старалась не дать воли слезам. Тигренок подошел к ней совсем близко, и остановился, ожидая. Ей оставалось сделать всего один шаг, совсем маленький, крохотный шаг, чтобы оказаться в его объятиях. Но она не решалась. Она никогда не думала, что так трудно смотреть в глаза тому, кого обидела. Так трудно признаться самой себе в том, что была неправа. А сказать это вслух… извиняться она не умела, и не думала, что захочет когда-либо научиться. Ей в это мгновенье больше всего на свете хотелось сбежать. И бежать так далеко, чтобы забыть о том, что она натворила, и никогда больше не видеть ни Тигренка, ни собственного дома. Она не успела сделать шаг назад, как сильные руки схватили её, не давая вырваться, и она оказалась прижатой к его груди. Боги, как чудесно было слышать его запах, его тепло, чувствовать, как бьется его сердце, как он целует её волосы. Шу робко обняла его в ответ и потерлась щекой о его плечо, не веря своему счастью. Ей так хотелось сказать ему, что она сожалеет, что она никогда больше не поступит с ним так, что она любит его… но язык не слушался. Шу понимала, что после таких слов дороги назад уже не будет. И простора для маневра тоже. И ещё ей было просто страшно — а вдруг ей просто кажется, что её чувство взаимно, и он посмеется над ней? И показать свою слабость, оказаться в чьей-то власти… а если он только того и добивается? Её слишком часто отвергали, и поверить в то, что этот мужчина, такой красивый, такой талантливый, такой необыкновенный, и в самом деле может полюбить её, у принцессы не получалось. По крайней мере, довериться ему было для неё слишком страшно. Она замерла, не понимая, что же теперь делать? И вспомнила про гитару. Как кстати!

— Тигренок, — она слегка отстранилась, с опаской подняла на него взгляд. Ничего не изменилось. То же тепло и нежность, то же мягкое внимание. Шу сняла из-за спины гитару и протянула ему. Как странно он смотрит на неё.

— Тебе нравится? — удивление и радость, и ещё недоверие.

— Это для тебя, Тигренок. Возьми, — он принимает гитару из её рук, но в глазах вопрос и сомнение.

— Эта не подходит? Хочешь, я принесу другую, у маэстро ещё есть… — он отрицательно мотет головой, улыбается и прижимает гитару к себе, глядя на неё как на нежданно найденного друга.

— Тигренок, так она тебе нравится? — его глаза смеются, он кивает… и закидывает гитару через плечо.


Хилл смотрел на эту удивительную девушку, и не знал, то ли ему смеяться, то ли… демон знает что! Хорошенький подарок — его собственная гитара. Как она умудрилась выбрать именно её? Как она вообще могла попасть её в руки? Как она, в конце концов, догадалась принеси ему именно гитару, а не лютню, например? В первый момент, увидев Черную Шиеру, он подумал, что Шу знает, кто он такой, или, скорее, догадывается, и сейчас его проверяет. Но отбросил эту мысль. Она, конечно, маг и всё такое, но не настолько коварна и хитра, как о ней говорят. Подделать такую бурю эмоций просто невозможно. А то, что она принесла именно Черную Шиеру… совпадение. Просто совпадение. Но как же приятно! Особенно то, что она так нежно смотрит на него, и так волнуется… Хилл чувствовал себя невероятно счастливым. И не собирался упускать момент. Он снова притянул Шу к себе, такую милую и послушную — боги, она ли это? — и подхватил на руки. Принцесса вздохнула и обвила его за шею, уткнувшись носом в ключицу. Она и вправду оказалась совсем невесомой, и такой тоненькой, и горячей… он готов был носить её так сколько угодно, хоть вечно.

Судьба в лице Балусты оказалась к Тигренку неблагосклонна. Он совершенно забыл про неё, и столкнулся с ней у самой лестницы. Пожалуй, впервые он, не задумываясь, убил бы на месте совершенно ни в чем не повинного человека просто за то, что тот попался ему на дороге, будь у него свободны руки. Судя по тому, как эльфийка прянула в сторону, мгновенный всплеск кровожадности от неё не укрылся. Хилл ещё крепче прижал Шу к себе, и попытался, проигнорировав Балусту, отнести её наверх. Но момент был упущен. Принцесса расцепила руки и молча потребовала опустить её на пол. Но хотя бы не отодвинулась, продолжая одной рукой обнимать его за шею. Ему показалось, что она смутилась и не знает, как ей быть. Будто её застали за чем-то неприличным. Сколько открытий! Она, оказывается, даже краснеть умеет! Злость на Балусту улетучилась, как не бывало. Она же не нарочно. По ней было очень даже хорошо видно, что она сама жалеет, что пошла вниз в такой неподходящий момент. И с удовольствием сейчас исчезла бы с глаз долой.

Но Шу ей не позволила. Завела какой-то глупый разговор про завтрашний обед, про платья и какую-то лавку. Тигренок так понял, что у Шу и Балусты, оказывается, есть своя лавка модных вещиц для дам, и доля в одном из лучших ателье столицы. Ну, точно, день открытий. Не очень, правда, понятно, зачем принцессе заниматься такой мелочью, разве что для развлечения. Пока девушки увлеченно обсуждали какие-то свои дела, Тигренок просто наслаждался покоем и близостью любимой. Она устроилась на диване, поджав под себя ноги, а он позволил использовать себя в качестве подушки, обняв её со спины и расслабленно играя её волосами. Черная Шиера выглядывала краешком из-за спинки кресла, словно подмигивая, но ему пока даже не хотелось брать в руки гитару — тогда придется оторваться от Шу, такой домашней и спокойной. Хилл сейчас сам себе казался настоящим тигренком, ему хотелось урчать от удовольствия и подставлять голову под её руки, чтобы она почесала за ушком. Что он и сделал.

Принцессе в этот вечер было хорошо, как не было уже давно. Она не жалела о том, что Баль прервала их на самом интересном месте. Уж слишком быстро она поддалась, и сама бы ни за что в тот момент не опомнилась и не остановилась. А полностью упускать из своих рук контроль над событиями ей не хотелось. Пока её вполне устраивала некоторая пауза. Немного остыть и подумать, прежде чем кидаться головой в омут, никогда не помешает. Тигренок тоже казался довольным, обнимал её, положив голову ей на колени, и почти мурлыкал. Так приятно было чувствовать его рядом, и перебирать шелковистые пряди, и гладить его руки.

Чуть позже зашел Эрке — ну как же, оставил обожаемую Баль одну почти на час! Они все вместе поужинали, болтая о всяких пустяках, а потом она попросила Тигренка поиграть на гитаре. Боги, она никогда не думала, что гитара может звучать так! Она казалось продолжением его самого, его рук, его души. Его гитара пела о тихом осеннем вечере среди друзей, о странных поворотах судьбы, о любви, о нежности, о надежде. Шу слушала и понимала, что Тигренок играет для неё и о ней, и эта музыка говорила ей несравненно больше, чем могли бы выразить любые слова.

Глава 12. Невеста для Осененного Благодатью

239 год. Полуденная Марка, начало осени.


Узкая, извилистая горная дорога, залитая жарким осенним солнцем, казалась бесконечной. Пальмы и оливки замерли, не шевелился ни единый пыльный лист, ослепительно белесое небо дыханием расплавленного олова пригибало к земле, заставляя все живое прятаться и искать любое подобие тени. Тишина, пыль, зной. Трепещущее марево стоячего воздуха. Только вялое шарканье подошв носильщиков по немощенной дороге нарушало безмолвие.

Вот уже два с лишним часа шеен Рустагир мучился от жары и безделья. Под мерное покачивание паланкина так хорошо было бы вздремнуть, но расслабиться не получалось. От духоты не спасало ни роскошное опахало из цветных перьев, коим усердно обмахивал сиятельного шеена миловидный мальчик-раб, ни регулярное обрызгивание ледяной водой из специально заклятого кувшина. Отвык от родного климата, отвык. Слишком долгое время провел он вдали от Полуденной Марки, от священной горы Карум. За долгие пятнадцать лет впервые Небеснорожденный Владетель призвал своего верного слугу к себе. Но не радовался сиятельный шеен великой чести, предстоящей ему всего через несколько часов. Один из сотни глаз Всевидящего, один из сотни ушей Всеслышащего, он не смог добыть то, что хотел его Господин и Повелитель. И никакая беспорочная служба, никакие прошлые заслуги не спасут его от гнева Владетеля.

Всего три месяца назад жизнь казалась шеену Рустагиру прекрасной и безоблачной, как небо над священной Карум-Ныс. Новые страны, новые города, новые люди с распростертыми объятиями встречали удачливого купца и знаменитого путешественника. Его «Путевые заметки» напечатала типография Имперской Академии Магических Искусств, с ним жаждали побеседовать самые великие маги и ученые, самые влиятельные чиновники и аристократы. Поначалу тонкий ручеек ценных сведений для Главного Визиря постепенно превратился в полноводный поток, веселя сердце Владетеля и возвращаясь к самому Рустагиру званиями, почестями и наградами. И вот, теперь все, достигнутое за долгие годы упорного труда, грозило в единый миг рассыпаться прахом.

А ведь это, последнее его задание, сначала показалось таким простым! С какой радостью он взялся за него! Но Змееголовая Шаиза-Кса посмеялась над ним, ткнув носом в пыль.

Перед воротами Небесного Дворца Ныс-Гежар шеен вышел из надоевшего до смерти паланкина и неспешной походкой уверенного в собственной важности и исключительности вельможи направился мимо почтительно склонивших головы стражников в Священный Персиковый Сад. Дивный прохладный воздух, напоенный ароматами вечноцветущего персика, тихие мелодичные трели крохотных птичек, шепот декоративных ручейков и звон водопадов, изысканно выложенные красноватым камнем дорожки. Если бы не ожидающий его, по всей вероятности, палаческий топор, сиятельный шеен наслаждался бы божественным искусством Служителей Священного Сада. Он с превеликим удовольствием замедлил бы шаг, задержался бы у пруда с синими и зелеными рыбками, сверкающими в кристально прозрачной воде подобно драгоценным камням. Присел бы под узловатыми ветвями древнего персика, поймал бы упавший благоуханный лепесток, белый с розовыми прожилками. Но молчаливый прислужник, не оборачиваясь и не останавливаясь, шел впереди, указывая путь.

В шелесте ветвей и журчании прохладных струй угадывалась волшебная мелодия. Нежные, чувственные вздохи и светлые переливы становились все явственнее, все притягательнее. И, наконец, взору сиятельного шеена предстал сам музыкант. В замшелой каменной беседке с резными колоннами и изогнутой крышей на тростниковой циновке сидел, скрестив ноги, человек. Длинные белоснежные волосы, заплетенные в две косицы и покрытые крохотной квадратной шапочкой с вышивкой, алый траурный юс плотного шелка, перехваченный широким черным, в цвет шапочки, поясом с кистями. Умиротворенное морщинистое лицо с горбатым носом, прикрытые в медитативном самопогружении глаза, придерживаемый у самых губ дудук.

Молчаливый прислужник, коротко поклонившись, исчез среди влажных зеленых зарослей, а шеен остался стоять у входа в беседку, не осмеливаясь пошевелиться, чтобы не нарушить очарования трепещущих звуков. Несколько минут, длинных и прекрасных, он словно слышал голос самой души Карум-Ныс, пока темные, сухие и сильные руки музыканта не отложили благоговейно дудук в обитый изнутри белым шелком буковый футляр.

— Запад ли, Восток… Везде холодный ветер студит мне спину, — легкая полуулыбка Главного Визиря мало соответствовала непроницаемо-холодным зеленым глазам.

— Да продлятся ваши дни, о Сияющий Мудростью! — коснувшись левой рукой лба и правой сердца, шеен низко поклонился, стараясь не выказать неподобающего волнения. То, что Мудрейший Саалех решил переговорить с ним до визита к Владетелю, дарило Рустагиру надежду — что-то старому интригану от него ещё нужно — и вызывало очередные опасения. Хотя, после того, как он не сумел раздобыть никакой информации о планах интересующего Повелителя человека, опасаться чего бы то ни было уже не имело смысла.

— Да будут благосклонны к вам духи предков, — ритуальная фраза в устах Визиря, и та звучала многозначительно. — Присаживайтесь, шеен, отведайте имбирного чаю.

Повинуясь тихому щелчку сухих пальцев, словно из воздуха соткались две очаровательные девы. Поставив перед шеен-хо Саалехом низенький столик темного дерева со стеклянными чайными чашками, оплетенным душистой соломкой чайником и множеством плошек со сластями, прислужницы так же тихо и незаметно ушли.

Начинать беседу шеен-хо не торопился. Медленно и вдумчиво он разливал янтарный чай, любуясь прозрачными ломтиками имбиря, плавающими в стеклянных чашках, вдыхал тонкий пряный чайный запах, тщательно выбирал по одним ему ведомым признакам подходящие засахаренные лепестки… и улыбался. Спокойно, добродушно, словно к нему в гости пожаловал старый друг, с которым все давным-давно пересказано, и нет ничего лучше, чем умиротворенное молчание. Сиятельный шеен, крохотными глотками отпивая нежнейшего вкуса чай, терпеливо ждал, когда же Мудрейший соизволит перейти от церемоний к делу. Отвык Рустагир, отвык от родных традиций. Отвык от замершего в неподвижном величии времени, от показной скромности и смирения. Его собственный традиционный юс благородного и сдержанного темно-зеленого цвета с почти незаметной тонкой вышивкой по вороту и полам в сочетании с золотистым поясом вдруг показался ему верхом вульгарности и безвкусицы. Волнения же за собственное будущее — ничего не значащей мелочью, не достойной даже упоминания.

Поставив пустую чашку на столик, шеен-хо сложил руки у груди и, прикрыв на мгновенье глаза, склонил голову в благодарности духам предков. Рустагир последовал его примеру, надеясь, что теперь-то, когда все церемонии выполнены, услышать от Мудрейшего, что тот желает ему сказать. Но, похоже, жизнь вдали от родных островов сказалась слишком сильно. И, когда Главный Визирь с торжественным видом принялся читать посвященную кружащимся лепесткам персика поэму, вместо положенного восхищения и просветления почувствовал нечто похожее на ярость.

С трудом совладав с непослушными эмоциями, шеен припомнил нечто подходящее к случаю, хоть и не такое длинное. Старательно замедляя дыхание и заставляя себя расслабиться, он продекламировал две дюжины строчек и, к собственному удивлению, успокоился по-настоящему. Пожалуй, в его памяти достаточно осталось с юношеских лет, чтобы проникнуться вечной красотой природы и божественным ритмом слов древнего поэта.

Теперь уже улыбка затронула не только губы, но и глаза Мудрейшего. Видимо, он остался доволен тем, что увидел и услышал. Что ж, Рустагир вполне понимал его опасения — последний раз они виделись больше семи лет назад. На месте Главного Визиря он бы и сам для начала убедился бы в том, что древние традиции все ещё имеют власть над тем, кто не появлялся на Островах столь давно.

Как принято, дальними окольными путями собеседники наконец подошли к основной теме разговора. Упомянув всех общих родственников вплоть до троюродных дядюшек двоюродного деверя сводной сестры побочного кузена, обсудив урожай жемчужниц в прошлом году и недавний шторм, погубивший половину рыбацких суденышек северных островов — Устимо, Гыштанук и Халлико, — Светоч Мудрости перевел разговор на Империю Кристисов.

— Весьма прискорбно, сиятельный шеен, что вам так и не удалось добиться доверия Лермы Кристиса, — в голосе Мудрейшего слышалась отеческая укоризна. — Но, к нашему с вами благу, взор Небеснорожденного нынче устремлен в другую сторону. И, если нам удастся порадовать Высочайший слух приятными известиями, в милости своей он позабудет о вашей оплошности.

Склонив почтительно голову, шеен перебирал все последние слухи, дошедшие до его ушей. Все его поза выражала смирение и раскаяние, ум же лихорадочно работал. Чего хочет старый змей? Неужели невыполнимое задание и срочный вызов на родину подстроен им, чтобы только шеен Рустагир оказался в полной его власти? Последующие слова седого интригана подтвердили неприятные подозрения.

— Сын мой, — учитывая дальнюю степень родства, Старейший имел полное право так назвать шеена, но обращался так к нему с тех самых пор, как пятнадцать лет тому назад посадил троюродного внучатого племянника на отплывающий в Империю корабль. Похоже, на этот раз дело было настолько серьезно, что Мудрейший не погнушался и таким образом напомнить шеену, что его приказы (пусть и данные под видом просьб или советов) обсуждению не подлежат.

— Слушаю вас, отец, — шеен поклонился ещё почтительней.

— В память о твоем отце, сиятельном шеене Янцу Рустагире, я помогу тебе, Нимуе Рустагир. Погоди, — подняв руку, Главный Визирь пресек очередное церемонное выражение признательности и смирения. — Ты знаешь, что Осененному Благодатью Карум старшему сыну Владетеля приходит пора заключить брак. К началу весны ему предстоит выбрать себе из самых высокородных семейств Полуденных Островов трех прекрасных, образованных и благовоспитанных дев, и назвать одну из них старшей женой, двух же других младшими. Одна из твоих кузин, возможно, станет избранницей Небеснорожденного Наследника.

Нимуе Рустагир не мог понять, к чему клонит Мудрейший. О предстоящем браке Небеснорожденного Юсине знали все жители островов, и не только. Как и о традициях выбора невесты. Причем тут он? С племянницей шеен-хо Саалеха он не был знаком, да и как? Из её шестнадцати лет последние пятнадцать он был слишком далеко. Да и с её отцом, младшим братом Главного Визиря, встречался от силы пару раз. Не говоря уже о том, что Осененного Юсине ни разу не видел даже издали.

— Не понимаешь, зачем старый Саалех рассказывает тебе то, что знает и последний рыбак? — похоже, проницательный змей углядел в нем недостаток почтительного интереса. Нехорошо.

— Простите, Мудрейший, если не сумел выразить все мое безмерное уважение к вашим словам, исполненным для меня, смиренного вашего слуги, высочайшего смысла, — шеен снова поклонился, почтительно прижав обе руки к сердцу.

— Хе… — проницательные черные глаза вперились в него, словно пытаясь проглядеть насквозь. — Ты не знаешь самого главного, мой мальчик. Но мы же одна семья, — седые косицы извивались на плечах Визиря, напоминая ядовитых змей. — И кому, как не тебе, могу я довериться?

Едва прозвучали слова о доверии, шеен почувствовал у своей шеи холодное прикосновение остро заточенного палаческого топора. Или чего похуже. Семья, доверие… древние традиции лицемерия. Ни слова в простоте.

— Благодарю вас, отец, — Рустагиру уже надоели кивать и кланяться, кивать и кланяться. Но, похоже, конца и краю этому пока не предвиделось. — Моя жизнь и мой меч принадлежат вам, как и моя верность.

— Я не сомневаюсь в тебе, сын мой, — Визирь снисходительно кивнул. — Так вот. Ты много путешествовал, и бывал во Фьонадири… много ли в Имперской Академии сейчас учеников?

— Как обычно, отец, — резкий переход несколько озадачил шеена. — Около четырех дюжин, считая все пять курсов и магистратуру.

— А есть ли среди них принадлежащие Сумраку?

— Насколько мне известно, нет, отец, — ответив, шеен терпеливо ждал, пока Мудрейший сам объяснит, с какой стати он вдруг заинтересовался молодыми имперскими магами, да ещё столь редкой принадлежности. Но старик молчал, словно погруженный в собственные размышления.

— Жаль, — после длинной паузы Главный Визирь снова поднял на шеена взгляд. — Но нам нужен маг Сумрака, сын мой. И не просто маг, а девушка, желательно из благородной семьи.

— Зачем? — вопрос будто сам сорвался с его языка, нарушая все возможные правила вежливости. Но старик не обратил на это внимания.

— Никто не знает, кроме нескольких, самых верных советников Владетеля. Теперь будешь знать и ты. Впервые за три века в семье Владетелей родился действительно сильный маг. Осененный Благодатью Карум не просто титул Наследника. Ты представляешь, что это значит для нас? Для всех нас?

Шеена охватила дрожь. Страх, восторг… но больше страх. Три века мирной жизни островитян казалось, продлятся до бесконечности. И так ли уж нужно вспоминать древние обиды? Конечно, все отпрыски благородных семейств воспитывались на легендах и сказаниях об Изначальной Земле, благословенной богами Отчизне, подло захваченной ненавистным Царством Красного Дракона. Каждый мальчишка, потомок изгнанного народа, в свое время мечтал о героическом походе к оставленному во власти хмиров Божественному Острову, и он в том числе. Но, к несчастью, или же к счастью — как посмотреть, — среди изгнанного народа почти перестали рождаться маги. А без сильного, очень сильного мага даже приближаться к Красному Царству не осмеливался и самый отчаянно храбрый военачальник. Что может противопоставить пусть даже прекрасно обученный, готовый сражаться до победы или смерти человек древней магии Красных Драконов? В первые тридцать лет изгнания четыре Владетеля погибли вместе со своими армиями, вместе со всем флотом в бесплодных попытках отвоевать обратно Божественный Остров Кайдаме, и лишь считанные единицы чудом добравшихся до нового дома доносили до оставленных семей ужасные вести.

Но время отважных безумцев давно миновало. И как бы ни был прекрасен Божественный Кайдаме, теперь народ Карум владеет целым архипелагом. Полуденные Острова приняли изгнанников, подарили им процветание и изобилие. Даже Святой Дух Всех Предков Карум поселился на новом месте, избрав для себя изумительной красоты вместилище — гору, ныне прозываемую Карум-Ныс, попросту Гору Карум.

И зачем богатому, мирному народу Диме-Карум затевать безнадежную войну? Пусть мечта так и остается мечтой, придавая жизни цель. Одно дело, стремиться к недостижимому совершенству духа и тела, передавая древние легенды и традиции детям и внукам, а совсем другое — пожертвовать благополучием целой страны в тщетной попытке воплотить полузабытую мечту предков. Даже если удастся ценой немыслимых жертв вернуть себе Кайдаме… что тогда? Исчезнет цель, потеряется смысл жизни. Для чего тогда нужны будут прекрасные обычаи? О чем тогда молиться? К чему совершенствоваться? Неужели сам Мудрейший Великий Визирь не понимает этого? Неужели он ослеплен кажущейся достижимостью древних надежд и не понимает, что победа в этой войне принесет их благословенным Полуденным Островам погибель вместо возрождения?

Все эти мысли пронеслись в уме шеена Рустагира в одно мгновение. Но он молчал, не смея возразить. Кто он такой, чтобы спорить? Поэтому вопрос шеен-хо Саалеха остался без ответа.

— Только маг Сумрака, — кажется, несколько фраз он все же пропустил. — Ни чистая Тьма, ни чистый Свет не способны дать нам преимущества перед Драконьей магией. И старшая супруга Осененного, как и он сам, должна быть магом Сумрака. Не спрашивай меня, как это действует, просто поверь. Долгие десятилетия Совет Священных Старцев готовился к этому моменту. Ты тоже помог, не зря же ты отправлял мне столько магических книг.

— Но что ещё я могу сделать, отец мой? — догадка уже забрезжила, но Рустагир всячески отмахивался от неё. Девушка из благородной семьи, маг Сумрака… нет, не хочет же шеен-хо сказать, что…

— Ты уже понял, сын мой. Я знал, что ты именно тот, кто сможет справиться. Ты отправишься завтра же. У тебя будет месяц на дорогу и полтора на то, чтобы провести все переговоры и добиться её согласия.

— Но, отец… если она откажется? Вы же сами знаете, это совсем не то, что наши благородные нежные девы. Ей никто не может приказать.

— А толку от нежной девы? На войне не нужны ни изысканные манеры, ни звуки лютни. Твоя задача, сын мой, уговорить её. Как угодно! Обещай ей все, что она захочет! А если не захочет… что ж, привезешь её все равно.

— Но как? Мудрейший, мага Разума невозможно обмануть, невозможно принудить.

— Это ты так думаешь. Есть способ, — Великий Визирь достал из широкого рукава юса маленькую коробочку.

— О… неужели? — шеен благоговейно принял из рук Саалеха драгоценный артефакт.

— Да, сын мой. Священные Старцы умеют не только медитировать, — в голосе Великого Визиря звучала неприкрытая гордость, словно он сам, своими руками создал это чудо. Хотя… вполне возможно, что отчасти так оно и было.

— Так не проще ли сразу?

— Может быть, сын мой, может быть. Это ты будешь решать сам, на месте.

— Но…

— Ты поедешь как обычно, безо всяких верительных грамот и прочего. Думаю, излишне будет напоминать, что никто не должен ничего узнать?

— Разумеется, отец.

— Твой амулет должен всегда быть с тобой. Особенно, когда ты будешь поблизости от неё.

— Что я могу пообещать её семье, отец? Нам ведь не нужна война на два фронта. Да и она вряд ли согласится воевать против своей страны, несмотря на священные узы.

— Все, что угодно. Для начала, установление официальных дипломатических отношений и полную безопасность на море.

— А мы сумеем удержать всех наших… э… Свободных Охотников… от нападения на привычную добычу?

— Это уже не твоя забота. Но, раз ты так интересуешься — да. У Свободных Охотников вскоре появятся другие задачи. Это же больше, чем половина нашего флота.

Встреча с Небеснороженным Владетелем так и не состоялась. И, как подозревал шеен Рустагир, даже и не планировалась. Разговор с Главным Визирем, посвященный его полномочиям как тайного посла и подробностям предстоящего путешествия, продлился ещё недолго. А затем, конечно, шеен-хо не отказал себе в удовольствии выспросить его о странных обычаях имперцев и прочих народов континента. Беседа затянулась до позднего вечера. Время от времени безмолвные — как оказалось, попросту немые, — прислужницы приносили им чай и закуски, перед самым закатом неподалеку послышались переборы лютни. Под самый конец Светоч Мудрости, видимо, решил подсластить отраву — кивая с видом доброго дядюшки, приготовившего малолетнему племянничку волшебный подарок ко дню рождения, старый змей пообещал по возвращении на родину отдать Рустагиру в жены одну из своих родных внучек. Приятно, конечно, но только шеен вовсе не был уверен в том, что это самое возвращение с драгоценной невестой для Осененного Благодатью Юсине состоится.

* * *

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


— Шу, просыпайся, наконец! Через полчаса фрейлины явятся! Вставай! — сердитый голос Балусты вырвал Тигренка из утренней дремы. В первую секунду он не мог понять, кто и зачем его так настойчиво будит и выгоняет из теплой и уютной постели. Во вторую секунду что-то мягкое и горячее рядом с ним завозилось, заставив инстинктивно покрепче ухватить и прижать к себе поближе это что-то, такое нежное и сладко пахнущее… В третью секунду родное и драгоценное приоткрыло лиловые заспанные глазки и само прижалось к нему, улыбаясь довольно.

— Шу! Сколько можно дрыхнуть? Ты одеваться собираешься, или как? — подушка, пущенная тонкой ручкой, угодила в дверь, из-за которой эльфийка взывала к совести Её Высочества. — Нечего в меня подушками швырять, вставать всё равно придется! — подушка прилетела обратно, но сама Балуста из-за двери не показалась.

— Ладно, ладно, встаю уже! Уйди, будь человеком. — Шу сунула подушку обратно под голову, и, зевая, ещё раз попыталась продрать глаза. Она показалась Хиллу такой забавной и трогательной, что он засмеялся. Принцесса тоже засмеялась, и потерлась об него бочком. Его руки сами собой пустились бродить по её коже, губы потянулись целовать милое лицо. Шу оплела его руками и ногами, сонно вздыхая и подставляя нежную шейку его губам.

— Тигренок, милый, ну хватит, — она попыталась выскользнуть из его рук, но оказалась только ещё ближе. — Тигренок, пора вставать… — он поймал её слова своим ртом, не собираясь так просто выпускать её. — Ну всё, хватит! Ты же не хочешь, чтобы толпа фрейлин вломилась прямо сюда и застала нас в постели? — Тигренок всем своим видом показал, что его это совершенно не волнует, и все фрейлины на свете могут убираться к оркам и дальше. Он нестерпимо желал продолжить то, что они начали ночью, и чувствовал её желание, её запах дразнил и лишал разума. Она дышала тяжело и быстро, откликаясь на его ласку, отвечая на его поцелуи… но, стоило ему немного ослабить хватку, как принцесса, извернувшись змеей, освободилась и спрыгнула с кровати. Веселая и раскрасневшаяся, с горящими глазами и припухшими губами, Шу была невероятно хороша, и похожа на озорную дриаду.

Она, смеясь, убежала в ванную, а разочарованный Тигренок забрался обратно под одеяло. Вчера ему казалось, что Шу никуда от него не денется, и ему не придется этой ночью довольствоваться невинными играми. Но он ошибся. Тигренок не мог понять, почему она не хочет… если она хочет? Не меньше него. Но Шу каждый раз останавливала его. Она вела себя очень странно, словно в ней уживались одновременно искушенная женщина и боязливая девочка. Почему? И чего она опасается? Он ощущал её эмоции, будто свои, но не понимал причин. Что с ней может случиться плохого, если они, наконец, займутся любовью? Если бы на её месте была бы другая девушка, он бы подумал, что она до сих пор девственна. Но Шу? Даже если забыть про её забавы с рабами, она уже три года как, не скрываясь, принимает у себя маркиза Длинные Уши… от этой мысли Хилл быстренько спустился с небес на землю. Вот именно, что маркиз. Игры с Тигренком — так, от скуки. Приятное разнообразие, пока любовник в отъезде. Свободные у них отношения, нечего сказать. Он где-то далеко заводит интрижки, а она прямо здесь.

Хилл чувствовал себя так, будто его пожевал и выплюнул дракон. На что он надеялся, идиот? Как он мог забыть о том, что Её Высочество практически замужем? И здесь, в этой постели она занималась любовью с другим… Тигренок вскочил с кровати, словно она была полна змей. Ему хотелось выть и биться о стену в отчаянии. Где была его голова? Расслабился, подставил беззащитное брюшко, стоило его почесать… придурок. Кретин. Тролль безмозглый. Чем он думал? Хотя ясно, чем. Эмоции её, видите ли, искренни. Ага. И принципы сродни змее — гнутся в любую сторону. И что, что она совершенно искренне наслаждается в его руках? И что, что она тает и трепещет, тянется к нему и сияет? Так же искренне она прирежет его, как только он ей надоест, или поблизости появится этот её маркиз. Хилл подумал, что неплохо бы встретить его по дороге. Пока они с принцессой не увиделись снова. Интересно, когда маркиз собирается в Суард? Можно завтра ночью поговорить со Свистком, он всё разузнает. Пожалуй, и убить маркиза не откажется, но уж это Лунный Стриж сделает сам, своими руками. И с большим удовольствием. Если Дукрист больше не появится в Суарде, то, может быть, принцесса и не захочет расставаться с Тигренком.

Шу вышла из ванной свежая и сияющая, и принялась скорее влезать в платье. Хилл, сидящий в кресле с любимой гитарой, из под упавших на лицо прядей наблюдал за ней, делая вид, что целиком поглощен подтягиванием струн. Играть не получалось, Черная Шиера не умела притворяться спокойной и довольной. Первый же звук выдаст с головой всю его боль, разочарование и ревность. Он бы смеялся над собой, если бы мог сейчас смеяться. Он ревнует! Бред. Он мечтает заполучить женщину, убив её любовника. Дикий бред. Как раз для идиотского сентиментального романа, в котором герои ведут себя, как душевнобольные. Хилл издевался над струнами, стараясь не смотреть на Шу, не обращать внимания на её взгляды искоса, на её улыбку, на её закушенную по-детски сосредоточенно губку, когда она вдевала в уши серьги, на то, что она не удосужилась надеть под платье ни нижнюю сорочку, ни кружевные панталоны, которые так и остались валяться на креслах.

Когда она позвала его, так ласково, что он задохнулся от боли в груди, Тигренок сделал вид, что не услышал. Он хотел, чтобы она снова разозлилась, снова набросилась на него, как вчера, и тогда он перестанет, наконец, надеяться. Перестанет терзаться наивными, бесплодными мечтами, ловить каждый её взгляд… Хилл сжимал себя в кулак, чтобы не показать ей, что творится в его душе, и представлял себя камнем, спокойным, бесчувственным и равнодушным камнем, абсолютно спокойным, ровным, зеркальным камнем. Видимо, это помогло, или принцесса была слишком занята собой, но она ничего не заметила. Только бросила ему, уже в дверях:

— Тигренок, спускайся вниз через десять минут, с гитарой, — и её счастливая улыбка пронзила его, словно тысячью ледяных острых осколков. Осколков его глупой надежды.

Шу ушла, а он так и застыл неподвижно. Ну да, а чего он хотел? Чтобы она пощадила его гордость? Не выставляла его домашним зверьком, рабом, игрушкой перед сворой придворных дам? «Извольте, Тигренок, подавать лапу и рычать по команде. И развлекать Её Высочество с фрейлинами», — Хилл зарычал от ярости: «Как прикажете, Ваше Высочество. Будет вам домашняя зверушка, будет вам тигренок. С гитарой».

Лунному Стрижу не однажды приходилось развлекать благородные компании, но в основном в качестве гостя, на худой конец, как наемному высокооплачиваемому менестрелю. Ну и, пару раз по работе. Так что он примерно представлял, что его ждет сегодня, если Её Высочество представит его как Тигренка. А в этом он был совершенно уверен. Целый день унижений и манерных, изящных и остроумных издевательств. Особенно когда к дамам присоединятся кавалеры. Демон! Все демоны Ургаша! Да за кого она его держит!


Её Высочество уже изволили вкушать свой завтрак в компании десяти благородных девиц и одной не очень благородной эльфийки, когда Тигренок с гитарой в руке спустился в гостиную. Он несколько минут стоял наверху, не видимый для них, и слушал. Что ж, всё, как и ожидалось. Её Высочество целое представление устроила. Кот редкой породы! Из далеких северных стран! Исключительной красоты окрас! Единственный экземпляр, купленный за дикие деньги! Привезен по особому заказу, только позавчера! С каждым словом Тигренок словно покрывался коркой льда, всё толще и холоднее, и лёд почти добрался до сердца, причиняя невыносимую боль. Внешний мир за ледяной стеной уже казался далеким и размытым.

Разговоры за столом оборвались на полуслове, едва Тигренок показался. Её Высочество сидела спиной к лестнице, и увидела его последней. Сцена, достойная лучшего драматурга империи: десять холеных манерных красавиц, с открытыми ртами, выпученными глазами, из изящных пальчиков падают столовые приборы, кофе льётся на белоснежную скатерть, служанки замирают с подносами в нелепых позах, и последней оборачивается Её Высочество. На лице сначала потрясение, но через мгновение — ярость. Лиловые огни разгораются в глазах, волосы потрескивают, пахнет грозой… и ещё через мгновение — ледяное спокойствие. Как в зеркале. Сажени, лиги полярного льда. И подо льдом… восхищение. Его собственный лёд треснул от этой крошечной искорки, не позволив остаться спокойным и равнодушным, и его глупая, наивная душа снова устремилась к ней, обдираясь и ранясь об ледяные острия. Но ему хватило сил запихнуть её обратно и замуровать наглухо.

Шу чуть не свалилась со стула, обернувшись к Тигренку. То, что она увидела, повергло её сначала в недоумение, а затем в ярость. Будь они наедине, он него бы мокрого места не осталось! Хотя, будь они наедине…

Золотые, идеально уложенные волной волосы. Синие, как океан при полном штиле, глаза. Совершенное, прекрасное, абсолютно спокойное лицо. Совершенное, рельефно вылепленное, как статуя атлета, тело. Мраморная статуя, холодная и неживая. Полностью обнаженная статуя. И черная гитара в руке. Идет так, будто делает всем великое одолжение, позволяя на себя любоваться.

«Ширхаб! И как теперь выкручиваться? Устроить такой скандал! Как он посмел! Вон, как эти клуши вылупились! Что, голого мужчины не видали? Краснеют, бледнеют, сейчас в обморок попадают. Тьфу. И пожирают его глазами, будто сливочное мороженное. Красивый, да? Нечего! Не про вашу честь! Если кто этого поганца и укусит, так это я. Мой Тигренок, нечего на него пялиться!» — принцесса с очаровательной улыбкой повернулась обратно к фрейлинам. Десять пар глаз разной степени ошарашенности, и одна, зеленая, довольная и смеющаяся. Ну конечно, Баль с детства цирк обожает. Особенно дрессированных крокодилов. Принцесса звякнула ложечкой, отвлекая внимание от ширхабова наглеца и собирая все взгляды на себя.

— Я же говорила, исключительный окрас, — Шу не постеснялась успокоить перевозбудившихся девиц небольшой порцией магии. — Ну и, дикий ещё, не привык к обществу. Молодой совсем, глупый.

— Тигренок, ты долго. Иди сюда! — Шу указала ему на пол около своего стула. Он с ленивым достоинством и хищной грацией подошел к ней, обдав фрейлин напоследок ещё одним пробирающим до сладкой дрожи ледяным взглядом, и уселся на пол, одну ногу подвернув под себя, а другую непринужденно вытянув вперед. Принцесса демонстративно погладила его по голове, и снисходительно улыбнулась.

— Ну что с ним делать! — Фрейлины постепенно приходили в себя, лишенные шокирующего зрелища. На лица возвращалось осмысленное выражение, вместе с нормальным цветом. — Не наказывать же такого милашку? Правда, котик?

Из горла Хилла вырвалось сдавленное рычание. Для полноты образа ей только на ручки его взять, и пальчиком погрозить. И заявить, что он не кусается. И разрешить всем, кому не лень, его погладить. Нет уж, кусается, и ещё как.

Принцесса усмехнулась, прикрывшись чашкой с кофе. Ну, Тигренок, погоди! Вот будешь весь день нагишом ходить, следующий раз крепко подумаешь, стоит ли нарываться. Рычи, рычи, милый. Тебе идет.

— Э… простите, Ваше Высочество, а ему не холодно? — «о, первая клуша в себя пришла. Стесняешься? Вон, вижу, уже занавеской готова прикрыть нахала».

— Да нет, Тойфи, что ты. Ему жарко. Правда, котик? — «ну, зарычи ещё, котик. Нет, не хочет». — Не волнуйтесь за него, у Тигренка шкурка хорошая, — принцесса ещё разок потрепала юношу по волосам.

— А, кстати, здесь есть вишневый мусс? — расторопная служанка бегом принесла принцессе требуемое. — Касма, ты тоже его любишь. Хочешь?

— Спасибо, Ваше Высочество, с удовольствием, — «ещё одна оживает, хорошо».

— Шиера, вот я знаю, у вас у всех есть кошки. А кто мне скажет, что они любят? Тигренок у меня совсем недавно, я ещё не разобралась.

— Но почему вы не спросите у него, Ваше Высочество?

— У кого? У Тигренка? Вообще-то он не разговаривает.

— Почему? — «потому, что я не хочу».

— Он же тигр. А тигры не разговаривают, — «как забавно, не могут понять бедняжки, что за игру их принцесса затеяла. А я и сама пока не пойму». — Но можно попробовать, конечно. Тигренок, ты вишневый мусс любишь? — Шу опять погладила его по голове, и, прихватив волосы на затылке, повернула его лицом к себе.

«Что, ещё порычать? Не дождешься!» — Хилл лучезарно улыбнулся, кивнул и забрал у Шу её любимый десерт. И тут же принялся его есть. Как настоящий тигренок. Длинным розовым языком из мисочки, с урчанием и потягиванием. С таким же точно урчанием, как этой ночью… в соответствующий момент. Принцесса поняла тонкий намек, судя по запаху дикого меда, коснувшегося его ноздрей. Как приятно было видеть выражение её глаз!

«Ну вот. Фрейлины опять краснеют и бледнеют. Местами уже не от смущения. Нда, Тигренок. Оказывается, и ты любишь поиграть. Что, доволен? Думаешь, уел? Ага! Жди». — Шу растерялась на секунду от такой непередаваемой наглости, и не только от наглости. Только что была статуя, и вдруг — неприкрытое желание, этот язык… она против воли ощутила тяжесть и томление. Но сдаваться? Ни за что.

— О, Мия, ты была права! Стоило спросить! Никогда бы не подумала, что тигры едят вишневый десерт.

«Что-то я много говорю, это не правильно». Шу отвернулась от него, чтобы не видеть этого издевательства, но, к сожалению, Тигренок слишком высок, чтобы его совсем не было видно из-за стола, даже сидящего на полу. И клуши так и вытягивают шеи, чтобы получше разглядеть представление. «Всё, надо прекращать это безобразие. Ещё немного, и мои девочки свернут себе шеи».

— Тигрятам вредно много сладкого, — тоном маленькой капризной девочки заявила принцесса, отбирая у Хилла остаток мусса. — Фи, какой чумазый! — и накрахмаленной салфеткой стала вытирать ему лицо, заодно прикрыв его от фрейлин. — Не шипи, котик. Молочка хочешь? Котикам полезно молоко.

Фрейлины тихонько захихикали над уморительной сценкой. Её Высочество купила себе красивого невольника, и обращается с ним, как с котенком. Как весело! Никто из них и не подумал о том, каково этому юноше приходится. Подумаешь, какой-то раб!

— Дайте мне молока! Самую большую чашку! Мой Тигренок хочет молока! — обернувшись к нему, сахарным голосочком, — сейчас, котик, будет тебе… молочко. — И, во избежание ещё какого-нибудь демарша, держа Тигренка за волосы, (со стороны казалось, что принцесса чешет его за ушком) пригнула его голову себе на колени.

Хилл на минуту позабыл про свою ревность и злость, так забавно было наблюдать за Шу. Вот актриса! Изображает из себя милую, избалованную дурочку, вся такая наивная и непосредственная. И при всём при этом тихонечко так своих девочек сиреневыми нитями поглаживает, успокаивает. А сама злится, искры так и летят. Хилл не желал себе признаваться, что её рука, властно и жестко удерживающая его голову, доставляет ему удовольствие. Впрочем, как и вся эта игра. Сейчас ему было бы гораздо труднее изобразить идеально спокойное и невозмутимое снежное изваяние. Пришлось бы гитару держать несколько по-другому, чтобы не нарушить образа. Но вот хихиканье фрейлин… чтобы понять их мысли, не нужно быть магом. Эти девчонки его за человека не считают, раз на нем ошейник и называется он Тигренком. Хилл сам не особо заметил, как его раздражение перекинулось с принцессы на её придворных дам. Шу с ним играет, и довольно жестоко. Но она играет с человеком, и в этой игре ещё неизвестно чем всё закончится. А вот эти девчонки… пока он был для них менестрелем, учеником Клайвера, бегали за ним толпами, готовы были друг дружке волосенки повыдирать, лишь бы его заполучить. На прием, на званый вечер, или просто на ночь — неважно. Теперь же он для них просто вещь.

— Проголодался, Тигренок? На, выпей молочка, — принцесса ласково потрепала его по затылку и вручила чашку молока. Весьма кстати, потому что он действительно был голоден. Похоже, она об этом догадалась и решила его всё же покормить.

— Интересно, а пирожные котикам можно? — Шу с шаловливой детской улыбкой обратилась к фрейлинам. — Мия, твоя киска ест пирожные?

— Нет, Ваше Высочество, зато моя кошка кушает виноград, — Мия Тейсин обожала свою кошку, и при каждом удобном случае про неё рассказывала. — И ещё лесные орешки.

Дочь барона Тейсина разулыбалась, довольная вниманием принцессы. Шу же тем временем положила на свою тарелку горку пирожных и пирожков, добавила пару бутербродов и отдала тарелку Тигренку.

— Как интересно! А твой кот, Ленкория? Может, он ест пирожные? Как, кстати, его зовут?

Пока девушки увлеченно обсуждали своих котов, выясняя, что они едят, как себя ведут, у чьего кота шерсть длиннее и привычки забавнее, Хилл, наконец, позавтракал. Страшная мстя принцессе может и подождать немножко, в отличие от урчащего голодного желудка. Да и нежные пальчики Шу, поглаживающие его по голове, способствовали перемирию. Ничего, ещё целый день впереди, эти избалованные девчонки успеют получить свое. Глядя, как принцесса мило беседует с дамами, Хилл задумался вдруг, с чего бы такая перемена. Вчера она вела себя с ним как угодно, только не как с домашним зверьком. Шу вчера и злилась, и ластилась, и била его, и целовала — как мужчину, а не как котенка. А сегодня она убеждает своих дам, что Тигренок для неё — не более, чем неодушевленная игрушка. С чего бы это? Во взбалмошность, непоследовательность и прочую ерунду, свойственную женщинам, ему не верилось. Её Высочество даже в порыве страсти всегда знает, что делает. Так какого демона она творит сегодня?

Хилл не успел додумать эту мысль до конца, как Её Высочеству наскучило обсуждение котов и захотелось новых развлечений. Принцесса отобрала у Тигренка тарелку с последним пирожным и неподражаемо капризным тоном повелела:

— А теперь мы желаем усладить наш слух мелодиями далекого севера! — в её устах это звучало так, будто Её Высочество потребовала луну с неба и сокровища морских людей в придачу. Натуральная принцесса из ярмарочного балагана! Её изволение было именно тем, чего Тигренок и ждал. С Черной Шиерой в руках ему никакая магия не нужна, чтобы вить из женщин веревки. Фрейлины оживленно зашевелились — кот, играющий на гитаре! Какой изыск! Хилл подумал, что теперь они замучают родителей требованиями — как же так, у Её Высочества есть, и им тоже хочется! Новая мода грозила лишить свободы немало бродячих музыкантов.

Хилла это совершенно не волновало. Он взялся за Черную Шиеру, и она запела. С первыми звуками удивленные девицы притихли, и вскоре замолкли совсем. Сегодня не было баллад о любви. Шиера пела о тоске и одиночестве души, запертой в клетку, птицы, лишенной крыльев, кита, умирающего на берегу. Пела о страсти, жаркой, неразделенной, испепеляющей страсти к небу, к необозримому простору, к свободе. Черная Шиера вспоминала высоту и мощь ветра, несущего на своих крыльях песни неведомых далей, трепетала парусом бригантины, идущей сквозь штормы и ураганы к не обозначенным на карте берегам, звенела и рыдала криком чайки над портом, билась прибоем о скалы необитаемых островов, свистела в перьях пикирующего сокола, дребезжала плачем одинокого старика, не дождавшегося сыновей с моря…

Последние обертоны растаяли в воздухе, уплыли туманные корабли, улетели призрачные птицы. Остался обнаженный золотоволосый мужчина с черной гитарой в руках, с поникшей головой и ошейником невольника. И одиннадцать девушек, каждая из которых была уверена в том, что гитара пела только для неё. Одна из них не ошибалась. Для неё, и только для неё мог играть Хилл. Все остальные рассеялись и растворились, не оставив следа, и замирание юных сердечек, прислушивающихся к бессловесной беседе двоих, не имело никакого значения. Юноша забыл о них, он снова видел только её, только для неё рвалась и стонала его душа. Только её он звал с собой в путешествие по синим, как его глаза, просторам.

Но для остальных дев всё было иначе. Каждая из них теперь смотрела на игрушку принцессы совсем другими глазами, и считала, что чудо открылось ей одной. И что Тигренок Её Высочества достоин лучшей судьбы, чем служить развлечением жестокой колдунье, и эта судьба… Размышления томных экзальтированных девиц, начитавшихся модных сентиментальных романов, весьма предсказуемы. И, хоть Тигренок и забыл уже о своих коварных намерениях, музыка (или его магия, кто знает?) сделала свое дело.

Шу чувствовала, что ситуация выходит из-под её контроля, но ничего изменить пока не могла. Она сама не могла прийти в себя после его северных мелодий. Ей казалось, что с неё заживо содрали кожу и засунули в чужую шкуру. И в шкуре Тигренка ей совсем не нравилось. Опять он заставляет её полной мерой ощутить собственную жестокость. Заставляет до малейшего оттенка прочувствовать всю горечь и отчаяние человека, лишенного свободы, лишенного речи, лишенного надежды. Человека, уверенного в своей скорой смерти, но при этом мечтающего о любви, имеющего смелость добиваться этой любви, хоть бы и в свои последние дни. Шу изо всех сил пыталась избавиться от морока. Так дело не пойдет. Угрызения совести ещё никого до добра не доводили. И менять свои планы, наслушавшись менестрельского страдания, она не будет. Принцесса решила дать фрейлинам время опомниться, и немножко встряхнула их, избавляя от пленительного, прекрасного в своей безнадежной тоске наваждения.

— Мы желаем отдохнуть перед прогулкой. Вы свободны. — Её Высочество встала и милостиво махнула рукой в сторону выхода. Фрейлины, ещё плохо соображающие после испытанного потрясения, дружно вскочили, изобразили учтивые реверансы, и стайкой потянулись к дверям.

Глава 13. Поперек судьбы

239 год. Найрисский залив, за три недели до Осенних гонок.


Если бы сиятельный шеен верил в предзнаменования, то он бы повернул назад. Казалось, сама природа предупреждает его — отступись, прислушайся к себе, подумай, а так ли нужна Полуденной Марке возможность ввязаться в войну? Но врожденное упрямство шеена Рустагира вкупе с недвусмысленным предупреждением Великого Визиря гнали его вперед, не смотря ни на что.

В какой-то момент показалось, то он переупрямил судьбу. Потрепанный галеон с оборванными парусами и течью в трюме выбрался из шторма, разыгравшегося всего за два дня до того, как купцы должны были достигнуть Найриссы. Их изрядно отнесло от места назначения, но, по крайней мере, не выбросило на скалы. Но на этом приключения не окончились.

На следующий день после окончания разгула стихии на горизонте показался синий парус.

— Пираты! Полундра!

По кораблю разнесся тревожный гул колокола. Довольные улыбки избежавших смерти вмиг слетели с усталых лиц матросов. Новая напасть ввергла команду в панику.

— Спустить паруса! Белый флаг! — как всякий здравомыслящий человек, шкипер без долгих размышлений отдал приказ готовить корабль к сдаче.

— Стоять! Отставить паруса! — вопль богато разодетого ирсидца, взбежавшего на мостик, перекрыл команду шкипера.

— Какого демона вы творите? — Ухоженная завитая борода купца гневно встопорщилась. — Вы что, собираетесь отдать мой груз каким-то ублюдкам? Да я вас! Да как вы! — задыхался купец от ярости. — Мы пустим на дно этих наглецов!

— Но, бие Шавур, нам не справиться с пиратами! Мы даже не сможем уйти — у нас нет половины парусов! Если мы окажем сопротивление, они попросту потопят судно!

— Молчать! Трус! Да у нас вдвое больше людей!

— Это простые матросы! Команда вымотана штормом. Да посмотрите же — они на ногах еле стоят! И вы хотите, чтобы они сражались против мидзаку? Мы все погибнем из-за вас! — шкипер ярился не хуже торговца. В стремлении сохранить собственную жизнь он позабыл, что судно принадлежит вовсе не ему.

— Спусти… — крик шкипера оборвался хрипом и бульканьем.

Купец вытащил короткий клинок из горла мертвеца, брезгливо отшатнувшись от падающего на мостик тела. Боцман и двое матросов попятились в ужасе, увидав искаженное бешенством лицо.

— Трусы! Жалкие крысы! Испугались кучки голодранцев! — рявкнул ирсидец.

Вид забрызганного кровью мужчины, вытирающего клинок об одежду мертвого шкипера, похоже, лишил боцмана остатков здравомыслия: он застыл на месте, шевеля губами.

— Что вылупились, отродье гиены? Грязь на палубе! Убрать, быстро!

Косясь на купца и вздрагивая, два матроса осторожно, бочком, приблизились к трупу. Схватили его за голову и за ноги, оттащили к борту и скинули в воду.

— Эй вы! — купец подошел к перилам, ограждающим мостик, и оглядел ошарашенных матросов. — Готовьтесь к бою, канальи! Или вы такие же маменькины сынки, как этот мешок дерьма? — Бие Шавур кивнул в сторону громкого всплеска, проводившего шкипера в последний путь. — Кто из вас хочет стать акульим кормом — вперед, за борт! Мне тут трусы не нужны! Ну? Кто готов сразиться и победить? Покажем островным ублюдкам, кто на море хозяин! Каждому, кто убьет пирата, три империала премии! Нет, пять!

— Ура! Покажем ублюдкам! — лишенные здравомыслящего руководства матросы поддержали свежеиспеченного командира нестройными криками. Обещание премии, превосходящей двухгодовой заработок любого из них, пересилило даже ужас перед пиратами. Только боцман, да ещё трое-четверо матросов постарше хмурились и качали неодобрительно головами. Остальные же, подбадриваемые командами с мостика, споро принялись готовить галеон к предстоящей схватке.

Шеен наблюдал нерадостную картину с некоторого удаления — когда раздался крик вахтенного из «вороньего гнезда», он находился на носу корабля. Сохраняя видимое спокойствие, он про себя ругался последними словами. На на идиота шкипера, позволившего себя убить в самый неподходящий момент. На ослов матросов, не соображающих, что только что подписали себе смертный приговор. На прихвостней Шаизы-Кса, не в добрый час затеявших нападение на галеон. На Великого Визиря, втравившего его в это проклятое Карум предприятие. На предписанную секретность, сыгравшую с ним дурную шутку, когда он выбрал вместо островного торговца корабль ирсидца. И на самого себя: не сумел достойно вывернуться из неприятностей, о которых не давали забыть два предмета, спрятанные на груди. Тонкий, тщательно упакованный и защищенный от воды свиток и изящное драгоценное колечко. Временами шенну казалось, что эти две вещи, даже не касаясь тела, прожигают его насквозь.

Но больше всего — на безмозглую сухопутную крысу-купца. Может быть, он принял жадность за храбрость?

Зря, очень зря. Хоть маленькая и быстроходная охотничья утта несла команду вдвое меньшую, нежели торговый галеон, один Свободный Охотник стоил в бою четверых ирсидских матросов. С раннего детства воспитанные в суровых традициях Восхождения Карум, воины Полуденной Марки на голову превосходили и регулярные войска континента, и даже прекрасно обученных наемников. Конкуренцию им могли составить разве что убийцы из Гильдии Тени… но откуда на купеческом корабле взяться полумифическим Посвященным Хисса? В отличие от большинства соотечественников, твердо уверенных в неоспоримом превосходстве собственной военной школы, шеен Рустагир скрепя сердце признавал, что бывают на свете бойцы лучше мидзаку. Но сколько их, элитных воинов Гильдии Тени? Считанные десятки на всю Империю. А мидзаку — тысячи. Три века подготовки к неизбежной освободительной войне не прошли даром для Полуденной Марки. Пусть среди избранного народа после войны с Красными Драконами и не рождались маги, но зато каждый мальчик с Островов проходил полное обучение, следуя пути Восхождения. И каждый третий становился истинным мидзаку — не важно, шел он потом в рыбаки, гончары, торговцы или Свободные Охотники.

Но, что бы не двигало купцом, только что он подписал и себе, и своему судну вместе с командой смертный приговор.

Шеен не опасался, что соотечественники убьют или ограбят его. Все же знак принадлежности к Облачному Двору у любого, самого заматерелого пирата вызывал трепет и уважение к непререкаемой власти доверенных слуг Небеснорожденного Владетеля. Если, конечно, шеен не попадется кому-нибудь из разъяренных сопротивлением охотников в пылу сражения.

Переубеждать ослепленного мнимым численным превосходством купца шеен не стал, как и открывать собственную национальную принадлежность. Как и предлагать свои услуги в качестве ещё одного бойца. Иногда лучше выглядеть трусом, но остаться в живых и с честью выполнить поручение Небеснорожденного Владетеля, нежели погибнуть ради показной отваги. Да и было бы перед кем. Северные варвары все равно не способны оценить истинную красоту смерти.

И за разворачивающимися событиями Нимуе Рустагир следил в основном с капитанского мостика вместе с бие Шавуром, пославшим своих людей на смерть, но отсиживающемся в безопасном месте. Надежда ирсидца сохранить собственную драгоценную шкуру оказалась тщетной. Шеен собственноручно прирезал его, когда абордажная команда Свободных Охотников, закинув крючья на борт обреченного галеона, вступила в бой.

* * *

239 год. Суард, за две недели до Осенних гонок.


Хилл не смотрел на уходящих фрейлин, лишь краем сознания отметив, что их отношение к нему разительно переменилось. Не смотрел на стоящую рядом принцессу, кипящую злостью и болью. Он не хотел ни слышать никого, ни видеть — его ледяная броня рассыпалась в пыль, и снова отрешиться от окружающего мира не получалось. Хилл из последних сил пытался хотя бы разозлиться, но и это не выходило. Почему, вместо того, чтобы поставить вредную девчонку на место, заставить её прекратить унижать его, он оказался перед ней снова наг и беззащитен? Почему единственное, что он сейчас хочет — чтобы она перестала злиться и поцеловала его? Чтобы нежными, прохладными руками коснулась его пылающего лба, прогоняя горечь, утишая боль.

Шу не могла понять, как ей теперь поступить. Логика подсказывала, что Тигренка следует наказать — устроить ей такое! Кто бы мог подумать, что у него хватит наглости заявиться в дамское общество нагим, да ещё так откровенно всем продемонстрировать, что он любовник принцессы? Скандал обеспечен. Тут, как ни пытайся мягко и ненавязчиво успокоить девиц, без серьёзного вмешательства, типа частичного стирания памяти у каждой из фрейлин, и заодно у всех служанок, не обойтись. Принцессу останавливали отнюдь не этические соображения. Будь её воля, девицы уже забыли бы, как их зовут, не то что Тигренка. Но некоторые из них — дочери герцогов и графов — находились под защитой закона. И Рональд не упустит шанса прижать её на вопиющем нарушении, за которое её можно запросто приговорить к лишению магии и ссылке. Ох, Тигренок! Зачем ты так поступил? Шу казалось, что он более спокойно примет её игру с придворными дамами. Поймет, что это всего лишь шутка, отвлекающий маневр. Сегодня к вечеру Рональд и Ристана получат десять отчетов о произошедшем. Так не лучше ли было, чтобы они считали Тигренка обыкновенной игрушкой принцессы, дорогой, но не имеющей для неё особого значения? А после сегодняшнего утра… Хисс и тот не знает, что выйдет.

Но вот наказывать его у Шу рука не поднималась. За что? За его отчаяние? За его боль? Не достаточно ли? Она понимала его, и это было невыносимо. Принцесса старательно накручивала себя, чтобы разозлиться как следует и перестать чувствовать себя капризной избалованной гадостью. Получалось не очень. Особенно, когда Тигренок, не поднимая на неё глаз, встал напротив, ожидая.

Он был так красив, и так трогательно беззащитен, она чувствовала всю его боль, его обиду, и его растоптанную гордость, не позволяющую взглянуть на неё. Она чувствовала, что из последних сил он держится, держится за остатки собственного достоинства, чтобы…

— Тигренок? — Шу подошла к нему совсем близко, почти вплотную, и легонько коснулась его склоненной головы, — зачем, милый?

Он вздрогнул, словно его ударили. И поднял на неё глаза. Почти черные от той бури, что клокотала в его душе. Шу увидела всё — и его ревность, и гнев, и горькое страдание, и жажду, и отчаянную надежду. И последнюю попытку сохранить лицо — осколки ледяной маски, острые и ранящие до крика.

Не в состоянии выносить это взгляд, Шу ударила его. Голова его дернулась от звонкой пощечины, затем от второй. Ударить себя в третий раз он не позволил, схватив Шу за руки и прижав к себе. Она стояла, приникнув к нему всем телом, впитывая его тепло, его дрожь, бешенный стук его сердца. Позволяя обнимать и ласкать себя, пряча полные слез глаза.

Хилл рвал на ней платье, исступленно впивался ртом в её шею, вжимал её в себя, оставляя на бледной коже синяки. Он хотел быть жестким, грубым, обидеть и ранить её, как она его, но вместо жестокости из него рвалась на волю страсть. Хилл пил её сладкое дыхание, словно умирающий от жажды, терзал её губы, словно голодный зверь свою добычу, рычал в ответ на её стоны. Он уже ни о чем не мог думать, ему было всё равно, что будет потом. Не имело значения, что она может в любой момент стереть его в прах. Только нежное, хрупкое и податливое тело под ним, тонкие руки, обнимающие его, горячие губы, шепчущие его имя… Тигренок упивался её покорностью, её жаром и трепетом, дразнящим и сводящим с ума медовым запахом её влажных бедер. Она принадлежала ему вся, до самого донышка, она обвивала его тесно, словно боясь отстраниться хоть на миг, словно стремясь раствориться в нем, стать одним целым.

Крик боли и наслаждения, десять острых когтей, до крови впившиеся в его ягодицы, и ощущение лопнувшей тонкой преграды в горячей, пульсирующей глубине её тела вырвали его из пылающего безумия, заставив замереть и открыть глаза. Заставив, наконец, увидеть её. Расширенные, полыхающие лиловыми огнями очи, запрокинутое бледное лицо с припухшими, окровавленными губами, багровые следы зубов на шее, на хрупких плечах, на острых грудях с розовыми сосками.

Она взглянула на него, удивленная, и улыбнулась, притягивая обратно к себе. Он склонился к её лицу, тихонько касаясь губами висков, скул, бровей, осторожно трогая языком алые губы. Чуть дыша, заглядывал ей в глаза — будто видел впервые, будто не мог поверить в то, что она подарила ему самое редкое и дивное сокровище на свете — себя. Она потянулась к нему губами, обвила за шею и подалась навстречу, застонав тихонько, прося не останавливаться. Зарывшись лицом в её растрепанные волосы, он задвигался, сначала медленно, опасаясь причинить ей боль, прислушиваясь к её отклику, к её вздохам. Она металась под ним, и снова шептала: «Тигренок! Ещё, Тигренок!» — и он вжимался в неё, распластывая по полу тонкое тело, резко двигаясь в кольце её ног и рук, и беззвучно крича в её волосы: «Шу, родная, я люблю тебя! Боги, как же я люблю тебя!» — и плакал от любви, раздирающей его на части, и от пронзительной, всепоглощающей нежности.

Ослепительная волна экстаза накрыла их сплетенные тела, исторгнув одновременный стон из сомкнутых уст. Он всей кожей, всем телом ощущал, как она судорожно бьется в его объятиях, приникает ещё теснее, не выпускает из себя, сцепив ноги на его пояснице. Любовался искаженным страстью лицом, слизывал соленые капли с её щек, прижимался и терся о её тело животом. Он не мог сдержать счастливой улыбки победителя и собственника, признавая свое поражение и соглашаясь вечно принадлежать ей. Он не хотел размыкать объятий, отрываться от неё. Он целовал её, зализывал синяки и укусы, снова ласкал её всю, с головы до ног, осторожно касаясь устами. Он целовал каждый крошечный пальчик на узенькой ножке, и щекотал языком чувствительную складочку под коленкой, и слизывал с нежной кожи бедер капли крови и семени, заставляя её снова стонать и вцепляться ему в волосы.

Шу лежала на груди Тигренка, счастливая и умиротворенная, поглаживая и исследуя пальцами его лицо, обводя улыбающиеся губы, позволяя ему щекотать свои ладони ресницами и покусывать за кончики пальцев. Она вовсе не хотела отдаваться ему сегодня, опасаясь… — она уже не помнила, чего там следовало опасаться. Тигренок сейчас выглядел счастливым и расслабленным, позабывшим прошлое, не задумывающимся о будущем. Ей было невыразимо приятно чувствовать его разгоряченное тело, смотреть на него, целовать его. Хотелось оставаться так вечно, блаженствовать в его объятиях, и не вспоминать об окружающем мире. Шу казалось, что ему сейчас хочется того же, и если она попросит, то Тигренок останется с ней.

Хилл остался бы, попроси она. Ему даже не нужна была просьба — только позволение. Он был уверен, что не сможет жить без неё, и что сделает всё, что угодно, лишь бы никогда не расставаться с ней. И при этом Хилл был полон раскаяния и вины — если бы он только мог предположить, что и эти слухи о принцессе совершенный бред… если бы он не был так зол и не сходил бы с ума от ревности… если бы не набросился на неё, словно голодный зверь… Боги, он же её практически изнасиловал! Он даже не помнил, сопротивлялась ли она в начале, или сразу ответила. Он даже не отнес её в постель, бросив на пол. И где все его намерения доказать ей, что он лучший любовник из всех, кого она только сможет найти? Ну да. Лучший. Единственный. Взявший её на полу в гостиной. Демоны! Какой же идиот…

Принцесса не знала, сколько прошло времени, но далекая мысль о том, что сюда скоро могут прийти её фрейлины, не давала ей покоя. Мало скандала за завтраком, ещё не хватало показаться на публике в таком виде. Она вопросительно взглянула на Тигренка — не пора ли вставать? И вообще принимать приличный вид? Он нежно улыбнулся в ответ, ухватил её в охапку и вместе с ней вскочил на ноги, продолжая прижимать к себе.

Тигренок на руках отнес её в спальню и бережно положил на постель. Она не успела ничего сказать, как его губы снова приникли к ней, и все мысли вылетели у неё из головы. На этот раз Тигренок был нежен и осторожен, и Шу чувствовала себя драгоценной цуаньской вазой, хрупкой и звенящей. Каждое его прикосновение отдавалось сладкой дрожью во всём теле, она не понимала, где его руки, где язык, где мужское естество. Она была им, а он ею, одним существом с двумя телами, так подходящими друг другу, идеально совпадающими в каждом движении, в каждом изгибе.

Едва отдышавшись, Шу почувствовала беспокойство. Похоже, и Тигренок вместе с ней — они, не обменявшись ни словом, устремились в ванну. Тигренок не дал, правда, принцессе и шагу ступить самой, снова подхватив её на руки. Шу довольно засмеялась — ей нравилось, как он носит её на руках, нравилось, что он понимает её без слов, и нравилось всё, что он делает. В темпе ополоснувшись, даже толком не поцеловавшись под душем, Шу и Тигренок принялись одеваться. Принцесса не могла удержаться и не рассмотреть любовника ещё разок — какие, к демонам, статуи, ни один художник до сих пор не создал такого совершенства. Совершенство довольно и несколько смущенно усмехнулось, пожимая плечами: «А чего ещё ты ожидала, разглядывая меня? Что я, каменный?» Шу притворно строго погрозила ему пальчиком, но тут же подошла и жарко поцеловала в губы. Но не дала себя ухватить, убежала, смеясь, за кресло и прикрылась платьем. И показала Тигренку язык.


Выйдя в гостиную, Шу смутилась, увидев на полу обрывки растерзанного утреннего платья. К счастью, служанки поостереглись заходить, пока Её Высочество не распорядилась. Она быстренько удалила изобличающие её аморальное поведение тряпки и обернулась к Тигренку:

— Ты пойдешь со мной на прогулку? Пожалуйста, — Шу понимала, что это мероприятие вряд ли доставит Тигренку удовольствие, но с последствиями утреннего балагана надо что-то делать. Спрятать Тигренка дома и больше не показывать — не выход. Наоборот, только больше подозрений. Нужно постараться отвлечь внимание фрейлин, перевести не что-то другое. И, хорошо бы Тигренок не выглядел на прогулке слопавшим канарейку котом — слишком очевидно будет, чем они тут занимались.

Хилл кивнул, соглашаясь. Ему казалось, что принцесса очень озабочена чем-то. Он, конечно, догадывался, что его выходка, по меньшей мере, скандальна, но не очень представлял себе, во что она может вылиться. Сейчас он был готов сколько угодно изображать из себя послушного котенка, лишь бы Шу не хмурила бровки и не смотрела на него с такой тревогой.

— Тигренок, — в её глазах была почти мольба, — не подведи меня, ладно?

Встав на одно колено, он куртуазно поцеловал изящные пальчики Шу, всем своим видом показывая — я ваш верный слуга, Ваше Высочество. И обещая вести себя прилично. Принцесса облегченно улыбнулась и напоследок оглядела его. Синий сдержанного покроя камзол с не бросающейся в глаза отделкой сидел на нем, как влитой, подчеркивая широкие плечи и изумительно оттеняя глаза. Вензелей на подкладке видно не было, так что мало вероятно, что кто-нибудь догадается, что она одела своего Тигренка в одежду короля Мардука. Юноша понял, что она от него хочет, и перестал весь светиться довольством, лишь шаловливые искорки в глазах выдавали его. Сдержанный и холодный, он снова напоминал статую. Нет, вернее было бы сказать — портрет опытного царедворца. Принцесса ещё раз поразилась, как легко Тигренок меняет маски, и каждая из них кажется его истинным лицом до тех пор, пока он не сменит её на другую, не менее убедительную. Хилл подумал примерно о том же в отношении принцессы — от страстной женщины не осталось и следа, перед ним снова была манерная, избалованная девчонка, глуповатая и капризная. Нарушая образ, Шу подмигнула ему и приложила пальчик к губам — он изобразил церемонный придворный поклон, подметая пол воображаемыми перьями воображаемой шляпы, и подмигнул в ответ.

Её Высочество явилась нетерпеливо шушукающимся фрейлинам, собравшимся в холле перед её дверьми, невозмутимая и элегантная, в сопровождении не менее элегантного молодого человека с гитарой за спиной, в котором фрейлины с удивлением признали давешнего Тигренка. Он держался на шаг позади принцессы, демонстрируя безупречные придворные манеры. Несколько тихих облегченных и восхищенных вздохов приветствовали его появление — многие девицы не надеялись увидеть его так скоро, опасаясь тяжелого и вздорного характера Её Высочества. Она могла запросто его жестоко наказать или вообще убить, недовольная его поведением с утра. Но всё обошлось, и некоторые из фрейлин с удивлением обнаружили, что не могут оторвать глаз от юноши, и старательно прятали смущенные радостные улыбки от принцессы.

Её Высочество сделала вид, что не заметила реакции девиц на Тигренка, но подумала, что дело ещё серьезнее, чем она ожидала. Она не ревновала его — упаси боги от такой глупости! — но томные и кокетливо-жадные взгляды фрейлин наводили на неприятные размышления. Но прямо сейчас Шу не могла ничего с этим поделать, и отбросила лишние волнения. Ближайшей её целью было всё же создать видимость легкой, незначительной причуды взбалмошной особы, которая улетучится через пару дней. Настолько незначительной, что Её Высочество и не заметит исчезновения новой игрушки, буде с ней что-то случится.

Принцесса милостиво кивнула в ответ на реверансы, и прошествовала к парадному выходу. На ходу она поманила к себе Балусту, и шепотом попросила её уговорить Кея присоединиться к ним за обедом, по возможности со своей свитой. Но таким образом, чтобы это казалось его собственным капризом. Вслух же неприятным голосом велела ей непременно найти её любимый веер с цуаньскими картинками, и без него не возвращаться. Баль напустила на себя вид несправедливо обиженной, чтобы её долгое отсутствие не выглядело подозрительно, и под нос — но чтобы все слышали — проворчала, что этот веер не иначе как гоблины унесли, и вообще, за каким троллем он принцессе сдался, сто лет про него не вспоминала! Её миниатюра была по достоинству оценена фрейлинами. Баль провожали злорадными и ехидными ухмылками — нечего воображать себя самой приближенной и привилегированной особой, чуть ли не подругой Её Высочества. Служанка, она служанка и есть, в какие изысканные платья не рядись. Милым девушкам не приходило в голову, что все их попытки сблизиться с принцессой с помощью неприкрытой лести и фальшивого восхищения обречены на провал заранее. Её Высочеству удавалось довольно долгое время изображать из себя собственную противоположность — недалекую, наивную и падкую на комплименты, избалованную и не интересующуюся ничем, кроме нарядов и кавалеров девицу. Все свои интриги Её Высочество проворачивала с таким невинным видом, будто всё как-то само собой получилось, а она тут ни сном, ни духом… и не догадывалась до последнего момента. Шу удивлялась, как они до сих пор покупаются? Несколько забывая при этом, что её фрейлины магией Разума, в отличие от неё, не владеют.


Принцесса прогуливалась по дворцовому саду, чинно и неторопливо шествуя по дорожкам, и снисходительно позволяла своим фрейлинам себя развлекать интересными беседами — какие рюшечки снова в моде, какой ширины должны быть поля у шляпки утором, а какой вечером, — и подобными невероятно важными темами. Тигренок держался чуть позади, стараясь не встречаться глазами с девицами, время от времени кидающими на него призывные взгляды и, будто невзначай, пытающимися его коснуться. Он смеялся про себя — и кто тут, спрашивается, канарейка? Одна птичка на десяток кошек, не многовато ли? Девицы томно и обещающе улыбались ему, и чуть не шипели друг на друга, и при этом пытались утаить свои поползновения от принцессы. Цирк, да и только!

Хилл начинал всерьёз жалеть о том, что устроил поутру. Тогда, со злости, ему не пришло в голову, что на неустойчивую девичью психику нельзя так давить. Его эскапада была рассчитана на Её Высочество, она-то могла по достоинству оценить его выступление, (и как оценила, до сих пор на губах её вкус…) но вот как теперь выкручиваться? Ледяная учтивость и неприступность, похоже, только дразнят их аппетит, они просто не могут поверить, что всё это было предназначено совершенно для другой женщины. У Хилла складывалось впечатление, что эти особы могут просто затащить его в кусты, стоит ему нечаянно удалиться из поля зрения принцессы. Помешательство, да и только!

Её Высочество не теряла любовника из виду, с некоторым злорадством отмечая его растерянность. Пусть на своей шкурке испытает последствия — раньше думать надо было. А то он не догадывался, какое впечатление производит на девушек! Шу старательно прикидывалась, будто забыла про него, и в упор не замечает стайку мартовских кошек, вьющихся вокруг склянки с валерьянкой. И краем глаза наблюдала за его маневрами — ускользнуть из цепких лапок не так просто, но Тигренку пока удавалось. Принцесса поражалась наглости и беспардонности благородных девиц — нет, она ни секунды не сомневалась, что такт, скромность и альтруизм присущи им примерно так же, как троллю изысканные манеры, но чтобы до такой степени! Знают прекрасно, что Тигренок на данный момент её любовник, и, ничтоже сумняшеся, строят ему глазки с явным намерением отбить. Интересно даже, а как они себе это представляют? Про ошейник забыли? Или уже считают Её Высочество такой неизлечимой идиоткой, что у себя под носом ничего не замечает? Это, конечно, хорошо — не зря старалась, но, всё же, было немного обидно. Не ценят эти заразы хорошего отношения. Ну, так получат пару сюрпризов, для разнообразия.

Шу надоело обсуждать шляпки и потакать бесстыжим девчонкам, и она подозвала к себе Тигренка. Внешне совершенно невозмутимый, но она почувствовала его облегчение, когда он подошел и учтиво поклонился Её Высочеству. Традиционно капризным тоном Шу потребовала, чтобы её развлекали музыкой, но только веселой, и уселась на качели, позволяя фрейлинам себя раскачивать. Она выбрала те качели, рядом с которыми не было ни одной лавочки, и ехидно ухмыльнулась, (прикрывшись веером), глядя на стоящих поблизости недовольных девиц.

Хилл с удовольствием взялся за Черную Шиеру, имея, наконец, возможность отвязаться от надоедливых кошек. Памятуя об эффекте, производимом его гитарой, он вложил в свои мелодии только одну мысль — танцевать, танцевать, танцевать! Подействовало почти сразу. Ножки запритопывали, щечки раскраснелись, — и Её Высочество, состроив уморительно скучающую гримаску, распорядилась — развлекайте меня, танцуйте.

Глава 14

239 год. Суард, за недеюи до Осенних гонок.


— Дорогой мой, и где же ваш обещанный приятный сюрприз?

— Не будьте так нетерпеливы, Ваше Высочество.

— Я очень терпелива, даже более чем терпелива. Но вы обещали покончить с несносной девчонкой уже раз двадцать, и где же результат?

— Результат будет, Ваше Высочество. Возможно, в ближайшее время.

— Кто-то говорил про вчера!

— Не всё так просто, Ваше Высочество.

— Если бы было просто, я бы к вам не обращалась!

— Так не обращайтесь! Если вас не устраивают мои действия, обратитесь к кому-нибудь ещё! Вон, у вас целая свора прихлебателей — пусть они займутся. А у меня и других дел полно.

— Ну, дорогой мой, не надо принимать так близко к сердцу. Вы же знаете, что, кроме вас, мне не на кого положиться…

— Да неужели, Ваше Высочество? Мне казалось, что положиться вам очень даже есть на кого.

— Не надо пошлостей, прошу вас.

— Это не пошлости, Ваше Высочество, а суровая действительность.

— Не увиливайте, дорогой мой. Я понимаю, что ваш очередной план… э… претерпел некоторые изменения… но…

— У Вашего Высочества ко мне какие-то претензии?

— Ну что вы! Нет, конечно!

— Тогда что вы от меня сейчас хотите?

— Сделайте, наконец, что-нибудь! Посмотрите, этот мальчишка воображает себя королем! Вы же говорили, что Мескит надежен, как никто — и где теперь этот Мескит? Вы обещали мне, что Кей не сможет противиться — и посмотрите на него! Самоуверен, нагл, и смеет ухмыляться мне в лицо!

— Успокойтесь, Ваше Высочество. От ухмылки вам ни жарко, ни холодно. И ближайшие два года он только и может, что ухмыляться.

— Да, и вербовать себе сторонников!

— Вы же прекрасно понимаете, что эти сторонники ничего не решают.

— А вы знаете, что заявил вчера Королевский Совет? Что никаких предпосылок для продления регентства не существует!

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, они передумают ещё десять раз.

— Не волнуйтесь? А вы знаете, дорогой мой, что, стоит Кею стать полноправным монархом, и вы вылетите отсюда? И никакие связи вам не помогут? Вы, Рональд, заинтересованы не меньше меня!

— Конечно-конечно, Ваше Высочество.

— Так что же вы сидите, сложа руки?

— Видите ли, Ваше Высочество, мне предложили место преподавателя в Академии… я давненько не был в Метрополии. Да и платят заместителю ректора получше…

— Рональд, перестаньте. Ни за что не поверю, что вы отступите. Какой заместитель ректора, или вы уже забыли, что я вам обещала?

— Это вы забылись, Ваше Высочество, — Рональд отвернулся от Регентши и отошел к окну.

Придворному Магу очень хотелось медленно и мучительно прикончить Её Высочество Регентшу. У него и так настроение — поганей некуда, а тут ещё она с дурацкими претензиями! Да, что-то пошло не так, как он рассчитывал, но это ещё не повод тыкать его носом, словно какого-то слугу! Плевать он хотел на её королевское происхождение вместе с её регентской властью! Не будь эта много о себе воображающая курица его единственным ключиком к власти, с каким наслаждением он бы с ней поразвлекся! Глупая женщина, ей кажется, что она ему нравится. Ну-ну. Пусть льстит себе мыслью о том, что Придворный Маг в неё влюблен, но слишком почтителен, чтобы уложить её в постель, или ещё какой идиотской сказочкой. Женщины… тьфу! Уверены, что свет клином на них сошелся. Что у нормального мужчины никаких других желаний, кроме как затащить красотку в кусты, и быть не может. И в пустой голове не зародилось простой мысли — если бы маг хотел заполучить её себе в любовницы, Её Высочество на карачках приползла бы, и умоляла бы её взять. Тоже, ценность! Через портовую девку меньше мужиков прошло, чем через Ослепительную и Великолепную Ристану. Придворный Маг брезгливо поморщился. Вот её сестра… пожалуй, Шу сумела бы доставить ему удовольствие, и не только воплями боли. Демоны, как он мог проморгать её, пока она была маленькой? Её собственный отец предлагал взять её в ученицы, а он отказался. Возиться с шестилетней обезьянкой не захотел. Кто же мог тогда подумать, что из неё такое вырастет?

Как будто нарочно дразня заклятого врага, принцесса Шу веселилась вовсю прямо перед его окнами. Рональд пригляделся повнимательнее, и чуть не подпрыгнул от злости. Её Высочество изволила качаться на качелях и слушать музыку. И, попробуйте догадаться, кто с ангельской улыбкой играл для неё на гитаре?! Лучший убийца Гильдии! Чтоб его демоны унесли! Как?! Почему?! Ему что, до сих пор случая не представилось её прикончить? И с какой радости он изображает из себя придворного шута, а не болтается в её башне на цепях? С каких это пор милая Шу так подобрела, что позволяет своим игрушкам разгуливать почти на свободе? Рональд несколько растерялся. Подобного развития событий предугадать он никак не мог. Это же ни в какие ворота не лезет! Он сам составлял зелье для Лунного Стрижа — после него любой человек мухи до колик испугается, не то что колдуньи! Он должен был сразу же, как увидит Её Высочество, впасть в неконтролируемый ужас и убить её! Мастер же говорил, что сам вбил в него это свойство — при опасности для жизни убивать всех, кто только под руку попадется. Соврал? Вряд ли. Не того полета птица, чтобы лгать Тёмному магу и не попадаться. Так что же творится? Почему его изящный и беспроигрышный план полетел в Ургаш? Жаль, заглянуть в её башню не получается. И слуг она дальше гостиной не пускает.

Рональд присмотрелся к Лунному Стрижу — его заинтересовал ошейник. Интересненько, что там Шу намудрила? О как! Звездное серебро, печать верности, абсолютное повиновение… Её Высочество превратила мальчика в безвольную куклу. Неплохо, неплохо. Видна рука профессионала. И артефакт неплохой, забавно будет его перенастроить… хе-хе. Она, похоже, забыла, что он кукловод поопытнее неё. Вот бы ещё знать, она сразу эту прелесть на убийцу нацепила, или успела выяснить, кто он такой и как к ней попал? Да, вопрос. Надо поскорее мальчишку заполучить. Такой инструмент без дела пропадает. Пожалуй, даже убивать его не стоит, пригодится ещё.

Придворный Маг повернулся обратно к Ристане. Её Высочество осознала и одумалась — больше не скандалит, ждет терпеливо. Ладно, будет и от неё польза.

— Вы правы, Ваше Высочество. Мне пока нет резона принимать предложение Конвента, — Рональд нарисовал на губах любезную улыбку. — Мой план работает, и никуда ваша сестра не денется. Днем раньше, днем позже… какая разница? Она всё равно проиграет.

— Я надеюсь на вас, магистр. Но мне непонятно, как вы доберетесь до неё?

— Ваше Высочество, вы уверены, что вам так уж необходимо узнать это? Вы уверены, что она не прочитает ваши мысли, как открытую книгу?

— Она не посмеет!

— Да? Вы думаете?

— Пусть только попробует! Закон на моей стороне.

— А тот, кто следит за его исполнением — на её. Не будем рисковать понапрасну.

— Опять ваши тайны, Рональд. У меня такое впечатление, что вы мне не доверяете. Вам не кажется, что это глупо?

— Я всего лишь оберегаю вас, Ваше Высочество. Вы же знаете, как дороги мне.

— Ах, магистр… вы правы. Я всецело полагаюсь на вас.

— Спасибо, Ваше Высочество, я польщен. Кстати, вы знаете про новое развлечение вашей сестры?

— Вы имеете в виду её кота?

— А вы этого кота видели?

— Зачем? Ненавижу этих вонючих тварей.

— Вы взгляните, взгляните. Вон туда, — Рональд поманил Её Высочество к окну.

— И что?

— Видите того типа с гитарой?

— Менестреля? Почему я должна смотреть на какого-то простолюдина?

— Обратите внимание на ошейник.

— Ещё и раб.

— Это и есть кот.

— В смысле?

— Ваша сестра купила его пару дней назад, и вчера за обедом заявила Его Величеству, что у неё новый кот экзотической породы. Думаете, совпадение?

— Милая шутка. Вполне в её духе.

— Вот именно. Очаровательный юноша, вы не находите?

— Понятия не имею.

— Возможно, она к нему привязалась…

— К невольнику?

— К коту, Ваше Высочество, к коту. Не думаете ли вы, что Её Высочество может считать его человеком?

— Это было бы слишком. Она и людей-то за людей не считает.

— Как вы правы, Ваше Высочество. Вот, помнится, щенка она любила…

— Рональд, на что вы намекаете? Неужели вы могли подумать, что я не сочувствовала сестре в этой трагедии…

— Разумеется, сочувствовали. Я сам прослезился…

— Пожалуй, мне стоит посмотреть на её кота поближе. Редкая порода, как-никак.

— Несомненно, интересное зрелище.

— Ах, магистр, с вами так приятно общаться… но дела, видите ли, дела…

— Благодарю вас за визит, Ваше Высочество.


Выпроводив Ристану, магистр задумался. Да, неожиданный поворот, но из каждой случайности можно извлечь пользу. Зря Шу надеется его переиграть. Пока он даже и не брался за неё всерьез, так, разминался. А вот держать подле себя Призывающего Тень весьма неосторожно с её стороны. Скорее всего, она и не поинтересовалась толком, откуда на неё этот красавчик свалился. Привыкла покупать у Биуна каторжников, и не ожидает подвоха. Да, будь она его ученицей, давно бы отучилась доверять всяким проходимцам. Глупая девчонка! Всё, больше церемониться с ней никто не будет.

Итак, что мы имеем? Убийцу на привязи, артефакт, управляющий им, и самонадеянную девчонку. Ничего сложного, надо сказать. Пусть Ристана разведает обстановку, и, может быть, ей удастся мальчишку выкрасть. Подсказать ей, что ли, побольше вояк на это дело отправить? А, ладно. Не важно. Не сможет Ристана — так даже лучше. Не испортит инструмент ненароком. Через день-другой он сам котика изловит.

* * *

Появление Его Величества со свитой на обеде произвело среди фрейлин Её Высочества фурор. Сам король! И дюжина отборных женихов! Его Величество явился без предупреждения, но с очаровательной улыбкой — изволил устроить Её Высочеству приятный сюрприз. Пока слуги суетливо добавляли недостающие приборы и расставляли стулья, Его Величество мило беседовали с Её Высочеством о всяких пустяках.

— О, Ваше Величество! Какая приятная неожиданность! — Шу присела в глубоком реверансе и попыталась облобызать брату ручку, но тот вовремя спрятал её за спину. — Мы так счастливы лицезреть вас, мы просто в восторге!

— Мы рады. Нам приятно видеть Ваше Высочество в добром здравии и хорошем настроении, — сестрица и вправду на редкость весела.

— Ваше, Величество, вы сегодня изумительно выглядите! У вас новый портной? Вам так идет малиновый цвет, просто бесподобно!

— Вы находите?

— От вас глаз невозможно отвести! А какой изысканный покрой, и позументы… боги, великолепные позументы! — Шу ахала и хлопала глазками так ехидно, что Кею нестерпимо захотелось её чем-нибудь стукнуть. Или укусить. Что она тут затевает, хоть бы предупредила!

— Ах, полноте, Ваше Высочество, — Кей состроил милостиво-скучающую физиономию, — какие, право слово, пустяки! Вот вы не далее, чем вчера, обещали показать нам вашего редчайшего кота. Мы желаем взглянуть прямо сейчас.

— Конечно, Ваше Величество, — принцесса ещё раз присела в реверансе, — как вам будет благоугодно. Извольте взглянуть, — Шу обернулась к незнакомому молодому человеку, молча стоящему на шаг позади неё, и поманила его ручкой. Светловолосый юноша приблизился и отвесил изысканный церемонный поклон по всем правилам придворного этикета. Кей во все глаза разглядывал человека, про которого ему вчера рассказал Эрке. Он, конечно, говорил, что Тигренок весьма незаурядная личность, и про неожиданную привязанность к нему принцессы тоже упоминал, но как-то не очень в это верилось. Теперь, глядя на него вблизи, Кей, пожалуй, готов был согласиться, что юноша заслуживает внимания. Хотя бы необычной внешностью. И держится не как раб, но и не как равный. И поклон выбрал со смыслом — старинное приветствие незнатного дворянина высокородной особе, по умолчанию используемое в случае, когда весьма знатный, возможно, даже королевского рода, человек посещал сопредельное государство инкогнито. Попросту говоря, приветствие тайных послов и изгнанников.

— Позвольте представить вам Тигренка, — принцесса мило улыбнулась, — как я и обещала Вашему Величеству, не совсем кота…

— Весьма оригинально, Ваше Высочество, — Кей улыбнулся не менее обаятельно. — Мы не ожидали, что ваш кот настолько редкой породы.

— О, Ваше Величество, кажется, уже пора обедать! Не будете ли так любезны проводить меня к столу? — Шу демонстративно отвернулась от Тигренка и чинно приняла протянутую руку брата.

— Да, Ваше Высочество, я вижу, у вашего Тигренка с собой гитара. Никогда не слышал, чтобы коты владели музыкальными инструментами.

— Если Ваше Величество не возражает, Тигренок порадует ваш слух своим искусством после обеда. И кстати, вы же знаете, я считаю, что коты — чрезвычайно достойные существа. А мой Тигренок даже среди котов совершенно особенный. Возможно, из королевского тигриного рода, — принцесса капризно надула губки, сделала глупые-преглупые глаза и голосом маленькой девочки заявила, — он будет сидеть с нами за столом. Рядом со мной.

Кей несколько опешил. Ничего себе! Ну и досталось благородному обществу! Подавятся, бедные, созерцая за одним столом с собой раба в роли кота. И ведь слова не смогут вякнуть против, если сам король изволит так пошутить. Ой, сестричка, и развлечения у тебя! Его Величество озорно ухмыльнулся (про себя, конечно), и с неподражаемо серьезным видом кивнул:

— Вы считаете, королевского? Возможно, возможно… — придворные, прислушивающиеся к их разговору, несколько побледнели, шокированные таким пренебрежением. Они интриговали и тратили бешенные деньги, чтобы добиться чести быть приглашенными на королевский обед, на дуэлях выясняли, кто из них имеет право сидеть за столом поближе к Его Величеству, а тут кот! Простолюдин! Невольник! Какой скандал! — Вы же знаете, Ваше Высочество, что мы ни в чем не можем вам отказать… — и милостиво кивнул Тигренку, — приглашаем вас к нашему столу.

Хилл изобразил ещё один изящный поклон, удивленный не меньше придворных. Он ожидал, что опять окажется на полу у ног принцессы, как и полагается коту, а никак не за королевским столом. Однако чувство юмора у Его Величества… графские сынки зеленеют. Будь он хоть самым захудалым дворянчиком, его бы уже не меньше двенадцати раз вызвали на дуэль под любым предлогом. Но марать руки о раба благородное достоинство не позволяет. Да и связываться с принцессой Шу как-то не очень приятно. Отпетых самоубийц среди них нет. Вот подстеречь наглую тварь вечерком где-нибудь в дворцовых закоулках… хе. Ну, подстерегите, подстерегите. Жаловаться потом некому будет — не признаетесь же Её Высочеству, что всей толпой хотели её любимую игрушку прикончить. Хиллу начинало нравиться положение кота Её Высочества.

За обедом Кей наблюдал за сестренкой и её Тигренком. Забавно. Шу старательно эпатирует публику, но при этом делает вид, что на самого Тигренка вовсе не обращает внимания. Для людей, плохо её знающих, полное впечатление вредной и капризной особы с ветром в голове, просто использующей невольника для того, чтобы позлить светское общество. Её Высочество всегда любила подобные шуточки, старательно создавая имидж непредсказуемой взбалмошной Тёмной, демонстративно чихающей на светское общество, но при этом обожающей быть в центре внимания. Особенно вдохновенно она устраивала светский переполох, когда сам король был не в себе после смерти отца. На фоне её выходок его неосторожное поведение совершенно терялось. Подумаешь, юный король замечен за карточной игрой в компании мотов и развратников. Ха! Вот Её Высочество, заявившаяся в бордель в поисках неверного жениха одной из своих фрейлин, и вытащившая его на улицу вместе с кроватью (приморозила беднягу к шлюхе)… это настоящий скандал! На неделю обсуждений хватило.


На свою репутацию Шу не обращала внимания. Точнее, целенаправленно и последовательно её губила. Как начала с маркиза Дукриста, так и продолжала в том же духе. Кею было иногда до слез обидно за сестру. Он понимал, что особого выбора у неё и не было. Уж лучше превратить испорченную репутацию в оружие, чем пытаться себя оправдать в глазах общества после всех тех слухов, что распустила про неё старшая принцесса. Лучше казаться гротескно аморальной и внушать страх, чем бесплодно доказывать всему свету, что нет девушки приличнее, и выглядеть жалкой. Его Величество был уверен в том, что Шу остается в Валанте только из-за него. Она уже три года, как могла поступить в Магическую Академию, и забыть про всю ту грязь, что регулярно выливает ей на голову Ристана. И в Метрополии наверняка её не пытались бы убить на каждом шагу.

Его Величество не догадывался, что с последним из тех, кто послан убить его любимую сестру, сидит сейчас за одним столом.

Хилл ловил на себе заинтересованные взгляды короля и одного из благородных, сидящего от короля по правую руку, и ненавидящие — всей остальной его свиты. И, разумеется, томные — фрейлин. «Как им не надоело? Вон, сколько дворян вокруг. Сплошь женихи. Так какого демона снова на меня пялиться?» Юноше это порядком надоело. Как надоело слушать разговоры за столом — мода, сплетни, мода и снова сплетни. Как можно полтора часа обсуждать, кто на кого посмотрел, кто на какой прием явился и с кем танцевал, и что по этому поводу говорит тетушка Дорин, и как отреагировала графиня Маззинис, и почему виконт Мерц ни в коем случае не женится на шиере Эльстума… Хилл чувствовал себя в этом обществе, как собака на заборе. Противно, неудобно, а слезть не получается. Единственное утешение — наблюдать, как брат с сестрой и тот самый дворянин, что не смотрит не него волком, друг друга подкалывают. Для Шу, похоже, в торжественном обеде было не больше прелести, чем для него. Хилл физически чувствовал, что Её Высочество готова уже растерзать без разбору и своих фрейлин, и придворных хлыщей. По её лицу догадаться о её чувствах было совершенно невозможно. Мила, капризна, и увлеченно беседует с ближайшей девицей о цвете и фасоне ленточек на шляпке. И совершенно не обращает внимания на Тигренка. Будто между ней и ближайшим щеголем — пустое место. Внешне. Что совершенно ей не мешает под столом босой ножкой тереться об его ногу. И так почти весь обед. Приятно, грех жаловаться, но сохранять каменную невозмутимость, когда нестерпимо хочется вытащить её из-за стола и унести в ближайший укромный уголок, не слишком просто.

Фрейлины, наконец, почти перестали обращать внимание на Тигренка, привычно занявшись охмурением ближайших лиц мужского пола и достаточно высокого происхождения. Принцесса подмигнула брату — пора заканчивать тягомотину. Кей просиял и тут же, пока сестричка не передумала, поднялся с места.

— Передайте повару, что мы довольны. Жаркое выше всяких похвал, — Его Величество оглядел вскочивших придворных, и распорядился: — мы желаем выйти на свежий воздух и послушать музыку. Пусть придворные музыканты сыграют для нас в саду.

Фрейлины и придворные довольно разулыбались. Сегодня Его Величество в прекрасном настроении, и, возможно, изволит устроить вечерние танцы. Со дня коронации это всего лишь второй раз, когда Его Величество не глядит безразлично или тоскливо, и позволяет свите веселиться.

Кей подал руку сестре, и вся процессия с радостным гомоном направилась к выходу. Шу, не оборачиваясь, знала, что Тигренок идет за ней. Но что-то показалось ей странным. Будто он смущен и недоволен. Принцесса скосила глаза на повороте и чуть не выпала из образа от злости. У одной из фрейлин, Мии Тейсин, хватило наглости взять Тигренка под ручку и кокетливо к нему прижиматься. И это одна из самых приличных её девиц, к которой Шу даже испытывала некоторую симпатию! Вот уж от кого принцесса не ожидала подобной пакости, так это от Мии.

Хилл не знал, куда ему деваться. Эта наглая девица ухватила его, несмотря на ледяной взгляд, которым он её одарил, стоило ей приблизиться. Он даже отвернулся совершенно невежливо, но не тут то было. Что она себе возомнила? Какого демона она позорится, на виду светской публики флиртуя с невольником? Она что, с ума сошла? Хилл страшно жалел, что не может сказать ей какую-нибудь гадость, чтобы отогнать от себя. Приходилось снова делать непроницаемое лицо и не обращать внимания на глупости, которые она несет. Ну, с чего она взяла, что понимает его? Что знает, о чем он думает? Да если бы она догадывалась, о чем он думает сейчас, бегом бы от него бежала! Навязалась на его голову. И стряхнуть её с себя нельзя — такого оскорбления светское общество точно не вынесет. Растерзают на месте. Ну как же! Он должен быть счастлив и прыгать до небес от оказанной ему чести! К нему снизошла благородная шиера! Всю дорогу мечтал. Об шиере. Уф, наконец-то Шу зовет!

— Тигренок! — Его Величество приостановился на парадной лестнице, и Шу воспользовалась моментом. — Поиграй для нас. Что-нибудь веселое.

Хилл взялся за гитару, предусмотрительно не отходя от Её Высочества дальше, чем на два шага. Разочарованная фрейлина покрутилась немного рядом, но была подхвачена шером Фломом и уведена в сторонку.

Мия давно уже ему нравилась, несколько раз они танцевали на приемах, мило беседовали, и Зак начинал надеяться, что его интерес взаимен. Но сегодня с ней творилось нечто странное. Шиера Тейсин была сама на себя не похожа, неотрывно смотрела на любовника Шу с каким-то болезненным томлением, словно зачарованная. Всегда веселая и приветливая, даже не кивнула Заку, будто не узнала. И сейчас смотрит на него, как на докучливого незнакомца. Лейтенант Флом готов был прозакладывать собственную офицерскую шпагу, что без магических штучек принцессы тут не обошлось. Но зачем? Шу явно сердилась, и Тигренок не выглядел счастливым, когда Мия висла на нем. Зак поморщился. Увидев лепечущую какие-то глупости шиеры, вцепившуюся в красавчика с непроницаемыми глазами мурены и влюблено заглядывающую ему в лицо, он еле удержался от того, чтобы разбить в кровь замороженную физиономию. Как Её Высочество развлекается, Зака не волновало. Хоть весь Риль Суардис пусть на уши ставит, но причем тут Мия? Каким боком она могла Шу не угодить?

Зак не догадывался, что к странному состоянию души шиеры Тейсин приложила лапу вовсе не принцесса. Эрке не удосужился вчера довести до сведения друзей, что Тигренок, кроме того, что музыкант, ещё и маг, справедливо опасаясь, что Его Величество тут же отправится к сестре скандалить.

Поскандалить Кею хотелось, и довольно сильно. Капитан Ахшеддин упомянул, что игрушка Шу — менестрель, но не сказал, что гениальный менестрель. Его Величество обожал музыку, хоть сам и не умел играть ни на чем, кроме нервов. Во дворце нередко устраивались концерты, король Мардук, как и его предки, покровительствовал искусствам, и в Суард приезжали лучшие музыканты Империи. Кей неплохо разбирался в этом вопросе, благо слухом боги его не обидели, и мог с уверенностью сказать, что настолько талантливой игры на гитаре ему ни разу не доводилось слышать. Под пальцами Тигренка простые и знакомые с детства танцевальные мелодии казались незнакомыми и чудесными, играли неожиданными красками и проникали в самое сердце. И эта негодница имеет наглость держать такого музыканта в ошейнике и называть котом? И кто она после этого? Кей, конечно, догадывался, что она ответит на сакраментальный вопрос. Круглая сирота, что же ещё. И слезками крокодильими покапает, для убедительности.

Его Величество твердо решил серьезно поговорить с сестрой на тему недопустимости жестокого обращения с менестрелями, не позже сегодняшнего вечера. И не при любопытной публике, разумеется. Пока они на людях, Её Высочество непогрешима. Золотое правило шальной компании из крепости Сойки — что бы не натворил один, остальные прикрывают, — ни разу не нарушалось никем из пятёрки. И Кей намеревался следовать традиции, хоть Шу пожар с наводнением устроит.

Королевские особы прогуливались по парку, перебрасываясь ничего не значащими фразами, остальная молодежь разбилась на парочки или маленькие компании, придворные музыканты собрались в саду и присоединили слаженный ансамбль к гитаре Тигренка. Идиллическую картину ничто не нарушало, и принцесса немного расслабилась. В честь хорошей погоды, или просто так, неважно, Шу решила порадовать своих фрейлин и сотворила небольшую иллюзию — украсила деревья в саду весенними цветами и яркими певчими птичками, и над дорожками пустила мерцающие радуги. Кей удивился несвойственному Шу благодушию и заботе о придворных, но, уловив тщательно скрываемый восторг Тигренка, ухмыльнулся про себя. Как же, о подданных она заботится.

Глава 15

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Импровизированный праздник в королевском парке раздражал Её Высочество Регентшу неимоверно. Какое право имеют эти выродки веселиться и радоваться жизни? И какое право имеют заботливо подобранные ей самой королевские придворные это веселье поддерживать, вместо того, чтобы отравлять ненавистным родственничкам жизнь? И почему для её праздников Придворный Маг не устраивает такой красоты? Если девчонка-неумеха в момент украсила парк так, как и не снилось лучшим придворным садовникам и декораторам, то уж дипломированному волшебнику такое — раз плюнуть! И её собственная свита украдкой, с завистью, глазеет из окон на творящееся там безобразие. Приглашенные певцы их совсем не интересуют. А ведь она велела позвать самых лучших! Ни гроша не получат, кошки драные, за свои отвратительные вопли. Ристана решила внять, наконец, намеку мага и пойти посмотреть на приобретение Шу. Видеть довольные физиономии ублюдков ей совершенно не хотелось, но уж испортить веселье она им постарается.

Под одобрительное хихиканье неугодившие музыканты были с позором изгнаны, и Её Высочество объявила о своем желании прогуляться по саду и поздороваться с Его Величеством. Свита приняла эту идею с плохо скрываемым восторгом, и Ристана отправилась наводить порядок по-своему.

Клином тяжелой конницы Её Высочество Регентша взрезала мирные пастбища, сея на своем пути смуту и недоумение. Традиционно пронеслась бронированными копытами по невинному флирту, и, походя, растерзала надежды на дальнейшее благоволение. Облила кипящей смолой брезгливости моднейшие наряды и расстреляла катапультами презрения изысканнейшие манеры. Клубами дыма от сожженных цветных фонариков отравила нечаянную радость праздника, и следующие за ней мародеры довершали начатое разрушение, добивая раненых и обирая павших.

Разметав армии противника, не оказавшие сколько-нибудь значительного сопротивления, Её Высочество Ристана приготовилась штурмовать вражескую цитадель — увитую гирляндами цветов беседку, в которой под ненавязчивые звуки гитары беседовали Его Величество Кей с Её Высочеством Шу. На вступление орочьй орды, грозно завывающей и потрясающей окровавленными скальпами, под своды последнего укрепления ни Шу, ни Кей не обратили ни малейшего внимания. Будто стоны умирающих и грохот обваливающихся стен не достигали их ушей, заглушенные нежными гитарными переливами.

Ристана ворвалась с угрожающим шелестом юбок и остановилась посреди беседки, приняв изящную позу. Брат с сестрой продолжали мило беседовать, не поднимая на неё глаз. Даже наглый гитарист не сбился и не сфальшивил, несмотря на испепеляющий взгляд, от которого любой придворный уполз бы на карачках, только бы поскорее и подальше. Почти минуту Ристана пыталась просверлить взглядом дырку то в брате, то в сестре. Её молчание становилось неприличным — по этикету она должна была приветствовать Его Величество, а не наоборот. Шипя от злости, Ристана обозначила реверанс и, с улыбкой маньяка-убийцы, выдавила:

— Приветствую вас, Ваше Величество!

Ещё секунд десять Его Величество выдерживал паузу, рассказывая Шу окончание сплетни, и вместе с ней смялся над собственной шуткой. Затем с лучезарнейшей улыбкой обернулся, и синхронно с ним расцвела, как майский день, Шу.

— О, возлюбленная наша сестра! Как мы рады вас видеть! Не правда ли, Ваше Высочество?

— Разумеется! Мы счастливы, что Ваше Высочество изыскали минуточку навестить нас.

— Как ваше драгоценнейшее здоровье, Ваше Высочество? Вы так утомляетесь с государственными делами, это вредно для цвета вашего прекрасного лица! — брат с сестрой перекидывались фразами наподобие мяча, не давая Регентше вставить ни слова.

— Мы так ценим вашу заботу, Ваше Высочество, но, право же, вам следует подумать и о себе, бессонные ночи в вашем возрасте…

— Так жестоко сказываются на ваших глазах! Вы осунулись, может быть, у вас несварение желудка?

— Да, при расстройстве пищеварения и лицо так же зеленеет…

— И раздражительность повышенная…

— И координация движений нарушается…

— Вот и веер у вас упал. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, Ваше Высочество, вам бы отдохнуть немного! Мы беспокоимся, — Регентше так хотелось стереть с физиономий слаженного дуэта улыбки притворного сочувствия. От злости у неё начинало мутиться в глазах. Да ещё эти идиоты, её свита, глазами растеряно хлопают. Любуются, мерзавцы, как их госпожу унижают ненавистные родственнички.

— Подайте же Её Высочеству стул, наконец! — Его Величество повелительно махнул рукой в сторону сгрудившихся у входа опешивших придворных Ристаны.

«Отвыкли, совсем отвыкли… уже забыли, кто здесь король. Ох и вовремя сестричка очередной цирк затеяла. Ещё немного, и вся эта шушера бесповоротно уверует в непререкаемое превосходство Регентши, стоит только позволить ей ещё пару раз об себя ноги вытереть. Пора завоевывать обратно утраченные позиции» — Кей принял самый величественный и снисходительный вид из всех возможных. Ну просто Первый Император, принимающий присягу заблудшей Ирсиды.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Тронута вашей заботой, но, право, не стоит волноваться…

— Ну что вы, возлюбленная сестра наша, разве для монарха может быть что-то важнее благополучия подданных? — Властный, хорошо поставленный голос короля источал сладость и заставлял Ристану сжимать зубы в досаде. Куда только подевался недавний подросток, податливый и неуверенный в себе. — Наш первейший долг забота о вас, вы так тяжко трудитесь, что бы мы без вас делали!

— Право, Ваше Величество, так приятно слышать это от вас, и видеть вас в хорошем расположении духа.

— Вы правы, как всегда, Ваше Высочество. Мы непозволительно долго предавались скорби по покинувшему нас отцу. Только вы, с присущей вам твердостью духа, смогли в день его смерти взвалить на себя тяжкое бремя долга! Мы чрезвычайно признательны вам, и, обещаем, никогда этого не забудем, — Его Величество наградил Ристану таким многообещающим взглядом, что ей на секунду показалось, что перед нею сам Мардук.

— Ваши заслуги перед Империей непременно будут по достоинству оценены и вознаграждены, Ваше Высочество, — несносная Шу так ловко подделывалась к интонации и обертонам брата, что, казалось, король говорит двумя ртами сразу. Вклиниться между ними не представлялось никакой возможности. Да ещё эта мерзавка смеет намекать на своего влиятельного любовника! Бесстыжая девчонка!

— Нам не хотелось бы утруждать вас дольше необходимого, драгоценнейшая наша сестра. Но вы ведь пришли не затем, чтобы мы напоминали вам о ваших утомительных заботах…

— Вы, наверное, желаете присоединиться к нашим увеселениям?

— Сегодня наши музыканты превосходят сами себя…

— Смотрите, ваши фрейлины тоже не прочь потанцевать…

— А как вам нравится украшение сада?

— Сегодня такая прекрасная погода…

— Не желаете ли вина?

— Может быть, шоколад?

— Благодарю, Ваше Величество, вина, — от сливающихся голосов у Ристаны заболела голова, ей не хотелось ни вина, ни шоколада, только заставить умолкнуть, наконец, обнаглевших ублюдков… и эта насмешливая гитара будто вторила Его Величеству, и каждый чарующий звук превращался для Регентши в пытку. Она приняла из рук короля бокал, лишь бы на мгновенье отвлечься, и вспомнила, зачем, собственно, её сюда принесло. Ох уж этот Рональд! От его идей столько проблем. Она отпила глоток лорнейского и окинула взглядом гитариста. Как это она сразу не обратила на него внимания? Необычная внешность. Очень светлые золотистые волосы, красивое юное лицо, полуприкрытые глаза взблескивают из под длинных тёмных ресниц, отрешенное выражение полного погружения в музыку, серебристый узорный ошейник… да, кот хорош. Правда, по Шу не скажешь, что она вообще замечает его присутствие.

— Да, дорогая сестра, это и есть ваш новый кот?

— Ах, да, конечно… новый… милая сестра, какие чудесные топазы у вас! Так идут к вашим глазам… я не видела их раньше. Вам их, наверное, муж подарил?

— Э… нет. Эти я заказала сама.

— Неужели? Мне показалось, не совсем ваш стиль, мелковаты.

— По-моему, в самый раз. А вот вы опять без украшений…

— Разве? Вам показалось. Просто я не ношу вульгарных вещей днем, предпочитаю изящество, — Шу тряхнула любимыми серьгами в виде ажурной паутинки с мелкими сапфирами.

— Возлюбленные сестры мои, а не пора ли нам потанцевать? Драгоценнейшая Ристана, позвольте пригласить вас… — Кей предложил руку Регентше, встревая между готовыми сцепиться дикими кошками.

Ристане ничего не оставалось, только как лучезарно улыбнуться и согласиться. Его Величество вывел Регентшу из беседки на лужайку, и музыканты заиграли вальс. Придворные кавалеры, успокоенные видимым благополучием, стали приглашать дам и присоединяться к танцу.


Хилл наблюдал, как Его Величество с Её Высочеством разделывают на лоскутки старшую сестру, и поражался тому, как эти двое понимают друг друга. В высоком искусстве словесных поединков немного нашлось бы таких мастеров, а согласованность их дуэта вызывала в нем чисто профессиональное восхищение. Как лучшие мастера трагедии в Королевском Театре. Точно, королевский театр, иначе и не скажешь. Как опытный тапер, Хилл подстроился к ритму их речи, к тону… забавно получилось. И смотреть на лица придворных было забавно. Настоящая театральная публика, все эмоции на лицах написаны, разве что не хлопают в особо удачных местах. Хилл получал настоящее удовольствие от сегодняшней прогулки. Шу больше не выставляла его на всеобщее обозрение, и он мог спокойно сидеть в уголке и бренчать на гитаре, наслаждаясь её присутствием рядом.

Его представление о коронованных особах менялось неузнаваемо. Молодой король показался ему совершенно нормальным юношей, никаких капризов, самодурства или любви к лести и преклонению Хилл в нем не заметил. Властность и незаурядное актерское дарование — да, несомненно. Способность управлять людьми у этой семьи в крови. Но, похоже, Его Величество больше играет на публику, нежели действительно чувствует себя земным воплощением всех божеств сразу. И плюет на светские условности. Как показалось Лунному Стрижу, с пребольшим удовольствием. Позволил рабу сидеть в своем присутствие, самолично пригласил за стол… как же они похожи, брат и сестра.

Его Величество с Регентшей удалились, свита Ристаны утянулась за своей повелительницей, и Хилл остался в беседке наедине с Шу. Он прижал ладонью струны, гася последние отзвуки, и поднял на неё взор. В приглушенном зеленовато-золотистом свете, проникающем сквозь листья, она казалась мягкой и уязвимой, позволив себе на мгновенье сбросить маску балаганного персонажа. Хилл последовал её примеру, перестав прикидываться каменным изваянием. Шу нежно улыбнулась, подходя к нему, и коснулась его волос протянутой рукой. Он поймал осторожно её пальчики и приник к ним губами, совсем легонько щекоча своим дыханием. Секунду или две они просто смотрели друг на друга, и Хилла пронзала щемящая нежность, останавливая сердце.

— Тигренок, — её шепот ласкал его, подобно прохладным объятиям ленивой реки, заставлял остро почувствовать её близость и, одновременно, недоступность. — Тигренок, милый… ты не устал? — Хилл тихонько покачал головой, не отпуская её руки, и потершись об неё щекой. — Ты, наверное, и танцевать умеешь? Пойдем?

До беседки доносились звуки вальса, и Хилл, отложив в сторону гитару, поднялся и предложил Шу руку. Она положила на неё свою, и повернулась было к выходу, он он осторожно развернул её, потянув на себя, и увлек в танце прямо здесь, вдали от посторонних глаз. Она вздохнула удивленно и покорно, принимая его объятия, и позволяя вести себя. Хиллу до умопомрачения хотелось поцеловать её, хотелось подхватить на руки и кружить, и танцевать с ней на виду у всей этой напыщенной публики, показывая, какое сокровище принадлежит ему… но он понимал, что хочет слишком многого. Поэтому он безропотно выпустил принцессу из рук, едва она легонько толкнула его в грудь и прошептала:

— Подожди, Тигренок, не надо.

Шу немного ещё постояла рядом с Хиллом, впитывая нежность и желание, исходящие от него, и с сожалением отступила на шаг.

— Не сегодня. Пойдем ко всем остальным, — она просительно взглянула ему в глаза, — будь поблизости от меня, но не подходи сам, хорошо? — Хилл кивнул. Шу грустно усмехнулась и вновь превратилась в капризную особу голубых кровей. С высокомерным видом вышла из беседки, не обращая внимания на следующего за ней юношу.

На полянке для танцев праздник продолжался. Музыканты играли, слуги разносили напитки и легкие закуски, придворные танцевали, флиртовали и веселились. Принцесса обратила внимание на несколько встревоженный вид Зака, беседующего на краю лужайки с шиерой Тейсин. Мия что-то резкое ему сказала, отвернулась и отошла, взяв у проходящего слуги бокал вина.

Зак поймал взгляд Шу и направился прямиком к ней. Одна из фрейлин попыталась остановить его, вызывающе стреляя глазками, но Флом вежливо, но твердо отстранил её, кивнув на принцессу. Приблизившись к ожидающей его Шу, он с поклоном пригласил её на танец, и увлек к более пустынному краю полянки, подальше от музыкантов.

— Шу, что происходит? — с равнодушно вежливым выражением лица плохо вязался взволнованный шепот. — Ты что-то затеваешь? Причем тут Мия?

— Мия? Совершенно не причем. Да и не затеваю я ничего особенного, — принцесса не хотела сейчас обсуждать с Заком свои личные дела, хоть бы и под магическим покровом тишины.

— Ладно, не затеваешь. Но что творится с Мией?

— И что с ней такое?

— Это ты меня спрашиваешь? Это я магией развлекаюсь?

— Зак, ты злишься. Не стоит.

— Не стоит, наверное. Зато стоит объяснить, наконец, что ты с ней сделала.

— Представь себе, не я. Поэтому и спрашиваю тебя — что в ней необычного?

— Да всё! Она меня будто не замечает, или делает вид, что мы не знакомы вовсе…

— Погоди, Зак. У тебя что, на неё серьезные виды?

— Она очень милая, и мне бы не хотелось…

— Я не спрашиваю, милая ли она. Я хочу знать, она тебе нравится?

— Да. Нравится. Ты довольна?

— Вполне. Так что с ней?

— Её будто подменили. Я виделся с ней вчера, и всё было нормально, и мы хотели встретиться сегодня…

— Спокойнее, Зак.

— Ладно. Она не хочет со мной разговаривать, и смотрит только на твоего Тигренка. Да ты сама видела, как она на него вешалась после обеда!

— Видела. Но потом она к Тигренку не подходила.

— Потому что я ей не давал. Шу, она не в себе!

— Зак, не волнуйся так.

— Легко сказать…

— У тебя всё так серьезно?

— Вроде того.

— Настолько, что ты готов на ней жениться?

— Жениться? Ну, я ещё не думал об этом…

— Подумай, Зак. Я пока не очень понимаю, как с ней быть…

— Так ты не объяснила, что с ней?

— Это не моя магия, Зак. Точно. И тот, кто это сделал, похоже, сам не понял, что натворил.

— Это ты про кого? Что-то я таких странных магов в окрестностях не замечал, чтобы непойми что делали! Темнишь, милая!

— Есть немного. Зак, я попозже тебе всё объясню, ладно? И, пожалуйста, Кею пока ничего не говори.

— Шу, это связано с Тигренком?

— Это связано со мной, Зак, и только со мной. Ясно?

— Да ясно, ясно… но ты сделаешь что-нибудь, а?

— Я обязательно сделаю что-нибудь. Только не обещаю, что прям сразу. И постарайся быть с Мией помягче. Она, похоже, не соображает, что творит.

— Конечно, Шу. Спасибо.

— Не вгоняй меня в краску, Зак. Дай сначала разобраться.

— Ну прости. Ты никогда не подводила, и я привык тебе доверять.

— Придворный льстец.

— Ехидна.

Принцесса доверительно шептала что-то дворянину, что сидел за обедом рядом с королем. Она кружилась с ним в танце, и улыбалась ему, и они, казалось, полностью поглощены друг другом. Этот молокосос, похоже, был приятелем короля и охмурял Шу с его попустительства. Что, Его Величество не видит, как принцесса склоняется к его плечу, как сияют её глаза… он же совсем мальчишка, младше Шу! Зачем он ей! Красивый, конечно, породистый мальчишка, не меньше полусотни благородных предков так из него и прут. Герцог какой-нибудь. Хилл не мог спокойно смотреть на Шу в чужих объятиях. Особенно в объятиях какого-то высокомерного хлыща. Почти равного ей по положению. Он физически ощущал пропасть между ним, безродным подкидышем, наемным убийцей, рабом, и сестрой короля. Как бы он ни старался, каким бы ни был пылким и искусным любовником для неё, замуж она выйдет за кого-то вроде этого мальчишки. Или любого из присутствующих здесь высокородных оболтусов.

Со своего места под сенью цветущего апельсина (надо же придумать, цветущий апельсин осенью!) Лунному Стрижу удобно было рассматривать помпезное сборище, и при этом не попадаться им на глаза. Погруженный в болезненные размышления, терзаемый ревностью, он не заметил заинтересованного взгляда парочки фрейлин. Девицы углядели его, несмотря на густую предвечернюю тень, скрывающую его, и с радостным хихиканьем устремились к нему, и, не успел Хилл опомниться, вытащили его в круг танцующих. Музыканты заиграли что-то задорное и быстрое, придворные принялись отплясывать, фрейлины шаловливо и заразительно смеялись и понукали его — танцуй же, танцуй с нами! И Тигренок влился в общее веселье, благо большинство молодежи уже успело по нескольку раз приложиться к бокалам, и кавалеры даже не обратили на него внимания. Ну да, к его лицу они особо не приглядывались, а одет он примерно так же, как и остальные, разве что не так ярко. Хилл танцевал, отбросив на время все сомнения и неприятные мысли, легко улыбался сам себе, и выпил за компанию с одной из веселых девушек бокал вина… жизнь снова казалась довольно приятной штукой. До тех пор, пока зажигательная мелодия фламенко не сменилась томным медленным напевом, и перед ним не оказалась она. Мия Тейсин. Фрейлина Её Высочества.

Спасаться банальным бегством было поздно, на глазах у изумленной публики уходить в Тень — самоубийственно. Шу уже танцевала с Его Величеством, не видя его отчаянного положения. С обреченным вздохом Хилл поклонился шиере, и просительно покачал головой — ну не надо, пожалуйста! Шиера с глазами мартовской кошки не вняла. И приняла поклон, как приглашение на танец. Хилл, как мог, отстранялся от неё, демонстрировал холодность, чуть ли не отвращение. Но шиера приклеилась к нему, щебетала счастливо и взволновано, улыбалась и заглядывала в глаза. Боги, ну и бред она несла! Будто поняла, что он, Тигренок, любовь всей ей жизни, что они предназначены судьбой друг другу, что она без него жить не сможет, что она знает, что он тоже её любит, но не решается об этом сказать, потому, что злая колдунья ему не позволяет… Что-то в её словах зацепило Хилла, и он стал прислушиваться. И с ужасом понял, что она полностью повторяет его собственные мысли по отношению к Шу, только в чуть другой трактовке. Всё, что он хотел сказать любимой тогда, всё, что он вложил и в утреннюю идиотскую выходку, и в музыку. Бедняжка Мия восприняла всё на свой счет! Боги, где была его голова! Каким местом он думал! Ширхаб! Неужели он вложил в это представление столько магии, что девушка оказалась околдована? Он же не умел никогда! Его магия годилась разве что слабенькую руну нарисовать, или собственную шкуру залечить. Что происходит? Что вообще происходит с его жизнью? Этого не может быть на самом деле, это сон и бред! Что он делает на королевском приеме? Что он делает в постели принцессы? Какие демоны его сюда занесли?

Шу уловила волны паники со стороны Тигренка, и обернулась, встревоженная. Ристана вроде давно уже смоталась и своих прихлебателей увела. Чего Тигренок испугался? Шу встретилась с синими расширенными глазами, и ей показалось, что на возлюбленного минимум мантикор напал. Но вместо ядовитого чудовища рядом с ним обнаружилась всего лишь Мия. Всего лишь! Похоже, милый предпочел бы двух очень голодных и злых мантикоров одной довольной и влюбленной шиере. Шу тоже. С мантикорами она уже имела дело, а вот с зачарованной и влюбленной девушкой не приходилось. Да и с ней так просто не обойдешься, как с мантикором. Принцесса попыталась осторожно потянуться к ней и нащупать заклятие, но, к своему удивлению, такового не обнаружила. Но ведь этого не может быть! Она сама чувствовала, как обволакивает её золотая магия Искусства, когда Тигренок играл. Но на самый придирчивый магический взгляд любовь Мии казалась самой что ни на есть настоящей. Шу на миг испугалась — с кем она связалась? Что за непонятное существо этот Тигренок? Может, он и её околдовал, а она и не догадывается об этом? Но отбросила эту мысль, вспомнив первый момент их знакомства. Не до того ему было, чтобы кого-то околдовывать. И гитары при нем не было. А вот с шиерой надо срочно что-то делать! И Зак просил, и остальные уже начинают недобро коситься на сладкую парочку. Ещё немного, и разразится скандал. Мало ей было сегодня!

Шу взглядом показала Кею на Тигренка и Мию, и они приблизились к парочке, ожидая окончания танца. Ждать не пришлось, мелодия уже оборвалась. Принцесса мигом ухватила шиеру Тейсин за руку и повлекла прочь, очаровательно улыбаясь и доверительным громким шепотом сообщая ей, что желает сейчас же показать ей нечто очень интересное.


Её Высочество завела шиеру Тейсин в густую тень, подальше от любопытных глаз, и развернула к себе лицом. Мия выглядела совершенно ошарашенной и отсутствующей, и глуповато улыбалась, похоже, не понимая, где она и с кем.

— Мия, ау! — Шу провела ладонью перед лицом фрейлины, и та с трудом сфокусировала на ней взгляд.

— Ваше Высочество? Что вам угодно? — наконец она осознала, кто перед ней, и испугано присела в реверансе.

— Мия, ты решила погубить свою репутацию?

— Но… нет, Ваше Высочество… — девушка на всякий случай ещё раз вежливо присела, явно не понимая, о чем это принцесса говорит.

— Ты с кем сейчас танцевала, девочка?

— С Тигренком… — наивные и счастливые глаза.

— А кто такой Тигренок?

— Э… менестрель…

— Миа, ты ошейник на нем видела?

— Да, Ваше Высочество…

— И тебе это ни о чем не говорит?

— Но… Ваше Высочество…

— Мия, проснись! Ты только что на виду всего света вешалась на шею рабу! Мия, ты о чем думала?

— Но, Ваше Высочество, это же ошибка, он не может быть рабом, как вы не понимаете! Он же такой… такой…

— Шиера Тейсин! Вы забываетесь!

— Простите, Ваше Высочество… — фрейлина снова поклонилась, и опустила глаза, не решаясь взглянуть на принцессу.

— Мия. Вы сейчас же отправитесь домой, и скажете отцу, что я запретила вам выходить из дому до тех пор, пока не позову вас сама. Это вам понятно?

— Да, Ваше Высочество…

— И ни с кем не говори о том, что сегодня было. Скажись больной — жар, бред, головная боль, всё, что угодно. Ясно?

— Да, Ваше Высочество… жар… я поняла.

— Иди. По дороге ни с кем не разговаривай.

— Слушаюсь, Ваше Высочество… — Мия с видом сомнамбулы направилась по дорожке к выходу из сада.

Шу пару секунд смотрела ей вслед, качая головой — дело серьёзно. Удружил Тигренок девушке, нечего сказать. Она вернулась к придворным, высматривая среди них светловолосую голову. Юноша стоял в сторонке, и вежливо улыбался словам ещё одной фрейлины. Шу заметила, что пара кавалеров с недружелюбным видом направляется в его сторону, недовольные тем вниманием, которое оказывают Тигренку дамы. Но она находилась от него гораздо дальше, и не успевала оказаться рядом вовремя и предотвратить конфликт. Ну ничего, достанется ему слегка, не беда. Следующий раз подумает, прежде чем безобразничать.

Шу неторопливо пробиралась сквозь танцующую и веселящуюся толпу, милостиво кивая и улыбаясь всем подряд, и не выпуская из виду Тигренка. Дворяне уже подошли к нему и, похоже, принялись оттачивать на бессловесной жертве остроумие. Шу поморщилась. Ох, доблестные и неустрашимые герои! Рисуются перед фрейлинами, распускают хвосты, пытаясь унизить того, кто не может им ответить, и не понимают, что выглядят при этом жалкими трусами.

Тигренок явно пропускал слова кавалеров мимо ушей, мечтательно глядя поверх их голов, что было совершенно не трудно — оба кавалера здорово уступали ему в росте. Дворяне, чувствуя, что их выпады не попадают в цель, злились ещё больше. Шу на всякий случай держалась поблизости, затеяв пустую беседу с Ленкорией, и с затаенной усмешкой наблюдала, выкрутится ли Тигренок сам. Нет, вряд ли у этих щеголей хватит мозгов свести всё к шутке и отступить, не потеряв лица окончательно. Они уже истощили запас остроумия и дежурных оскорблений, и готовы были наброситься на юношу с кулаками. Тигренок в ответ на особенно идиотскую гнусность только недоуменно приподнял бровь, словно снисходительный университетский профессор, не ожидающий от балбеса-студента ничего умного, но чтобы уж настолько? Это оказалось последней каплей — благородный Перрин покраснел от ярости и занес уже руку для пощечины, но… Шу не очень поняла, что же произошло. Почувствовала только, что Перрин вдруг испугался. И не того, что уронит себя в глазах общества, ударив раба, как оскорбившего его человека, и не того, что на него обрушится гнев принцессы — об этом он уже думать не мог. Он испугался Тигренка. Совершенно спокойного, безразлично-насмешливого, беззащитного Тигренка. Дворянин неприлично выругался и отступил на шаг, скрывая замешательство грубыми словами, и обращаясь к приятелю, высказался на тему того, что не подобает благородным людям пачкать руки о всякую шваль.

Краем глаза Шу видела, как кавалеры уводят пару фрейлин, с любопытством наблюдавших за неприятной сценой, а Тигренок, оставшись в одиночества, отступает подальше в тень и прислоняется к дереву. Пожалуй, если бы она не видела в темноте не хуже, чем днем, он бы растворился в этой тени совсем.

Воспользовавшись родной и уютной вечерней тенью, Хилл скрылся с глаз благородной публики долой и уселся под деревом на прохладную траву. Пожалуй, он уже начинал ненавидеть придворные развлечения. Сначала на него вешаются дамы, потом нападают их кавалеры, чтобы не приставал к их дамам… да пропадите вы все, кучей! Два распустивших перья петушка чуть не заставили Хилла потерять над собой контроль и рассмеяться им в лицо. Тоже, светские львы! Недопески, а не королевская свита! Пыжатся, тужатся, будто ёжика сейчас родят, а толку пшик. Хоть бы на Его Величество посмотрели, неучи, или в театр бы сходили, наизусть чего подучили, раз уж боги своим умом не одарили. Таких щенков даже и обижать грешно, маленькие совсем… но и лапу нечего поднимать! Они что, всерьёз думали, что так он и позволит каким-то шавкам себя тронуть? Хиллу оказалось достаточно лишь самую малость Тени им показать… да что там, показать! Намекнуть, как они хвосты поджали и удрали, повизгивая. И скатертью дорога. Здесь, в тишине и сумраке, Хилл намеревался дождаться окончания гулянки. Ну, разве что ещё еды себе добыть — уже почти стемнело, сад приобрел совершенно сказочный вид с горящими тут и там цветными огоньками, мерцающими цветами, светящимися радугами. В такой обстановке придворные нескоро захотят покинуть праздник, запросто провеселятся до полуночи. А сидеть до полуночи голодным… ещё чего!

Укрывшимся в беседке Кею и Заку слуги уже несли ужин, и принцесса посчитала, что придворные обойдутся и без неё. Танцевать абы с кем ей не хотелось, вытаскивать Тигренка из его укрытия — тоже, затевать очередную пустопорожнюю беседу — её уже тошнило от глупости. Свой долг она выполнила, устроив придворным развлечение и украсив сад, можно было и передохнуть. Шу присоединилась к родной компании, бездумно прислушиваясь к звукам веселья снаружи и попивая чай. Единственное, чего ей сейчас хотелось, так это домой, в уютную тихую башню, и Тигренка рядышком. Оглядывая беседку, она наткнулась взглядом на его гитару, и вспомнила его руки, ласкающие струны, его задумчивое лицо, полуприкрытые глаза и падающую на них светлую прядь… и подумала, почему бы, собственно, и не вытащить его из кустов? Если хочет, пусть прячется здесь, заодно и поужинает. Шу с усталым вздохом встала и отправилась за Тигренком.

На взгляд Кея, сестренке явно следовало идти домой. Когда Шу зашла в беседку, он было обрадовался возможности поговорить с ней всерьёз, но, взглянув повнимательней, передумал. От Её Высочества в таком состоянии всё равно толку не добиться. Сегодня Кей временами чувствовал себя мальчишкой, которого взрослые не посвящают в свои дела. Шу — ладно, она всегда такая, пока не сочтет нужным, ничего не расскажет. Но чтобы и Закерим? За другом подобных привычек раньше не водилось. Начиная с обеда, Флом как на иголках. И старательно делает вид, что ничего не происходит. Очень странно. Очень странный день. И странное желание Шу устроить вдруг танцы, и странный юноша, и странное поведение фрейлин… и опять Шу куда-то понесло…

Глава 16

239 год. Найрисский залив, за десять дней до Осеннего бала.


Добираться до берега в утлой лодчонке все же гораздо приятнее, чем вплавь. Только это и утешало шеена, стершего ладони веслами. Ещё не меньше трех часов грести под палящим солнцем, и то, если повезет успеть до отлива. Проклятый всеми демонами капитан наотрез отказался подходить к берегу ближе хоть на милю. И с каких это пор Свободные Охотники стали такими трусами? Невнятным объяснениям насчет странной разрушительной магии, с помощью которой этим летом торговые суда из Валанты потопили не меньше четырех кораблей Свободных Охотников, Нимуе Рустагир не особенно доверял. Уж на что, а не защиту от магии мидзаку никогда не скупились.

Не имея собственных магов, Полуденная Марка наверстывала упущенное с помощью науки. Совет Священных Старцев организовал чуть не на каждом крупном острове школы для одаренных детей, и несколько университетов, под чутким руководством Старцев изучающих различные науки. И прежде всего — все, что только может противодействовать магии. За два с половиной века упорных исследований и экспериментов университеты добились впечатляющих результатов — изготовленные в их стенах амулеты могли нейтрализовать практически любой вид магии. По крайней мере, магию артефактов, зелий и средних по силе стихийных магов. С рунами дело обстояло несколько сложнее, в силу того, что руны тоже скорее являлись наукой, нежели магией. В этих подробностях шеен не слишком хорошо разбирался, но вполне достаточно для того, чтобы усомниться в том, что Свободные Охотники столкнулись именно с магией, а не с новым, неизвестным доселе оружием. И, разумеется, это предположительно новое оружие заинтересовало его чрезвычайно.

Но пока, обливаясь потом и щурясь от нестерпимого блеска волн, шеен Рустагир ругал последними словами и глупость ирсидского купца, и жадность Свободных Охотников, из-за которых он лишился не только своего багажа, сгоревшего вместе с галеоном, но и мало-мальского комфорта во время остатка морского путешествия. Как на зло, ни одного торгового корабля, направляющегося в сторону Найриссы, в обозримом пространстве не наблюдалось. И самое лучшее, на что мог рассчитывать шеен, так это часа через три достичь почти дикого берега лигах в двух от порта и найти хоть какую помощь в рыбацкой деревушке. Если повезет, то купить там лошадь или нанять лодку, чтобы до Найриссы не пришлось топать пешком. Хорошо хоть письмо, драгоценный артефакт, оружие и кошель с золотом остались при нем.

Маленький поселок встретил вымотанного до потери сознания шеена ором чаек и рыбной вонью. Что на островах, что на континенте, запах гниющих моллюсков, рыбьей чешуи и развешанных для просушки сетей был совершено одинаков. Как и жалкие бедные домишки, еле видные из-за все тех же сетей. Как и голенькие дети, играющие с ракушками в прибое. Как и старые дырявые лодки, кверху днищами лежащие на берегу.

Несколько одетых в убогие обноски немолодых женщин, занятых починкой сетей, безо всякого любопытства наблюдали за его безуспешной попыткой втащить лодку на гальку, и проявили хоть какой-то интерес только тогда, когда он с вялой руганью отпустил ненужную посудину на волю волн.

— Эй, ты? Лодка-то того? — одна из женщин, помоложе остальных, оторвавшись от работы, окликнула его. Шеен устало посмотрел на неё, но ничего не ответил.

— Лодка-то! Не нужна, что ли? — женщина почти бежала к берегу, поободрав юбки выше колен.

— Не нужна, — еле передвигая затекшие ноги, шеен брел ей навстречу.

— Так я заберу? — глаза женщины не отрывались от покачивающейся у самого берега посудины.

— Угу, — стоило ему кивнуть, как рыбачка забежала в воду и потянула лодку к берегу. Остальные женщины смотрели на неё с неодобрением и качали головами, о чем-то тихо переговариваясь между собой. Рустагир же не интересуясь больше судьбой лодки, продолжил путь к деревне.

За его спиной вскоре послышался топот и тяжелое дыхание. До ближайших домов негостеприимной деревушки оставалось всего ничего, когда догнавшая его рыбачка бесцеремонно схватила его за локоть.

— Э, добрый человек, — он обернулся и встретился с ней глазами. Обветренная кожа, ранние морщины, выцветшие на солнце волосы, повязанные обтрепанной косынкой. Такая же бедная женщина, как и сотни других. Но на сей момент единственное существо, которому было хоть какое-то дело до утомленного путника. — Спасибо вам, — она улыбнулась смущенно, показывая плохие зубы. — Может, э… вон там я живу… — она махнула рукой несколько правее по берегу, к окраине деревушки.

Рустагир молча воззрился на неё, не пытаясь скрыть удивления и недовольства. Под его взглядом рыбачка зарделась и опустила глаза.

— Ну… у меня ничего такого нету, за лодку, в смысле… только суп, и рыба… — она покосилась на товарок, навостривших уши. — Может, вы пообедать не откажетесь, добрый человек?

— Не откажусь. А муж твой? — при слове «обед» рыбачка показалась ему гораздо привлекательнее. — Что-то мужчин ваших не видно?

— Так, это… на промысле они. После заката вернутся, — теперь женщина улыбалась более уверенно. — А то что ж… лодка-то, хорошая, да.

Шеен кинул ещё один, более внимательный взгляд, на поселение. Судя по бедности хибарок и их ничтожному количеству, лошадей здесь не водится. Как и таверны.

— А до Найриссы далеко отсюда? — стараясь не отставать, шеен шагал рядом с рыбачкой.

— Да нет, близко совсем. Как через бухту и за мыс, так и Найрисса.

— Дорога-то какая?

— А что дорога? Вон, за пару часов на лодке дойти можно. А при попутном и того меньше.

И рыбачка, и её муж, вернувшийся сразу после заката, оказались на редкость нелюбопытными людьми. Им вполне хватило коротенького рассказа о бегстве с торгового судна перед нападением пиратов, чтобы они поохали сочувственно, покачали головами и предложили ему переночевать, а назавтра отвезти его на своей лодке до Найриссы. Когда шеен заикнулся о плате, рыбак только укоризненно помотал головой. Похоже, брошенная шееном лодка для этих людей оказалась достаточно ценной вещью. Впрочем, в этом Рустагир убедился на следующее утро, увидев, на чем выходят на промысел немногочисленные обитатели деревушки. То, что он презрительно назвал про себя жалкой посудиной, оказалось намного лучше той лоханки с парусом, что рыбак гордо именовал своей лодкой. Разве что никакой латанной тряпки над ней не болталось.

Как и обещала женщина, всего через два часа он благополучно высадился в Найриссе. И, попрощавшись с довольным рыбаком, отправился для начала в одну из гостиниц — подальше от порта и поприличнее. Пора уже было возвращаться к привычному достойному облику путешественника, исследователя и писателя, ничего общего не имеющего ни с какими пиратами и прочими подозрительными личностями.

* * *

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Кот в засаде. Кот, выбирающий мышку пожирнее. Светящиеся в темноте леса хищные, лениво прикрытые глаза. Кот наблюдает, и выжидает. Расслаблен в полной готовности к прыжку. Интересно, и кто тут мышка… Шу обернулась коконом невидимости и неслышно подошла к Тигренку. Близко, совсем близко, до него не больше шага… гибкая тень взметнулась незаметно глазу. Шу очутилась притиснутой к широкой груди, и горячие нетерпеливые губы впились в её уста.

Хилл позабыл обо всем, в упоении от её близости, её запаха, жара и податливости её тела, жадности её губ, рваного ритма её сердца. Она сбежала с этого дурацкого праздника к нему, она желала его, и ничего больше не имело значения. С трудом он вернулся в реальность, когда сильные тонкие ручки вцепились ему в волосы и потянули назад, от её сладких губ. Сияющие, счастливые, смеющиеся глаза, встрепанная прическа, раскрасневшиеся щечки, припухшие уста… как же она прекрасна, его принцесса.

— Тигренок, ты меня, случайно, ни с кем не перепутал? — он низко и чувственно рассмеялся в ответ, снова потянувшись к ней, — с мышкой там, или птичкой? — она отворачивалась, и его рот скользил по её скулам, ушкам, щекам в попытке добраться до губ. — Тигренок, перестань! Я не дичь… — он снова завладел её устами, и не отрывался, пока не кончился воздух в легких.

— Боги, ну что ты делаешь… — она никак не могла отдышаться, и тихо смеялась, уткнувшись в его ключицу, — если нас кто-нибудь увидит…

Хилл гладил её волосы, плечи, спину, вдыхал такой родной аромат кувшинок, и чувствовал себя безмерно счастливым. Ему достаточно было просто касаться её, и знать, что она будет с ним рядом, что они вместе вернутся сегодня домой, и проснутся утром тоже вместе… и не заглядывать дальше.


— Пойдем со мной, Тигренок, — шаловливо улыбнувшись, принцесса взяла его за руку и потянула из-под дерева. Хилл удивленно воззрился на неё, слегка упираясь. Что, Шу собирается вести его за руку у всех на виду? Его недоумение ещё сильнее развеселило Её Высочество:

— Нас никто не заметит, — она легонько поцеловала его в губы, привстав на цыпочки, и обвила его руку вокруг своей талии. — Мы с тобой призраки… только не наступай никому на ноги… — Шу захихикала, как девчонка, подложившая строгому учителю в карман лягушку.

Сейчас она больше всего напоминала Хиллу расшалившегося лесного духа, завлекшего случайного путника на ночной праздник эльфов и фей. Она скользила между не подозревающими о их присутствии парочками, подпрыгивала и пританцовывала, и устроила внезапный фейерверк над полянкой для танцев. Изумленные придворные застыли на миг, когда над ними запорхали огненные птицы, взмывая ввысь и рассыпаясь мириадами разноцветных падающих искр, и ароматными цветочными лепестками, и трепещущими мерцающими бабочками, садящимися на головы и плечи танцующим… когда цветы с деревьев взмахнули стрекозиными крылышками и оказались крохотными феями, перепархивающими с места на место, и засветились радуги над дорожками, а на них затанцевали забавные фигурки с пол-ладони ростом, притопывая башмачками и позванивая колокольчиками…

Озорная дриада сияла радостью, позволяла себя обнимать, и кидала на него из-под ресниц лукавые и соблазнительные взгляды, и он знал, что все это волшебство только для него, только потому, что она счастлива сейчас, с ним. Хилл, смеясь, поймал горсть мерцающих бабочек и рассыпал по её волосам, и увлек её в танце… они кружились, обнявшись, и сами себе казались призраками… или призраками были все остальные, не замечающие их люди. Так весело оказалось уворачиваться от них, чтобы не коснуться ненароком и не развеять чары невидимости, смотреть на недоумевающие лица дам и кавалеров, услышавших совсем рядом смех принцессы и оглядывающихся в безуспешной попытке её увидеть.

Довольные и немного задыхающиеся, Шу и Тигренок вбежали в беседку к Его Величеству. Кей и Зак удивленно воззрились на них, словно вынырнувших прямо перед столом.

— Вы тут ещё не всё съели? Нам что-нибудь осталось? — в отсутствие посторонних, в том числе слуг, Её Высочество не считала нужным обременять себя этикетом. — В чем дело, Кей? — Шу уселась на свободный стул. — Тигренок, садись за стол.

— Ты сегодня странная какая-то, — Кей с удовольствием смотрел на встрепанную и лучезарно улыбающуюся сестричку, и удивленно — на Тигренка. Куда подевалась его холодная невозмутимость? Юноша светился счастьем, и казалось, видит одну лишь принцессу.

— Правда? Может быть, — Шу повернулась к Тигренку, заметив его смущение. — Да, я, кажется, забыла вас познакомить. Ваше Величество, это Тигренок. Тигренок, это Его Величество. Зак, это Тигренок. Тигренок, это Закерим Флом, наш лучший друг, — принцесса шутливо изобразила придворный поклон. — Кей, дай-ка мне вон ту тарелку.

Несколько минут Кей рассматривал Тигренка, воодушевленно поглощающего ужин, и довольную сестренку, и думал о том, что совершенно не понимает её. Видно же, что эти двое только что целовались, и смотрят друг на друга влюбленными глазами… и при этом она держит своего мужчину в ошейнике! Нет, у неё с головой сегодня явно непорядок. Кею нестерпимо хотелось высказать Шу всё, что он думает по этому поводу, но не при Тигренке. Их споры с сестрой никого больше не касаются. И Зак, похоже, не прочь с ней побеседовать… интересно, интересно. Ещё интересней, сколько правды в свежей сплетне, которую с придыханием разносят её фрейлины. Не может такого быть, чтобы Тигренок заявился к официальному завтраку Её Высочества с дамами совершенно раздетым. Он же не сумасшедший, и не самоубийца? Да и вряд ли человек, устроивший такой скандал, смог бы легко отделаться. Уж скорее сестричка бы его на клочки порвала, не сходя с места. Или что похуже придумала бы, фантазия на всевозможные пакости у неё богатая. Нет, врут наверняка.

— Шу, как там насчет… — Зак не выдержал. Беспокойство за Мию не давало ему расслабиться ни на минуту.

— Я отправила её домой, Зак. Надеюсь, через пару дней с ней все уже будет в порядке.

— Может, ты всё же объяснишь мне, что же с ней произошло?

— Да, Шу, неплохо бы. Так что с Мией? — кажется, причина беспокойства Зака нашлась, подумал Кей.

— Да ничего страшного, Зак, не переживай. Просто ей досталось то, что ей не предназначалось.

— Исчерпывающая информация. Всё сразу понятно! Шу, скажи по-человечески.

— Кей, не надо. Я скажу по-человечески. Попозже, ладно?

— Можно бы и сейчас.

— Ладно. Она попала под заклятие, предназначенное мне. Так по-человечески?

— Так уже лучше. И что за заклятие? — Кей обратил внимание, что Тигренок как-то странно ушел в себя и попытался сделать вид, что его тут вовсе нет. Чем дальше, тем интереснее…

— А вот как только я разберусь, что за заклятие, так сразу вам и скажу. Зак, не делай круглые глаза, ничего ей не угрожает.

— Так-так. Уважаемый Тайный Имперский Агент, а не достаточно ли увиливать? От твоих ответов, дорогуша, больше головной боли, чем ясности. То есть один туман. Ты не в дипломатию тут играй, а объясни толком, у нас что, ещё один маг объявился?

— Кей, ну зачем тебе…

— Она ещё спрашивает! Навела тут тень на плетень, а нам волноваться. Что ты такого натворила, признавайся.

— Кей, отстань. Это мое личное дело, и ничье больше. Я тебе непременно всё объясню, но только не сейчас, пожалуйста.

Его Величество замолчал, с подозрением глядя на несчастную рожицу сестренки и смущенного Тигренка. Вырисовывающаяся картина его совершенно не радовала, но пока другого объяснения, меньше похожего на бред сивой кобылы, у него не находилось. Это тоже здорово смахивало на бред, но… с Её Высочества станется посадить на цепь не только менестреля, но и мага. Особенно если он совсем ещё молод и не умеет толком колдовать. И то, что творится с Мией, похоже на действие только одного заклинания — приворотного. Какому сумасшедшему придет в голову привораживать его сестренку?! Судя по тому, что он только что наблюдал собственными глазами, только одному. Да, дела… и смех и грех. Доиграется принцесса, ох, доиграется. Но выпытывать у неё подробности сейчас — дохлый номер. При Тигренке она точно ничего больше не скажет. Ну и ладно, самое позднее, завтра утром, она все расскажет. А пока можно и расслабиться немного. Всё равно переубедить эту ослицу, уж если она упрется, можно только совместными усилиями всей компании. И то не всегда.

— Ну хорошо, потом, так потом. Кстати, а ты не хочешь завтра выбраться в город? Осенние Гонки на носу, а я до сих пор не знаю, на кого поставить. Не пойду же я в «Хромую Кобылу» в таком виде? — Его Величество кивнул с отвращением на щегольской малиновый камзол, небрежно валяющийся на стуле рядом.

— В «Хромую Кобылу»? Давай. После сегодняшней мороки хоть на простые человеческие лица взглянуть. Да, и Тигренок с нами пойдет. Да, Тигренок? — Шу ласково коснулась его руки, и Хилл улыбнулся в ответ.

Вот как развлекается Его Величество, кто бы мог подумать! Король Валанты в «Хромой Кобыле», в известном притоне нелегальных букмекеров, собирающий сомнительные слухи о лошадях! Может, они ещё и ставки там же делают? Вот бы старый Буркало удивился, узнай он, что стал придворным трактирщиком. Интересно, а как же с драками? У Буркалы дня без хорошей потасовки, а то и двух, не проходит. Или эта славная компания ещё и с пьяным отребьем подраться любит? Судя по шальному блеску глаз Его Величества, запросто. Что за семейка! Прелесть! С таким королем не соскучишься.

Хилл слушал, как цвет высшего общества Валанты увлеченно и со знанием дела обсуждает бега и — ещё интереснее! — бои без правил, и любовался очаровательным и оживленным личиком принцессы. Он бы сам с удовольствием поучаствовал в беседе на столь интересную тему, но… Хилл рассматривал украдкой короля и его приятеля, Флома, и смеялся над своей сегодняшней ревностью. Похоже, он ненароком очаровал невесту этого самого Флома, так что повод для ревности есть вовсе не у Тигренка. Между Заком и Шу совершенно точно нет ничего, кроме дружбы, теперь Хилл видел это совершенно ясно.

Его Величество подождал, пока принцесса и её Тигренок окончат ужин, и позвал слуг, чтобы всё убрали. Шу, похоже, не хотела, чтобы кто-то ещё видел Тигренка на неподобающем невольнику месте рядом с королем, и Хилл переместился на пол у её ног. Вспомнив, что Её Высочество представила его обществу, как домашнего кота, он довольно усмехнулся — у кота есть свои привилегии. Например, котов положено чесать и гладить. Тигренок устроился поудобнее и положил голову ей на колени, одну руку запустив под длинную пышную юбку и поглаживая ножку в шелковом чулке. Принцесса не протестовала. Напротив, она расстегнула заколку, и его волосы рассыпались по её ногам, а она запустила в них обе руки, перебирая и лаская. Все, как и положено — Её Высочество гладит кота. Хилл даже мурлыкнул пару раз, отчего Шу тихонько засмеялась.

Время от времени в беседку заглядывали придворные, но Его Величество отсылал их обратно, предпочитая неторопливую, даже ленивую дружескую беседу. Шу почти не участвовала в ней, лишь изредка вставляя фразы. Ей было спокойно и хорошо просто сидеть рядом с братом, не заботясь ни о чем. Она перебирала светлые пряди, наслаждаясь их прохладным шелковистым прикосновением, и поглаживала Тигренка по щеке, по закрытым глазам, по губам, ощущая на пальцах его спокойное дыхание.


Вечернюю идиллию нарушило внезапное появление шиеры Тейсин. Бледная, с горящими решимостью глазами, она возникла на пороге беседки. Увидев Тигренка у ног принцессы, Мия побледнела ещё больше, но решительности не утратила.

— Ваше Величество, Ваше Высочество, — фрейлина присела в глубоком реверансе.

— Шиера Тейсин, — настроение девушки встревожило принцессу. Шу надеялась, что Мия уже давно дома, и позабыла о сегодняшних волнениях. Но, похоже, она всё это время бродила по парку в размышлениях, и доразмышлялась до чего-то не очень хорошего. — Что вам угодно?

— Ваше Высочество, пожалуйста, уделите мне несколько минут.

— Не здесь, шиера. Пойдемте, — Шу поднялась, напоследок потрепав поднявшего на неё виноватые глаза Тигренка по макушке, и направилась к выходу. Мия бросила на Тигренка отчаянный взгляд, и попыталась ему улыбнуться. Но принцесса жестко ухватила её за локоть и буквально вытащила её вон из беседки. Фрейлина шла рядом с ней, напряженная и взволнованная, не заговаривая первой. Её Высочество отвела Мию подальше от придворных, в изящную ротонду в другой стороне сада, и отпустила. Шу строго смотрела на фрейлину, не собираясь облегчать ей разговор. Наконец, Мия вздохнула, и решилась.

— Ваше Высочество, — в её голоске слышались сдерживаемые слезы, — прошу вас, отпустите его.

Шу молчала.

— Ваше Высочество, пожалуйста! Здесь какая-то ошибка, он же не преступник, Ваше Высочество! Вы же сами видите, он не может быть рабом. Он такой добрый, и талантливый, и… — Мия примолкла, борясь со слезами. Шу не отвечала.

— Пожалуйста, Ваше Высочество! Для вас он всего лишь игрушка, вы можете завести себе ещё дюжину таких… а для меня… это моя судьба, Ваше Высочество, я люблю его! Пожалуйста, отпустите его! — Мия взволнованно и прерывисто дышала, упрямо вздернув подбородок и глядя принцессе прямо в глаза.

— С какой радости?

— Как… но я люблю его!

— И что?

— Но… но… я не смогу жить без него!

— А вы не забыли поинтересоваться у самого Тигренка, чего хочет он?

— Он хочет быть со мной.

— Это он сам вам сказал?

— Не издевайтесь, Ваше Высочество! Вы сами заколдовали его, и он не может говорить!

— Тогда откуда такие выводы?

— Он… он так улыбался мне, и танцевал со мной, и его гитара… я поняла, что он любит меня, когда он играл утром…

— Там было двенадцать девушек, Мия. С чего вы взяли, что он играл именно для вас?

— Я чувствовала это! Я знаю! Он так несчастен в неволе! Зачем, зачем вы держите его?! Он же вам не нужен! Зачем вам человек вместо кота! Он же надоест вам через неделю, и вы убьете его… — девушка испуганно умолкла, и зажала себе рот, осознав, что только что сказала. Принцесса стояла перед ней, неподвижная и спокойная, как изваяние, в её глазах не отражалось ничего, кроме темноты.

— Не вам решать, шиера, что мне делать с моим невольником. И вы могли бы немного подумать головой. Чего вы требуете? Отпустить? Или подарить его вам? Что вы будете с ним делать, шиера?

— Я… я буду любить его…

— Любить… я не спрашиваю вас, нужна ли ему эта ваша любовь. А вот что, кроме любви, Мия? Что вы знаете о нем? Готовы ли вы связать свою жизнь с абсолютно незнакомым вам человеком? Готовы ли вы выйти замуж за простолюдина?

— Он не может быть простолюдином! Он благородный человек, я не сомневаюсь в этом!

— Да? Вы знаете, кто он и откуда? Не всем достаточно благородства души, Мия. Над вами будет потешаться всё общество. И что вы будете делать, если Тигренок надоест вам через неделю? Выгоните его? Продадите?

— Как вы можете так говорить! Я люблю его! Вы не понимаете, что это значит, любить! Вы никогда и никого не любили! Для вас это просто развлечение, игра, а для меня — вся жизнь! — Мия осеклась, увидев странное выражение глаз принцессы. Она уже не боялась колдуньи, ей было всё равно, что та сделает с ней. Она боролась за свое счастье, и не думала ни о чем больше. Но то, что она увидела… жалость. Понимание и сочувствие. И боль. Острую, непереносимую боль — оказывается, Тёмные колдуньи тоже что-то чувствуют…

— Мия, не тебе судить. И, возможно, не мне, — Шу говорила тихо и устало, — я не отпущу Тигренка, и не подарю его тебе. Не потому, что не уважаю твои чувства. Он действительно стоит любви, Мия, но иногда не это главное. Ты видела его сегодня первый раз в жизни, и ради его прекрасных глаз готова растоптать собственное будущее. Тебе же всего шестнадцать лет! Задумайся на минутку, на что ты себя обречешь, если я тебе уступлю сегодня? Задумайся о тех людях, которые любят тебя. Об отце, например. Будет ли рад барон бесчестию дочери?

— Отец сделает всё для моего счастья!

— И чего ему это будет стоить?

— Ничего!

— Ты уверена? Он мечтает видеть свою единственную дочь навсегда изгнанной из общества? Презираемой? Обреченной на неравный брак?

— Почему изгнанной? Почему презираемой? Разве можно презирать того, кто выходит замуж по любви?

— Девочка моя, ты о ком сейчас говоришь? О своих подружках, перемывающих косточки всем и вся? Осуждающих любого, что осмелится надеть шляпку неподобающего фасона?

— Но вы то, вы… показываете всем своего любовника нагим, и… — Мия опять замолкла, поняв, что только что сорвалось с её языка. Любовник принцессы… она требует себе любовника принцессы… ну и что! У принцессы их и так предостаточно!

— Вот будешь принцессой, тогда и плюй на свою репутацию. Кстати, ты уверена, что мне удастся хоть когда-нибудь выйти замуж? Нет? — Мия растерянно покачала головой, вспомнив, что иногда говорили её подружки про Её Высочество.

— Посиди дома, Мия, и подумай хорошенько. Обо всем. Я обещаю тебе, что в ближайшую неделю я Тигренка не убью. Ты ведь этого боялась?

— Да, Ваше Высочество… но…

— Никаких но. Не испытывай мое терпение. Если я увижу тебя ещё раз, пока не разрешу появиться здесь, отправишься в монастырь. Гвардейцы тебя проводят до дому.

— Как вам будет угодно, Ваше Высочество, — шиера Тейсин склонила голову, проигравшая сражение, но не оставившая надежды победить в кампании.


Вслед за принцессой Хилл зашел в её покои, немного растерянный и недоумевающий. Она вернулась после разговора с Мией строгая и задумчивая, всё её веселье исчезло и развеялось, словно утренний туман. Она не сказала ему ни слова, ни разу больше не посмотрела в его сторону. Что ей такое наговорила фрейлина? Почему Шу вдруг стала совсем чужой и равнодушной? Хиллу хотелось стукнуть себя как следует за идиотскую утреннюю выходку. Болван, сам всё испортил. Хилл попытался взять её за руку, заглянуть ей в глаза… непроницаемая маска холодности, даже её аура свернулась в зеркальный кокон, не позволяя увидеть и понять, что с ней происходит.

— Иди к себе, — и это всё, что он услышал от неё. Принцесса сразу ушла к себе в спальню и закрыла дверь.

Восемь шагов к окну, восемь шагов обратно. Разобранная холодная постель, на которую смотреть противно. Пустота и обида внутри. И сна ни в одном глазу. За окном щербато ухмыляется луна, кричит ночная птица, шелестят сонно ветви… восемь шагов туда, и восемь обратно. И сакральный вопрос — что делать? Ждать? Кто знает, чего тут можно дождаться. Если Её Высочество сердита, лучше не попадаться ей на дороге. Что же такое ей наговорила эта девица? Если весь тот бред, что и ему… но не могла же Шу ей поверить? После того, как… демоны, при одном воспоминании о сегодняшнем утре Хилл начинал задыхаться, его кожа горела, словно она снова прикасалась к нему. Неужели? Но она же не может не видеть, как он влюблен. Боги, он дышать не может вдали от неё! Хилл прислонился лбом к прохладному стеклу, стремясь погасить причиняющее боль желание. Коснуться её, только коснуться! Увидеть её глаза, вдохнуть запах… может быть, она просто злится на него? Может быть, если попросить прощения… но как? Ещё раз принести ей цветок? Прошлый раз она его чуть не убила за ослушание… Хилл метался по комнате, иногда останавливаясь и прислушиваясь. Её голос? Она зовет? Нет, просто ветер за окном…


По комнате гулял ветер, шепча и колыхая прозрачные шелковые занавески. Она смотрела в зеркало, и не могла понять, что на уме у незнакомки за стеклом? Что, кроме ветра? Слова Мии, что она не знает, что такое любить, не давали ей покоя. Что, если Мия права? Почему она называет это любовью, если это чистой воды эгоизм? Как она сама похожа на девчонку, недавно выкрикивавшую ей в лицо — я, мне, для меня… в чем отличие? Только я, мне и для меня… а он? Ему? Для него? Что она может дать ему, кроме унижения и постоянной опасности? Какое она имеет право обрекать его на такую жизнь? И с чего она сама взяла, что он влюблен в неё? С того, что он хочет её? Что он занялся с ней любовью? И что?! Какой у него был выбор? Или ему надо было снова позволить избить себя? Шу смотрела на незнакомку в зеркале и стыдилась её. «Сексуально озабоченная маньячка. Колдунья психованная. Конечно, он займется с тобой любовью, жить-то хочется». Маньячка в зеркале не отвечала, изображая из себя умудренную и загадочную волшебницу. «Тьма. Тьма твой удел, и что ты рыпаешься? Смирись. Успокойся. Не дано тебе воспарить к небесам, крылышки не те. Посмотри на себя, загадочная. Эгоизм и жестокость, вот твоя суть. Ты можешь сколько угодно морочить голову хоть всей Империи, но себя-то ты не обманешь. Любовь — это не твое. Не хватит у тебя духу отказаться от мужчины, даже если он спит с тобой ради спасения собственной шкуры. Даже если ты знаешь, что единственное, что ему от тебя надо, это чтобы ты просто о нем забыла. Всё. Он проснется на следующее утро где-то очень далеко, и вспомнит тебя разок. Как страшный сон». Лицо в зеркале оставалось таким же холодным и безразличным. И в глазах плескалась та же тьма.

Снова шелест ветра, влажные и холодные прикосновения осенней ночи. Ветер шепчет и скрипит, словно… дверь? Нет, наверное, показалось. Шу снова уставилась на порождение тьмы в зеркале. И за плечом зазеркальной принцессы беззвучно возникла фигура. «Вот, уже бред начался» — она отвернулась от зеркала, но фигура никуда не исчезла. Он стоял перед ней на коленях, склонив голову, покорный и обнаженный. Шу с трудом выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Уходи. Ты не должен.

Он не шевелился.

— Иди к себе. Я не желаю тебя видеть, — боги, как же хочется протянуть руку и дотронуться до струящегося золота, как хочется снова почувствовать жар его губ… — уходи.

Он поднял голову, и она увидела его глаза, полные тоски, и боли, и вины… его губы, беззвучно шепчущие — пожалуйста, не гони меня! — и плетку в его протянутых руках… предлагающую наказать его, если она сердита, только не прогонять…

— Тигренок, зачем… — она не могла пошевелиться. Что он делает? Зачем?

— Пожалуйста, Шу… — она видела слезы, стоящие в его глазах, ей казалось, что его боль убивает его…

Она заставила себя пошевелиться, забрать из его рук плеть, чтобы выбросить её… и он улыбнулся с облегчением.

— Ты простишь меня, Шу? — боги, о чем он? За что простить? — Пожалуйста… — его губы дрогнули в мольбе, и он склонился к её ногам.

— Не надо, милый, не надо… — Шу наконец откинула плетку в сторону и дотронулась до манящих прядей, вздрогнув от острого ощущения, и почувствовав его судорожный вздох, — не надо, поднимись…

Вина, боль, желание, надежда, нежность… она тонула, задыхаясь, в синих глазах, снова обращенных к ней. Он обнял её колени, и потерся о них лицом, поймал её руки, целуя каждый пальчик, и привлек к себе, поднимая на ноги, позволяя почувствовать свое пылающее, напряженное тело. Он бережно расстегнул пуговки на её платье, и, спуская его с хрупких плеч, следовал за ним горячими нетерпеливыми губами, вынимая её из одежды, словно жемчужину из раковины…

Шу таяла и горела в его руках, ласкала обнаженное тело, такое родное, прекрасное и желанное, целовала его, падая вместе с ним на постель, и понимала, что ей неважно, почему он это делает, неважно, почему он снова пришел к ней, и не имеет никакого значения, кто и что скажет или подумает о ней. В любом случае Тигренок принадлежит ей, и никуда она его не отпустит.

Глава 17

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Его Величеству надоело ждать. Они с Заком уже успели и размяться на свежем воздухе со шпагами, и позавтракать не спеша, а Её Высочество так и не соизволила явиться. Собирались же в город, от дворцовой суеты подальше! Вон, уже особо нахальные придворные у дверей топчутся, в надежде на продолжение вчерашнего. Что б им дома не посидеть? Кей досадливо взглянул на лакея, доложившего о появлении в приемной ещё одного хлыща.

— Скажи всем, я занят. Весь день. Государственными делами особой важности. И пусть не отсвечивают тут — меня всё равно нет, и до завтра не будет! — слуга молча поклонился и исчез. Сейчас побежит её Высочеству Регентше доложит, что Его Величество государственными делами интересоваться изволит. Да уж, поинтересуешься с ней. Из зала совещаний его теперь чуть не на ручках выносят. Ах, не забивайте вашу юную пустую голову всякой ерундой! Лучше наслаждайтесь отдыхом! Мы обо всем позаботимся, Ваше Величество, идите лучше напейтесь, или по борделям пошляйтесь, а ещё лучше — шею себе сверните в темном переулке, Ваше Величество. Для блага Отечества.

— Что ты ухмыляешься? Может, каждый день им балы с банкетами устраивать предложишь? — Зак на сердитое рычание приятеля только рассмеялся и запустил в Его Величество яблоком. Кей поймал его на лету и машинально укусил.

— А что? Устраивай. Только без меня, ага? — Зак увернулся от надкусанного яблока и вздохом притворного сожаления проводил его полет в открытое окно. — Что ж вы так неосмотрительно монаршьей милостью разбрасываетесь, Ваше Величество? А вдруг на недостойную голову свалится? Вы бы уж прицеливались получше. А то ещё в приемную выгляньте и туфлей их, туфлей! Особо отличившихся. Будут потом хвастаться, сам король туфлей пожаловал, на ленточке носить вместо ордена, и всем показывать…

Кей расхохотался. Чудная идея, учредить орден Утренней Королевской Туфли! Сестренке бы понравилось.

— Ладно, пошли, разбудим Её Высочество. Сколько можно дрыхнуть? И вообще, заставлять Наше Величество ждать — чревато последствиями. Могу ведь и туфлей, туфлей… — тут расхохотались оба, представив себе, как встрепанная сердитая принцесса с ругательствами гонится за ними с этой самой туфлей наперевес.

— Кей, а ты уверен, что Её Высочество нас туфлей не… — приступ смеха помешал Заку довести мысль до конца. — Может, она там вовсе и не дрыхнет?

— Что за гнусные инсинуации? Уж не хотите ли вы намекнуть, что Её Непогрешимое и Высоконравственное Высочество может в сей ранний предполуденный час заниматься таким аморальным делом, как чтение замшелых талмудов? Или вы намекаете, что Её Высочество не будет счастлива нас видеть? О, как вы низко пали… — Его Величество встал в обличительно-торжественную позу, и простер указующую царственную длань в сторону лейтенанта Флома, валяющегося в кресле у окна и слегка подрыгивающего ногами.

— Как можно, Ваше Величество! Это она от избытка счастья, что лицезреет венценосную особу… — Зак приложил руки к груди для большей убедительности. — Такая честь! Её Высочество умилится и прослезится, не иначе!

— Ладно, пошли.

— Только после вас, Ваше Величество! Вдруг все-таки туфлей?

— Как? И это мой лучший друг? А кто поклялся защищать Наше Величество от всех опасностей?

— На бешеных василисков мы не договаривались.

— И ты отпустишь своего короля на верную гибель в лапах ужасного чудовища?

— Я-то думал, ты собрался свою сестренку разбудить… а мы в поход на монстра идем… о как…

— Не вижу разницы.

— Не, давай лучше на манитикора поохотимся.

— Да ну, зачем редкую зверюгу изводить?

Подначивая друг дружку и смеясь, юноши через комнаты Зака, а дальше по черной лестнице, — попадаться на глаза придворным совершенно не хотелось обоим, — добрались до апартаментов принцессы. Внизу, в гостиной, её не оказалось, и Кей, несмотря на страшные рожи, которые корчил Зак, предупреждая об опасности соваться к василиску в нору, пошел напоминать Шу о её обещании отправиться сегодня в город.

Ещё с лестницы Его Величество услышал довольное воркование принцессы и не менее довольный мужской смех, прерываемые красноречивыми паузами. Предсказание Зака насчет туфли приобретало всё большую достоверность — Её Высочество явно не почивать изволили. Обычно Шу чувствовала приближение брата ещё когда он только подходил к её дверям, сегодня же ей явно было не до того. И Кей незамеченным поднялся до её спальни. Сквозь разноцветную стеклянную дверь ему открылась изумительная картина — Её Высочество завтракает в постели. То есть Тигренок кормит свежей клубникой Её Высочество, а Её Высочество Тигренка, без помощи рук, но зато очень увлеченно. Кей постучал в дверь поскорее, пока завтрак принцессы не перешел во что-нибудь ещё более увлекательное.

Едва раздался стук в дверь, Шу мгновенно оказалась завернутой в простыню и спрятанной за спиной настороженного Тигренка. Её порадовала и несколько рассмешила его реакция — не раздумывая, первым делом загородить собой её, словно ей может грозить какая-то опасность в её собственных покоях. Но это оказалось так приятно… что оберегает и защищает не она, а её.

— Кей, какого демона? — Шу аккуратно накрыла простыней и Тигренка, нечего малышей смущать такими откровенными видами.

— Кто-то обещал сегодня с утра составить нам компанию! А уже почти полдень.

— Да ну! У меня часы отстают! И вообще, не видишь, я сплю!

— Неа, не вижу! Хочешь, я тебе будильник подарю? Или два?

— Вот спасибо! Кей, имей совесть, уйди!

— А? Кого иметь? Я с незнакомыми дамами не общаюсь!

— Кей! Проваливай!

— Что? У тебя пол провалился? Какое безобразие!

— Ладно, ладно, сейчас мы придем. Дай хоть одеться спокойно, тролль настырный!

— У тебя три минуты! Время пошло!

Его Величество дождался-таки хоть и не туфли, но, по крайней мере, подушки, запущенной в него сестренкой, и удалился с чувством выполненного долга.

Король нравился Хиллу всё больше и больше. С одной стороны, ведет себя с сестрой, как и положено наглому младшему братцу — сует нос, куда не просят, насмехается и дразнит. А с другой — мало какой брат удержится и не полезет сестру воспитывать, застав в её постели обнаженного мужчину, не мужа, разумеется. И как забавно они переругиваются, сразу чувствуется, что любят друг друга.

— Тигренок, милый, ты хочешь пойти с нами в город? Будет весело, — принцесса обняла его за шею и заглянула в глаза.

Хилл кивнул, и она улыбнулась так радостно, что он не удержался и снова поцеловал её. Выпускать Шу из рук не хотелось совершенно, но с Его Величества станется ещё разок к ним наведаться. Вспомнив, что вся его одежда осталась внизу, в кабинете, Хилл завернулся в простынь, и, надеясь, что Его Величество расположился не там, пошел одеваться. Шу проводила его лукавым и нежным взглядом и принялась одеваться сама. Через пару минут она спустилась в кабинет, сияя свежеумытым личиком, в белой мужской рубашке и плотных штанах с ярким поясом похожая на мальчишку лет пятнадцати. Очень милого и очаровательного мальчишку.

— Подожди немного, мне надо поговорить с Кеем, ладно? Я тебя позову, и тогда спускайся, — она ехидно подмигнула, — без гитары и одетым.

— Ну, с добрым утречком вас, Ваше Высочество! — Зак вредный и насмешливый выглядел несравненно лучше Зака обиженного и страдающего. Правда, за его ёрничаньем проглядывало вчерашнее беспокойство.

— А где же твой… Тигренок? — Кей не удержался от мелкой подначки, вложив в слово «Тигренок» весь свой запас ехидства.

— Будет вам… Тигренок, — Шу передразнила братца. — Ладно, Кей, ты хотел вчера кое-что у меня спросить… так спрашивай.

— Не может быть! Нам откроются страшные тайны! О, великий оракул, поведай же недостойным смертным великую древнюю мудрость! Укажи путь к несметным сокровищам…

— Не хочешь? Ну и слава Хиссу…

— Хочу, — Его Величество вмиг сбросил маску шута и посерьезнел. — Кто такой Тигренок?

— Ты сам видишь. Мой невольник, домашний кот и так далее.

— Твой любовник, менестрель и маг. Ага, вижу.

— Ну, так зачем тогда спрашиваешь?

— Какого демона ты надела на него ошейник и заставила молчать? Это ведь твоих рук дело, не так ли?

— Молчание — да. А ошейник — нет. Я его купила, как обычно, у Биуна.

— Ладно. А как он оказался у работорговца?

— Понятия не имею.

Кей несколько опешил. Чтобы его сестра чего-то не знала, и спокойно в этом признавалась? Очень подозрительно.

— Угу. Давай-ка всё по порядку. Что ты вообще о нем знаешь, кроме того, что он маг и музыкант.

— Многое, — Шу лукаво улыбнулась, — но тебя интересует не это, как я понимаю. Так вот. Я не знаю, ни как его зовут, ни откуда он, ни как оказался у работорговца. Я не знаю, почему он до сих пор не умеет пользоваться своей магией как следует. Да, Зак, ты верно догадался, что Мие досталось от него. У нас с Тигренком не все так просто, как мне бы хотелось…

— А что мешает тебе с ним просто поговорить? И снять с него этот ужасный ошейник? Тебе не кажется, что держать мага в рабстве — не лучший способ добиться его любви?

— Кей… я когда-нибудь давала тебе повод считать меня абсолютной идиоткой, не понимающей, что и зачем она делает?

— До вчерашнего дня — нет.

— Очень приятно… я бы с удовольствием с ним поговорила, и дала бы ему свободу… но есть некоторое но, Кей, — принцесса замолчала, уставившись в пол. Её предчувствия казались ей самой довольно странными, но никуда не делись.

— Ну и? Какие тут могут быть но? Ты что, боишься, что, став свободным, он тебя оставит?

— Что-то вроде… — признаваться в этом было и больно, и обидно, и просто унизительно. Но врать брату… не хочется, да и бесполезно.

— Шу, ты что? Ты серьёзно? — Кей чуть не рассмеялся, но вовремя прикусил язык. — Он же влюблен в тебя, как… как… — обзывать её любовника мартовским котом было как-то неловко, — ты что, не видишь? Эй, тебя по голове, случайно, не били в последнее время?

— Кей…

— Что Кей? Да слепому видно, что этого Тигренка от тебя не оторвать никакими силами! Ты хоть замечаешь, как он на тебя смотрит? И, если даже он не умеет толком пользоваться своей магией, вряд ли он настолько промахнулся? Вместо отворота приворот — это не слишком ли?

— Да нет, не настолько, конечно… но там тоже не всё так однозначно… просто я знаю, что получится, если я его сейчас отпущу. Даже если я всего лишь разрешу ему говорить… пойми, Кей, я не могу взять и отказаться от него. Пока есть хоть какой-то шанс… хоть крошечный шанс, что я не потеряю его…

— Шу, но почему?

— Что почему?

— Почему ты так уверена…

— Я просто это знаю. Кей, я не могу объяснить тебе, это можно только почувствовать… это как цвет, или запах… только не цвет и не запах, а вероятности. Немного похоже на фехтование, когда ты знаешь, как поведет себя твой противник в следующий момент, к чему приведет тот или иной удар… только противника не видно.

— Ох, Шу, как у тебя все сложно.

— Да уж. Мне бы чего попроще, братик…

— Ты его любишь?

— Да. Люблю.

— А как же твой маркиз?

— Кей, не усложняй ещё больше, ладно? Я надеюсь, что Дайм поймет, но… давай не будем об этом, пожалуйста.

— Шу, а ты говорила Тигренку, что любишь его?

— Нет, и не скажу.

— Может, стоит?

— И как ты себе это представляешь? Дорогой, я тебя люблю, но ошейник не сниму и говорить не разрешу. Не бред ли?

— Нда… хорошо нам, простым королям…

— Ага, хорошо вам. Вот женишься ни своей Таис, и никаких проблем.

— Скорей бы. Я по ней соскучился.

— Скоро увидишь. Урман вроде собирался её на Осенний бал привезти.

— Да? Это он сам сказал или ты догадалась?

— Какая разница? Будет твоя Таис на балу, будет.

— Это радует. Надеюсь, она меня не успела забыть за эти три месяца…

— Ладно тебе, Кей… Зак, не смотри на меня с такой укоризной. Получишь свою шиера в целости и сохранности.

— Не будь на Тигренке ошейника, я бы ему… не мог промахнуться в другую сторону.

— Не злись, Зак. Он не виноват…

— Не злюсь я. Где он там? Пора бы, наконец, идти.

Шу позвала Тигренка, наложила на всех изменяющие чары, все вместе они зашли за Эрке с Балустой, и отправились развлекаться.


— Эй, не приставай к моей девушке!

— Девушка, вы его девушка?

— Этого пьяного придурка? Да ни в жизни!

— Слыхал? Отстань от красавицы! — молодой наемник снова склонился к ушку симпатичной девицы. — А как зовут тебя, красавица?

— Митта, красавчик. А тебя? — девушка кокетливо повела округлым плечиком и выставила вперед грудь, приподнятую тесным корсажем и соблазнительно выглядывающую из белой блузы с кружевами.

— А меня Кей. Потанцуем?

— Потанцуем. У тебя имя, как у нашего короля, — влажные карие глазки сияли, щечки разрумянились в предвкушении.

— Эй, невежа! Это моя девушка! Она со мной танцевала! — пьяненький ремесленник полез к наглому вояке с кулаками. Наемник не выглядел опасным противником, будучи почти на голову ниже и почти вдвое легче здоровенного кожевенника.

— Уйди, кабан немытый! — Митте не улыбалось снова оказаться с оттоптанными ногами и трещащими в медвежьих обьятиях ребрами. — Не буду я больше с тобой танцевать!

— Не волнуйся, милочка, — шепнул Кей девице и поймал кулак ремесленника в полете, и, используя инерцию его же движения, завернул ручищу тому за спину и отправил носом в землю. Детина попытался встать, но зарычал от боли — любое движение грозило вывернуть руку окончательно, а то и сломать.

— Не пора ли тебе домой, невежа, — голос наемника был тих и спокоен, но спорить с ним кожевеннику как-то уже расхотелось.

— Угу, — сдаваясь, промычал детина, и юноша отпустил его, давая возможность подняться. Кожевенник с кряхтением встал, готовый к тому, что прыткий молодчик продолжит тыкать его мордой в мостовую, как он сам непременно поступил бы на его месте, но тот дружелюбно ухмыльнулся и бросил ему монетку со словами:

— Иди, выпей за здоровье нашего доброго короля.

Детина довольно улыбнулся — а не плохой парень это наемник, и за короля грех не выпить. Юноша подхватил Митту, польщенную тем, что из-за неё подрались мужчины, а ещё более тем, что ей достался такой славный кавалер, легко справившийся с вечным задирой кожевенником, и закружил в танце.


Веселая компания царственных особ развлекалась напропалую. Для начала завернули на ипподром, просочились в служебные помещения, выудили из обслуги и жокеев массу полезной информации и ещё больше просто слухов и сплетен. Затем пообедали в довольно приличном заведении неподалеку от Центрального базара, заодно обсудили с заезжими купцами перспективы торговли шерстью и сукном в предверии зимы, и выслушали мнение торговой публики о новых налоговых правилах, введенных Регнтшей. Коммерсанты так расхвалили Её Высочество, что настроение Кея и компании здорово испортилось, до тех пор, пока один из купцов, самый старый и недоверчивый, не высказал здравую мысль о том, что если казна вдруг дает послабление в одном месте, непременно жди неприятностей с другого боку. После чего дискуссия плавно перешла на тему — каких подвохов ждать от новой власти. Ошалев несколько от политики в интерпретации простого народа, честная компания направилась на базар, проветриться.

Странновато было Хиллу идти по родным базарным рядам, встречая множество знакомых лиц, даже столкнувшись с одним из новых учеников Мастера, и оставаться при этом неузнанным. Старые привычки всё же взяли свое — кошель из кармана какого-то ротозея незаметно перекочевал в карман мнимого наемника, как обычно, прямо перед носом другого воришки. Тот вздумал было возмутиться, но Хилл состроил в его сторону свирепую физиономию и красноречиво похлопал по рукоятке меча на боку. Монет в кошеле оказалось немного, но Хилл рассудил, что лучше мало, чем пусто.

В веселом и деловитом базарном гаме компания разделилась. То есть Её Высочество попросту не захотела идти смотреть местные базарные развлечения — петушиные бои и собачьи бега, и договорилась с остальными встретиться через пару часов на улице Оружейников. Бродить вдвоем с принцессой Хиллу понравилось несравненно больше. Доверив присмотр за братом капитану Ахшеддину, Шу позволила себе расслабиться и окунуться в яркую суету маленького торгового мирка. Она разом будто сбросила с плеч несколько лет и незаметное для постороннего глаза напряжение и настороженность, подобающие, скорее, лазутчику во вражеском лагере, а не девушке, прогуливающейся по базару в сопровождении симпатичного кавалера. Глядя на то, как Шу расцвела и оживилась, Хиллу не составило труда догадаться, что подобные моменты свободы ото всех забот выпадают ей не так уж часто. Принцесса теперь походила на девчушку, приехавшую в большой город впервые за год — сияющие глаза, разрумяненные щечки… и, наконец-то, она позволила себя обнять.

Они бездумно прохаживались по рядам, иногда останавливаясь у заваленных всякой всячиной прилавков и рассматривая безделушки. У одного из торговцев её внимание привлек яркий расписной платок из тонкого шелка. Толстенький ирсидец, видя интерес к своему товару, принялся один за одним вытаскивать платки и картинно взмахивать ими в воздухе, и уговаривать благородного воина порадовать прекрасную шиера чудной обновкой. Но Шу только взглянула на Хилла виновато и потянула его прочь. Юноша чуть не рассмеялся — не принцесса, а клубок противоречий. Сначала ничтоже сумняшеся представить его высшему свету домашним котом, а потом переживать из-за того, что он может почувствовать себя неудобно на базаре без денег. Упасть не встать! Притянув её к себе хозяйским жестом, Хилл подмигнул торговцу и кинул ему серебряную монету. Выражение глаз принцессы в этот момент повергло Лунного Стрижа в ещё большее веселье — Её Высочество явно привыкла сама преподносить сюрпризы, а не получать их. На невысказанный вслух вопрос, откуда у него взялись монеты, Хилл наивно похлопал глазами, в точности скопировав её манеру, и ухмыльнулся. Шу благоразумно не стала углубляться в эту тему, предпочтя радоваться жизни, а не выискивать лишних поводов для волнений. Она повязала платок вместо пояса, не менее наивно улыбнулась, и, привстав на цыпочки, поцеловала Хилла в губы прямо на глазах у довольного торговца.

Для полного соответствия образу дикой провинциалки Её Высочеству не хватало только леденца на палочке. Чуткий к театральным эффектам менестрель не преминул исправить досадное упущение, и у выхода с базара выбрал у лоточницы самого огромного и яркого сладкого монстрика (предполагалось, что это какой-то зверь, но наука в лице Хилла опознать его так и не смогла), и торжественно ей вручил. Так они и прогуливались по городу, обнимаясь, вдвоем уничтожая сахарное чудище, и чувствуя себя влюбленными подростками, впервые удравшими от строгих родителей на свидание.

Через пару часов Шу с Тигренком добрались до улицы Оружейников. Как оказалось, место для встречи с остальной компанией было выбрано чрезвычайно удачно. Один из мастеров-оружейников выдавал сегодня дочь за молодого мастера-кожевенника с соседней улицы, и площадь Трёх Рыцарей, на которую выходили обе улицы, галдела, плясала и веселилась, запруженная гостями и просто соседями. Его Величество уже успел органично вписаться в толпу и подцепить какую-то миловидную девицу, как, впрочем, и Зак. Эрке с Балустой тоже не остались в стороне и лихо отплясывали вместе со всем народом что-то зажигательное под бодрое пиликанье скрипки и задорное повизгивание дудочек в руках уличных музыкантов. Хилл тут же ухватил принцессу и повлек в самую гущу развлекающегося люда, танцевать.


Подозрения Хилла о том, что его король не дурак подраться, подтвердилось этим вечером в полной мере. Лунный Стриж даже подумал, что репутация «Хромой Кобылы», как одного из самых неспокойных кабаков столицы, активно поддерживается именно Его Величеством. Да и Её Высочеством тоже. Эти двое так профессионально нарывались на драку, а потом с таким упоением колошматили по головам забулдыг пивными кружками, получая от процесса явное наслаждение, что Хилл только диву давался. Поначалу он опасался слегка, что хрупких девушек затопчут в потасовке, но опасаться стоило скорее за всех остальных, подвернувшихся им под руку. Шу в образе девы-наемницы была просто неподражаема. Он сам с большим трудом удержался в образе безобидного менестреля, и не расшвырял в момент нетрезвый сброд. Оказывается, проявить милосердие, когда на любимую девушку прет вонючий мужик с явно недружественными намерениями и замахивается на неё табуреткой, а эта шебутная зараза его ещё и дразнит, невероятно трудно. Мужик отделался всего лишь парой переломов, когда Хилл совершенно нечаянно неловко поскользнулся на пролитом пиве и врезался сапогом ему в коленную чашечку, а потом очень неловко, и абсолютно без всякого умысла уронил на него лавку и потоптался сверху… Лунный Стриж сильно пострадал в этой драке — у него разболелся живот от смеха. Никогда раньше он не понимал изысканного народного удовольствия, дебоша с погромом. Но после вчерашнего бала… воистину, неземное наслаждение. Особенно если представить себе физиономии придворных, доведись им увидеть невинные развлечения монарха.

Шестеро наемников, напившиеся вусмерть дерьмового вина, предусмотрительно превращенного Шу в виноградный сок, разнесли в таверне всё, что только можно было разнести. Его Величество порывался ещё и дождаться горе-гвардии капитана Труста, заявляя, что городской страже надо поддерживать форму, но остальная, чуть более благоразумная, шайка его оттуда увела. Бедный Буркало на протяжении всей потасовки не высовывался из-за стойки, только горько вздыхал и вслух подсчитывал убытки, и безнадежно грозился пожаловаться на господ наемников всем, вплоть до бургомистра. На что нежная и трепетная принцесса запустила в него последним уцелевшим кувшином отвратительного пойла и посоветовала заткнуться и не портить господам наемникам честное веселье. Она же, кстати, и обронила у ног горестно стенающего Буркалы кошель на покрытие убытков. Судя по тому, как быстро этот кошель исчез в кармане не прекращающего жаловаться на тяжелую долю трактирщика, этот финт проделывался не впервые.

* * *

239 год. Найрисса, за неделю до Осенних гонок.


Оставшийся путь до столицы Валанты оказался легким и приятным. Даже солнечная сухая погода благоприятствовала скорейшему продвижению к цели. Не задерживаясь в Найриссе дольше необходимого, шеен Рустагир сразу же после обеда выехал по Имперскому тракту в сторону Суарда. Скорости ради он потратился на дорогущего аш-тунского коня, пегого стройного красавца с высокими бабками и строптивым нравом, буквально за час полностью сменил гардероб, снова превратившись в благородного шера таинственного происхождения. Перед отъездом шеен успел и заглянуть в филиал Гномьего Банка, чтобы пополнить запас финансов на дорогу.

В дорогой покупке раскаяться не пришлось — как и обещал барышник, содравший за коня втридорога, долгогривый оказался и быстр, и вынослив. Весь путь из Найриссы в Суард удалось проделать за семь дней, останавливаясь только на ночлег в придорожных тавернах. На исходе седьмого дня среди холмов, покрытых виноградниками, показались предместья столицы. Пасторальная картина навевала на путника светлое умиротворение, контрастируя с его собственными размышлениями.

Всю эту неделю, что по сторонам дороги сменялись пейзажи один прекрасней другого, шеен вспоминал, систематизировал и обдумывал все, что было ему известно о магии хмиров и о Сумеречных магах. Что-то в общей картине не складывалось. Старый змей Саалех слишком о многом умолчал, предоставив Рустагиру строить догадки из сущих ошметков информации. Временами в его голову закрадывалась мысль, что, расскажи Великий Визирь хоть немногим больше, и никакие долги, обязательства и даже страхи за собственную жизнь не подвигли бы его на выполнение поручения. И так все, что он знал и о чем только догадывался, твердило ему — ничего хорошего ни для него лично, ни для Полуденной Марки из этой затеи не получится.

Даже если Сумеречная волшебница и согласится, паче чаяния, на брак с Осененным Благодатью, и расчеты Священных Старцев, касающиеся взаимодействия Сумеречных магов, оправдаются, что может сделать всего лишь пара магов против целой страны? Единственное, что приходило на ум, шеену Рустагиру не нравилось совершенно. Да, завоевать целиком или хотя бы откусить изрядный кусок территории от Царства Красных Драконов не получится, учитывая, что сильных магов в нем не один десяток, а войска раз в двадцать больше, нежели в Марке. Но вот уничтожить страну с помощью разбуженной стихии, оставить на месте плодородных земель пепелища пополам с болотами — вполне по силам даже двоим Сумрачным. Вызвать волну землетрясений, наводнений и ураганов в десятки, сотни раз проще, чем их остановить — разрушение не требует дополнительной энергии, наоборот, высвобождает её. А вот сумеют ли они ограничить разгул стихии вовремя? С царством Красных Драконов граничит не одно государство, и если маги хоть немного ошибутся, вместе с юго-восточной частью континента может пострадать и множество других территорий.

Временами шеену Рустагиру казалось, что опасения его преувеличены — не мог же Совет Мудрейших не учесть всех вероятных последствий? Наверняка Старцы просто знают гораздо больше и просчитали все варианты. Но, с другой стороны, что, если пара-тройка соседних государств для них — просто допустимые потери? Не зря же всех жителей континента скопом они традиционно обзывают нецивилизованными варварами и за людей не считают? Взять хоть отношение к любым иностранцам, попадающим на Острова… если бы граждане Полуденной Марки, ступив на континент, объявлялись бы тут же бесхозной собственностью и любой местный житель мог забрать пришельца себе в качество раба? Что бы сказали Старцы? Произвол, скандал, война? А наоборот, значит — древняя традиция, освященная веками? Возможно, проведи шеен всю жизнь на Островах, он бы тоже считал, что древние традиции оправдывают все, что угодно, и ни разу не задумался бы, а с какой стати один единственный народ возомнил себя выше всех остальных? Что, у жителей континента две головы, хвост и покрытые шерстью уши? Что, они не имеют разума? У них нет своих, не менее древних традиций? Или, может быть, те же самые Мудрейшие Священные Старцы гнушаются использовать купленные или попросту уворованные магические и научные трактаты, им самим регулярно посылаемые на родину?

Пожалуй, если бы Великий Визирь подозревал, как далеко зашло вольнодумство его доверенного агента, десять раз бы подумал, стоит ли выпускать его дальше стен ближайшего монастыря. Чтобы под мудрым руководством святых учителей в тяжелом труде и покаянии снова проникся величием и необходимостью Наставлений Карум. И не смел даже помыслить крамолу — а кто их писал, эти Божественные Наставления? Дух, как известно, рук не имеет, и кисточкой по пергаменту не водит.

Так, раздираемый на части сомнениями, шеен Рустагир и прибыл в столицу Валанты. Но сомнения сомнениями, а въевшиеся в кровь и плоть убеждения и идеалы не позволяли ему отказаться от порученного дела и трусливо сбежать. Хотя все угрозы шеен-хо Саалеха, по здравом размышлении, и пустой раковины не стоили. Найти его, затерявшегося на бескрайних просторах континента? Смешно. Достаточно договориться с опытным магом, чтобы снять с него заботливо понавешенные амулеты и заклинания, и ни один соотечественник его никогда не найдет. Но вот удастся ли сбежать от самого себя? На этот вопрос ответ пока был только один — всю оставшуюся жизнь чувствовать себя низким предателем шеен не хотел. И, чтобы он не думал о Совете Старцев и правоте традиций, Полуденная Марка — его страна, Диме-Карум его народ. Если Карум поможет ему выполнить поручение, значит, все правильно. Кто он такой, в конце концов, чтобы идти против воли божества?


Первым делом по прибытии в столицу шеен Рустагир направился к своему давнему знакомому, шеру Иршихазу, нынешнему ирсидскому послу в Валанте. Как он и ожидал, Кемальсид встретил старого друга с распростертыми объятиями и настоящим восточным гостеприимством. И, в полном соответствии с традициями родной Ирсиды, даже слушать не захотел о том, чтобы дорогой гость останавливался в гостинице. Шеен, разумеется, с соблюдением всех положенных по той же традиции церемоний — цветистых восхвалений щедрости хозяина, мудрости хозяина и так далее, — согласился воспользоваться его любезным предложением. Благо от дорогого Кемальсида можно было не только узнать много чего интересного, но и без малейших затруднений с его помощью оказаться во дворце.

Собственно, посол и сам был чрезвычайно рад. Едва увидев шера Рустагира, он уже представил себе, какой фурор сия интереснейшая личность произведет на запланированном через пять дней приеме, и какую выгоду можно будет извлечь, если свести его с некоторыми заинтересованными людьми.

Оставшиеся до Осеннего Бала в королевском дворце два дня шеен времени даром не терял, собирая всю возможную информацию и о младшей принцессе, и о положении дел в столице, и о дворцовых интригах. Кое-что из свежих новостей он счел весьма обнадеживающим. В частности то, что Её Высочество Регентша вполне успешно за прошедшие со смерти старого короля два месяца оттеснила юного монарха от власти и теперь подыскивает ему новую невесту. Наверняка она будет рада любым способом избавиться от Её Высочества Шу, лишь бы та не мешала её планам.

Правда, другая свежая новость вызвала у шеена чуть ли не скрежет зубовный. О чем думали Старцы, желая в жены Наследнику женщину со столь скандальной репутацией? Ту, что безо всякого стеснения демонстрирует всему свету толпу любовников, не гнушаясь простолюдинами и невольниками? Да хоть она сто раз необходима для будущей войны, какая же из неё Старшая Супруга?! Позор, просто позор. Да ни одна дева, оскверненная не то что прикосновением, а просто взглядом постороннего мужчины, не достойна стать последней наложницей Небеснороженного. А тут… неужели нельзя обойтись как-нибудь по-другому? Без брака хотя бы? Все в душе шеена возмущалось и переворачивалось от такого попрания устоев. Своими руками привезти в родную страну это бедствие… если бы можно было найти кого-то другого! Ну почему бы не родиться Сумрачной волшебнице в семье с нормальной моралью, где деву, как и положено, воспитывают в чистоте и послушании, сберегают для будущего мужа? Нет же, именно среди Суардисов, которым спокон веку наплевать на всякие приличия.

Собственно, против самой принцессы шеен Рустагир ничего не имел. Возможно, ему бы доставило удовольствие пообщаться с ней, как и с любым магом и ученым. Тем более, ему всегда было интересно все новое, необычное и редкое. Но теперь, представляя себе, какой позор и унижение она принесет семье Владетеля, он почти ненавидел её. Он мог ещё как-то смириться с тем, что Её Высочество три с лишним года слыла любовницей маркиза Дукриста, все же сын Императора… но последние сплетни лишили её в глазах шеена всяческого достоинства и уважения. Но, тем не менее, отказываться от выполнения собственного долга он не собирался. А, значит, все свое праведное негодование придется засунуть так далеко, чтобы даже маг Разума не догадался о его истинных чувствах. Все же Визирю не откажешь в предусмотрительности — не будь у шеена амулета, защищающего сознание, вся его затея с самого начала была бы обречена. А так… контролировать поверхностные мысли и общий эмоциональный фон проблем не представляет. И, если очень нужно, даже вызвать в себе симпатию и уважение к Её Высочеству. На поверхности, куда она сможет заглянуть.

* * *

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Двое чумазых, усталых и довольных жизнью наемников, дружелюбно кивнув давно привыкшим видеть хозяйку в разных обличьях стражникам у дверей Её Высочества, наконец, добрались до дома. Первым делом Шу забралась в ванну, смыть с себя последствия танцев и драки. Хилл хотел было к ней присоединиться, но принцесса, хихикнув, провела по его перемазанной чем-то красным, пытающимся казаться вином, но отдающим дешевой брагой, щеке и забавно наморщила носик. Так что пришлось ему сначала приводить себя в порядок. Конечно, возвращаться из таверны голодными довольно странно, но Её Высочество и остальная шебутная компания заходили в «Хромую Кобылу» уж точно не ради тамошней невразумительной кухни. И поэтому совершенно естественно, что принцесса и Тигренок встретились в гостиной у стола с холодными закусками — Баль, как всегда, позаботилась о том, чтобы Её Высочество не ложилась спать натощак, и перед уходом велела слугам к вечеру обеспечить принцессу провизией.

Шу спустилась вниз первой, не утруждаясь одеванием, и попросту замотавшись в полотенце наподобие тоги, и с волчьим аппетитом уничтожала какие-то кулинарные изыски королевского повара, не особо вникая в то, что именно она ест. Шутка ли, с обеда до позднего вечера ни крошки во рту, не считая леденца и сока, который они все пили вместо вина. Разглядывая Тигренка, идущего вниз по лестнице и, в отличие от Её Высочества, не поленившегося одеть бриджи и свежую рубашку, она на пару секунд даже позабыла о еде. Каждый раз, видя возлюбленного, принцесса не уставала ему удивляться. И его необычным светлым волосам, и его красоте, и, особенно, его непредсказуемому характеру. В этом отношении, они, пожалуй, находились в совершенно равном положении — Хилл тоже никогда не знал, чего ожидать от ненаглядной в следующий момент. Единственное, что позволяло ему надеяться на мирный вечер, так это то, что Её Высочество должна была сегодня достаточно притомиться для того, чтобы не возжелать продолжения развлечений ещё и дома. Ну и на то, что лучшая защита, как известно, нападение.

Принцесса, не ожидающая подвоха, с милой улыбкой позвала Тигренка поужинать с ней, и сама положила ему на тарелку весьма соблазнительно выглядящий паштет. Этот стратегически верный шаг с её стороны несколько отсрочил коварное нападение. Какой же дурак откажется подкрепить силы перед ответственной кампанией? Тем более, когда столько всего вкусного, и очаровательная дева, позабыв, что на ней нет ничего, кроме полотенца, все больше сползающего с каждым её движением, подкладывает самые лакомые кусочки, и нежно улыбается? Но, как настоящий воин, он не позволил ей усыпить свою бдительность соблазнительными видами и невинными глазками. Дождавшись, пока Её Высочество отставит бокал с недопитым легким вином, Хилл вытащил её из-за стола, а заодно и из полотенца, подхватил на руки и понес довольно хихикающую добычу в спальню. Правда, позволив ей прихватить свободной рукой кувшинчик с вином.


Едва Тигренок положил Шу на постель, она обняла его и попыталась уложить рядом, но он не дался. Только улыбнулся, разомкнул её руки, легонько прижал их к простыни, немного разведя в стороны, и приложил палец к губам. Она недоуменно, но доверчиво взглянула на него, позволяя играть с собой.

Шелковый платок, послушный воле Хилла, скользил невесомой прохладой, щекоча и лаская её, то накрывая её целиком и медленно, очень медленно спускался по её лицу, груди, животу к самым пальчикам ног, то, почти не касаясь кожи, нежными змейками извивался по её телу, рождая волны мурашек. Легкий шелк дразнил, манил, заставлял трепетать и замирать от почти неощутимых, но невероятно сладких и волнующих прикосновений. Вместо горячего тела мужчины её ласкали потоки воздуха, тёплые и прохладные, шаловливые и живые. Она изгибалась и стонала, не в силах ни выносить дольше, ни отказаться от острого наслаждения. Платок замирал над ней, и она открывала глаза, и заворожено смотрела на любовника — он не касался её, даже не разделся. «Тигренок, пожалуйста», — шептала она, сама не понимая, о чем его просит, продолжать или остановиться. Ей казалось, что каждая клеточка её обнаженного тела, её кожи, живет своей жизнью, она чувствовала себя не просто нагой под его жарким взглядом, но будто вовсе без кожи. Она горела, ею овладела тягучая и сладкая истома, не позволяющая пошевелиться, полностью отдающая её во власть мужчины. Она никогда раньше не чувствовала себя одновременно и такой беспомощной, и такой защищенной. Совершенно новое для неё переживание — доверие к другому человеку, когда не она оказалась вдруг хозяйкой положения, неожиданно пробудило в ней неизведанное ранее наслаждение. Быть слабой, покорной женщиной, с радостью принимать ласку, открываться и отдаваться… и чувствовать, что в этот миг, миг её покорности, мужчина принадлежит ей без остатка. В удивленно расширенных синих глазах, в частом неровном дыхании, в приоткрытых губах Тигренка читалась страсть и всепоглощающая нежность, и желание подарить ей радость. Он стоял на коленях совсем рядом с ней, на кровати, она чувствовала тепло его тела, но он по-прежнему ласкал её только тонким шелком, доводя почти до экстаза.

Платок снова накрыл её всю, согревая и вызывая нетерпеливую дрожь желания. Долгий миг она не шевелилась, ожидая, и застонала, почти закричала, ощутив сквозь шелк обжигающее прикосновение его сомкнутых губ к своему запястью. Как взрыв, как молния, как острое лезвие дотрагивались уста Тигренка, и вся она сосредотачивалась в одном месте, в одной точке соединения двух тел. Запястье, внутренняя сторона локтя, плечо, ключица… её губы запеклись в жажде поцелуя, она трепетала и ждала его губ, его языка, его дыхания… короткая пауза, наполненная оглушительным молчанием и биением пульса. И снова запястье другой руки, ладонь, пальчики… она застонала от удовольствия и разочарования. Он оторвался от её руки, и она инстинктивно потянулась за ним, но услышала тихое — чшшш! — и замерла снова. Прикосновения его губ сквозь шелк дразнили её и казались самым упоительным чудом во вселенной, лишая её воли и мыслей. Для неё больше не существовало ни времени, ни пространства, лишь трепет, жар и ожидание священнодействия, мистического ритуала, в котором она была и жертвой, и богиней.

Колени, икры, щиколотки… плечи, ключицы, грудь… локти, запястья… ключицы, ложбинка между грудей, солнечное сплетение… дорожка по ноге вверх, почти до бедра. Она ощущала себя во власти стихии, словно она была землей, иссушенной и жаждущей, и её ласкал циклон, напитывая прикосновениями дождевых потоков и возбуждая ослепительной нежностью молний, и грозовые тучи кружили всё ближе к её сосредоточию. Когда ей казалось, что она уже не в силах ждать больше ни секунды, горячее дыхание ожгло её бедра, и легкое прикосновение языка пронзило судорогой наслаждения, исторгнув из её горла хриплый крик и заставив её руки сомкнуться в его волосах, настойчиво прижимая его голову ближе, теснее. Но он осторожно высвободился и бережно обхватил её запястья, возвращая на место. Шу смотрела на него ошарашенными, настежь распахнутыми глазами, словно впервые видя. По-прежнему одетый, Тигренок нависал над ней, давая почувствовать близкое, но недосягаемое тепло своего тела, не дотрагиваясь до неё даже краем одежды. Только его уверенные руки, только его притягательные, завораживающие глаза, только его взволнованное дыхание. И грохот собственного сердца.

Медленно, невыносимо медленно Тигренок приблизил свои губы к её, и легонько лизнул, и снова отстранился. Шу тонула и улетала в бесконечную синюю бездну, плавясь и изнемогая от нестерпимого желания, и ждала послушно. Неуловимая торжествующая улыбка победителя и собственника проскользнула по его лицу, прежде чем он, наконец, поцеловал её. Тихонько, еле касаясь, он дразнил её налитые желанием, заалевшие губы языком, покусывал, скользил губами и щекотал своим дыханием, ловя её слабые нетерпеливые стоны. Не давая ей коснуться себя, он упивался её метаниями, его поцелуй становился всё более страстным, его жадный язык поникал сквозь приоткрытые губы в её пылающий нежный рот. Теперь уже и она покусывала его, их прерывистое дыхание сливалось в едином ритме, она чувствовала его жар, его дрожь, их языки танцевали, словно занимаясь любовью… но он не давал ей даже обхватить себя ногами, прижимая её щиколотки так же, как и запястья, к кровати, и не касаясь её больше никак. Шу казалось, что она сходит с ума, что она сгорает и рассыпается пеплом, для неё существовало только желание, только страсть, только его такое близкое, пылающее, трепещущее тело, необходимое ей, как воздух, и недостижимое, как святость. Она металась, стонала, вырывалась изо всех сил, но не могла ничего с ним поделать.

А он продолжал её дразнить, сам страдая и превращаясь в пепел, готовый кричать от боли в сведенных пылающей судорогой чреслах, задыхающийся и не видящий ничего вокруг. Хилл уже не понимал сам, чего он ждет, зачем издевается над ней и над собой… но всё же из последних сил удерживался на самом краю.

— Тигренок, пожалуйста, Тигренок! Люби меня, милый! Возьми меня, пожалуйста! — он все же дождался, и поймал ртом её последнее слово, проклиная мешающую одежду… отпуская её руки, с рычанием помогая ей стащить с себя штаны… и с их губ одновременно сорвался крик, когда он вошел в неё. В них обоих не осталось ни капли рассудка. Жар, жажда и дикое, пронзительное животное удовольствие. Резкие синхронные движения навстречу друг другу, горловое рычание, стоны, зажмуренные глаза и намертво вцепившиеся в желанное тело руки. И оглушительная, жгучая вспышка наслаждения, растекающаяся по сплетенным телам тяжелым расплавленным металлом удовлетворенной страсти.

Обессиленные, опустошенные и наполненные друг другом, не в состоянии пошевелиться, они так и лежали, не размыкая тесных объятий, не прерывая слияния. Хилл, так и не успевший толком избавиться от одежды, уткнулся ей в волосы мокрым от слез лицом, и шептал беззвучно: «Ты никогда меня не забудешь, любовь моя. Ты не сможешь. Ты не сможешь дышать без меня, ты не сможешь не любить меня. Ты моя, слышишь, моя. Моя радость, моя жизнь. Я не позволю тебе оставить меня, никогда. Что бы ни случилось. Я никому не позволю тебя отнять».

Шу так и уснула, приникнув к нему, и не разжимая руки, сжимающей прядь золотых волос. Хилл осторожно попробовал высвободиться, но она недовольно заворчала во сне, и прижалась к нему ещё теснее. Ему так и пришлось спать в рубашке, чтобы только не потревожить её.

Глава 18

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


— Друзья мои! Позвольте выразить всем вам глубочайшие соболезнования в связи с трагической, безвременной и несправедливой гибелью благороднейшего, честнейшего, чистейшего и вернейшего нашему делу товарища, нашего дорогого председателя! Темные силы, сгустившиеся, подобно надвигающейся буре, над нашим Отечеством, потребовали жертву, и лучший среди нас не мог не явить своего беспримерного благородства, преподав нам всем бесценный урок самопожертвования! Он без сомнений и колебаний проник в самое средоточие злых сил, не убоявшись их черной колдовской мощи, и отдал жизнь за правое дело! Наш друг, наш учитель, наш светоч, наша надежда и опора! Твари, недостойные дышать с ним одним воздухом, оскверняющие наше древнее великое королевство одним своим существованием, порождения демонов Ургаша, подлым ударом в спину предательски расправились с отважным героем! Мы, его верные последователи, мы, сторонники чистоты и света, мы, верные борцы за свободу и процветание Отечества, не можем простить порождениям мрака столь черное дело! Мы отомстим, друзья! Мы продолжим правое дело! Мы избавим нашу Родину от засилья Тьмы! Мы, соль земли, самые благородные из сынов Валанты! Так не утихнет скорбь и гнев в наших горячих сердцах!

— Не утихнет!

— Мы отомстим!

— Почтим память нашего Учителя, благороднейшего Мескита!!! Почтим кровью нечестивых!!!

— Кровью! Кровью!

— Слава Мурсу!

— Отважного Мескита больше нет с нами, но дело его живет во веки! Вперед, к победе!

— Мы победим! Мы очистим нашу землю!

Председательствующий, богато и модно одетый молодой человек в белой шелковой маске и длинном черном плаще с откинутым капюшоном, потрясал в воздухе обнаженной шпагой, перевитой траурной алой лентой, и группа людей перед ним отвечала нестройными, но полными страсти и сознания исключительности собственной исторической миссии выкриками. Все они так же были изысканно и дорого одеты, и также прикрывали лица белыми масками. Но видно было, что эти маски всего лишь дань традиции, и все эти люди очень хорошо друг с другом знакомы.

— Барон, вы, как первый из учеников великого Мескита, возглавите нас! Ура барону Вус…

— Чшш!

— Замолчите!

— Не называйте имен!

— Не нарушайте тайны!

— Но, ведь мы же все…

— А вдруг?

— Кто знает, на что способно Зло?

— Вдруг среди нас предатель?

— Тише, тише, друзья! Среди нас нет предателей, ибо сердца наши чисты, и любой из нас почувствует Зло, стоит ему приблизиться! Вспомните, что говорил наш дорогой Учитель, вспомните слова Пророка, сказанные им перед вознесением! В чистом сердце нет места Злу! В чистом сердце нет места Тьме! Свет истинной веры рассеет мрак и расточит порождения его! И не убоятся верные гибели телесной, ибо примет их души Свет, и ждет их вечная жизнь в райских пределах! Воистину так, друзья мои!

— Воистину! Слава Пророку!

— Так готовы ли вы, чистые и верные сердца, последовать тернистым путем истины? Готовы ли вы познать блаженство Страны Звенящих Ручьев? Готовы ли вы отринуть страх и довести до конца то, что завещано нам Пророком? То, на что наш Учитель не пожалел жизни? То, что будет для нас пропуском в рай? Готовы ли вы вознестись в небесное святилище пророка и воссоединиться со Светом?

— Да! Да! Слава Пророку!

— Да сгинут порождения Ургаша!

— Да расточится Тьма!

— Да здравствует чистота крови!

— Да здравствует Валанта! Да здравствует свобода!!!

— Барон, мы последуем за вами!

— Все ли вы готовы к подвигу, друзья мои? Тверда ли ваша вера? Не дрогнет ли у кого из вас рука?

— Веди нас, Учитель!

— О нет, не называйте меня так, друзья мои! Я не достоин столь великой чести. Я всего лишь верный ученик чистейшего Мескита. Но я готов продолжить его дело и вести вас к победе! Кто со мной?

— Я с тобой!

— Я с тобой!

— Я с тобой!

— Я с тобой!

— Я с тобой!

— Я с тобой!

— Что ж, друзья мои. Соратники! Я верю в слова Пророка, и я верю в вас. Все вместе, как один, мы встанем на защиту нашей многострадальной Родины! Все весте мы очистим Валанту от скверны! Слава Пророку!

— Слава Пророку! Слава! Мы победим!

— Итак, господа, раз мы решили действовать, то действовать надо быстро и жестко. Промедление смерти подобно!

— Барон, у вас есть план?

— Разумеется. У нас с вами, господа, есть не только план. У нас есть вот это! — лидер заговорщиков торжественно достал из складок плаща золотую цепь с кулоном в виде шестилучевой звезды с мерцающим багрово-красным камнем в центре.

— Но что это?

— Этот амулет наш благородный Учитель получил от самого Пророка в день его вознесения! Это знак Света, который поможет нам победить Тьму! Свет не оставит нас в нашей великой миссии, и этот знак не позволит Злу проведать о наших планах, и защитит нас от Тёмной мощи!

— Слава Пророку! Барон, когда? Говорите, барон, что мы должны делать?

— Скоро, очень скоро, друзья! План наш прост, но надежен.

Семеро заговорщиков, собравшись в тесный кружок, принялись обсуждать подробности.

* * *

Не то третий церемонимейстер, не то четвертый распорядитель чего-то там, Шу никогда не вникала в такую ерунду, отвесив полдюжины положенных по этикету поклонов, склонился в самом последнем и самом глубоком в пяти шагах от принцессы, ожидая, пока Её Высочество обратит на него внимание. Делать этого Шу совершенно не хотелось. Она только что закончила завтрак и вознамерилась предаться блаженному ничегонеделанию под нежные звуки Тигренковой гитары, и не собиралась отрываться от столь важного занятия ради всяких пустяков, вроде наводнения или внеплановой войны с орками. Но подобострастно согнутая фигура в ливрее безжалостно нарушала эстетическую гармонию прекрасного солнечного утра и не давала в полной мере насладиться жизнью.

— Ну? — принцесса не запустила в досадную помеху ничем тяжелым исключительно по доброте душевной, да и травмировать нежную и ранимую натуру менестреля сегодня что-то не было настроения.

— Ваше Высочество! Шер Фуайон Сотран, барон Тейсин, нижайше просят вас об аудиенции. Не сблаговолит ли Ваше Высочество его принять? — расфуфыренный и преисполненный собственной важности распорядитель чего-то там снова согнулся донельзя манерно и церемонно.

— И что надо барону? — при упоминании этой фамилии половина лучезарного настроения вместе с добротой душевной улетучилась вмиг.

— Шер Фуайон Сотран, барон Тейсин не изволили сообщить, но велели доложить вам, что дело весьма важное и срочное, Ваше Высочество.

— Ладно, приму. Зови, — принцесса горестно вздохнула и ехидно посмотрела на отложившего гитару Тигренка. Похоже, нежная и ранимая творческая натура не была бы против того, чтобы третьего церемонимейстера вместе с бароном Тейсином приподняло и пристукнуло, да там же и закопало неукротимой силой стихии. Ну или хотя бы слинять подобру-поздорову, пока эта самая стихия с недобрым сиреневым огоньком в дивных очах не обрушилась на его голову.

— Ты куда это собрался, Тигренок? Играй, играй, милый, — ласковое шипение возлюбленной не оставляло сомнений в том, что сматываться уже поздно, и Хилл, придав физиономии самое наивное и невинное выражение, обозначающее «а я что? А я ничего! Так, гулял мимо, и вообще, меня тут не было» снова взялся за гитару. Светлые, умиротворяющие и трепетно-прозрачные мелодии, извлекаемые из струн длинными изящными пальцами, самого закоренелого упыря заставили бы прослезиться и перейти в вегетарианство, но не любимую принцессу.

Её Высочество приняла манерную позу, напустила на себя до невозможности высокомерный вид, и принялась обмахиваться веером. Барона, вместе с его решительностью и напористостью, она смерила таким ледяным и презрительным взглядом, словно перед ней расшаркивался согласно дворцовому этикету не один из самых родовитых в Валанте людей, а клоп из дешевой таверны. Это несколько поумерило пыл шера, но не заставило отступить.

— Доброго дня, барон, — пожалуй, от такого тона клоп бы удавился сам, чтоб не мучиться.

— Доброго дня, Ваше Высочество, — отец Мии не удавился, но чуточку побледнел. Правда, решимости не утратил. — Как ваше драгоценное здоровье, Ваше Высочество?

— До сего момента было великолепно, — Шу злилась на Мию, на Тигренка, на барона, но старалась держать себя в руках. В конце концов, барон же не виноват, что его дочь немного рехнулась на почве выпендрежа любовника Её Высочества? — А как ваше здоровье, барон?

— Благодарю вас, Ваше Высочество, прекрасно.

— Сегодня изумительная погода, вы не находите, барон? Не желаете ли кофе? — судя по нежнейшей улыбке принцессы, в чашке змеиного яду должно было быть намного больше, чем кофе. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — Её Высочество небрежным мановением кисти указала гостю на кресло.

— Благодарю вас, Ваше Высочество… — принцесса не дала барону возможности отказаться, перебив его на полуслове и повелительно бросив в пространство:

— Тигренок, кофе барону! — она даже не взглянула в его сторону, уверенная в беспрекословном подчинении. — У вас усталый вид, барон. Вы не думали об отдыхе? Пара недель за городом пошла бы на пользу вашему цвету лица.

— О, право, Ваше Высочество, я тронут вашей заботой! Все дело в том, что я очень беспокоюсь за мою дочь, Мию. Вы всегда были так добры к ней, Ваше Высочество, — барон взял из рук Тигренка чашку кофе, словно из воздуха, — но позавчера она явилась домой в слезах…

— Да неужели? — вторая чашка оказалась перед принцессой, так же тихо и незаметно.

— Ваше Высочество, я, право, в недоумении. Ранее вы никогда не высказывали неудовольствия шиере Тейсин, и вдруг отсылаете домой, отлучаете от двора и запрещаете видеться с её избранником. Чем вам не угодила Мия?

— Так-так, барон. Кажется, вы чем-то недовольны? — злость на Мию постепенно сменялась весельем. Шу стало интересно, что же такое наплела влюбленная дурочка отцу, что тот не побоялся заявиться к самой принцессе с претензиями.

— Что вы, Ваше Высочество, кто же посмеет усомниться в вашей доброте и мудрости! Это нам, простым смертным не понятно, какими высокими государственными интересами руководствовалось Ваше Высочество, беря на себя ответственность за дальнейшую судьбу и брак моей дочери!

— О, речь уже о браке… — Шу отпила кофе, пряча ухмылку. — Так за кого вы хотели выдать вашу дочь?

— Странный вопрос, Ваше Высочество. Вы же сами велели Мие не встречаться больше с ним…

— С кем, барон?

— С лейтенантом Дуклийном.

— Барон, а вы уверены в том, что Мия назвала вам именно это имя?

— Но ведь это и так понятно, Ваше Высочество! Лейтенант ухаживал за моей дочерью, собирался сделать ей предложение. И наша семья готова была породниться с родом Фломов. Мне казалось, и Ваше Высочество, и Его Величество одобряете этот шаг…

— Боюсь, вы пребываете в некотором заблуждении, барон. Ваша дочь имела в виду совершенно другого человека.

— Как? Но кого же? Она не называла другого имени.

— А вы припомните, что она вам говорила. Позавчера и вчера.

— Но, Ваше Высочество, она была очень расстроена и несколько не в себе… стоит ли придавать значение словам, сказанным в таком состоянии… она не отдавала себе отчета…

— Барон, я не предлагаю вам пересказывать все гадости, которые Мия говорила в мой адрес. Припомните, что она говорила о своем избраннике.

— Если вкратце, то моя дочь сказала, что позавчера на приеме во дворце ей признался в любви благородный человек, и она разделяет его чувства, и хочет выйти за него замуж. Но Ваше Высочество не позволяет.

— А ещё что она про него сказала?

— О, ну что юная девушка может сказать про молодого человека? Как всегда, красив, галантен, прекрасно танцует… да, и что он признался в своих чувствах не наедине, а прилюдно. И что поцеловал её. Пожалуй, и всё…

— И вы считаете, барон, что этого достаточно, чтобы выдать вашу дочь за него замуж?

— Ваше Высочество, постойте! Но ведь Мия говорила про Закерима Флома! Разве можно сомневаться, что лейтенант достойнейший молодой человек?

— Ваша дочь, барон, забыла упомянуть некоторые детали. Кое-что о своем избраннике она, видимо, не сочла достаточно важным для ваших ушей.

— Простите, Ваше Высочество, я, похоже, чего-то не понимаю. Что она должна была упомянуть?

— Ну, для начала то, что он вовсе не дворянин.

— Как не дворянин?

— И его имя вовсе не Закерим Флом.

— …?

— Его имени Мия вообще не знает.

— Но как… кто посмел? Кто он такой?

— Как, барон, вы всё ещё готовы выдать Мию за него замуж? — вся злость принцессы испарилась, и она от души наслаждалась представлением. Шу краем глаза присматривала за Тигренком, и, не смотря на его невозмутимый вид, чувствовала всё его смятение. Он достаточно уже узнал характер Её Высочества, чтобы тешиться бесплодными надеждами на то, что буря его минует.

— Замуж? Ни в коем случае! Но… как он посмел… так унизить мою дочь! Я не понимаю, Ваше Высочество, как человек неблагородного происхождения мог приблизиться к ней! Кто он такой, Ваше Высочество?

— Барон, зачем вам это знать? Не проще ли успокоить вашу дочь, вывезти на природу? Через пару недель она и думать забудет о нем.

— Ваше Высочество, это же оскорбление всему нашему роду! Простолюдин дерзнул питать нежные чувства к шиере Тейсин, мало того, танцевал с ней… я должен знать, кто это!

— И что вы собираетесь сделать, если узнаете, в кого влюбилась ваша дочь?

— Нет, она не могла влюбиться… он подло обманул её! Я не оставлю это безнаказанным. Ваше Высочество, прошу вас, скажите, кто оскорбил нашу семью. И, молю вас, Ваше Высочество, простите, что посмел усомниться в вашей мудрости и предусмотрительности!

— Так ли уж важно, барон, отмстить какому-то простолюдину?

— Затронута честь семьи, Ваше Высочество.

— И что же вы посчитаете достаточным наказанием?

— Пары дюжин плетей на конюшне и изгнания из Суарда вполне хватит. Не марать же руки его смертью!

— Вы правы, барон, смерть это уж слишком… — Шу в задумчивости покачала головой, прислушиваясь к эмоциям по-прежнему играющего на гитаре любовника. Ничего уловить не получилось, Тигренок успешно притворился каменным изваянием. — Вот выпороть, возможно, и стоит… — и, не повышая голоса, приказала, — Тигренок, иди сюда.

— Так вы назовете имя, Ваше Высочество?

— Зачем вам имя, барон? Можете так посмотреть, — принцесса с непроницаемо-высокомерным выражением лица кивнула на остановившегося в паре шагов от неё Тигренка. Барон, недоумевая, переводил взгляд со светловолосого менестреля на Её Высочество, в обоих случаях наталкиваясь на мимику сфинкса. Обе каменюки, казалось, ваял один скульптор. Похоже, только сейчас барон осознал, что к предложению Её Высочества быстренько уехать вместе с дочерью на природу стоило прислушаться сразу. А лучше вчера.

— Всего триста золотых, и можете его пороть, хоть на конюшне, хоть у ширхаба лысого, — ни по голосу, ни по лицу Её Высочества не представлялось возможным определить, шутит она или говорит серьезно. — Видите ли, барон, этот невольник мне дорого обошелся, — принцесса слегка улыбнулась одними губами, обозначая доверительный тон.

— Но, поверьте, он того стоит. Красив, не правда ли? — Шу указала Тигренку на пол у своих ног, и тот послушно опустился рядом с ней на колени. Принцесса ласково погладила золотистые волосы, убранные в хвост на затылке, и уставилась на гостя. Молча и не моргая.

— Да… э… конечно, Ваше Высочество… — барону совершенно расхотелось защищать честь семьи, наказывать дерзкого простолюдина, и вообще связываться с этим человеком. Безупречно красивый юноша произвел на него странное впечатление. Если бы не блестящий узорный ошейник, явственно видный в распахнутом кружевном вороте тонкой рубашки, и не великолепная игра на гитаре, барон бы поклялся, что этот Тигренок, как назвала его принцесса, не менее, чем помощник небезызвестного капитана Ахшеддина, той самой левой руки короля, про которую никто не знает, что она творит, и никто под эту руку попадать не хочет.

— Так как, барон? — Её Высочество слегка подтолкнула юношу, и он оказался склоненным у ног барона, в униженной позе касаясь головой пола. Шеру Тейсину неудержимо захотелось в этот момент проглотить собственный дурной язык. В то, что принцесса отдаст ему этого юношу хоть за триста, хоть за триста тысяч империалов, он не верил совершенно. А вот в то, что нажил себе очень опасного врага в его лице, верил вполне.

— Пожалуй, Ваше Высочество, это несколько меняет дело. Как же я посмею лишить вас столь прекрасного музыканта! Ни в коем случае! Я всецело полагаюсь на вашу справедливость, Ваше Высочество. Этот человек принадлежит вам, и только вам решать, достоин ли он наказания…

— Неужели вы считаете триста империалов слишком большой суммой, чтобы сполна насладиться местью? — сквозь маску сфинкса на лице Её Высочества слегка проступило свойственное ей ехидство.

— Что вы, Ваше Высочество! Деньги не имеют к этому никакого отношения. Это дело чести! И честь нашей семьи в том, чтобы служить вам. Ваше Высочество, я верный подданный Его Величества и Империи, и вы всецело можете располагать мною. И не мне судить о действиях других ваших слуг.

— Что ж, барон, я думаю, на таких верных и преданных людях, как вы, держится вся Империя. И не сомневайтесь, мы умеем ценить настоящее благородство, — впервые за весь разговор Её Высочество изволила не изображать из себя могильную плиту, а улыбнуться по-человечески. — Тигренок, иди к себе, — она слегка дотронулась кончиком туфельки до юноши, так и не изменившего позу, и тот мягким и быстрым кошачьим движением поднялся и будто растворился в воздухе. Её Высочество встала, показывая, что аудиенция окончена, и шер Тейсин тут же вскочил, вздохнув с облегчением.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — он поклонился.

— Да, барон. Пока не уезжайте. Завтра или послезавтра я хочу навестить мою фрейлину. И тогда, быть может, продолжим наш разговор о лейтенанте Фломе, — принцесса протянула руку. Барон Тейсин преклонил колено и вежливо поцеловал тонкие пальчики. — До свидания.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, за оказанную честь!

«И особенно за то, что не прибили старого дурака на месте. Повезло, крупно повезло!» — думал шер Фуайон Сотран, барон Тейсин, выходя из покоев Её Высочества.


«Нет, спокойной жизни рядом с Её Высочеством не бывает. Стоит немножко расслабиться, и пожалуйста — очередная встряска! Как же, полтора суток в любви и согласии. Многовато. Ну какого демона заявился этот барон, провалиться ему в Ургаш! Специально, чтобы дать Её Высочеству повод разозлиться и напомнить мне мое рабское место? Вот спасибо! Зато цена растет. Прошлый раз за домашнего Тигренка давали на аукционе двести империалов, сегодня уже триста… интересно, за сколько моя ненаглядная будет продавать меня через неделю? — Хилл уже не знал, смеяться ему или биться головой о стенку. — И что теперь взбредет в её очаровательную головку? Плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к ширхабу пошлет… или плеткой приласкает? А впрочем, даже если и плеткой…» — Хилл самоуверенно усмехнулся и представил себе любимую в гневе. Окруженную полыхающим лилово-голубым заревом, со светящимися глазами, напряженную, как струна, с яркими припухшими губами… опасную и невероятно прекрасную. Никто, кроме этой бешенной девчонки, не смел с ним так обращаться, но тем интереснее будет завоевать её. И тем сильнее он хотел снова уложить её в постель.

Хилл сам себе удивлялся. Она унизила его, заставив валяться в ногах у этого аристократишки, пригрозила выпороть, чуть не продала, и, вместо того, чтобы придушить змеюку на месте, он ей восхищается. И не просто восхищается, а готов позволить ей и дальше играть с ним, как ей заблагорассудится. И самому получать от этого удовольствие. Бред и наваждение! Может, балаганное представление Её Высочества не произвело на него должного впечатления, потому что она сама ни на секунду не поверила в то, что говорит? За исключением того, что он красивый. Хилл вспомнил её собственнический, довольный голос и властно-нежное прикосновение её руки, и тело тут же отреагировало соответственно. И это после вчерашнего вечера, ночи, и продолжения сегодня утром… определенно, он сошел с ума. Эта мысль заставила его рассмеяться.

Поднимаясь в кабинет, Шу ещё не решила, устроить ли любимому трепку, чтоб неповадно было втравливать её в неприятности, или прочитать лекцию о необходимости думать мозгами, а не другим местом, прежде чем магичить направо и налево. Но, увидев его, замерла, и остатки злости мигом испарились в неизвестном направлении. В сияющих золотом лучах утреннего солнца, гибкий и напряженный, словно туго натянутый лук, источающий звериную мощь и опасность, притягательный и бесстыдно красивый, Тигренок потягивался, выгибаясь всем телом, и смеялся. Довольным, низким, чувственным смехом, от которого у неё мурашки забегали по коже, пересохло во рту и потеплело в животе. Он вытягивался и кружился, подставляясь солнцу и зажмурившись, словно сытый кот, позволяя теплым лучам облизывать себя и распространяя вокруг ощущение острого физического наслаждения. В этот миг он как никогда походил на настоящего дикого тигра, сильного, хищного и свободного, полновластного хозяина джунглей. Почувствовав присутствие Шу, он остановился и открыл глаза, уставившись на неё. Принцесса невольно шагнула ему навстречу, подчиняясь завораживающему и откровенному призыву его жаркого голодного взгляда, его животному магнетизму, и очутилась в его объятиях. Тигренок подхватил её на руки, тесно прижав к себе, и закружил по комнате. Её волосы растрепались и летели за ней черным блестящим потоком, щеки разрумянились, она запрокидывала голову, вскрикивая в восторге, пока они оба не свалились, запыхавшись, на пол. Но так и не перестав смеяться от переполняющего обоих счастья.

— Мой Тигренок, — Шу потерлась щекой о горячее плечо под тонким батистом, — мой милый нахальный Тигренок.

В ответ раздалось довольное басовитое урчание и смех.

— Что ты смеешься? Ты, самый нахальный, самый красивый, самый чудесный Тигренок на свете?

Хилл смотрел на приникшую к нему возлюбленную, такую радостную и доверчивую, и ему хотелось сказать ей, наконец, как сильно он её любит, что он не может жить без неё.

И он проклинал богов и судьбу за столь изощренное издевательство, потому что предчувствие скорой смерти никуда не делось, не ослабло и не отдалилось. Наоборот, оно вдруг словно обрушилось на него, и теперь Хилл даже мог сказать, сколько ещё ему осталось. Не больше двух недель, и Тень окончательно предъявит не него права. Оставался, правда, крохотный шанс, что удастся как-нибудь выкрутиться, хотя бы отсрочить приговор, но… Хилл почти слышал такой знакомый потусторонний смешок бога, которому посвятил себя. Он мысленно состроил Тёмному козу: «У меня ещё есть время, и тебе не удастся испортить мне жизнь, пока я жив! Вот когда получишь меня, ухмыляйся, сколько влезет. А пока отстань!» По крайней мере, это касалось только его, любимой же пока ничего не угрожало. И Хилла это вполне устраивало. Гораздо больше, чем обычное развитие событий, когда Темному Хиссу доставались те, кому не посчастливилось встретить Призывающего и отнестись к нему по-человечески.

— Тигренок, милый, — Шу приподнялась на локте и с тревогой заглянула ему в лицо. В синих глазах плескалась обреченность и счастье, и всепоглощающая исступленная нежность. Тигренок улыбался ей так тепло, так ласково, что принцессе захотелось заплакать. Острое, безжалостно ранящее чувство скорой потери, непременного расставания… словно боги позволили ей заглянуть в Страну Звенящих Ручьев, но только до рассвета. И, с неотвратимостью встающего солнца, время счастья заканчивается, тает, и ускользает с тем, чтобы никогда не вернуться. Совсем немного, и этот прекрасный юноша, её любовь, ей жизнь, её дыхание, покинет её. Навсегда. Ей хотелось завыть, словно смертельно раненому зверю, и перегрызть кому-нибудь глотку. Судьбе, например. Кому угодно, только бы это помогло задержать рассвет, за которым последует тьма. Её личный ад, без права на помилование. Но она нашла в себе силы улыбнуться возлюбленному. — Мой чудесный Тигренок, — прошептала она в раскрытые губы, прежде чем поцеловать его.

Глава 19

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Карета с королевским гербом остановилась у ворот роскошного особняка, исполненные собственной важности лакеи откинули подножку и распахнули дверцу, тут же склонившись в церемонном поклоне. Из особняка суетливо выскочили слуги, выстраиваясь для торжественной встречи царственной особы, швейцары у раскрытых ворот вытянулись в струнку. Из кареты вышел элегантно одетый молодой человек и подал руку, помогая спуститься красивой и величественной юной даме в королевском синем, изукрашенном богатой золотой вышивкой платье. Дама одарила его небрежным и высокомерным кивком, изящно положила тоненькие пальчики, унизанные кольцами, на предложенную руку и позволила сопроводить себя ко входу в дом. На полдороге её встретил со всеми подобающими поклонами и расшаркиваниями владелец особняка, удостоенный великой чести.

Из окна второго этажа, затаив дыхание, явление Её Высочества народу наблюдала юная очаровательная девушка. Несколько, правда, бледная и чересчур взволнованная, но не по поводу визита принцессы. Она не отрывала взгляда от красивого светловолосого юноши. Безупречные манеры, дорогой изысканный костюм, гордая осанка, непринужденная улыбка не оставляли сомнений в аристократическом происхождении и воспитании. Если бы она не знала точно, что высокий парадный воротник скрывает ошейник, то могла бы принять его за принца. Сердечко Мии заходилось в страхе и восторге. Снова увидеть его… какое счастье! Неужели Её Высочество решила проявить милость и отпустить Тигренка? Наверное, она вовсе не такая злая и коварная, как о ней говорят. Или же нет? Но тогда зачем она привела его сюда? Отец позавчера вернулся из дворца замкнутым и молчаливым, велел только не выходить из дому и ждать визита Её Высочества, но вот о своем разговоре с принцессой не проронил ни слова, как Мия ни просила.

За обедом шиера Тейсин сидела как на иголках, к месту и не к месту кивая и улыбаясь приклеенной улыбкой. Барон заставил поваров превзойти самих себя, готовя изысканный обед для Её Высочества. Для четверых присутствующих стол, ломящийся от дорогих экзотических блюд, явно был слишком велик, особенно если учесть, что шиере кусок в горло не лез. Зато остальные отдали должное поварскому искусству. Мия украдкой разглядывала любимого, несколько удивляясь тому, как свободно и естественно он себя чувствовал, и ревнуя — он смотрел только на принцессу, ухаживал за ней, и улыбался ей… Мия недоумевала. Как, но ведь он должен смотреть на неё! Но, казалось, Тигренок её вовсе не видит. Только пару раз он скользнул по ней рассеянным взором, одарив мимолетной улыбкой, и девичье сердечко зашлось сладким трепетом.

Её Высочество и шер Тейсин вели непринужденную светскую беседу о погоде, приближающихся скачках и прочей ерунде и совершенно никуда не торопились. У Мии создалось такое впечатление, будто Её Высочество заявилась в гости исключительно ради пустого трепа и вкусного обеда, напрочь позабыв о своей фрейлине. Особенно обидно ей стало, когда подали десерт и Её Высочество с милой улыбкой осведомилась у барона, не желает ли он насладиться музыкой, и барон с не менее милой улыбкой согласился. Ей нестерпимо захотелось вскочить из-за стола и закричать: «а как же я? Вы забыли про меня!» — и затопать ножками, как в шесть лет, когда ей не приносили желанную игрушку, а вместо этого укладывали спать. И захотелось схватить Тигренка, и встряхнуть как следует — как он может выглядеть настолько довольным жизнью, если она, его любовь, страдает? Как он может ласкать свою гитару, когда рядом она, Мия?

Но Тигренок наконец оторвал задумчивый взгляд от гитары и посмотрел на неё. И улыбнулся, грустно и немного виновато. Он смотрел ей в глаза, пока его пальцы перебирали струны, и Мия тонула в их синей глубине, и погружалась в сказочный, прекрасный мир. Окружающая реальность стиралась, растворялась, и вместо знакомой до последней мелочи парадной гостиной девушка видела перед собой чудесный замок, окруженный лесами и озерами, и прекрасную принцессу, грустную и одинокую в своей башне.

Перед её глазами разворачивалась история, дивная и печальная. Она видела, как вокруг принцессы смеются и танцуют юные девы, и галантные рыцари приносят им цветы и читают стихи, и как один из рыцарей влюбленными глазами смотрит на одну из прелестных дев, и ради неё бьется с другими рыцарями, и вручает ей венок королевы турнира. Как юная дева целует рыцаря, в котором Мия уже разглядела знакомые черты… и что-то в этой деве такое родное… шиера Тейсин чувствовала её счастье, её любовь, и узнавала в ней себя, а в рыцаре — Закерима. И видела грустную, одинокую принцессу. Но вот посреди праздника и всеобщего веселья наступило внезапное затишье, и взоры людей обратились к небу. И она увидела изумительной красоты золотого дракона, летящего к замку. Летящего тяжело, почти падающего… и вместе со всеми побежала к холму, куда он упал. Увидела, как первой к умирающему дракону подбежала принцесса, и обняла огромную клыкастую голову. А все остальные остановились в страхе, не смея приблизиться к раскинувшему переломанные крылья чудовищу, полыхающему смертельным жаром. Она видела, как одним движением шипастого хвоста дракон смахнул молодое деревце, и как превращалась в пепел зеленая трава на холме, и разбегалются в ужасе те, кто так восхищался далеким полетом прекрасного золотого змея, вблизи оказавшегося ужасным монстром. И только принцесса осталась с ним, гладя раскаленные золотые чешуйки и не боясь пораниться о ядовитые острые зубы.

Впервые принцесса не выглядела несчастной и одинокой, и в глазах её светилась любовь. А огромный страшный дракон, умирая, терся об неё носом, и улыбался ужасной клыкастой пастью. Мия смотрела на них, и плакала, чувствуя, как горько их нежданное и такое короткое счастье. Она не могла оторвать завороженного взгляда от затуманенной синевы драконьих глаз, пока к ней не приблизился её рыцарь, и не обнял. Тогда наваждение схлынуло, и она осознала, что осталась на холме совсем одна, и огонь, пожирающий траву, у самых ей ног. Рыцарь подхватил её на руки, и понес прочь. А принцесса с холма смотрела им вслед, и Мия видела в её глазах слезы — золотой дракон умирал, и не было никакой надежды, что он снова поднимется в небо. И принцесса умирала вместе с ним, сгорая в сияющем драконьем пламени, но сквозь пламя она улыбалась ей, и Мия чувствовала, что принцесса радуется. Радуется за неё и рыцаря, потому что их любовь не обречена сгореть.

Музыка смолкла, и сказочный замок развеялся утренним туманом. Остался только взгляд, горький и счастливый синий взгляд умирающего дракона. Шиера Тейсин снова осознала себя, услышала уличный шум, почувствовала, что-то твердое под пальцами, и что-то горячее и мокрое на лице. Отец и Её Высочество куда-то ушли, и она осталась наедине с Тигренком, возлюбленным принцессы. Она утерла нечаянные слезы, и в смущении снова взглянула на юношу. Ей показалось, что только что она заглянула ему в душу, и узнала самую сокровенную его тайну. Он по-прежнему был прекрасен, но больше не казался ей единственным на свете. Восторг и вожделение исчезли, сменившись сочувствием. Мия помнила всё, что он ей показал, словно эту грустную сказку много-много раз слышала в детстве, а сейчас вдруг увидела в книге… и поняла, что это вовсе не сказка.

— Так это правда? Ты любишь её? — Мия подошла к Тигренку и присела рядом. — Ты на самом деле умираешь?

Тигренок светло улыбнулся и кивнул, и вдруг взял её за руку и поднес к губам:

— Прости, — беззвучно шепнул и поцеловал её пальцы.

— Она знает? — почему-то ей показалось, что в эту тайну посвящена она одна.

— Нет, — Тигренок помотал головой и приложил палец к губам. — Не говори ей, пожалуйста.

Он не мог говорить, но Мия поняла и так. И кивнула согласно в ответ. На миг ей показалось, что Тигренок, как в той сказке, окутан золотым пламенем, но подумала, что это просто солнце запуталось в золотых волосах.


Барон Тейсин и Её Высочество беседовали, прохаживаясь по небольшому саду позади особняка. Шер выказал себя достаточно благоразумным человеком, не став перечить Её Высочеству, когда предложила оставить Мию и менестреля одних. Хоть он и не понимал, чего ради это делать, но послушался беспрекословно, чем заслужил уважительный взгляд со стороны принцессы. Достаточно коротко Её Высочество посвятила барона в некоторые подробности происшествия с его дочерью, и заверила в том, что Светлый маг сам лучше всех справится с последствиями собственной неосторожности.

Шер Тейсин понимал, что Её Высочество умалчивает о гораздо большем, чем рассказывает, но и этого было ему вполне достаточно, чтобы тихо ужасаться собственной глупой смелости, и радоваться невероятной удаче. Умудриться встрять между колдуньей и её любовником-магом, и остаться в живых — сказочное везение и милость судьбы. А уж после этого ещё и не превратиться в персону нон грата, и сохранить надежду стать тестем лучшего друга короля… никаких благодарственных молитв Светлой Райне не достаточно.

Честно предупредив барона, что в случае сватовства лейтенанта Флома к его дочери он рискует не просто потерять спорное и хлипкое расположение Её Высочества Регентши, но и пополнить длинный список её врагов одним из первых номеров, Шу почла свой долг исполненным.

Позавчера принцесса нагрузила Тигренка изрядной стопкой книг по магии, клятвенно пообещав шкуру с него спустить, если за два дня не прочитает и не усвоит раз и навсегда, что маг должен сначала хорошенько подумать, а потом только захотеть, не говоря уже про что-то сделать. Особенно маг искусства, которому не требуется ни заклинаний, ни артефактов, вообще ничего, кроме четко сформулированного и осознанного намерения и сильного желания. А там уж не важно, попадется ему под руку музыкальный инструмент, или карандаш с бумагой, или кусок глины… по большому счету для магии искусства не нужно ничего, кроме вдохновения.

Возлюбленный слушал лекцию в духе мэтра Эридайга, кивал согласно и ухмылялся до ушей, на всякий случай прикрываясь самым здоровенным фолиантом. Да уж, смешно… всерьез учить магии домашнего кота. Ну и ладно, сколько можно придуриваться, тут уже слепому ежу понятно, что ошейник на нем скорее украшение, нежели знак рабства. Какой из него, к демонам, невольник! Как из мантикора певчая канарейка.

С Закеримом оказалось ещё проще. За эти дни он успел как следует осознать, что без Мии жизнь ему не в радость, и согласился в ближайшее же время официально посвататься к ней. По мнению Шу, из неё вполне сможет выйти достойное пополнение маленькой компании. Девушка достаточно умна и смела, чтобы не стать в руках Ристаны безмозглым орудием, и её отец тоже не настолько ценит сиюминутную выгоду. Если бы Зак не захотел жениться на Мие, принцесса ни за что бы не стала раскрывать перед семейством Тейсинов магические способности Тигренка, а и свое отношение к нему и подавно. Слишком большое искушение для любого аристократа заслужить благосклонность Её Высочества Регентши, преподнеся на блюдечке столь ценную информацию, как уязвимое место принцессы Шу. А уж старшая сестренка непременно найдет способ ткнуть в это место побольнее, желательно, со смертельным исходом.

Но пока все складывалась достаточно удачно и для барона с дочерью, и для Шу. Через два дня состоится Большой Осенний Бал, на котором Закерим Флом сможет объявить о своей помолвке с шиерой Тейсин, а поговорит с ней хоть сегодня. Принцесса была совершенно уверена в том, что Тигренок прекрасно справится со своей задачей, и если вдруг у Мии раньше и были какие-то сомнения на счет любви к Заку, то после общения с менестрелем не будет на свете чувств крепче. Если уж на пустом месте вызвал у девушки любовное помешательство, то со столь благодатным материалом грех не сотворить шедевр.

Шу не ошиблась в любимом. Когда Мия вышла в сад в сопровождении Тигренка, её было не узнать. Шиера светилась счастьем, и смотрела на принцессу, как на мать родную. Она разрумянилась, повеселела, и через слово упоминала лейтенанта Флома, так мило при этом смущаясь. И почти не обращала внимания на Тигренка, изредка только кидая на него сочувственные взгляды. Принцессе даже стало интересно, что же такое ненаглядный ей наплел? Но, главное, подействовало.

На прощанье Её Высочество подмигнула Мие и торжественно заявила, что Его Величество дает свое королевское благословение на брак шиеры Тейсин с лейтенантом Фломом, и не позднее, чем завтра, шер Закерим Татиус Жофран Флом явится просить руки шиеры. Мия просияла и чуть не бросилась к принцессе обниматься, но под строгим взглядом отца ограничилась реверансом и предписанной этикетом благодарностью.


Оставшиеся перед балом дни принцессе Шу очень хотелось провести в тишине и покое, вдвоем с возлюбленным, но мечты на то и мечты, чтобы оставаться неосуществленными. По донесениям конторы капитана Ахшеддина, Ристана продолжала грязную игру с целью не допустить брака короля с шиерой Дарниш, и поскорее обзавестись полностью покорной её воле королевой и наследником.

По столице расползлись очень странные слухи о Его Величестве. Будто бы король неизлечимо болен, причем всем, что только есть на свете смертельно опасного. И в то же время активно муссировался слух о том, что Её Высочество Регентша настолько озабочена сохранением династии, что готова оказать всемерную поддержку и покровительство той отважной шиерой, что решится подарить Валанте нового наследника престола. Лишь бы только она была достаточно знатного рода и не младше пятнадцати лет, чтобы наследник родился побыстрее и здоровым.

Учитывая, что Таис в этом году только исполнялось четырнадцать, из списка одобряемых Регентшей королевских невест она исключалась. Зато на Осеннем Балу планировалось настоящее нашествие орды благородных девиц. И большой скандал между знатными семьями, имеющими дев на выданье. До смерти Мардука никому и в голову не приходило оспорить его решение и ввязаться в драку за теплое местечко королевской родни, но теперь… Ристана практически открыла дуэльный сезон. Слухи Её Высочество распускала грамотно и продуманно. Щедрые посулы, приправленные долей страха — что будет с Валантой, если династия прервется? — и подогретые извечным соперничеством между благородными домами. Что ещё нужно, чтобы поставить провинцию на грань междоусобицы? Разве что немножко подтолкнуть народ угрозой повышения налогов… так за чем дело стало? На ближайшем заседании Королевского Совета можно издать любой нужный указ, и свалить ответственность хоть на короля, хоть на ширхаба лысого.

Планируемое старшей сестрой развитие событий никак не устраивало принцессу Шу. И, самое обидное, что поделать она ничего не могла — пока король не достигнет совершеннолетия, он сам не имеет права выбирать себе невесту, только с одобрения Регентши. А отказаться в ближайшее время вступать в брак для него означает вызвать шквал возмущения всей Валантской аристократии. Единственной надеждой Шу в этой тяжелой ситуации оставался маркиз Длинные Уши. Её Высочество Регентшу, закусившую удила в предчувствии грядущей единоличной власти, вряд ли уже способно остановить хоть что-то кроме прямого приказа Императора и угрозы полного отстранения от управления Валантой.

Мало вероятно, конечно, что Его Всемогущество расщедрится на личное письмо, но Дайм Дукрист за десять лет успел доказать всем заинтересованным лицам, что его тихие и ненавязчивые рекомендации частенько имеют вес гораздо больший, чем Императорский грозный рык. Те же неосторожные, не принявшие всерьез высказанные с мягкой улыбкой пожелания Тяжелой Руки Императора, послужили для остальных весьма убедительным примером. А уж смельчаки, или наглецы, посмевшие лично пожаловаться Его Всемогуществу на возмутительно своевольные и незаконные действия маркиза, сильно пожалели, что на свет родились. То есть Император их, разумеется, выслушал, заявил о своей полной непричастности к проделкам нехорошего мальчишки, покачал укоризненно головой и пообещал разобраться как только, так сразу… но, к сожалению, не успел. Потому как не прошло и недели, как поместье жалобщиков оказалось снесено наводнением вместе со всеми обитателями. Причастность к разгулу стихий маркиза Дукриста установить не удалось, да никому особо уже и не хотелось. Да если бы и хотелось… при большом везении наткнулись бы на Её Высочество Шу Суардис, немного поэксперементировавшую с погодой в соседней пустыне. На своей, кстати, территории.

Принцесса с удовольствием провела бы подобный эксперимент и со своей старшей сестрой, и с Придворным Магом… если бы силенок достало. Но сталкиваться с Рональдом напрямую она не решалась, слишком уж малы были шансы на победу. И, несмотря на то, что все военные авторитеты в один голос твердят, что лучшая защита — это нападение, Шу приходилось в основном обороняться. Как достать ненавистную старшую сестру, Шу не представляла. Убить её не получится, слишком хорошо Рональд позаботился о её защите. Влиять на неё через тех, кого она любит, не выйдет тем более, за неимением оных. Ни детей, ни любимых мужчин, ни близких родственников у Ристаны не водилось. Единственный человек, к которому Её Высочество относилась не как к мебели, был её муж, Первый Советник Адан. Но и его потерю она вряд ли заметила бы раньше, чем через год. Устраивать мятеж? Упасите боги от такой напасти. Шу прекрасно помнила, во что вылилась подобная попытка Рональда этой весной. Если бы не Гильдия Тени и Лунный Стриж, неизвестно, чем бы все обернулось. Но смерти короля Мардука восстание Пророка Чистоты поспособствовало. Не будь его, отец прожил бы ещё не меньше года.

До сих пор у Шу при воспоминании об отце наворачивались слезы. В отличие от Кея, она не могла себе позволить распуститься и предаться горю хоть на час. Только под защитой своей Закатной Башни она чувствовала себя в относительной безопасности. Но не могла же она посадить брата у себя в покоях под замок? И приходилось все время держать его в поле зрения, чтобы некоторые особо ретивые Тёмные не сотворили с ним какой-нибудь мерзкой пакости. Это после коронации, да после высочайшего Императорского указа о невозможности Ристане наследовать трон ни при каких условиях, угроза жизни Кея несколько отступила. Ровно до рождения у него наследника. Так что полноценный траур по отцу, со слезами, воплями и истериками, так и не состоялся, ограничившись одними алыми лентами.

И вот снова невозможно забыть об интригах ни на день. И приходится с нетерпением ждать приезда бывшего возлюбленного, не зная, как он отреагирует на некоторые новшества в её жизни. Хоть они и не были никогда полноценными любовниками, но спал-то Дайм в её постели. И вряд ли маркиз Длинные Уши обрадуется, увидев на своем месте Тигренка. Не особо умея молиться, Шу все же пыталась уговорить Светлую Райну явить чудо и не позволить Дукристу и Тигренку поубивать друг друга. Три с половиной года Дайм был её самым лучшим другом, её самым верным помощником и защитником. Так неужели теперь он откажет в помощи? Или ей придется выбирать между спасением брата из очередной паутины, сплетенной неразлучной парочкой на букву «Р», и любовью к Тигренку? Но ведь притвориться перед Даймом, что она не любит никого другого, не удастся, как ни старайся. Самое забавное, что самого Дукриста Шу любила по-прежнему. Как самого близкого и родного человека, которому всегда можно доверять, для которого можно сделать все, что угодно.

* * *

Усатый запыленный наемник кинул мелкую монетку мальчишке, принявшему поводья усталой лошади, и зашел в полупустой зал придорожной таверны. К вечеру здесь всегда собиралось побольше народу, но полным заведение не бывало почти никогда. То ли неудачное расположение почти у самых городских ворот, то ли ленивый повар, благодаря которому в таверне вечно стоял запах подгорелой каши, то ли скверненькая репутация беспокойного места и невзрачная вывеска отпугивали большинство возможных посетителей. Но коренастому матерому вояке со старым шрамом на шее под ухом на репутацию, как, впрочем, и на повара, было совершенно наплевать. Сидящему в глубине зала за третьей кружкой пива небогато одетому мрачному типу до качества местной кухни тоже не было дела, а пиво везде пиво.

— Что за ослиную мочу подают в этой тролльей дыре? Что, нормальной гномьей самогонки не осталось? Пьянчуга трактирщик сам выжрал? — скроив сердитую физиономию, наемник плюхнулся на лавку напротив тощего нелюдимого субъекта.

— Нормальная ячменная брага. Не нравится, не пей, — буркнул в ответ не удосужившийся поднять на собеседника глаз субъект. — От гномьей самогонки изжога с язвой бывает, а мне, в отличие от некоторых, здоровье дорого. Я, может, до ста лет дожить собираюсь.

— Похвальное намерение, — наемник заграбастал последнюю, четвертую кружку с пивом со стола и отхлебнул, скривившись. — Дерьмо, однако.

— Не дерьмее прочего. Мы люди простые, к тонким винам не приученные, нам и пиво сойдет, — пронзительно-внимательный взгляд, цепко обежавший остальных посетителей забегаловки, мало соответствовал общему потрепанно-расхлябанному виду любителя пива. — Между прочим, пиво не бесплатное!

— За эту мерзость ещё и платить? Тьфу! — вояка отставил почти полную кружку. — Эй, трактирщик! Неси нормального пойла, да не вздумай разбавлять! — привычно-командирские нотки в хриплом голосе заставили трактирщика подскочить и оторваться от всегдашнего раздумчивого протирания кружек собственным некогда белым фартуком.

— Чего достопочтенному подать? Вот, фарнийское белое имеется, или молодое местное? — и то, и другое не сильно отличалось от кислого пива, и казалось разбавленным продуктами жизнедеятельности одного осла.

— Какое, к демонам, фарнийское?! Гномьей водки кувшин давай, живо! Принесешь разбавленную, клянусь, прирежу вместо барашка! И лепешек, что ли, давай… у тебя чего не горелого есть? Бегом! — наемник выразительно постучал по столу серебряной кроной, и трактирщика словно ветром унесло. Как, впрочем, и троицу скромных мирных торгашей, допивавших свое пиво в уголке. Купцов, правда, по совершенно другой причине. Их многолетний опыт настойчиво подсказывал, что от наемника, заказавшего кувшин гномьей водки, следует держаться как можно подальше.

Неопрятный трактирщик ушел в подвал за нераспечатанным кувшином, и мужчины за столом остались одни. Тут же из-за пазухи мрачного типа в руки наемника перекочевал запечатанный конверт, и тяжело звякнувший кошель — в обратном направлении.

— Есть ещё кое-что, сударь, — едва слышным шепотом обратился к наемнику собеседник. — Не касающееся этих дел… э…

— Ну, что мнешься, выкладывай, — обычно агент не имел привычки мекать и бекать.

— Это… короче… у принцессы, по слухам, новый любовник… — ему не платили за информацию такого рода, но после стольких лет успешного и высокооплачиваемого сотрудничества соглядатай счел своим долгом предупредить шефа о том, что напрямую его касается.

— И что? У Её Высочества их легион, — маркиз Длинные Уши не сразу понял, с чего бы его агент обращает внимание на такую ерунду.

— У другой принцессы, — неприятно было преподносить эту новость первым, но кто предупрежден, тот вооружен, а такого щедрого работодателя где ещё найдешь?

— Кто? Подробнее! — голос маркиза оставался таким же тихим и ровным, но от его спокойного тона агента пробрала холодная дрожь.

— Менестрель, невольник, куплен принцессой неделю назад у Биуна, откуда взялся, неизвестно. Работорговец молчит, как рыба об лед. Сопровождает принцессу всюду, она сама заказывала для него одежду у королевского портного, на сотню золотых. Похоже, на завтрашнем балу тоже будет присутствовать.

— Имя.

— Тигренок. Настоящего имени не знает никто. И ещё. Или он немой, или под заклятием молчания.

— Спасибо, — маркиз скупо кивнул, не обижая агента дополнительной платой. Этой информацией тот поделился просто так, по-дружески, если в принципе возможны какие-либо человеческие отношения осведомителя и главы Императорской Тайной Канцелярии.

Трактирщик, нагруженный блюдом с закусками и кувшином водки, застал совершенно обыкновенную, ничем не примечательную картину. Двое случайных посетителей увлеченно спорили о фаворитах на завтрашних скачках, и приветствовали явление запечатанного кувшинчика неподдельной радостью и грубыми шутками. Менее, чем за час, мужчины прикончили гномью отраву вместе с копчеными свиными ребрышками, пошатываясь, взгромоздились на лошадей и отправились на поиски дальнейших приключений на свои нетрезвые головы.


Зеркало замерцало и запело, привлекая внимание мага к желанию одного из коллег пообщаться. Рональд отвлекся от излюбленного занятия — изучения выносливости к боли очередного несчастного раба, — и, велев тому прибрать последствия эксперимента, подошел к покрытой рябью стеклянной поверхности. Коснувшись рамы, он активизировал заклятие со своей стороны и встретился взглядом с щуплым седобородым мужчиной с пронзительно черными, полуприкрытыми тяжелыми темными веками глазами.

— Приветствую вас, Магистр, — вежливо поклонившись собеседнику, Рональд выжидательно уставился на него.

— И тебе утречка добренького, — старый лис пребывал в подозрительно хорошем расположении духа. И, по обыкновению, называл утром послеобеденное для всех нормальных людей время. — Ну что, мальчик мой, снова непредвиденные обстоятельства? — ехидное хихиканье разозлило Рональда, но спорить и оправдываться перед вредным старикашкой он не стал, памятуя о том, что это всегда выходит себе дороже.

— Вы, как всегда, удивительно проницательны, Магистр, — Придворный Маг из принципа не называл его учителем, зная, как тому хотелось бы это услышать.

— А ты, как всегда, удивительный лопух! Боги, ну с кем приходится работать… я не понимаю, почему до сих пор вожусь с тобой! Какая бездарность! Зачем я взял тебя в ученики? Не иначе, помрачение нашло! — сегодня магистр Тхемши ругался на удивление неубедительно, сократив привычную обличительную речь более чем втрое. — Такого балбеса днем с огнем не сыскать! За что мне на старости лет такое наказание? Нет, ну почему именно тебе надо было доверить столь ответственное дело? Лучше бы на этом месте сидел облезлый ишак, меньше бы мне мороки! — Магистр на секунду примолк, чтобы отдышаться.

— Потому что я ваш лучший ученик, и любой другой с этого места слетел бы в два счета! И вы это прекрасно знаете, — после провала такого блестящего плана настроение у Рональда, и так не отличающееся радужностью, упало ниже подвала, и выслушивать нудные и неартистичные упреки бывшего учителя не хотелось совершенно. — Вы что-то имеете мне сказать, глубокоуважаемый?

— Хе-хе… не злись, мальчик, не злись, — заместитель главы Имперского Конвента Магов довольно покачал головой, выведя ученика из себя. — Какой ты несдержанный, право… хе-хе, — и принялся неспешно набивать трубку. Рональду оставалось только наблюдать за несносным старым интриганом, и молчать, стиснув зубы. Привычные утешения себя, любимого, придумыванием самой зверской пытки для гнусного старикашки не приносило удовлетворения, но помогало успокоиться.

— И с Длинными Ушами ты ещё не беседовал, ох-ох-хо, все-то тебе надо разжевать, — Магистр Тхемши затянулся и окутался клубами зеленовато-желтого дыма, от одного вида которого у Рональда запершило в горле. — И не знаешь даже, где его найти… нда. И это мой лучший ученик! Куда катится мир? Куда, я вас спрашиваю?

Не желая ввязываться в бесплодную дискуссию о собственной бездарности и тяжелой доле учителя, Рональд молча ожидал продолжения. Если бывший учитель хочет что-то сказать, скажет обязательно, если же не хочет, ничто его не заставит.

— Ну? Что уставился, дурак совсем? Что молчишь? Ась?

— Вашей мудрости внимаю, Магистр, со всем уважением.

— Что ты там мямлишь? Дохлые мыши с тухлой капустой во рту? Так прожуй, прежде чем со старшими разговаривать!

— Какого демона вам надо, Магистр?!

— Не дошло ещё? Ну, полный идиот! У нас есть шанс уж если не сманить поганца, то хоть отвлечь и поссорить с его ненаглядной!

— Угу.

— Угу… заугукался, тоже ещё, филин… ты хоть знаешь, где он сейчас? Молчишь? Эх, молодежь… ты хоть сам сообразишь, что ему на уши вешать, или тебе на бумажке написать? — злобному ехидству магистра не было предела. При этом он благополучно позабыл, что отследить перемещения маркиза не удавалось никому, кроме тех, кто накладывал на него заклятия, то есть самого магистра Тхемши и мессира Араукана, главы Конвента. Но упустить случай сравнять с землей самомнение наглого ученика? Да ни за что! Должны же быть в жизни простые и невинные удовольствия? Раз уж Рональду удалось закончить обучение целым и в здравом (почти) рассудке, в отличие от большинства неудачников, имевших нахальство напроситься к старейшему и сильнейшему Тёмному магу Империи в ученики, и дать выскочке по голове своими руками магистру уже не представлялось возможным, так хоть поиздеваться немного.

— Ладно уж, загляни в таверну «Ломаная марка», бездарь… тьфу! — Магистр смачно плюнул под ноги собеседнику и отключился с чувством глубокого удовлетворения.

Даже не видя мерзкого старикашку, Рональд почти слышал сухое самодовольное хихиканье и видел кривую усмешечку над седой бороденкой. Ядовито-зеленый плевок вонял, дымился и пытался прожечь дыру в полу, предусмотрительно покрытом слоем матового закаленного стекла, как раз ради любимой шуточки любимого учителя. И как ему не надоело каждый раз одно и то же? Традиция, наверное.

Несчастный раб, видевший всю сцену сравнивания грозного и ужасного Придворного Мага с залежами базальта под дворцом, дрожа и стуча зубами ждал приближения мучительной смерти. Как ни странно, он ничуть не ошибся. Да и как тут ошибиться, видя выражение лица Его Темнейшества, извергающего багровый дым из ушей…

Особо рассусоливать Рональду было категорически некогда, и смерть раба оказалась гораздо более быстрой и менее страшной, чем Придворному Магу хотелось бы. Грубый, невежественный мужлан не оценил великой чести, когда снимающий с него кожу маг называл его Магистром и глубокоуважаемым учителем.

Найти среди посетителей заведения маркиза не составило Рональду ни малейшего труда. Как и следовало ожидать, вид у Длинных Ушей был самый что ни на есть безоблачный и жизнерадостный. Тем более безоблачный и жизнерадостный, что узнать про любовника принцессы Шу ему так толком ничего и не удалось. Посещение работорговца результата не принесло, тот просто не помнил ни молодого раба, ни, тем паче, откуда тот взялся. Охранники торговца, как и служители городской тюрьмы, где обычно содержались рабы, тоже никакой нужной информацией политься не смогли, как ни хотели услужить важному имперскому чиновнику. Судя по всему, не так все просто с этим юношей, раз уж кто-то (скорее всего, Придворный Маг), озаботился стереть память всем, кто мог пролить свет на его происхождение. И ещё маркиза интересовал вопрос — а в курсе ли сама Шу? Или это её рук дело? Не очень похоже, но чего на свете не бывает.

Но всего этого Рональд, разумеется, не знал, подсаживаясь за столик пожилого северного купца, в одиночестве отдающего должное местной кухне.

— Не помешаю? — не дожидаясь ответа, маг стряхнул со стула воображаемые крошки и уселся.

— С каких это пор вас может смутить такая мелочь? — Дайм приподнял бровь, продолжая вдумчиво отрезать тупым столовым ножом утиное крылышко.

— В смысле, приятного аппетита, коллега, — Рональд слегка улыбнулся с намеком на вежливый кивок.

— И не надейтесь, коллега, не подавлюсь, — маркиз улыбнулся не менее дружелюбно.

— Мечты, мечты… и тем не менее, коллега, кое в чем наши интересы совпадают.

— Спасибо, крови младенцев не пью, — отпив глоток красного, маркиз изящно промокнул губы салфеткой.

— Фи, разве стал бы я предлагать вам столь не модный нынче напиток? Разве что кровь юных, светловолосых, весьма одаренных менестрелей… — Рональд выудил из воздуха бокал белого лорнейского и демонстративно принялся разглядывать его на просвет.

— Вы меня ни с кем не спутали, коллега? Меня ничья кровь на данный момент не интересует.

— Возможно… не кровь главное, — Рональд неспешно смаковал вино. — Есть на свете и более интересные вещи… и явления… коллега, — между собеседниками повисло напряженное молчание. Придворный Маг пытался понять, что же именно известно Загребущим Лапам Императора, и приходил к выводу, что о его собственной причастности к появлению в Закатной Башне вышеназванного менестреля маркиз, как минимум, догадывается. Держать паузу оба могли до бесконечности, но маг не ради театральных эффектов сюда пришел.

— Могу предположить, что некоторые явления вас, маркиз, касаются непосредственно. В частности, последствия появления рядом с небезызвестной вам дамой некоего музыканта.

— Возможно да, возможно нет. Уж вас, дорогой коллега, не касаются точно.

— Не угадали. Возможно, у вас сложилось несколько превратное мнение, исходя из прискорбного непонимания между нами в прошлом, но, позвольте вас заверить, между нами довольно много общего.

— Да неужели? Вы меня заинтриговали.

— Не буду ходить вокруг да около. У меня есть к вам предложение.

— Слушаю внимательно.

— Для начала, немного информации. Просто так, из солидарности, — Рональд снова отпил вина и продолжил, не обращая внимания на ироническую улыбку маркиза. — Небезызвестная вам дама, по самым достоверным данным, питает к юноше весьма серьезные чувства, хоть, возможно, и не отдает себе пока в этом отчета. И, по всей вероятности, это увлечение вскоре перерастет в нечто гораздо большее.

— Скажите мне что-нибудь новое, — маркиз сохранял невозмутимое спокойствие, продолжая кушать утку.

— Извольте. Молодой человек — наемный убийца, Призывающий. Уважаемая дама держит его под полным контролем с помощью сильного артефакта, но, стоит ей ослабить поводок, и ей будет угрожать нешуточная опасность.

— Ну так вам что за интерес сообщать мне эти сведения? Для вас, коллега, прямая выгода, не так ли?

— Это всего лишь видимость, коллега. Не взирая на наши разногласия по некоторым вопросам, мне не хотелось бы лишаться общества вышеозначенной дамы. И, объединив наши с вами усилия, столь прискорбно неоднозначную ситуацию возможно разрешить ко всеобщему удовлетворению.

— Что конкретно вы предлагаете? С чем вам не удалось справиться самому?

— Сами знаете, мне хода в Закатную Башню нет, и вряд ли дорогая дама прислушается к моему мнению достаточно внимательно и позволит обезвредить угрозу. В отличие от вас.

— То есть, вы предлагаете мне, воспользовавшись её доверием, убить её любовника? Я вас не узнаю.

— Ну что вы, коллега. Ликвидация мальчишки для меня вовсе не проблема, а вот для вас… гораздо важнее последствия. Юношу я вполне могу взять на себя, вам достаточно будет просто отвлечь внимание дамы, чтобы она не вмешалась и не повредила сама себе. Но с её неразумной привязанностью все несколько сложнее. Вам же важно вернуть не только её верность, но и чувства, не так ли, коллега? Вот здесь я могу вам помочь. Совершенно безвозмездно и бескорыстно.

— Совершенно безвозмездно и бескорыстно? Не смешите меня, коллега.

— Скажу прямо, помешать моим планам она все равно не сможет, а вы… что ж, вы Светлый, следовательно, благородное чувство благодарности вам свойственно. Так же как и понятие долга и чести. И в данной ситуации я не попрошу от вас ничего. Совершенно ничего. Вы, как всегда, остаетесь нейтральны. Никаких законов Империи я не нарушил и нарушать не собираюсь, вы по-прежнему продолжаете блюсти всеобщую нравственность и не вмешиваетесь.

— Так вам нужно мое невмешательство… как просто, коллега.

— Да, так просто. И совершенно ничего для вас не будет стоить.

— Кроме провала моей задачи.

— Ни в коем случае! Династия не прервется, у Валанты будет совершенно законный король, законы останутся непоколебимы…

— А вы, коллега, насладитесь всей полнотой власти…

— Зачем? Власть… да на кой демон она мне сдалась? Меня привлекает всего-навсего спокойная, мирная жизнь, мои исследования… власть так хлопотна. Да и какой мне смысл взваливать на себя ответственность? Все равно, как ни старайся, Тёмного народ не полюбит, и моей заботы никто не оценит… нет уж. Есть на свете вещи поинтереснее власти.

— Убедительно, весьма убедительно… — Рональд производил впечатление полной искренности, не только тоном и жестами, но и внутренним состоянием, оттенками ауры. Такие вещи Светлый научился распознавать очень и очень давно. Как и не доверять Тёмным ни на грош, как бы правдивы и открыты они не были, и тем меньше, чем заманчивей звучали их речи. — Не возражаете, если я сначала ознакомлюсь с ситуацией поближе, прежде чем принять столь ответственное решение?

— Разумеется. Как вам будет угодно, — Рональд поднялся и отвесил вежливый поклон. — До встречи, коллега.

— Да, коллега. Если я приму ваше любезное предложение, это не будет означать, что мы с вами по одну сторону.

— Ни в коем случае, коллега, — Придворный Маг покинул таверну, уверенный в том, что сделал все возможное. Что ж, в случае удачи Валанта у него в кармане, если же нет… ну и что? Кто скажет, что Тёмный возлагает надежды только на одну фигуру, тот просто никогда не встречался с Тёмным.

Глава 21

239 год. Суард, за неделю до Осенних гонок.


Вино лилось рекой, веселые гости танцевали, прогуливались по нарядно освещенному саду, танцевали, флиртовали, беседовали, собравшись шумными компаниями, превозносили хозяина дома на все лады и уписывали изысканные угощения, от которых ломились столы. Прием удался, о щедрости виконта пара вечно голодных поэтов уже слагала хвалебную оду, в надежде на следующее приглашение, записные сплетники и завсегдатаи великосветских сборищ одобрительно кивали роскоши и элегантности оформления, матроны умильно улыбались утонченным манерам очаровательного юноши. Все было хорошо. Просто отлично. Лучше не бывает. Но… у каждого свои проблемы, не правда ли? И тайные терзания виконта Мориса Туальграма не были тайной для Её Высочества Регентши, почетной гостьи бала. Великолепная Ристана снизошла к двадцатому приглашению настойчивого льстеца, жаждущего блеснуть и пустить пыль в глаза благородному обществу. Как же, Её Несравненное Высочество собственной персоной изволила посетить увеселение и осиять его неземным светом высочайшей милости! И на глазах завидущей публики почтить его любезной улыбкой и личной беседой.

Но, как ни лестно внимание царственной особы, основной проблемы честолюбца это не решало. Ни одно предложение руки и сердца, коих он роздал вполне достаточно, не встретило одобрения со стороны родителей потенциальных невест. Что, впрочем, неудивительно. Бедственное финансовое положение молодого красавца, единственного наследника древней фамилии, вогнавшего отца в гроб неудержимым мотовством и страстью к азартным играм, также, как и его тщеславие, не было тайной ни для кого. Возможно, сделай Морис предложение дочери богатого купца, ему бы и удалось получить изрядное приданное и даже последующее содержание. Но… опять но. Самовлюбленный хлыщ считал ниже своего достоинства неравную партию. Его мечта могла воплотиться не менее чем в дочери барона, а лучше графа… он даже как-то предпринял отчаянную попутку очаровать страхолюдную младшую принцессу — по слухам, та обладала собственным немаленьким состоянием, — но нарвался на оскорбительный смех. И что не устроило привереду? Разве виконт не благородного рода? Не красавец, каких мало? Не умеет поддержать беседу или сложить стих? Спеть серенаду, наконец? Да какой ненормальный на неё позарится, с её-то манерами и репутацией? А он даже готов был спать с ней. И хранить верность. Какое-то время.

С другой стороны, слишком уж много с ней было бы мороки. Вот дочь герцога Дарниша, бывшая невеста короля, самое то. Если бы существовала возможной заполучить шиеру Таис, лучшего варианта нельзя и представить. Богата до умопомрачения, юна, мила, невинна и наивна. Из четырнадцатилетней девочки вышла бы для него замечательная жена, которую можно лепить по собственному усмотрению.

Каково же было удивление виконта, когда Блистательная Ристана прозрачно намекнула ему, что желала бы видеть его зятем герцога! И заговорщицким шепотом сообщила, что всячески поспособствует тому, чтобы зазнайка Урман не отказал ему в руке любимой дочурки. Единственное условие успешного предприятия — влюбить в себя малолетнюю дурочку, и поскорее. Ей как раз требуется утешение, ведь мечты стать королевой накрылись медным тазом… так кому, как не первому красавцу столицы, осчастливить бедняжку?

Её Высочество проявила невероятную заботу о девочке, найдя ей благородного жениха. Ведь репутация шиеры, как брошенной невесты, очень сильно пострадала, и мало кто согласится теперь взять ей в жены. Прекраснейшая даже поведала Морису о предпочтениях девочки — любимые книги, музыка, цветы и тому подобное, — и предложила начать штурм, не откладывая. Через неделю состоится Большой Осенний Бал в королевском дворце, на котором неплохо бы уже быть если не возлюбленным, так хорошим знакомым шиеры. Почти все лето проведя у родни в Найриссе, Таис сейчас возвращается в Суард. И отличная возможность познакомиться с ней поближе — встретить её в дороге и сопроводить к дому. А для пущей симпатии шиеры к виконту предстать перед ней в роли спасителя от разбойников с большой дороги.

План Её Высочества вызвал у Мориса неподдельный восторг, усугубившийся ещё и ненавязчивым предложением взять организационную и финансовую сторону предприятия на свои хрупкие плечи. Не говоря уже о такой мелочи, как покрытие всех его карточных долгов, в качестве свадебного подарка.

Поцеловав милостиво протянутую на прощание надушенную ручку, окрыленный виконт вернулся к остальным гостям. И, между танцами и светской болтовней, потихоньку отдал слугам распоряжение приготовить все к его отъезду. Завтра, на рассвете. И к демонам сон, к демонам планы и приглашения… такой шанс выпадает раз в жизни, и надо быть полным придурком, чтобы не выжать из него все возможное.


239 год. Суард, первый день Осенних гонок.


К предстоящему балу Кей готовился особенно тщательно, как-никак, первый его большой прием в качестве Короля-Наместника Валанты. Не считая коронации, конечно. Торжественную речь сочиняли все вместе, под чутким руководством Урмана Дарниша. Хоть Её Высочество Регентша и отменила их свадьбу с Таис, ни Его Величество, ни герцог не теряли надежды все равно поступить по-своему. И уж на отношение Урмана к сыну лучшего друга это досадное недоразумение точно повлиять не смогло. Коллективное творение получилось на диво прочувствованным и убедительным, в основном благодаря именно герцогу. На это раз от любимой сестренки толку оказалось чуть, слишком уж она погрузилась в собственные переживания. Да и последние два дня перед балом носилась, как угорелая, по столице вместе со своим Тигренком, наотрез отказываясь посвящать брата в свои темные делишки.

К досаде Его Величества, Урман, выслушав его шутливую жалобу на неугомонную девчонку, только ухмыльнулся и посоветовал не отвлекаться на всякую ерунду. Как будто Её Высочество умеет заниматься ерундой! Уж если длинный нос Шу куда-то влез, то или потоп, или пожар, не меньше. Но Дарниш не желал делиться её секретами, хоть и был, без сомнения, полностью в курсе. Иногда Кей даже ревновал немного. Правда, кого к кому, сам не очень понимал. У этих двоих вечно какие-то общие дела, и никогда не разберешь, то ли коммерция, то ли политика, то ли все сразу.

Утром перед балом Кею все же удалось застать сестричку у неё в покоях. На риторический вопрос: «Неужели ты дома? Не может быть! И никуда не убегаешь? А ты точно не иллюзия?» получил щелчок по носу, совершенно не иллюзорный. Шу выглядела несколько усталой и встревоженной, но довольной. Правда, разобраться, что же её тревожит, а что радует, не представлялось возможным. Беседовать на тему последних похождений она опять отказалась, тяжело вздохнув при этом и обругав старшую сестру нехорошими словами, из чего Кей заключил, что не все так гладко, как хотелось бы. Он, в принципе, догадывался, что беготня Шу каким-то образом связана с последними слухами о его, короля, неизлечимой болезни, но плохо представлял себе, что тут можно поделать. Заткнуть все болтливые рты иначе, как поубивав половину столичной аристократии невозможно, убедить всех в ложности слухов или заменить их на другие за столь короткое время- задача невыполнимая даже для мага Разума. Ну разве что несколько смягчить общее впечатление да заронить в головы особо ретивых соискателей королевского родства зерно сомнения в выгодности и безопасности данного предприятия.

В целом Кей догадывался верно. Именно этим Шу и занималась двое суток без передышки, уставая под конец дня от лавирования, манипулирования и убеждения настолько, что Тигренку приходилось чуть ли не на руках нести её домой. Впрочем, именно таким образом Её Высочество вчера от кареты до горячей ванны и добиралась, в полубессознательном состоянии. И при этом ещё и умудрялась по утрам учить его основам магии. Как ни странно, несмотря на невероятную усталость и полное отсутствие свободного времени, Хилл чувствовал себя в эти дни совершенно счастливым. Просто находясь рядом с любимой, сопровождая её всюду, пусть и под личиной телохранителя, ловя на себе её нежные взгляды, полные тепла и доверия, укладывая её, засыпающую у него на руках, вечером в кровать, срывая в утренней спешке короткие страстные поцелуи… они были вдвоем, как одно целое, понимая друг друга без слов, любя и поддерживая. И заботиться о ней было так приятно. Если бы так могло продолжаться вечно! Но сегодняшний бал обещал снова все поменять, и вряд ли в лучшую сторону.

Вся теплая компания — Кей, Зак, Шу с Тигренком и Эрке с Баль — собралась за поздним обедом. Несмотря на всеобщие старания расслабиться, на шутки и бородатые анекдоты, атмосфера за столом царила довольно-таки напряженная. Один Закерим выглядел спокойным и довольным жизнью. Его сватовство, как и следовало ожидать, пошло успешно, и он предвкушал скорую встречу с невестой. Постепенно, глядя на сияющую физиономию друга, успокоился и юный король.

Не желая наблюдать нервозное состояние принцессы, Хилл вместо десерта взялся за гитару. Все равно в общем разговоре он участвовать не мог, так хоть немного поспособствовать общему душевному равновесию. Чтобы не чувствовать себя, как в осажденной крепости перед лицом неминуемого штурма орочьей ордой. Помогло. Как и учила Шу, четко представить цель, сосредоточиться и захотеть. Результат не заставил себя ждать. Всего через несколько минут от тревожной обреченности не осталось и следа, улыбки потеряли вымученность, голоса зазвенели, даже солнечный свет, казалось, стал ярче.

Тигренку нравилось сидеть у ног принцессы, прислонившись головой к её бедру, наигрывая светлые спокойные мелодии, слушать её голос, ощущать тепло её пальцев, зарывшихся в его волосы. В умиротворенном спокойствии заниматься с ней любовью прямо в гостиной, едва все ушли. Одевать друг друга, смеясь и целуясь, и мешая застегивать многочисленные пуговицы и крючки. Вдевать в маленькие розовые ушки тяжелые серьги. Позволять себя причесывать и урчать, покусывая тоненькие пальчики. Оглядывать в зеркале красивую пару в излюбленных принцессой серо-синих цветах. Вести Её Высочество под руку к выходу. Ловить на себе восхищенные, возмущенные, удивленные взгляды разряженной толпы гостей и испепеляюще-презрительные — Её Высочества Регентши. Нравилось танцевать с любимой, и раскланиваться с придворными, и улыбаться таинственно и насмешливо, когда она представляла его принцем далекой сказочной страны, принявшим обет молчания до тех пор, пока не совершит подвиг, достойный легенд. Нравилось удивление и возмущение аристократичных красавиц, строивших ему глазки до тех пор, пока он невзначай не выставлял на их обозрение прикрытый белоснежной пеной кружев блестящий узорный ошейник. Нравилась великолепная самоуверенность возлюбленной, без малейшего стеснения танцующей с ним под прицельным огнем всеобщего возмущения. Нравилось, как ярко и радостно сверкают любимые сиреневые глаза и румянятся нежные щечки. И нравилось, как Шу смотрит на него. С гордостью и любовью. И пусть это всего лишь одна ночь, один волшебный бал, но Хилл не променял бы это хрупкое невероятное чудо на сто лет жизни без неё, без возлюбленной принцессы.

Но даже одна ночь волшебства показалась двуличным богам слишком щедрым даром. Кто знает, смеялись ли они, спуская с небес на землю на миг возомнившего себя равным королям безродного подкидыша, мальчика с помойки.


Прекрасная Ристана раздраженно слушала приветственную речь Его Мелкого Несносного Величества, ругая про себя того негодяя, что научил мальчишку держаться на публике с истинно королевским величием и достоинством, и говорить столь убедительно и проникновенно. И мило улыбалась окружившим её верным прихлебателям, демонстративно отвернувшимся от короля чуть больше, чем позволяет этикет. Скрепя сердце, она признавала, что Его Величество Кей истинный сын Мардука, не уступающий отцу ни в твердости характера, ни в природном умении повелевать и рождать в душах подданных любовь и преданность. Тем больше ей хотелось унизить и растоптать его, посмевшего занять по праву принадлежащий её трон. Вместе с раздражением Её Высочество испытывала и радостное предвкушение. Сегодня день сюрпризов, и гадкий братишка получит их полной мерой. Скоро, совсем скоро. Но для начала посмотреть внимательно, кто из гостей смеет восхищаться молодым королем, и запомнить. Предателей всегда надо знать в лицо.

Кроме брата, Её Великолепному Высочеству нестерпимо хотелось расцарапать ещё одно существо. Наглое беспредельно, самоуверенное, вечно лезущее не в свое дело и невыносимо довольное и сияющее. Посметь притащить на официальный прием, где собрался цвет общества, где присутствуют полдюжины иностранных послов, своего любовника в рабском ошейнике, и, мало того, обращаться с ним, словно он принц какой! Сестричке сегодня удалось мгновенно, одним своим появлением вывести регентшу из себя и испортить ей настроение. Как всегда, скандалистка Шу оттянет на себя добрую половину общего внимания, и слухи о болезни короля померкнут перед её шокирующим пренебрежением общественным мнением и придворным этикетом.

Первый же танец подтвердил худшие её опасения. Младшая принцесса так откровенно чувственно улыбалась и прижималась к своему золотоволосому красавчику, что только слепой бы усомнился в его статусе любовника. Но вот ошейник на нем противная девчонка тщательно прикрыла. Маловероятно, что из скромности. Значит, затевает ещё какую-то пакость.

От созерцания младшей сестры и попытки прожечь в ней дырку взглядом Её Неотразимое Высочество отвлек один из послов, выразивший настоятельное желание немедленно познакомиться с Его Величеством поближе. Общего официального представления ему, видите ли, оказалось мало. Не показывая недовольства, Ристана с любезнейшей улыбкой повела его в сторону короля, окруженного свитой и особенно наглыми гостями, во что бы то ни стало старающимися ещё разок попасться Его Величеству на глаза. Не все гости удостоились хотя бы краткого представления, слишком уж их много собралось, да и те, кому Его Величество вежливо кивнул и даже изволил сказать пару приветственных слов, не могли поручиться, что в такой толпе их вообще заметили.

Когда Ристана снова обратила внимание на принцессу Шу, покинув компанию послов и иностранных гостей, жаждущих пообщаться с королем, возмущению её не было предела. Достаточно оказалось услышать, что негодница несет! Нахалка наплевала не только на этикет и элементарные правила приличия, но умудрилась выставить половину гостей полными идиотами. Ну разве нормальный человек может себе представить, что Её Высочество шутки ради обрядит невольника в королевские одежды и представит обществу, как иноземного принца? Да как ей в голову пришло такое? И этот гаденыш ей подыгрывает вовсю! И как он умудряется создать полное впечатление царственной особы? Если бы Ристана не знала совершенно точно, кто он такой, поверила бы несомненно. Осанка, манеры, величественно-снисходительная улыбочка, физически ощутимая сила и властность… будто ещё один братец пожаловал, чтоб ему провалиться. А как на него дамы пялятся, это же просто позор! Нет, дело чести отобрать у сестрицы игрушку. И как со щенком, прямо под дверь подкинуть. Только сначала самой поиграть. При этой мысли губы Ристаны сами собой сложились в мечтательную ухмылку и потеплело внизу живота.

Видимо, специально, чтобы позлить Её Высочество Регентшу, мнимый принц по еле заметному кивку хозяйки пригласил на танец супругу посла Ирсиды, как раз мило беседующего с Шу о проблемах орошения засушливых околопустынных угодий. Ну ничего, получит свое на глазах у посла. Так даже лучше.

— Рада приветствовать вас, глубокоуважаемый шер Иршихаз! Вижу, вашей супруге понравился невольник моей сестры? Уверенна, она не откажет вам в этом маленьком подарке, — невинно улыбаясь, принцесса наслаждалась замешательство и гневом в глазах шера. — Не правда ли, дорогая?

— Разумеется, дорогая. Но вряд ли шер Иршихаз заинтересуется мальчиком больше, чем плодородием своих владений, не правда ли, любезный Кемальсид? — Шу очаровательно улыбнулась ошарашенному послу. — Надеюсь, вы оценили мою невинную шутку, дорогая?

— О да, дорогая, — Ристана проводила разочарованным взглядом несостоявшегося союзника, который предпочел ретироваться. — Трудно не оценить вашу беспрецедентную наглость и неуважение к этикету. Как вы посмели привести сюда своего безродного любовника, эту тварь? Вы ставите себя в смешное положение, дорогая, и бросаете тень на всю нашу семью.

— Ах, дорогая, не стоит так переживать! Мне, конечно, далеко до вас! У меня всего один любовник, а не три дюжины… или четыре? Простите, не я одна сбилась со счета. Или сегодня здесь их меньше половины? Но я постараюсь, дорогая, вас не позорить, и заведу ещё несколько. Десятка хватит?

— Что вы несете, дорогая? У вас бред, температура? Вы заразились от нашего возлюбленного брата?

— Если только отменным здоровьем и великолепным аппетитом. Это у вас бред, дорогая, если вы перед самым своим носом не различаете здорового и больного человека. Или вам завидно? Вам, наверное, частенько приходится лечиться от дурных болезней, с вашим-то дурным вкусом и неразборчивостью… хотя простите, дорогая, это я зря. Просто на вас нормальный мужчина уже не польстится. Возраст, знаете ли, не шутка, да и звание юбилейного сотого не всякого прельстит!

— Да как вы смеете? С вашей-то репутацией! Вам приходится покупать себе любовника, потому что от вас нормальные мужчины бегут в ужасе! Да ни один дворянин к вам и на полет стрелы не подойдет! С вашими манерами и платьями только и остается, что искать любовников на помойке, да в тюрьме! И то, не всякий променяет петлю на вашу постель!

— Да-да, дорогая, так и скажите маркизу Дукристу, не сомневаюсь, он оценит вашу осведомленность о его темном прошлом, — Шу без стеснения повышала голос, втягивая Регентшу в базарный скандал. Ей самой было с высокой пальмы наплевать, кто и что о ней подумает, хуже, чем есть, все равно не будет. Зато выставить сестричку склочной дурой… да перед послами… такой шанс не часто предоставляется. — Кстати, я что-то не вижу советника Адана, где же он? Неужели ему надоело отгонять от вас стаи голодных кобелей? Или вы и его заразили какой-нибудь гадостью? О, не машите на меня, вдруг у вас лобковые вши? Фу, какая мерзость! В какой подворотне вы их подцепили, дорогая?

— В отличие от вас, дорогая, я по подворотням не шляюсь и грязных оборванцев и каторжников в свою постель не тащу! Неужели вы не нашли никого поприличней, дорогая? Обязательно с помойки?

— Поприличнее? У вас плохо со зрением, дорогая! Или вы встречали мужчину красивее? Можем сравнить! Вон, один из ваших последних любовников, баронет как-его-там, видите? Ну-ка, позовите его сюда, дорогая, посмотрим, кто тут приличнее!

— Какого демона, дорогая, вы тут устраиваете?

— Никаких демонов, дорогая, всего лишь мужчины. Или вы признаете мою правоту? Ну, разумеется, куда уж баронету до Тигренка… сразу понятно будет, кто на помойке любовников ищет, ха! Бегите, баронет, бегите, Её Высочество вас стесняется!

— Баронет вовсе не мой любовник!

— Как, вы и его бросили? Так скоро? Эй, баронет, вы слышали? Вам дана отставка! Кто на вашем месте теперь, баронет?

— Никто! Если вы забыли, дорогая, в отличие от вас я замужем! У меня нет любовников!

— О, нет! Какой позор! Дорогая, сейчас же возьмите свои слова обратно! Что о вас люди подумают? Это же просто неприлично, не иметь любовников! Вы ещё не так стары, дорогая, как кажетесь! Вам же никто не даст больше пятидесяти, а вы говорите, нет любовников! Ну как же так, не признавайтесь никогда!

— Как вам не стыдно, дорогая! Выставлять напоказ вопиющую безнравственность!

— Да уж лучше, чем климактерическую скандальность, дорогая. Так у вас точно нет любовников? Баронет, вы до сих пор здесь? Уйдите прочь, не видите, вы не нужны, вас нет и не было! От вас отреклись, вычеркивайте Её Высочество из своего списка. Да и зачем вам эта древняя ханжа, она же старше вас в два раза!

— Не смейте оскорблять Её Высочество, Ваше Высочество!

— Оу! Да вы смелы, баронет! Так спасите гибнущую на глазах репутацию Её Высочества, признайтесь откровенно, вы любовник или нет?

— Да! И прекратите этот балаган, наконец!

— Хватит, дорогая. Все уже и так убедились в вашем дурном воспитании. Не усугубляйте вашего падения!

— Только после вас, дорогая моя. Так вы признаете поражение? Как благородно! Не желаете позорить вашего любовника… браво, не ожидала от вас, дорогая!

— Позорить? Да баронет лучший и благороднейший из всех, как у вас только язык повернулся сравнивать его с каким-то простолюдином!

— А с чего вы взяли, что с простолюдином, дорогая?

— С каторжником и невольником!

— С принцем!

— Ха! Насмешили! Принц в ошейнике!

— Думаете, это хоть что-то значит?

— Благородное происхождение ни с чем не спутаешь, дорогая.

— Разумеется. Так давай сравним. Как вы определяете благородство, дорогая?

— Достаточно посмотреть на человека, и все понятно.

— Отлично, дорогая. Кстати, вы говорите не про одежду, я надеюсь, и не про кольца и пряжки? Кстати, ожерелье принца стоит подороже побрякушек баронета.

— Не про одежду, разумеется. Нацепив на крестьянина дорогое платье, вам не удастся выдать его за дворянина.

— Вот-вот, дорогая. Золотые слова. Так как же будем определять? Что вы предлагаете, дорогая?

— Боги, какая глупость, право! О чем тут говорить? И так понятно!

— Да? Что же понятно?

— Манеры, достоинство, утонченность черт и речи… что вам ещё?

— Манеры? Достоинство? Ну-ка покажите мне, кто здесь усомнился в том, что Тигренок прирожденный принц? Вы же помните, что я различаю ложь, не так ли, дорогая? На всякий случай, у меня и амулет специальный есть… ну?

— Что ну?

— Давайте уж пойдем до конца, дорогая. Вы говорили что-то про утонченность… черты, сложение… не так ли?

— Разумеется! Взгляните на баронета! Истинно аристократические черты, и в этом тоже никто не усомнится. В отличие от вашего… тигренка.

— Да ну? А на мой взгляд, с Тигренка вполне можно лепить хоть императора, хоть древнего героя. Сравним?

— Что сравним?

— Сложение, дорогая сложение. Баронет, вам не составит труда раздеться, для чистоты эксперимента?

— Что? Да как вы…

— Это вы с кем сейчас разговариваете, баронет?

— Э… прошу прощения, Ваше Высочество…

— Ага, простила. Так как, дорогая? Боитесь, что баронет потеряет достоинство без привычных цацек? Или у него фигура не в порядке?

— Вы слишком далеко заходите, дорогая!

— Не дальше, чем готова пойти, дорогая. И не стесняюсь заявить, что Его Высочество Тигренок красив и в одежде, и без оной. В отличие от некоторых.

— И готовы явить его обществу нагим? Здесь, сейчас?

— Почему бы и нет? Неужели вам до сих пор не донесли? Гнать надо таких шпионов, дорогая, поганой метлой гнать. Хотите посмотреть, дорогая? Не опасаетесь, что не уснете потом?

— Вы невыносимы, дорогая!

— Вы только сейчас это поняли, дорогая? Баронет, спасите же, наконец, вашу даму! Не видите, ей нечего сказать? Пригласите Её Высочество танцевать, что ли!

— Не смейте указывать мне…

— Да ни боже мой! Тигренок, идем танцевать, милый, — стоявший рядом с видом мраморного изваяния Хилл подал принцессе руку и увлек в толпу танцующих. До самого последнего момента он не был уверен в том, что Её Высочество не заставит его исполнить стриптиз для благородного общества, или не придумает ещё какой унизительной гадости.


За представлением, устроенным Их Высочествами, наблюдало множество глаз, и множество ушей вытягивалось в их сторону, чтобы получше расслышать детали пошлого скандала и затем в лицах и с комментариями пересказать всем, вплоть до горничных и парикмахеров. Недавние интереснейшие слухи о королевском слабом здоровье и скором выборе новой претендентки на роль королевы и матери наследника вмиг позабылись, вытесненные шокирующими подробностями личной жизни принцесс. Те немногие, что успели заметить появление в бальном зале маркиза Дукриста, с особенно злорадным нетерпением ожидали скорого продолжения. Как же! Три с лишним года он считался официальным любовником Её Высочества Шу, и вдруг такой пердимонокль! Окажись удачливым соперником любой аристократ, и это не вызвало бы ни удивления, ни возмущения, и результат предугадать не составило бы никакого труда. Всего одна дуэль, и самонадеянный смельчак отправился бы на кладбище — драться с маркизом пришлось бы обязательно, а это, как известно каждому, один из самых надежных способов самоубийства. Но что шер Дукрист будет делать теперь? Невольника на дуэль не вызовешь, а смириться с отставкой, обставленной по всем правилам балаганного фарса, — значит стерпеть наглое попрание дворянской чести и уронить собственное достоинство.

Рассуждающим подобным образом и в голову не приходило, что для самого маркиза в данной ситуации такие абстракции, как честь и достоинство в общепринятом понимании этих слов стоят на самом последнем месте. Гораздо больше его волновало совершенно другое. А именно, возможная потеря единственно любимой женщины и грозящая ей опасность. После разговора с Рональдом Дайм навел кое-какие справки в Гильдии. То есть справки — слишком мягкое определение для того бедлама, который разъяренный маркиз учинил в логове Мастера Тени. И плевать маркизу было на все Гильдейские правила, строго запрещающие разглашать содержание заказа и имя заказчика. Дайм вытащил из Мастера все, вплоть до цвета его любимых подштанников. И добытая информация вовсе не прибавила ему спокойствия. Ну, разве что самого Лунного Стрижа использовали без его согласия, то есть по законам Гильдии он вовсе не обязан убивать принцессу. Но вот сам убивец… по его невинному и безобидному виду никак не скажешь, что на его счету около полусотни заказов, а трупов раз в несколько больше. Некоторые подробности воспитания и обучения юноши и вовсе навевали грустные и безрадостные мысли, заставляя удивляться, как это Шу до сих пор жива. А уж как ей удалось сделать его своим любовником, загадка почище местонахождения сокровищ рыболюдей.

Не желая встречаться с принцессой до тех пор, пока не поймет толком, что же с ней происходит, Дайм явился сразу на бал, не предупредив Шу заранее. И теперь наблюдал за базарной склокой, устроенной ненаглядной для избранной публики, и не знал, то ли смеяться, то ли стукнуть её хорошенько. Зато совершенно уверился в том, что она понятия не имеет, что за зверь ей попался. А он именно попался. На удивление, Рональд не слукавил — от полоски звездного серебра на шее юноши на весь зал разило магией Разума. Полный контроль, полное подчинение, полное отсутствие свободной воли. От такого набора Дайма чуть не затошнило, очень уж напоминало его собственное возможное будущее. Не увидь он артефакт собственными глазами, ни за что бы не поверил, что его нежная милая возлюбленная способна на этакую пакость.

Но вот её собственные чувства к невольнику совершенно не вязались с остальной картиной. Придворный Маг снова оказался прав, даже несколько смягчил краски. Её Высочество была определенно влюблена, даже более чем влюблена — такое сияние золотисто-розовых нитей предполагало минимум предопределение, общую судьбу, неразрывную связь… Но ведь предопределенности без взаимности не бывает!

Дайм запутался вконец и решил все же сначала поговорить с принцессой начистоту, а потом уже делать окончательные выводы. Хотя, один вывод он уже сделал, даже два. Во-первых, подоплека Рональдова заманчивого предложения обозначилась совершенно четко — стоит убить юношу, и принцесса окончательно и безвозвратно склонится во Тьму, или же попросту сойдет с ума. Такая связь не возникает на пустом месте, и, если рвется, то вместе с душой. И, во-вторых, маркизу стало ясно, почему для Придворного Мага так важно было его бездействие, или хоть пара дней промедления. Очередной демарш Регентша подготовила весьма тщательно и продуманно, и без своевременного вмешательства Дайма ей, вполне вероятно, удалось бы вынудить короля жениться на девушке по её выбору. А насчет резона рассорить маркиза с принцессой и гадать не надо — уже три года и Ристана, и Рональд все пытаются, да никак не удается.

Пышущую праведным негодованием Ристану увел все-таки танцевать её баронет, спасая от любопытных и насмешливых взглядов гостей, и на некоторое время бальном зале восстановился если не мир, то хоть относительный покой. Не дожидаясь, пока Её Высочество Регентша окончательно придет в себя и примется за осуществление далекоидущих планов, маркиз Длинные Уши направился к ней.

В конце концов, решать личные проблему можно и чуть погодя, а вот прямых служебных обязанностей с него никто не снимал. И его дело, насколько широко трактовать стратегическую задачу поддержания в Валанте крепкой королевской власти и лояльности к Империи. Если он считает, что для его целей необходимо женить юного короля на шиере Дарниш, а ни на ком другом, то так тому и быть. И по поводу его мотивов хоть вся империя может строить любые догадки до посинения, ему абсолютно начхать. Все равно догадаться правильно кишка тонка. Да и не зря же он тщательно и вдумчиво создавал свою репутацию бесчувственной и безжалостной твари из кошмарного сна заговорщика? Самый отъявленный смельчак теперь не заподозрит его в способности искренне и бескорыстно кого-то любить, и, тем более, прощать. Ну и отлично. Могут мозги вывихивать, нагромождая нелепые домыслы, к его же вящей пользе. Коварство, невиданное коварство движет маркизом Длинные Уши, и ничто иное. Так и запишем.

Только Великолепная Ристана отвернулась от бывшего любовника, на которого теперь без содрогания смотреть не могла, и, нацепив самую любезную улыбку, направилась было к графу Свангерту, одному из основных претендентов на звание королевского тестя, как оказалась лицом к лицу с Лезущим-Куда-Не-Просят Носом Императора. Он, как всегда, следовал своей милой привычке выскакивать как гоблин из табакерки в самый неподходящий момент. Нет бы на десять минут пораньше, когда несносная сестренка оскорбляла его при всем честном народе!

— Вы сегодня невероятны, Ваше Высочество! — любезная улыбка и изысканный поклон почему-то очень напомнили принцессе волчий оскал и готовность к прыжку. — Позвольте пригласить вас на танец, Великолепная.

— О, маркиз, как приятно снова видеть вас! Но прошу простить меня, я несколько утомлена танцами…

— Конечно, Ваше Высочество, не смею вас утомлять ещё больше, — оскал стал ещё любезнее, и Регентша почти почувствовала клыки на своей шейке. — Мы просто немного прогуляемся и побеседуем. Вы ещё не слышали последние новости из Метрополии?

— Благодарю вас, маркиз, но меня ждут…

— Неужели? Кто же?

— Вы так настойчивы, это уже становится неприличным.

— Так не устраивайте больше сцен, дорогая, — от этого слова и тона, в точности копирующего интонации гадкой девчонки, Ристана поморщилась, — или вам не хватило на сегодня? Идемте-ка вон туда, к окну. Нас там никто не потревожит.

— Маркиз, вы забываетесь!

— Это вы позабыли, дорогая, что я здесь не в качестве вашего гостя.

— Если у вас официальное дело, маркиз, то приходите завтра, я вас приму.

— Если я приду к вам с официальным делом, вам это совсем не понравится. Фатально не понравится, — в голосе Тяжелой Руки Императора послышались откровенно злые нотки.

— Ну так что вы мне хотели сказать? Неофициально? — поняв, что отделаться от маркиза не удастся, Ристана перестала упрямиться.

— Самую малость. Мы тут посоветовались с Родственниками, и решили, — маркиз так нарочито выделил слово «родственники», что усомниться, в том, что речь идет о Его Всемогуществе, не смог бы и самый недогадливый, — что Его Величеству пора жениться. На шиере Дарниш. Не позднее середины зимы.

От возмущения Регентша даже не сразу нашлась, что ответить. Какого демона этот наглец суется не в свое дело?

— Что-то не так, Ваше Высочество? Вы прикусили язык от радости?

— Это внутренне дело Валанты, маркиз, на ком жениться королю! Вы не имеете права настаивать!

— Ну что вы, дорогая! Мы вовсе не настаиваем… Мы рекомендуем. Исключительно радея о вашем благе и процветании, — любезный оскал уже не походил на волчий, а скорее на вампирий. — Или вам совершенно необходимо довести дело до гербовой печати? Ещё немного, и у нас будут все основания заподозрить вас в нелояльности, — маркиз сокрушенно покачал головой. — Я, конечно, не хочу даже и вспоминать, что существует такая контора, как Тайная Канцелярия…

— Не принимайте так близко к сердцу, маркиз. Я же говорила вам, что переутомилась, — Регентша из последних сил скроила хорошую мину при плохой игре. — Вам не придется вспоминать о столь нелюбимой вами конторе. Мы благодарны вам за ценные рекомендации и приложим все усилия, чтобы оправдать ваше доверие.

— Как любезно с вашей стороны. Я чрезвычайно рад, что мог быть вам полезным, Ваше Высочество. Приятно было побеседовать.

— Да, можете идти, маркиз, — Ристана смотрела вслед непринужденно лавирующему среди праздничной толпы Имперскому Дознавателю, и видела вместо изящной мужской фигуры темный абрис демона, вылезшего из Ургаша специально для того, чтобы с гнусной ухмылкой растерзать и надругаться над всеми её мечтами.

В таком задумчиво-расстроенном состоянии её и нашел через несколько минут Придворный Маг, незаметно проскользнувший в альков у окна с бокалом вина.

— Не опускайте руки, Ваше Высочество, это ещё не конец партии. Лучше выпейте и взбодритесь, — строить из себя утешителя страждущих Рональд не то чтобы не умел, но ненавидел всей душой. С гораздо большим удовольствием он бы сейчас высказал Регентше все, что думает о ней, не стесняясь в выражениях. Но она была ему нужна. Очень нужна.

— Спасибо, Рональд, — Ристана выпила вино в два глотка и запустила бокалом в оконное стекло. Маг