Гражданская война в Испании. 1936-1939 гг. (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Николай Николаевич Платошкин
Гражданская война в Испании. 1936–1939 гг

Советским воинам-интернационалистам,

павшим в боях за свободу Испании,

посвящается.

Предисловие

В истории нашей Родины было много войн и одна Война, коснувшаяся каждой семьи, которая до сих пор волнует умы и сердца тех, кто не разучился думать и сопереживать.

Но помимо Великой Отечественной войны советские люди, вплоть до распада СССР, сражались и гибли на далеких параллелях и меридианах, в джунглях и пустынях, горах и морских глубинах. Тогда это называлось интернационализмом — или, проще говоря, помощью народам, боровшимся за право жить по-своему.

В 1936–1939 годах в Испании шла гражданская война между сторонниками провозглашенной в 1931 году республики и силами реакции, стремившейся вернуть страну в тихое (как на кладбище) прошлое. Этот конфликт стал первым крупномасштабным военным столкновением в Европе после Первой мировой войны. В Испании скрестили шпаги не только сами испанцы — представители различных политических лагерей, но и СССР, Германия и Италия. Страна, лежащая на краю Европы, на время завладела умами и сердцами миллионов людей во всем мире. Кто победит? Молодой, наглый и агрессивный фашизм с его человеконенавистнической идеологией или идея построения нового гуманистического общества, сторонники которой хотели перепрыгнуть из мрачного полуфеодального сегодня в светлое завтра? Многие надеялись, что в Испании удастся наконец-то остановить победоносное шествие фашизма по миру. В революционной сражающейся республике видели прообраз свободного социализма, где не будет суровых чисток и репрессий и где жизнь действительно станет веселей. Каким многообещающим казался коктейль из Маркса, Бакунина, корриды, легкого вина и красивых женщин!

Но поражение республики в 1939 году вернуло Испанию на десятилетия в затхлое болото, пропитанное религиозным ханжеством, показной моралью, коррупцией и расстрелами без суда и следствия. С тех пор многие исследователи пытаются осмыслить эту трагедию. Как стал возможным триумф реакции в столь богатой революционными и либеральными традициями стране? Почему оказались напрасными беззаветное мужество и романтизм десятков тысяч граждан многих стран мира, боровшихся в рядах интернациональных бригад на самых трудных участках фронтов испанской гражданской войны? Почему победили те, кто и не претендовал на какое-то видение новой Испании, а просто вел страну в прошлое, предпочитая не убеждать, а наказывать наказание инакомыслящих? Данная книга представляет собой попытку с солидной исторической дистанции ответить на эти и многие другие вопросы.

Для Советского Союза поражение дружественной Испании было почти столь же горьким, как и для самих республиканцев. Желание советских людей помочь далеким друзьям было искренним и массовым. Песня «Гренада», герой которой покинул свою хату, чтобы отдать в Гренаде (правильное название Гранада) крестьянам землю, стала самой популярной в СССР. Пионеры с гордостью носили пилотки испанской народной милиции, которые позднее под именем «испанок» стали столь же непременным атрибутом советского пионера, как красный галстук. Огромное воодушевление, массовые митинги, трогательная забота о приехавших в Советский Союз испанских детях — все это было. Как были и сотни советских людей, которым была оказана высокая честь (и для них это были не пустые слова): им разрешили помочь испанским братьям на поле боя. Да, позже многие из них, награжденные высшими орденами, со шрамами от ранений, погибли в годы сталинских репрессий. Уцелевшие сумели применить свой боевой опыт в Великой Отечественной войне, где бок о бок с советскими людьми, сражались эмигрировавшие из Испании их боевые товарищи, стремившиеся отомстить фашистам в снегах России за свое горькое поражение в апельсиновых рощах у Эбро и каменистых степях Арагона.

В последнее время в периодической печати появилось много публикаций о гражданской войне в Испании и роли в ней Советского Союза. Но, к сожалению, теперь за историческую истину выдаются самые вздорные и нелепые версии и гипотезы. Чего стоит, к примеру, история с так называемым «испанским золотом»! У некоторых авторов получается, что Советский Союз участвовал в гражданской войне в Испании, чуть ли не с единственной целью прикарманить золотой запас республики, а, сделав это, умыл руки и потерял интерес к событиям на Пиренейском полуострове. Пошли разговоры и о крупномасштабных сталинских чистках, многочисленных «пыточных тюрьмах НКВД» в Испании, что привело-де к триумфу франкистов.

Думается, настало время подробно и непредвзято взглянуть на испанскую войну 1936–1939 годов, разобраться в ее причинах, попытаться понять настроение ее участников, изо всех сил сражавшихся друг с другом на опоясавших всю страну фронтах. То героическое время не должно уйти в небытие. Не будем здесь повторять набившие оскомину фразы об уроках истории. Попробуем окунуться в ту эпоху, ощутить пьянящий воздух свободы и горечь ее гибели. Итак, в путь!

Автор хотел бы выразить глубокую признательность своей супруге Наталье Платошкиной, а также Ирине Рубцовой, без помощи которых появление этой книги было бы невозможным. Отдельную благодарность хотелось бы высказать Рамону Пуче Масиа за любезное согласие использовать в данной книге карты и иллюстрации с созданного им сайта о гражданской войне в Испании.

P.S. Автор использовал отечественные (советские и российские), а также зарубежные документы и литературу. Многие события гражданской войны в Испании трактуются в разных источниках по-разному. То же самое можно сказать и о цифрах задействованных в той или иной операции войск и боевой техники. Сильно отличаются друг от друга сведения об иностранной военной помощи и о потерях сторон в ходе конфликта. Автор приводит в книге те данные, которые представляются ему в наибольшей степени соответствующими действительности.

Глава 1. Страна и люди. Немного истории

На характер и самоощущение любого народа накладывают свой неповторимый отпечаток география и исторический опыт.

Если кратко охарактеризовать географические особенности Испании, то первое, что приходит на ум — это ее труднодоступность. Эта, в основном, горная страна (Пиренейский полуостров находится выше всех других европейских стран, за исключением Швейцарии) отделена от остальной Европы впечатляющими и почти неприступными Пиренейскими горами. Да и сама Испания изрезана горными цепями и плоскогорьями, которые обусловливали в древности, да и, пожалуй, и в новое время, обособленность отдельных регионов страны друг от друга.

Испанский климат одновременно сухой (в центре и на юге) и влажный (на северо-западе и северо-востоке). Южная испанская историческая провинция Андалусия подчас напоминает пустыню где-нибудь в Египте. А северо-западная Галисия, по меркам среднего испанца, — местность дождливая с обильной растительностью и почти английскими туманами. Южные долины (например, долина воспетой еще Пушкиным реки Гуадалкивир) с их пальмами и экзотическими цветами напоминают сцены из «Тысячи и одной ночи». Поросшие деревьями горы Каталонии навеивают думы об Австрии или Южной Германии.

Итак, географически Испания это целый мир, который, с седой древности манил своими реальными и призрачными богатствами всевозможных завоевателей.

В VIII веке до нашей эры на юго-востоке Пиренейского полуострова стали оседать финикийцы: впоследствии их сменили карфагеняне, основавшие мощную средиземноморскую державу. В III веке до нашей эры будущая Испания стала ареной первой в истории человечества по-настоящему «мировой войны» между Карфагеном и Римом. Борьбу этих двух гигантов древности, растянувшуюся на целое столетие, называют Пуническими войнами. Но в отличие от обычных войн античности, здесь речь шла не только о стремлении отнять друг у друга очередной лакомый кусок территории. Римские авторы подчеркивают, что оба воюющих лагеря резко различались образом жизни и мировоззрением. И не зря победившие римляне не просто до основания разрушили Карфаген, но и стремились оставить потомкам дурную память об исчезнувшем государстве.

После победы над Ганнибалом во Второй Пунической войне Рим приобрел в Испании свою первую колонию. Населявшие ее племена кельтов и иберов, к тому времени слившиеся в одно целое, оказывали захватчикам упорное сопротивление, но были, в конце концов, побеждены не столько оружием, сколько культурной ассимиляцией. С тех пор язык будущих испанцев серьезно не менялся, имея в своей основе т. н. вульгарную (народную) латынь.

Распад Римской империи привлек на Пиренейский полуостров новые волны завоевателей, на этот раз германские племена. В Испании обосновались вестготы, которые в отличие от римлян держались обособленно и так и не стали для местного населения «своей» властью. Именно поэтому высадившиеся в 711 году на Пиренейский полуостров арабы (мавры) поначалу не встретили серьезного сопротивления. Наоборот, их призвала часть вестготской правящей верхушки, а многие города открывали завоевателям ворота без боя.

Однако насаждение ислама и притеснение тех, кто оставался верным христианской религии, вызвали к жизни многовековую войну за освобождение против мавров, получившую название Реконкисты (буквально «Отвоевывание»). Именно эта война, самая длинная в истории и сформировала основные национальные черты испанцев. Любой испанец в VIII–XV веках должен был готов сражаться каждый день. Он мог погибнуть, попасть в плен, потерять близких. Духовную силу, да и оправдание самой борьбы давала католическая вера: в условиях военного времени были распространены рыцарско-монашеские ордена. Поскольку война шла не на жизнь, а на смерть, испанский характер приобрел такие черты, как безудержную восторженность (если Бог даровал победу) или безысходный пессимизм (ведь за грехи Бог частенько давал победу неверным). Обе эти крайности спокойно уживались в одном человеке. В отличие от русского крестьянина, испанский никогда не знал диких форм крепостничества. Он был, как правило, не менее горд, чем дворянин, а дворянин подчас столь же беден, как и крестьянин.

Испанский католицизм отличался антисемитизмом, так как евреи, издавна населявшие Пиренейский полуостров, приветствовали арабское господство и получили от исламских завоевателей привилегированное по сравнению с христианами положение.

Сам характер борьбы против арабов обусловил усиление обособленности испанских регионов и так склонных к сепаратизму в силу географических причин. Арабам так и не удалось завоевать северо-западные горные области Испании — Астурию и Басконию, которые гордились тем, что никогда не были под властью чужеземцев. Баски, к тому же, ревниво охраняли (и охраняют до сих пор) свою культуру и уникальный язык. Северо-восточная Каталония долгое время была под влиянием Франкской империи, что сказалось и на языке, и на обычаях. Южная Андалусия, наоборот, находилась под властью арабов 500 лет, что наложило отпечаток не только на внешний вид андалусцев, но и обусловило, в какой-то мере, большую отсталость региона по сравнению с севером страны.

В 1492 году мавры были наконец изгнаны из Испании и в этом же году была открыта Америка, сделавшая XVI век золотым веком Испании. Из воюющей окраины Европы страна превратилась в крупнейшую мировую империю от Филиппин до Перу, в которой никогда не заходило солнце. Правда, попытка подчинить другую морскую державу — Англию — закончилась в 1588 году разгромом у британских берегов «Непобедимой Армады».

Южноамериканское золото парадоксальным образом привело к упадку Испании в XVII–XVIII веках. Страна попыталась жить за счет колоний, не уделяя должного внимания собственному хозяйству. Но на море господствовал английский флот, который и решал, сколько золота испанские галеоны смогут привести на родину.

С 1700 года Испанией правила одна из ветвей династии Бурбонов, поставлявшая стране, за редким исключением, ничтожных монархов, которые в конце концов и привели некогда мировую империю к полномасштабной катастрофе.

В 1793 году подкупленный английским золотом невежественный и тщеславный первый министр королевства Годой (бывший солдат королевской гвардии, обольстивший королеву Марию-Луизу своими голубыми глазами и умением играть на гитаре) вверг Испанию в войну против революционной Франции. Но даже не слишком сильные республиканские войска быстро отбросили не желавших сражаться за непонятные цели испанцев за реку Эбро. Тогда Годой решил примкнуть к другому лагерю и в 1797 году Испания воевала уже на стороне Франции против своих недавних английских союзников, что привело к разгрому испанского флота в битве у мыса Сан-Висенте. Годой успел до своей отставки поконфликтовать и с Россией (в 1799 году между обеими странами были прерваны дипломатические отношения). Повоевав и против Португалии, Испания в 1803 году присоединилась к Наполеону во вновь вспыхнувшей войне против Англии, которая привела к катастрофе испанского флота в знаменитой Трафальгарской битве 20 октября 1805 года. С потерей флота была фактически и потеряна колониальная империя в Америке, где началась вскоре война за независимость.

Между тем испанская королевская семья раздиралась склокой между королевой, стремившейся упрочить положение своего любовника Годоя (которого, как и Распутина в России, ненавидела вся страна) вопреки мнению своего мужа короля Карла IV. Но в конце концов Мария-Луиза убедила своего супруга подписать завещание, по которому наследник трона Фердинанд мог считаться совершеннолетним только после 30 лет! Наследник, узнав о таком проявлении родительской «любви», тайно связался с Наполеоном, умоляя его помочь в борьбе за корону на любых условиях.

Император французов решил, что с испанскими Бурбонами следует считаться еще меньше, чем с собственными. Он направил в 1807 году в Испанию войска, которые вместе с испанской армией должны были оккупировать сговорившуюся с Англией Португалию, что и произошло в ноябре того же года. Но в Испании Наполеон продолжал концентрировать свои войска, которые потихоньку стягивались к Мадриду.

Король и королева вместе с обозленным на родителей наследником отправились на поклон к Наполеону. Тот заставил удивленного Фердинанда отречься в пользу отца, а последнему было дано указание вызвать во Францию оставшихся членов королевской семьи. Однако здесь на историческую сцену вышла сила, которую Наполеон недооценил столь же серьезно, как впоследствии и в России — народ.

2 мая 1808 года в Мадриде началось восстание тысяч горожан против 25 тысячной французской армии во главе с прославленным наполеоновским маршалом Мюратом. В течение дня восстание было жестоко подавлено оккупантами, что было увековечено на бессмертных полотнах Гойи. Этот героический эпизод впоследствии стал одним из образцов для подражания в республиканской Испании 1936–1939 годов. Революционные плакаты того времени взывали к героизму простых граждан 1808 года.

Однако тогда этот героизм казался напрасным. Выродившиеся королевская семья не посмела искать защиты у собственного народа и послушно, как крысы за звуками дудочки, потянулась во Францию. А там Наполеон легко «уговорил» Карла IV уступить ему корону Испании в обмен на замок в Компьене и денежное содержание в 30 миллионов реалов в год. Незадачливый монарх мог предаваться любимой охоте и сохранять многолетний «брак втроем» вместе со своей женой и Годоем. Наполеон отдал вакантный испанский трон своему брату Жозефу, который торжественно вступил в Мадрид 20 июля 1808 года.

В стране сразу же вспыхнуло пламя народной войны. Особенно важным было то обстоятельство, что сопротивление французам возглавили не королевские чиновники, а возникшие по всей Испании комитеты или хунты. Как и тысячу лет назад, борьбу против чужеземцев начала Астурия. 13 июля 1808 года был окружен и взят в плен целый французский корпус генерала Дюпона (14 тысяч человек), отправленный на покорение Андалусии. Новоиспеченный король Жозеф уже 31 июля бежал из Мадрида. В ноябре 1808 года за дело взялся сам Наполеон, который за два месяца разгромил основные испанские силы.

Но всю страну охватило мощное партизанское движение, вынуждавшее французов постоянно держать на Пиренейском полуострове 300-тысячную армию. В антифранцузском движении, которое шло под монархическими лозунгами, было и либеральное крыло, пытавшееся использовать народный порыв для демократизации страны. Уже в ходе борьбы выяснилась одна родовая черта любой испанской революции — местничество или партикуляризм. Каждая возникшая в каком-нибудь городе хунта объявляла себя высшей и не очень стремилась к координации действий со своими соседями.

Впрочем, осенью 1810 прошли выборы в парламент страны — кортесы, которые обнародовали новую прогрессивную конституцию Испании 19 марта 1812 года в южном городе Кадисе, осажденном французами. Важность этого документа в том, что он провозглашал принцип народного суверенитета и стал знаменем революционной борьбы испанцев на протяжении всего XIX века.

После разгрома Наполеона 13 мая 1814 года в Мадрид вернулся король Фердинанд, начавший расправу со всеми, кто мог быть заподозрен в каком-либо либерализме. Была ликвидирована конституция, в страну вернулась изгнанная инквизиция.

Но первая испанская революция нового времени (а именно так можно охарактеризовать мощную народную войну 1808–1814 годов) все-таки дала многое для понимания исторических судеб Испании в XX веке.

Во-первых, народ самоорганизовался и создал новый (пусть и недолговечный) государственный механизм. Во-вторых, антифранцузская борьба усилила традиционную испанскую подозрительность и даже ненависть к иностранцам. В-третьих, все прогрессивное законодательство времен французской оккупации отвергалось, особенно крестьянством, на том основании, что было чужеродным. В-четвертых, с чисто военной точки зрения важно констатировать, что испанские партизаны были хороши в повстанческой борьбе против мелких и средних отрядов врага, однако, как правило, не могли противостоять регулярным войскам в больших сражениях.

Антинаполеоновская война задала ритм испанской истории на весь XIX век. Это были своеобразные качели: революцию сменяла реакция, опять вызывавшая к жизни революционные потрясения.

В 1820–1823 годах вспыхнула вторая революция, для подавления которой понадобилась интервенция Священного союза европейских держав, фактически осуществленная руками той же Франции. Изгнанный во второй раз король Фердинанд вновь вернулся на престол и вплоть до своей смерти в 1833 году правил страной путем террора и преследования всех либералов, масонов и прочих «нехристей».

Фердинанд VII умер 29 сентября 1833 года, избавив Испанию от своего мракобесия. За годы его правления 6 тысяч испанцев было казнено, 8 тысяч убито без суда, умерло от жестокого обращения в тюрьмах еще 16 тысяч. Война против Наполеона в 1808–1814 годах унесла жизни 300 тысяч испанцев. За революцию 1820–1823 годов заплатили своей кровью еще 100 тысяч человек. Трудно найти в истории европейских стран нового времени более мрачный и кровавый период.

Но у Фердинанда не было наследников мужского пола и регентшей при дочери Изабелле была провозглашена жена усопшего короля Мария-Кристина. Младший брат Фердинанда дон Карлос с этим не согласился, хотя, строго говоря, наследование трона по женской линии в Испании разрешалось.

Уже 4 октября 1833 года сторонники дон Карлоса — карлисты — (мы еще встретимся с ними на полях сражений гражданской войны 1936–1939 годов) подняли восстание, которое переросло в войну, названную первой карлистской и продолжавшуюся до 1840 года. Начавшаяся как обычный династический спор борьба переросла в столкновение мировоззрений, взглядов на пути дальнейшего развития Испании. Дон Карлос был против масонов, либералов и революционеров, за восстановление старой доброй средневековой Испании. За ним пошла наиболее реакционная часть дворянства, церковь, а также большая масса отсталого крестьянства, которое инстинктивно сопротивлялось победному шествию капитализма.

Особенно активно поддерживали дон Карлоса крестьяне Страны басков, Наварры и горной части Каталонии, всегда ревниво оберегавшие свои средневековые привилегии (т. н. «фуэрос»). Но и в этих карлистких районах большие города стойко сопротивлялись, и дон Карлос не смог занять даже столицу Страны басков Бильбао, которую осаждал несколько лет.

Карлистам пришлось вести в основном партизанские действия, сопровождавшиеся невиданной жестокостью. Рейды карлистских колонн в центральную часть Испании, особенно поход дон Карлоса на Мадрид в 1837 году ясно показали незадачливому дон Кихоту XIX века, что «его» подданные абсолютно к нему равнодушны. В сентябре 1839 года дон Карлос бежал во Францию, оставив Испанию на треть разоренной.

Карлисты добились прямо противоположного результата. Под давлением либералов и прогрессивной части армии Мария-Кристина была вынуждена вооружить народ и в ноябре 1834 года была восстановлена национальная милиция — символ революции 1820–1823 годов. Народ требовал демократической конституции и ограничения прав церкви. Снова возникли провинциальные хунты, фактически не подчинявшиеся Мадриду.

В 1835 году произошла невиданная для католической Испании вещь. Королева назначила премьер-министром еврея Хуана Мендисабаля, который провел закон о продаже всех церковных земель. Церкви был нанесен сильнейший удар. В 1836 году под давлением национальной милиции Мария-Кристина восстановила конституцию 1812 года и ввела в действие законодательство революции 1820–1823 годов. А в октябре 1840 года армия во главе со своим популярным командующим, выходцем из бедных слоев Эспартеро, разделавшись с карлистами, заставила отречься от престола и саму королеву, которая покинула страну. Эспартеро стал главой революционного правительства.

Храбрый генерал оказался никудышним политиком. Он тяготел к левым, но одновременно боялся любых решительных реформ. В 1843 году против диктатора вспыхнуло сразу несколько военных восстаний: одни — под руководством левых, другие — под знаменем реакции. Эспартеро бежал в Англию. Так завершилась уже третья испанская революция XIX века.

Сильным человеком следующего десятилетия (1843–1854 годы) был генерал Нарваес. Он был достаточно умен, чтобы не повторить ошибок Фердинанда VII и воздержался от диких расправ с революционерами. Реакция проникала в жизнь Испании постепенно, а вместе с ней вернулась в 1844 году и Мария-Кристина. Однако, когда в том же году вспыхнули восстания в Сарагосе, Барселоне, Кадисе и других городах, Нарваес показал невиданную жестокость в их подавлении. В 1845 году была принята новая конституция, вводившая в Испании практически неприкрытое самодержавие.

В 1843 году на трон Испании вступила дочь Фердинанда VII 13-летняя Изабелла, оказавшаяся «достойной» своего недоброй памяти отца. Она была такой же невежественной и ограниченной, мало интересовалась политикой (если только речь не шла о ее собственной власти), любила мужчин и деньги. Капризная женщина превратила испанское правительство в беспрерывную министерскую чехарду. За 25 лет ее царствования (1843–1868 годов) страна видела 34 правительства, 40 военных министров и 46 министров иностранных дел.

Взбалмошное правление Изабеллы привело к четвертой испанской революции 1854–1856 годов, которую опять возглавил популярный военный генерал Леопольд О’Доннел, предки которого были выходцами из Ирландии. Как и Эспартеро, и Нарваес он выдвинулся в ходе карлистской войны. С января 1854 года О’Доннел находился на нелегальном положении, живя в английском посольстве в Мадриде. Когда в июне 1854 года вспыхнуло очередное восстание военных частей, он вышел из подполья и опубликовал программу либеральных реформ — так называемых Мансанаресский манифест, самым важным пунктом которого было воссоздание национальной милиции.

После этого только в Мадриде как по мановению волшебной палочки возникло 1800 баррикад. Вооруженный народ требовал передать власть не О’Доннелу, а Эспартеро, торжественно вступившему в испанскую столицу 29 июля 1854 года, и королева была вынуждена назначить его премьером.

Но опять этот человек за два года власти обманул ожидания всех. Правда, была принята очередная конституция (1855 года), которая сильно не меняла систему власти в стране. Единственной по-настоящему радикальной мерой было ускорение продажи церковных земель и запрет церкви покупать новые угодья.

Все испанские революции XIX века не затрагивали основной проблемы страны — неравномерного распределения земельной собственности и, как следствие, крайне бедственного положения испанского крестьянства. Крестьянин был бесправным арендатором, задавленным налогами и повинностями. Он неизменно восставал против существующего порядка вещей, поддерживая все путчи и революции. Но именно ему от смены власти в Мадриде ничего не доставалось.

В июле 1856 года королева отправила Эспартеро в отставку и вручила премьерство О’Доннелу. В столице вспыхнуло восстание национальной милиции. Мадрид поддержали другие города, а в Барселоне было выдвинуто требование установления республики. Но О’Доннел, опираясь на армию, быстро подавил восстание и распустил 15 августа национальную милицию. Конституция 1855 года так и не была введена в силу.

В 1856–1868 годах у власти в стране чередовались два генерала: О’Доннел, представлявший интересы «современных» помещиков и крупной буржуазии и Нарваес, опиравшийся на землевладельцев-традиционалистов и церковь.

Последний зверски подавил восстание доведенных до крайней степени нищеты крестьян Андалусии летом 1857 года, казнив 98 человек. Даже Изабелле методы Нарваеса казались слишком бесчеловечными. В 1858 году премьером стал О’Доннел, сохранявший власть невиданно длительный по испанским меркам срок — до февраля 1863 года.

Этому генералу явно не давали покоя лавры Наполеона III. Он также стремился особо не обострять отношения с основными политическими силами Испании и заглушать народное недовольство внешнеполитическими акциями. В 1858 году Испания вместе с Францией участвовали в боевых действиях в Индокитае, в 1859–1860 годах вела войну в Марокко, в 1861 году оккупировала Санто-Доминго и в том же году, хотя и осторожно, поддержала императора французов в его мексиканской авантюре.

О’Доннел не стремился загонять левую и либеральную оппозицию в подполье, понимая, что в условиях Испании это рано или поздно выльется в очередное восстание. Он умело режиссировал выборы в кортесы (наделенные куцыми полномочиями), допуская туда несколько десятков оппозиционеров, которые могли отвести душу в парламентских дебатах. При О’Доннеле неплохо развивалась промышленность и высокими темпами строились железные дороги.

Тем не менее, и этот искусный тактик был вынужден уйти в отставку под напором слева и справа. Его сменил верный королеве Нарваес, который, однако, на сей раз продержался только два года.

На сцену выступил четвертый сильный человек испанской политики XIX века — генерал Хуан Прим (1814–1870). Он был каталонцем, сыном офицера и выдвинулся, как и другие диктаторы, в ходе карлистской войны. Его взгляды были «прогрессивными» (т. е. лево-либеральными) и, в отличие от Эспартеро это был энергичный и решительный человек. В январе 1866 года Прим поднял против правительства два полка, но потерпел поражение и бежал в Португалию. В июне 1866 года в Мадриде было подавлено восстание артиллеристов, также организованное Примом.

Изабелла требовала от назначенного премьером О’Доннела расстрелять тысячу военных. Когда тот заметил, что для этого не хватит ружей, получил от королевы совет применить пушки.

В августе 1867 года нетерпеливый Прим опять поднял военное восстание в Валенсии и Каталонии. На этот раз он обратился не к офицерам, а напрямую к солдатам, обещая в случае победы отмену воинской повинности. Однако теперь испугались командиры и Прима вновь постигла неудача. Другой бы на его месте опустил руки. Но уже в сентябре 1868 года Прим тайно прибыл на борт испанского военного корабля «Сарагоса» и 18 сентября 1868 года военно-морской флот Испании восстал. Войска перешли на сторону революционеров. 30 сентября ненавистная всем Изабелла бежала во Францию. В Испании началась пятая революция (1868–1874 годов).

Как всегда, революция сопровождалась возникновением на местах хунт и комитетов, развернувших бурную, но бестолковую и не скоординированную друг с другом деятельность. В Мадриде было образовано Временное правительство, где Прим занял пост военного министра. Правительство это стояло за конституционную монархию. В стране, впервые после 1820–1823 годов, появилось много республиканцев, которые были представлены в собравшихся в феврале 1869 года в Мадриде учредительных кортесах 72 депутатами (из 320). Но принятая в июне 1869 года очередная конституция все же сохранила в Испании монархию, хотя и установила впервые в истории страны свободу вероисповедания и гражданский брак.

15 месяцев Временное правительство искало стране нового монарха. Это привело, как мы знаем, в том числе и к франко-прусской войне (Наполеон III не желал, чтобы испанский трон достался кому-нибудь из германских принцев). В конце концов удалось уговорить сына итальянского короля Виктора Эммануила II — Амадея, который и был избран кортесами 16 ноября 1870 года новым королем Испании.

Амадей быстро понял, что попал на клокочущий вулкан. Крестьяне требовали землю, городская мелкая буржуазия — республику, армия — отмену воинской повинности. И все были готовы для выполнения своих чаяний взяться за оружие.

После 25 лет забвения вновь активизировались карлисты. Их вождем в то время тоже был дон Карлос — внучатый племянник первого претендента. 21 апреля 1872 года карлисты северной Испании подняли восстание под лозунгом «Долой иностранца!», которое сначала, однако, было быстро подавлено правительственными войсками.

С другой стороны политического спектра перед Амадеем все активнее маячили черные знамена республиканцев. 18 июля 1872 королю с трудом удалось уцелеть после предпринятого на него покушения в центре Мадрида. Последним шансом Амадея были выборы в кортесы 24 августа 1872 года. Но радикалы получили на них большинство (294 места). И, наоборот, в новый состав парламента прошло только 46 из 191 депутата, возложивших в свое время испанскую корону на голову итальянского принца.

9 февраля 1873 года Амадей отрекся от престола и покинул Испанию. В своем прощальном обращении он писал: «Два долгих года носил я корону Испании, и Испания жила в постоянной борьбе и ежедневно на ее глазах время мира и счастья, которого я так страстно желал, все отдалялось и отдалялось».

Король оказался прав в одном: в Испанию пришло другое время — время Республики, которая была провозглашена кортесами 11 февраля 1873 года.

Первое республиканское правительство Испании возглавил бывший адвокат Фигерас, просидевший при Изабелле два года в тюрьме. Это был респектабельный человек, желавший, как и Амадей, тишины и порядка.

Между тем, уже на 23 апреля 1873 года был назначен военно-реакционный переворот. Но, на счастье республики, ее министром внутренних дел был Ф. Пи-и-Маргаль, без имени которого немыслим краткий и героический период первой испанской республики. Как и Прим, Пи-и-Маргаль был каталонцем, юристом и философом, человеком сильной воли. Он был республиканцем, но его воззрения с трудом поддаются четкому определению. Сам он называл себя «интегральным социалистом» и впервые в испанской политической истории требовал не просто демократических свобод, а улучшения жизни бедных слоев народа.

Так вот именно этот человек в ночь с 22 на 23 апреля 1873 года мобилизовал верные правительству батальоны национальной милиции и подавил мятеж в зародыше. В стране это вызвало невиданный общественный подъем. Крестьяне стали захватывать помещичьи земли, убивать жандармов и чиновников кадастровых ведомств. В некоторых городах беднота разрушала дома богатых. Пятая испанская революция явно перерастала из политической в социальную.

10 мая 1873 года были избраны учредительные кортесы, в которых были одни республиканцы (монархисты бойкотировали выборы). Этот триумф стал началом конца республики, так как ее сторонники, предоставленные сами себе, сразу заспорили о будущем страны.

Пи-и-Маргаль стоял за федеративную республику по образцу США с сильной центральной властью. Ему противостояли левые по своей фразеологии «непримиримые» или «кантоналисты», которые считали, что всю власть надо отдать на места в некие кантоны. Здесь впервые четко определилось гибельное для испанских революционеров влияние анархизма (особенно взглядов М. Бакунина). Рабочие испанских городов уже подпали под обаяние революционных лозунгов анархистов, призывавших их не тратить время на выборы в какой-то парламент, а учреждать «светлое будущее» сразу в своей деревне или городе, ликвидируя всех тех, кто окажется на пути у революции.

Но пока республика еще шла вперед. 11 июня 1873 года Пи-и-Маргаль стал главой левого правительства, приняв пост временного президента Испанской республики.

Но уже 5 июля «непримиримые» подняли восстание и захватили власть практически на всем юге Испании. Каждый город провозглашал себя независимым кантоном, причем во главе его, как правило, вставали противники всякой власти — анархисты. Только в Валенсии социалисты были сильнее анархистов и там возникла почти Парижская коммуна 1871 года. Военные призывали Пи-и-Маргаля восстановить порядок железной рукой, имея ввиду, конечно, позднее избавиться от республики в целом. Пи-и-Маргаль, хотя и горько переживал удар в спину со стороны «непримиримых», не захотел стать палачом восстания, так как понимал, что в нем участвуют тысячи честных, обманутых анархистами людей. Он предпочел уйти в отставку (18 июля 1873 года) и с его уходом начала закатываться и звезда первой республики.

Приемник Пи-и-Маргаля Сальмерон, юрист правых «эволюционистских» взглядов мобилизовал 80 тысяч солдат, которые под руководством оставшихся монархистами генералов за две недели разбили «непримиримых». Здесь анархисты впервые обнаружили свою суть, с которой нам еще не раз придется столкнуться в ходе этого повествования. Они неплохо говорили и зажигали людей на радикальные действия. Однако, при столкновении с военной силой, анархисты не делали никаких попыток организовать сопротивление (само слово «организация» было им чуждо) и бросали поверившие им массы на произвол судьбы.

7 сентября 1873 года ушел в отставку и оказавшейся в глазах военных слишком «левым» Сальмерон. Новым лидером республики стал историк и писатель Кастелар. Он был хорошим оратором, возвышенно-художественной и одновременно аристократической натурой. Его уже не волновали какие-то там социальные проблемы. Кастелар закончил подавление восстания «непримиримых» и хотел было разобраться и с карлистами, чтобы создать респектабельную республику без крайностей справа и слева.

Но на политическую сцену уже рвалась военная реакция, уставшая от беспорядков и революционной суматохи. В ночь со 2 на 3 января 1874 года генерал Павиа разогнал депутатов кортесов и запер здание парламента на замок. Запутавшееся в политических перипетиях революционного времени население вело себя пассивно, не понимая, что происходит. А произошло установление военной диктатуры, которая стала готовить реставрацию Бурбонов. Дело решили сделать привычным путем военного переворота — пронунсиаменто.

24 декабря 1874 года генерал Кампос поднял восстание и провозгласил сына Изабеллы Альфонса XII королем Испании. 14 января 1875 года 16-летний Альфонс XII прибыл в Мадрид. Так закончился первый в истории Испании республиканский эксперимент.

Он надолго запомнился правящим классам как время, когда под угрозой были их жизнь и собственность. Также и многие крестьяне после этого суматошного года охладели к республике, потому что она им ничего не дала. Часть рабочего движения повернулась к респектабельному профсоюзному социализму западноевропейского образца, а анархисты извлекли для себя лишь тот сомнительный вывод, что в следующий раз надо разрушать любые формы власти еще радикальнее.

Последовавшие после гибели республики десятилетия носили название режима Реставрации и обеспечили Испании относительное спокойствие вплоть до 1917 года. В стране был создан чем-то напоминающий американский политический механизм чередования у власти двух партий-консерваторов и либералов, но при конституционном монархе. Правда, в отличие от США эти партии были очень верхушечными и опирались на двух ярких лидеров. Консерваторов возглавлял Кановас, а либералов Сагаста.

Кановас дель Кастильо (1828–1897) происходил из дворянского рода Малаги. Он начинал как либерал и поклонник О’Доннела. Кановас был блестящим оратором и очаровательным собеседником, человеком, привыкшим трудиться много и упорно. Всю последнюю четверть XIX века он определял судьбы Испании, заслужив даже прозвище «испанского Бисмарка». Республика уверила Кановаса в том, что у “бестолковой” Испании, имеющей великое прошлое, вряд ли будет столь великое будущее. Любые реформы противопоказаны слишком темпераментной стране, так как неизменно превращаются в революционные потрясения. Кановас поэтому старался привлечь наиболее беспокойные и чуткие умы городской интеллигенции хорошими должностями или прибыльным бизнесом.

Сагаста (1827–1903) был сыном купца и инженером по профессии. Он участвовал в восстаниях Прима 1860-х годов и был вынужден бежать за границу. В 1868–1872 годах он занимал ряд министерских постов и не принял установление республики. По взглядам Сагаста эволюционировал от левого радикала и поклонника Эспартеро к праволиберальному, осторожному реформизму. От Кановаса его отличал, пожалуй, только несколько более демократичный стиль жизни. Любой житель Мадрида каждый день в 15 часов мог прийти в его дом и побеседовать на любую тему.

Стоит сказать несколько слов и о монархах конца XIX века, бывших, скорее придатками при двух великих политиках испанской Реставрации.

Альфонс XII знал, что он — сын Изабеллы II и одного из ее любовников, поэтому старался вести себя, чтобы не возбуждать кривотолков. Живя в эмиграции в Париже, принц получил неплохое образование, удивляя всех прекрасной памятью и отличными языковыми способностями. Принц окончил английскую военную академию в Сандхерсте. Прибыв в Испанию и став королем, Альфонс XII всецело слушался советов Кановаса, который, в свою очередь, внимательно следил за дружескими и любовными связями монарха. Короля, в целом, воспринимали в народе неплохо, так как после войн и революций с его именем связывался долгожданный мир. Правда, анархисты пытались убить монарха в 1878 и 1879 годах, но безуспешно.

Король страдал туберкулезом и умер, превратившись в живой скелет, 25 ноября 1885 года. Сын появился на свет уже после его смерти — 17 мая 1886 года. С именем Альфонса XIII будут связаны сильнейшие потрясения испанской истории. Регентшей стала вдова Альфонса XII Мария- Кристина Австрийская. Она отличалась тактом, хорошими манерами, была умна и образована, обладая обширными знаниями по философии, истории, экономике и языкам. Мария-Кристина всеми силами пыталась усвоить испанские традиции и обычаи, хотя терпеть не могла корриду. Королева больше благоволила Сагасте, чем Кановасу, и за время ее регенства в стране появились суд присяжных и всеобщее избирательное право.

30 июня 1876 года была принята новая конституция, которой было суждено просуществовать рекордный для Испании срок — 47 лет. Это была конституция монархии, где у короля сохранялись обширные прерогативы (так половина членов верхней палаты — сената — назначались монархом). Король мог распускать кортесы и назначать министров, которые, правда, были ответственными перед парламентом. Все декреты суверена должны были быть контрассигнованы одним из министров. Избирательное право получили только те, кто уплачивал высокие налоги (около 6 % взрослых).

Испания конца XIX века, казалось, наконец-то обрела спокойствие после 70 лет войн, революций и восстаний. Довольно высокими темпами росла промышленность. Если в 1864–1866 годах в Испании добывалось в среднем 414 тысячи тонн угля в год, то в 1900 году — 2,7 миллионов тонн. Добыча железной руды за тот период выросла в 20 раз, хотя более 90 % ее экспортировалось, главным образом, в Англию и Германию. В 50 раз возросла выплавка стали, хотя абсолютная цифра — 200 тысяч тонн была по европейским масштабам крайне низкой.

В 1900 году в Испании было около 1 миллиона рабочих. Как и Россия, Испания была страной крайне неравномерного развития капитализма. В Стране басков, Мадриде, Каталонии и Астурии складывалась вполне современная промышленность (в основном текстильная, горнодобывающая и металлургическая), в то время как в Андалусии и Кастилии господствовал сельский феодализм.

С 1870 по 1900 годы более чем в два раза возросла протяженность железных дорог (с 5541 км до 12900 км) и примерно удвоилась внешняя торговля.

Казалось, Испания вступала в XIX век умиротворенной, неплохо развивающейся страной, оберегающей свою самобытность. Тем страшнее оказалось пробуждение от этого розового сна.

Глава 2. Двадцатый век начинается

XX век начался для Испании в 1898 году и гроза, обнажившая всю хрупкость режима Реставрации, пришла из-за океана.

Потеряв в первой четверти XIX века все американские колонии, Испания сохранила власть над островами Куба и Пуэрто-Рико. Кубинцы несколько раз поднимали восстания против испанского колониального владычества: их поддерживали США, пытавшиеся поставить остров под свой контроль. Очередное кубинское восстание началось в феврале 1895 года и приняло характер народной войны.

США сразу же начали вмешиваться в конфликт, помогая повстанцам. Вашингтону не хватало только формального предлога для объявления войны Мадриду. Он появился 15 февраля 1898 года, когда на рейде Гаваны неожиданно взорвался американский крейсер «Мэн». Американцы заявили, что причиной взрыва стала испанская мина и 25 апреля объявили Испании войну. В течение четырех месяцев Испания была наголову разгромлена. 3 июля 1898 года ВМС США полностью уничтожили испанскую эскадру в заливе Саньтьяго-де-Куба, потеряв в бою одного человека. Быстро были оккупированы Пуэрто-Рико, Куба и Филиппины. Всего за время войны американцы не досчитались 1857 убитых. 10 декабря 1898 года был подписан испано-американский мирный договор, по которому Испания теряла свои колонии в Америке и Филиппины, окончательно прощаясь со своим великим имперским прошлым.

Страшный в своей быстроте разгром получил в Испании название «национальной катастрофы». Возникло движение философов и деятелей культуры, пытавшихся выяснить ее причины и наметить путь к возрождению страны. Эту группу людей стали величать «поколением 1898 года». Как и в России того же периода, в Испании сложилась группа мыслителей, ставших властителями умов всей интеллигенции страны. Не знать этих людей или их труды считалось в образованных кругах верхом неприличия. Что же это были за люди и что они предлагали?

Хоакин Коста (1846–1911) выходец из крестьянской семьи, наделенный острым умом и физически безобразным телом, был человеком энциклопедических знаний. Он требовал для Испании «европеизации», т. е. просвещения народа, истинной демократии и более или менее справедливой экономики. Выступая в 1903 году на республиканском митинге, он призывал обучить массы педагогов, ученых, изобретателей, судей, государственных деятелей, построить заводы, школы, дороги, плотины, санатории, новые хорошо спланированные города, т. е. создать современную Испанию.

Другой выход из кризиса 1898 года видел баск по национальности и профессор древнегреческой истории Мигель де Унамуно (1864–1937). Он не любил Европу за ее бесчеловечный рыночный капитализм, лишенный героики и добродетелей. Унамуно рекомендовал искать выход в героическом прошлом Испании, проповедуя идеалы преданности государству и традициям.

Унамуно и Коста, не зная того, фактически дали знамена будущим лагерям гражданской войны 1936–1939 годов. Здесь прогресс, демократия и светское государство, там — традиции, религия, великое прошлое.

В целом, «поколение 1898 года» всколыхнуло умы, но не предложило целостной программы столь необходимых стране реформ. Ведь для этого надо было подвергнуть жестокому, беспристрастному анализу все стороны испанской действительности, а философы, поэты и писатели анализировали, в основном, духовные стороны испанского характера. И вряд ли можно их за это упрекнуть.

Каковы же были главные нерешенные вопросы Испании XX века? Основным тормозом на пути общественного прогресса страны оставался полуфеодальный аграрный сектор.

В начале XX века 46 тысяч латифундистов владели 10,5 млн га, в то время как 7,8 млн собственников имели 9,3 млн га. Крупные латифундии были характерны для центра и юга Испании, причем особенно несправедливо была распределена земля в Андалусии. На севере и востоке страны преобладали мелкие собственники, которые подчас с трудом кормились со своих небольших наделов. В Галисии, например, средний собственник имел около гектара земли. Но все равно положение собственников было несравненно лучше, чем у крестьян-арендаторов (80 % земли в Испании обрабатывалось именно на условиях аренды). Помещик-арендодатель был ничем не ограничен в навязывании крестьянину кабальных условий аренды. Ведь хорошей земли не хватало, и подчас латифундисты нарочно не сдавали часть своих угодий в аренду, чтобы создать искусственный земельный голод. Как правило, арендные договоры заключались на короткий срок, и крестьянин в любой момент мог лишиться надела, став люмпеном. 40 % пригодной для сельского хозяйства земли в Испании не обрабатывалось, в то время как миллионы арендаторов и собственников страдали от голода. Белый хлеб был на крестьянских столах деликатесом, а обычной пищей были бобы, оливковое масло и вино. Во многих деревнях не было людей среднего возраста, так как от непосильного труда молодые мужчины и женщины вдруг сразу превращались в стариков и старух.

Испанская промышленность оставалась отсталой и ориентированной, в основном, на добычу и экспорт полезных ископаемых. Уровень технической оснащенности и концентрации в текстильной отрасли был крайне низок. В сфере обслуживания было занято больше рабочих, чем в промышленности (соответственно 770 и 700 тысяч). Основную роль в горнодобывающей и металлургической промышленности играл иностранный капитал, в основном, английский.

В целом, в аграрном секторе Испании начала XX века было занято 70 % самодеятельного населения, в промышленности — 21 %, торговле — 4 %.

Отсталость Испании особенно бросались в глаза при сравнении страны с остальной Западной Европой. В 1930 году на каждого испанца приходилось 38 кг выплавленной стали, в то время как на немца — 175 кг, француза — 225 кг, англичанина — 162 кг. В 2–3 раза отставала Испания и по душевому производству электроэнергии, угля и чугуна.

На этой хилой экономической основе неуклюже возвышалась политическая система времен реставрации. Как мы уже упоминали, характерной чертой этой эпохи было чередование у власти либералов и консерваторов, зачастую не отличавшихся друг от друга по программным требованиям.

Сагаста и Кановас создали действенный механизм влияния на парламентские выборы, получивший название касикизма. Слово «касик» пришло в Испанию из американских колоний и означало вождь или старейшина у карибских индейцев. В условиях Испании «касиками» стали называть «сильных людей» деревень и мелких городов (старост, мэров, жандармов или священников), которые пользовались там определенным авторитетом и при помощи властей «выдавали на гора» нужные избирательные результаты. Но эта система давала сбои в крупных городах и власти спасало лишь то, что большая часть рабочих была лишена избирательных прав.

Вторым по значению и относительно новым вопросом испанской действительности начала XX века был национальный, т. е. растущие требования автономии со стороны Каталонии, Страны басков и Галисии.

Особое значение имел каталонский вопрос, так как Каталония была наиболее развитой провинцией Испании, а ее столица Барселона — центром культурной и общественной жизни всей страны. Каталонцы имели свой язык (близкий южнофранцузским диалектам) и богатую историю Арагонского королевства, не уступавшего в средние века по силе и богатству Кастилии.

В первой половине XIX века Каталония потеряла остатки своей былой самобытности. В 1825 году было запрещено обучать на каталонском в школах. В 1837 году центральные власти отобрали привилегию чеканить собственную монету, а в 1845 году вообще ликвидировали местную региональную администрацию. Однако, с середины XIX века, как и во многих европейских странах, в Каталонии начинается возврат к собственным корням и пробуждение национальной гордости. В 60-х годах появились газеты на каталонском языке. В 1887 году последователь Пи-и-Маргаля известный юрист В. Альмирала основал «Каталонскую лигу» — первую партию националистов, которая влилась в 1891 году в «Каталонский союз» во главе с другим юристом Пратом де ла Риба.

В 1892 году союз принял свою программу «Основы Манреса», где впервые излагались развернутые требования автономии. Потеря колоний в 1898 году нанесла сильный удар по крупным каталонским предпринимателям, для которых Куба долгое время была монопольным рынком сбыта товаров. Боясь понести убытки, каталонские олигархи решили прикрыть свои протекционистские требования «автономным» фиговым листком и образовали в 1901 году партию «Регионалистская лига». Мелкая буржуазия и левые республиканцы Каталонии создали в 1904 году свою партию — «Национальный региональный центр».

Если автономистское движение в Каталонии было просвещенным и прогрессивным в своей основе, то в Басконии национализм был скорее патриархальным и религиозным. После карлистских войн XIX века Страна басков была лишена всех своих средневековых привилегий и вольностей, что, впрочем, не поколебало приверженность карлизму со стороны огромный массы баскских крестьян. В 1906 году на съезде баскских националистов была принята декларация с требованием «возвращения древних законов» Басконии.

Галисийские автономисты в начале XX века еще не оформились организационно и выдвигали в основном требования культурной автономии.

Национальный вопрос причудливо накладывался на мозаичность и не совершенность испанской политической системы в целом. Основным фактором ее нестабильности стал новый король Альфонс XIII, вступивший на трон 16-летним юношей в 1902 году. Как его мать и отец, монарх имел способность к языкам и слыл просвещенным и либералом. Но все же главными его увлечениями были различные виды спорта (верховая езда, парусный спорт и автогонки). Самым серьезным недостатком короля был поверхностный ум, сочетавшийся с неуемным желанием активно вмешиваться в политическую жизнь. Альфонс XIII к тому же считал себя специалистом в военном деле и старался опираться не столько на традиционные партии, сколько на армию. Испанского короля часто сравнивали со столь же самоуверенным и амбициозным германским кайзером Вильгельмом II. Справедливости ради следует признать, что Альфонс XIII был более осторожен и менее опрометчив в решениях.

С приходом к власти нового монарха совпал кризис двухпартийной системы, вызванный в немалой степени смертью ее творцов Кановаса (1897 год) и Сагасты (1903 год). Лишившись вождей, либералы и консерваторы распались на фракции, хотя и продолжали чередоваться у власти с калейдоскопической быстротой. Консерваторы смогли выдвинуть новую плеяду лидеров — Маура, Морет и Монтеро Риас, которые, за исключением первого, ушли из жизни в 1912–1914 годах. Либералов возглавляли еще менее наделенные политическими талантами люди, такие как Гарсиа Прието, Каналехас, Дато и граф Романонес (личный друг короля).

Буржуазные республиканцы не смогли создать мощной единой политической партии после поражения первой республики. Еще продолжали свою деятельность действующие лица 1873–1874 годов, такие как Кастелар и Сальмерон. В начале века взошла политическая звезда каталонского радикала Лерруса, который не лез в карман за революционной фразой и довольно успешно громил каталонских сепаратистов.

По странному стечению обстоятельств многие лидеры республиканского лагеря также ушли из жизни на рубеже веков: Кастелар в 1899 году, Пи-и-Маргаль в 1901 году.

Республиканские силы сплотились вокруг Сальмерона и образовали в 1903 году «Республиканский союз». Однако после непродолжительной активности союз сбавил обороты, когда в 1908 году умер его лидер Сальмерон.

Мы видим, насколько все буржуазные партии, как монархисты, так и республиканцы, зависели от своих харизматических вождей. Эти партии были скорее клубами интеллигенции без разветвленной структуры и четкой программы. На левом фланге у них подрастал мощный конкурент в лице рабочего движения.

История испанского рабочего класса и его политических партий существенно отличается от западноевропейских аналогий. В других странах Европы в конце XIX века возникли марксистские (с разной степенью радикализма) социал-демократические партии, которые обросли системой профсоюзов и общественных организаций и стали интегрироваться в существующий механизм власти, добиваясь социальных реформ. Как правило, рабочее движение было единым и крупный раскол произошел в нем только после 1917 года.

В Испании дело обстояло совсем другим образом. Начнем с того, что в отличие от остальной Европы господствующем течением в рабочем движении стал анархизм. После сентябрьской революции 1868 года лидер мирового анархизма и противник Маркса Бакунин направил в Испанию талантливых агитаторов Ш. Алерини и Дж. Фанелли, которые и считаются основателями испанского анархизма. Проповедники анархизма уверяли рабочих и крестьян, что плоха всякая власть и надо свергать ее прямо сейчас у себя в деревне или городе. К чему привела такая агитация, было показано выше на примере первой республики. Воспламенив сердца слушателей, проповедник шел дальше, а его новоиспеченные последователи убивали помещика, мэра, священника или жандарма и провозглашали «коммуну». Через день-два полиция или ближайшая воинская часть легко подавляла восстание и расстреливала его зачинщиков. История Испании конца XIX века знает огромное количество деревенских республик и коммун, стоивших жизни тысячам рабочим и крестьян. Последних в анархизме подкупала простота теории (убить представителя власти и разделить добро богатых), а также склонность к так называемому «прямому действию». При этом анархисты были против политической борьбы в ее традиционных формах (так как она развивалась в рамках опостылевшего государства), что обрекало их последователей на бойкот выборов и не позволяло создавать массовые общеиспанские политические партии.

Все же в Испании была создана секция I Интернационала, насчитывавшая к 1873 году 50 тысяч членов и шедшая за Бакуниным, а не за Марксом.

Падение республики загнало анархистов в подполье, но уже в 1881 году была образована Федерация трудящихся испанского региона (ФТИР), которую с самого начала раздирали межрегиональные противоречия. В эти годы в Андалусии появилось таинственное общество «Черная рука», якобы насчитывавшее 50 тысяч человек и убивавшее всех представителей власти. Многие, правда, считают, что «Черную руку» выдумала полиция в качестве предлога для расправ над крестьянами и разгрома ФТИР.

С самого начала анархизм находил своих приверженцев среди крестьян Андалусии и рабочих мелких фабрик Каталонии. Первые были готовы на все из-за своего ужасного положения, вторые быстро подпадали под влияние заманчивых в своей простоте идей.

90-е годы XIX века стали для Испании десятилетием террора. В начале 1892 года 4000 крестьян с криками «Да здравствует Анархия!» ворвались в город Херес-де-ла-Фронтера и убили несколько особо ненавистных им лавочников. Через день гражданская гвардия (испанская жандармерия) подавила восстание, казнив 4 вожаков. В Каталонии анархисты придерживались тактики индивидуального террора. В 1893 году было совершенно неудачное покушение на генерал-губернатора Барселоны. В отместку за казненного террориста, анархисты взорвали бомбу в театре Лицей, убив 20 человек. Наконец, в 1896 году кто-то метнул бомбу в религиозную процессию. Власти воспользовались этим для массовых арестов. Было казнено 5 человек.

В 1900 году в Мадриде представители 150 анархо-синдикалистских организаций создали Федерацию рабочих обществ Испанской области. Анархо-синдикализм, в отличие от «чистого» анархизма, провозглашал готовность уничтожить власть не путем индивидуального террора (его «полезность» была спорной, так как потери самих анархистов от репрессий властей были куда больше), а путем всеобщей забастовки анархистских профсоюзов (т. е. синдикатов). Здесь сказывалось идейное влияние еще одного русского анархиста П. Кропоткина, который считал испанский (и особенно каталонский) анархо-синдикализм авангардом мирового анархизма.

Почему же анархизм пустил в Испании столь глубокие корни? Потому что он отвечал психологии огромных масс испанских рабочих и крестьян, которые легко переходили от крайнего пессимизма к восторженной революционности. К тому же многие за всю свою жизнь не видели «хорошего» государства или его представителей и не верили в возможность изменить существующий строй мирным путем.

Не лучше обстояло дело с испанской социал-демократией!

Маркс не хотел отдавать рабочее движение Испании своему принципиальному противнику Бакунину без боя. В 1871 году в Испанию приехал зять Маркса П. Лафарг, который с трудом начал создавать в стране первые социалистические организации. В 1879 году различные марксистские группы объединились в Испанскую социалистическую рабочую партию (ИСРП), которая провела в Барселоне свой первый съезд, представлявший 3,5 тысячи человек. Председателем и бессменным лидером партии на протяжении нескольких десятилетий был бывший наборщик Пабло Иглесиас, ставший легендой испанского социалистического движения.

В том же году был основан первый общеиспанский профсоюз Всеобщий союз трудящихся (ВСТ), находившийся под контролем социалистов. И ИСРП и ВСТ опирались на квалифицированных рабочих Мадрида, Астурии и городов Андалусии. В отличие от анархистов, они ставили целью завоевание политической власти, не отвергая ни революционные, ни парламентские методы. Не признавая анархистский лозунг «Все или ничего», ИСРП и ВСТ имели детальную программу экономических реформ. И партия, и профсоюз имели четкую иерархическую структуру. Однако, именно в силу своей респектабельности и «европейскости» социалистические организации в первые десятилетия после своего основания росли медленными темпами. К 1899 году ВСТ насчитывал 15 тысяч членов, а ИСРП получила на парламентских выборах в этом же году 23 тысячи голосов.

Итак, рабочее движение Испании к началу XX века было не только идейно расколото, но и географически разделено. Все эти факторы еще не раз сыграют свою пагубную роль в войне 1936–1939 годов.

Чтобы завершить рассмотрение основных политических сил вступавшей в новую эпоху Испании, необходимо кратко затронуть два мощных столпа староиспанского мира — церковь и армию.

XIX век нанес по католической церкви серьезный удар, лишив ее всех земельных владений. Истово верующих католиков среди мужчин становилось все меньше и меньше, так как церковь отождествляли с несправедливым общественным устройством. Тем не менее у церкви была сильная опора в лице трона, а также разветвленная организация (200 тысяч священников, 597 мужских и 2600 женских религиозных корпораций). Церковь активно стремилась поставить под свой контроль систему образования и благотворительность, пользуясь неразвитостью государственного механизма социального обеспечения. Церковь настойчиво проникала и в бизнес, основывая собственные банки и кредитные организации. Анархисты и левые республиканцы традиционно считали антиклерикализм своим знаменем. Во время любых волнений горели церкви и гибли священники. Церковь использовала эти факты для дискредитации антирелигиозной борьбы в целом.

Испанская армия сыграла в XIX веке, в основном, прогрессивную роль. Генералы часто были организаторами многочисленных либеральных революций и восстаний.

Основным военным противником армии был реакционный карлизм, на борьбе с которым сделали карьеру выдающиеся испанские «каудильо» XIX века — Эспартеро, О’Доннел, Прим и другие. Но одновременно армия приобрела опыт подавления анархистских восстаний и крестьянских волнений. Агитация анархистов за ликвидацию любой армии заставляла многих военных, плохо разбиравшихся в различных партиях и их программах, ненавидеть рабочее движение в целом.

Катастрофа 1898 года сделала армию объектом насмешек интеллигенции, требовавшей сокращения вооруженных сил. Но здесь впервые офицерских корпус начал проявлять кастовость и замкнутость, всячески противясь реформам. В начале XX века на 80 тысяч солдат в испанской армии имелось 500 генералов, 900 полковников и 23 тысячи других офицеров, поглощавших 60 % военных расходов. Офицеры и генералы ненавидели гражданских политиков, левых, социалистов и анархистов, атеистов и масонов. Именно эти силы, как считали в казармах, подточили исконный воинственный дух испанцев. Пока армия не была готова активно вмешиваться в борьбу за власть, но активно отстаивала свои корпоративные права.

«Катастрофа 1898 года» привела испанскую армию в лагерь реакции.

Как же ответили правящие круги Испании на вызов 1898 года?

1903–1923 годы в Испании иногда называют «эпохой Мауры» или «революцией сверху». Антонио Маура (1853–1925) был лидером консерваторов и пятикратным премьер-министром страны в 1903–1922 годах. Он заявлял, что Испания нуждается в революции, подразумевая под этим словом социальные реформы, которые как раз и должны были предотвратить революцию настоящую.

На страну посыпались законы об ограничении женского и детского труда, компенсации при нечастных случаях на производстве, об образовании рабочих комиссий для разбора трудовых споров и т. д. В апреле 1903 года был образован Институт социальных реформ, который должен был разрабатывать проекты преобразований в самых различных сферах общественной жизни. Несомненно, что все эти меры делали Испанию более европейской страной.

Однако Маура, как и его предшественники, ничего не сделал для решения основного вопроса, мешавшего развитию страны, а именно аграрного. Правда, в 1907 году появился на свет закон о так называемой внутренней колонизации (чем-то напоминавший столыпинскую реформу в России), по которому крестьянам могли передаваться неиспользуемые земли. Но таковые были практически непригодны для сельского хозяйства из-за отсутствия достаточной ирригации. В результате было распределено всего 11,7 тысяч га, что было даже не каплей в море, а еще меньше!

Пытался Маура и реформировать систему местной администрации, чтобы хотя бы как-то ограничить касикизм, но и здесь дальше смелых планов дело не пошло. А все потому, что «касиками» во многих случаях были те же крупные землевладельцы. На эту основную опору трона не мог посягнуть даже Маура.

В 1910 году вернувшиеся к власти либералы (двухпартийная система еще функционировала) нанесли очередной удар церкви, приняв декрет об обязательной регистрации всех церковных организаций и об уплате ими налогов государству. Декрет запрещал также образовывать новые церковные ордена.

Здесь следует заметить, что антиклерикализм в Испании, как и во многих странах Латинской Америки, исповедовался не столько крестьянами и рабочими, сколько лицами свободных профессий и интеллигенцией. Слабо разбираясь в экономике, многие из них считали, что основным препятствием на пути развития страны является церковь. С присущим мелким буржуа радикализмом городские средние слои громили и поджигали храмы во время любых сколько-нибудь серьезных волнений. Это, в свою очередь, активно использовали правящие партии для расправ с любой оппозицией. Необходимо подчеркнуть, что социалисты понимали гибельность и бесперспективность такой антирелигиозной борьбы и дистанцировались от погромов. Анархисты же, наоборот, всячески в них участвовали, так как это прекрасно укладывалось в их тактику «прямого действия».

В целом, реформы Мауры оказались для Испании, пожалуй, слишком «европейскими» и половинчатыми. Сложившееся веками отчуждение между дворянской элитой и массой населения не было преодолено. Городское население, рабочие и крестьяне уже не хотели быть объектом реформ, они желали делать их сами.

В начале XX века в сложный клубок проблем испанской действительности был вплетен один внешний фактор, которому было суждено сыграть ключевую роль в развертывании гражданской войны 1936–1939 годов. Речь идет о Марокко и здесь следует, пожалуй, углубиться в некоторые подробности.

Еще во время Реконкисты в средние века испанские арабы постоянно черпали подкрепление из Северной Африки и, прежде всего, из Марокко. Поэтому сразу же после очищения Пиренейского полуострова от мавров, испанцы пытались закрепиться на другом берегу Гибралтарского пролива, чтобы раз и навсегда обезопасить себя от нового арабского вторжения. Уже в 1497 году был захвачен город Мелилья на марокканском побережье.

В начале XVI века Испания располагала уже сетью укрепленных пунктов от Марокко до Туниса. Однако в XVII веке арабы при поддержке турок очистили от испанцев побережье Алжира и едва не выгнали их из Марокко, где у Испании остались только два прибрежных города — Сеута и Мелилья. Стычки с султаном Марокко вокруг этих городов не прекращались в XVIII веке (война 1774–1786 гг.). После захвата Францией Алжира в 1830 году испанцами уже во многом двигало стремление не отстать от своих северных соседей в колонизации Африки. Военный диктатор О’Доннел провел в 1859–1860 годах победоносную полугодовую войну с Марокко, заставив марокканского султана оплатить все ее издержки.

После разгрома 1898 года и потери колоний Марокко стало основным пунктом приложения сил испанской внешней политики. Особенно была заинтересована в дальнейшей экспансии армия, желавшая смыть позор недавних поражений, и приобрести новое славное поле битвы, где военные могли бы быстро продвинуться по карьерной лестнице. Офицеров, сражавшимся в Марокко, почтительно называли «африканцами» и из их рядов вышли все руководители путчистов 1936 года.

Между тем за испанским хищником в Марокко зорко следили два других — Франция и Англия (а с конца XIX века еще и Германия), не желавших чрезмерного усиления Мадрида на африканском континенте. Именно Лондон и Париж помешали О’Доннелу расширить владения Испании в Марокко. Но в начале XX века ситуация изменилась. Не желая пускать в этот важный со стратегической точки зрения район Средиземноморья немцев, англичане и французы решили отгородиться от них нейтральной Испанией.

По двум франко-испанским соглашениям 1904 и 1912 годов Испании было выделено в форме протектората 20 тысяч кв. километров марокканского побережья (французы получили 572 тысячи кв. километров).

В 1909 году военные потерпели в Марокко первую серьезную неудачу в борьбе с местными племенами. Была объявлена мобилизация резервистов, которая натолкнулась на решительное сопротивление, особенно в традиционно антимилитаристской Каталонии. 26 июля 1909 года в этом регионе вспыхнула всеобщая забастовка. Улицы Барселоны покрылись баррикадами и в течение 27–29 июля в городе шли настоящие бои. Многие храмы и монастыри были сожжены. После подавления восстания были арестованы тысячи людей, а в последствии был казнен известный теоретик анархизма Ф. Феррер (ярый антиклерикал), которого представили зачинщиком беспорядков без всяких на то доказательств. Казнь вызвала массовые протесты во всем мире, а в Брюсселе Ферреру был даже поставлен памятник.

С этого момента армия и Каталония стали непримиримыми врагами. Однако их противостояние началось чуть раньше и имело своим следствием первое организованное вмешательство военных в государственную жизнь в XX веке.

В ноябре 1905 года около 300 молодых офицеров напали на редакции каталонского сатирического журнала «Ку-ку» и газеты Регионалистской лиги «Голос Каталонии», посмевших поместить на своих страницах антиармейские карикатуры. Вместо того, чтобы наказать нападавших, правительство по требованию армейского командования приняло так называемый «закон о юрисдикциях», по которому преступления против вооруженных сил и «Родины» подлежали рассмотрению не гражданскими судами, а военными трибуналами. Это было началом конца испанской демократии, так как каучуковые формулировки закона фактически отдавали в руки военных судей все «политические» преступления.

Накал страстей, столь типичный для испанской внутренней политики немного остудила Первая мировая война. У режима Альфонса XIII хватило ума провозгласить нейтралитет, хотя симпатии либералов, части консерваторов, республиканцев и социалистов, да и всего общественного мнения в целом были на стороне Антанты. Германофилами были сторонники Мауры, церковь и высшее военное руководство, преклонявшееся перед прусской военной школой. Сам король и королева также симпатизировали центральным державам, как монархическим странам. К тому же брат королевы-матери был командующим австро-венгерской армии на итальянском фронте. Альфонс XIII даже передавал германскому военному атташе некоторые сведения, полученные им от представителей Франции и Великобритании в Мадриде. В отношении к войне опять выделились анархисты, заявившие, что она им глубоко безразлична.

Нейтралитет стал золотым дном для Испании, которая наживалась на поставках обоим воюющим лагерям. Причем росло не столько производство экспортных товаров (хотя объем прироста был все же впечатляющим), сколько цены на них. Так, например, добыча угля выросла в 1913–1918 годах на 68 %, а цена на него в 2,7 раза. Стали за тот же период было произведено всего на 10 % больше, зато она стала дороже в 2,6 раза. Внешнеторговый баланс Испании впервые стал активным. Золотые запасы Испанского банка выросли с 674 миллионов песет в 1913 году до 2500 миллионов песет к моменту окончания войны.

Однако этот бум принес выгоду, прежде всего, всем промышленникам и арендодателям. Рост экспортных цен привел к небывалой инфляции и на внутреннем рынке, которая практически никак не компенсировалась ростом зарплаты. Так цены на пшеницу в Барселоне поднялись в 1914–1917 годах на 62 %, кукурузу — 80 %, картофель — 90 %. Высоко квалифицированный рабочий получал 5–7 песет в день, но многие довольствовались 2–3 песетами, а сельскохозяйственные рабочие жили и на 1,5 песеты. Килограмм сала стоил в то время 2,5 песеты, трески — 2,20. Мясо было практически недоступно широким слоям населения.

В 1916–1917 годах в городах Испании начались забастовки и демонстрации против дороговизны (в деревне инфляция дала себя знать чуть позже — в 1918 году — чем и объясняется временной разнобой в акциях городских и сельских трудящихся).

Страна вступала в полосу нового невиданного ранее революционного подъема.

Глава 3. «Большевистское трехлетие» и военная диктатура

Чтобы правильнее понять причины нарастания революционного движения, необходимо кратко остановиться на состоянии его основных отрядов — рабочих и каталонских националистов к концу Первой мировой войны.

Собравшаяся на свой Х съезд ИСРП (24–31 октября 1915 года) насчитывала 14,3 тысячи членов, в основном в Новой Кастилии, Мадриде (1925), Андалусии (6988), Эстремадуре и Стране басков. Благодаря избирательному блоку с республиканцами партия впервые в истории провела в кортесы в 1910 году своего депутата (Пабло Иглесиаса). Членами партии были 176 муниципальных советников в 72 муниципалитетах. ИСРП издавала 13 газет, в том числе ежедневный центральный орган «Эль Сосиалиста» («Социалист»). Партия поддерживала Антанту, а в области внутренней политики требовала установления демократической республики, для чего и вошла в блок с республиканскими партиями.

Профсоюз, находившийся под контролем ИСРП-ВСТ, увеличил свои ряды с 15 тысяч членов в 1899 году до 148 тысяч в 1913 году. Потом, правда, численность ВСТ сократилась до 100 тысяч к 1917 году. Половина членов ВСТ была сконцентрирована всего в трех городах — Мадриде, Бильбао (центр Страны басков) и Овьедо (столица Астурии). ВСТ быстро уловил настроения масс и уже с 1915 года начал борьбу против дороговизны и за увеличение минимальной зарплаты. Примечательно, что профсоюз предлагал в качестве мер по борьбе с инфляцией государственное регулирование цен и уменьшение расходов на войну в Марокко.

В 1911 году отдельные анархистские профсоюзы Каталонии объединились в Национальную конфедерацию труда (НКТ), которая в 1915 году превратилась из каталонской в общенациональную. В этом же году в ней насчитывалось 160 тысяч членов, а к 1917 году — 320 тысяч. Это был типично анархистский профсоюз без регулярных членских взносов и освобожденных работников. Деньги собирались лишь в случае конкретных забастовок для поддержки бастующих. Конфедерация отвергала любую политическую борьбу, декларируя лишь улучшение экономических условий труда. На деле, однако, при НКТ были боевые законспирированные группы, занимавшиеся индивидуальным террором.

ВСТ и НКТ соперничали друг с другом, особенно в борьбе за деревню. ВСТ создавал различные организации самообразования среди крестьян еще начиная с 1903–1904 годов, прежде всего в Андалусии. Но, в целом, и ИСРП и ВСТ мало занимались аграрным вопросом, что было типично для европейской социал-демократии. В 1913 году в Кордове образовалась анархо-синдикалистская «Национальная федерация земледельцев», которая позднее в 1919 году вошла в состав НКТ.

В Каталонии реакцией автономистского движения на «закон о юрисдикциях» стало объединение всех национальных сил в 1906 году в организацию «Каталонская солидарность». Пока этот союз различных сил контролировался крупной буржуазией. Поэтому ИСРП и НКТ относились к каталонскому движению настороженно. А армия и церковь ненавидели его всей душой.

С мая 1916 года НКТ и ВСТ стали координировать свои акции по борьбе с дороговизной. В июле того же года прошла всеобщая забастовка железнодорожников, которых поддержали шахтеры. 18 декабря НКТ и ВСТ объявили общенациональную забастовку против дороговизны, которая не выдвигала никаких политических требований.

С марта 1917 года под влиянием февральской революции в России оба профсоюза стали готовить генеральную стачку, направленную на взятие власти рабочим классом.

12 августа 1917 года забастовка началась по всей Испании. Среди требований ее руководителей было проведение выборов в Учредительные кортесы, которые должны были решить вопрос о будущем государственном устройстве страны. В обращении забастовщиков к гражданам Испании подчеркивалось, что рабочие не элемент беспорядка, а «спасители всего народа Испании».

Правительство прекрасно сознавало, что монархия, да и весь общественный строй страны висит на волоске. Правая газета «АБЦ» призывала 12 августа покончить с «рабочей диктатурой».

13 августа железнодорожники парализовали всю страну. Рабочие вышли на улицу, но армия, используя объявленное правительством военное положение, заняла все ключевые пункты в крупных городах. В Мадриде заговорили пулеметы. В Астурии и горном бассейне Леона рабочие практически взяли власть в свои руки. В некоторых населенных пунктах была провозглашена республика. В Бильбао металлурги блокировали местные власти и, если бы захотели, могли их сместить. Но такой команды от руководителей забастовки не поступило. Правительство, охваченное паникой, санкционировало фактическую военную оккупацию Астурии и Басконии, где было убито 320 рабочих, включая подростков.

В Барселоне войска стали стрелять по пикетам забастовщиков уже 13 августа. Город покрылся баррикадами, на что армия ответила применением артиллерии. Всего в столице Каталонии было убито 32 человека. В Астурии генерал Анидо дал команду убивать рабочих как «диких зверей». Одним из тех, кто выполнял этот приказ, был молодой офицер, герой марокканской войны Франсиско Франко.

18 августа забастовка была подавлена, не только благодаря жестким репрессиям армии, но так же из-за отсутствия твердого руководства стачкой и предательства буржуазных республиканцев, первоначально рассчитывавших взять власть с помощью восставших рабочих. Было арестовано более 2 тыс. человек. Армия впервые в новейшей истории Испании выступила как антинародная сила.

При этом зловещую роль в событиях августа 1917 года сыграли так называемые «хунты обороны». Эти своеобразные комитеты среднего офицерства (генералов в них не принимали) появились в начале XX века среди привилегированных родов войск — артиллеристов и военных инженеров. Сначала они выдвигали лишь частные требования (например, выступали за право военных инженеров заниматься гражданским строительством) и не выходили на арену публичной политики. Но в 1916–1917 годах военные хунты возникли и в самом многочисленном роде войск — пехоте. Они выступали против фаворитизма в армии, за повышение зарплаты офицеров и против засилья в руководстве вооруженных сил представителей наиболее богатых семей. В отличие от инженеров и артиллеристов, офицеры пехоты были выходцами из средних слоев, поэтому возникновение «хунт обороны» внушало оптимизм многим демократическим и левым политикам. На самом деле хунты были ориентированы строго монархически, антикаталонски и критиковали «гражданских» политиков, ввергнувших страну в кризис. Тем не менее, высшее руководство армии решило распустить хунты 25 мая 1917 года. Однако их руководство отказалось подчиниться и было арестовано 27 мая. Сразу же образовалась «запасная» центральная хунта, подготовившая настоящий заговор против власти. Подавляющее число военных высказало центральной хунте свою поддержку. Генерал-губернатор Барселоны генерал Марина, проведший арест членов хунты, сам оказался перед угрозой заключения.

С хунтами солидаризировались республиканцы, да и многие испанцы видели в них силу, способную обновить страну. 1 июня центральная хунта в ультимативном порядке потребовала освобождения арестованных офицеров и официального признания правительством «Союза хунт обороны». В тот же день правительство капитулировало, выпустило заключенных членов центральной хунты и чуть позднее ушло в отставку, так как король фактически открыто встал на сторону военных.

Это был еще один плохой знак для испанской демократии. Армия почувствовала, что вполне способна взять власть в стране (что она и сделала через 6 лет). И уже в августе 1917 года руководители офицерских хунт были среди наиболее жестоких палачей всеобщей забастовки.

События августа 1917 года стали своего рода «репетицией» гражданской войны между рабочими и армией, во многом определившей ход «настоящей» гражданской войны 1936–1939 годов. В 1917 году старый строй устоял, но ненависть между профсоюзами и военными стала непреодолимой.

В ноябре 1917 года до Испании дошли сообщения о социалистической революции в России. И уже в этом же месяце на многих митингах в защиту заключенных лидеров августовской забастовки люди скандировали «Вива Русия!» («Да здравствует Россия!»). ИСРП, ВСТ и НКТ приветствовали Советскую власть. Когда весной 1919 года правительство Франции предложило послать испанские войска в Россию, в ходе массовых демонстраций протеста были разгромлены французские консульства в Барселоне и Валенсии. Профсоюзы пригрозили всеобщей стачкой.

Испанские крестьяне, узнавшие, что в России осуществили их основной лозунг «земля тем, кто ее обрабатывает», были просто очарованы далекой неведомой страной. Они спрашивали любого «образованного» горожанина: Что сеют в России? Какая погода в России? Сколько надо дней, чтобы добраться до России? Россия и Ленин стали магическими словами, способными зажечь людей на любые героические дела. Именно поэтому революционный подъем в Испании в 1917–1920 годах вошел в историю страны как «большевистское трехлетие».

В 1918 году было зарегистрировано 463 забастовки, в 1919 году — 900, а в 1920 году — 1060. Число бастующих выросло со 109 тысяч в 1918 году до 245 тысяч в 1920 году. Хотя главные требования были экономическими, все же это были «испанские» забастовки с баррикадами, стрельбой, убитыми и ранеными. Некоторые акции, такие, как всеобщая забастовка работников связи в марте 1918 года, приводили к отставке правительства.

Но, в целом, власти после августа 1917 года чувствовали себя уверенно: армия была на их стороне. Забастовка в Барселоне в марте 1919 года заставила правительство ввести осадное положение и арестовать более 6 тысяч человек. Но офицерским хунтам таких мер показалось недостаточно: они насильно выслали в Мадрид и генерал-губернатора, и начальника полиции Каталонии. И опять правительство сдалось и ушло в отставку. В апреле 1919 года НКТ в угоду хунтам была объявлена вне закона.

Но подавить анархизм в Каталонии обычными методами явно не удавалось. Тогда власти попытались сломить анархистов их же оружием — террором. С лета 1919 года в Каталонии активизировалась деятельность банд наемных убийц, так называемых «пистолерос». Зажиточные каталонцы при поддержке армии создали свои вооруженные отряды — «соматен» (по-каталонски «soma tente» означает «мы начеку»), которые к лету 1919 года насчитывали 18 тысяч человек.

С другой стороны, леворадикальные круги мелкой каталонской буржуазии во главе с полковником Ф. Масиа (1859–1933) создали партию «Национальная демократическая федерация». Многие члены партии требовали решить национальный вопрос в Испании по образцу Советской России. Правительство время от времени обещало заняться каталонским вопросом, но в действительности дело не шло дальше разговоров.

В ноябре 1920 года генерал-губернатором Каталонии был назначен крайне реакционный генерал М. Анидо, который приступил к массовым арестам руководства НКТ. От рук наемных убийц гибли наиболее авторитетные вожаки рабочего движения. Многих военные убивали «при попытке к бегству».

К началу 1921 года армия, казалось, навела в стране порядок. В этом году в Испании было отмечено всего 373 забастовки с количеством участников 83 тысяч человек. НКТ, отступая, огрызалась, прибегая к террору. В марте 1921 года анархистами был убит председатель Совета министров Э. Дато.

Описание «большевистского трехлетия» вполне уместно закончить анализом позиций рабочего движения Испании по отношению к Третьему Интернационалу или Коминтерну. После первого конгресса Коминтерна (Москва, 2–6 марта 1919 года) в Испании стали спонтанно возникать группы его сторонников, создавшие Национальный комитет. ИСРП в том же году участвовала в воссоздании Второго (реформистского) Интернационала. В декабре 1919 года на внеочередном съезде ИСРП был признан «полностью оправданным» энтузиазм трудовых масс Испании по отношению к Советской России. Партия под давлением своих низов одобрила принцип диктатуры пролетариата. 14010 голосами против 12497 съезд, однако, постановил пока остаться в рядах Второго Интернационала. Но уже в апреле 1920 года молодежная организация ИСРП «Федерация социалистической молодежи» решила на своем съезде переименовать себя в Испанскую коммунистическую партию и послала делегацию на второй конгресс Коминтерна в Москву (19 июля — 7 августа 1920 года).

19 июня 1920 года очередной съезд ИСРП под давлением партийных организаций Астурии и Басконии принял решение вступить в Коминтерн (8269 голосов «за» и 5061 — «против»). Однако, это решение сопровождалось рядом условий, часть из которых была заведомо невыполнимой (пересмотр Устава Коминтерна, полная автономия ИСРП в своей тактике и т. д.). В Москву была послана делегация социалистов, которая встречалась с Лениным.

Второй конгресс Коминтерна, как известно, принял «21 условие» членства в своих рядах и эти условия, наоборот, предусматривали полное идеологическое и организационное подчинение отдельных партий Исполкому Коминтерна.

Поэтому на третьем чрезвычайном съезде ИСРП 9 апреля 1921 года 8858 голосов было подано против присоединения к Коминтерну, а 6094 — «за». 13 апреля 1921 года часть членов ИСРП покинула партию и образовала еще одну Испанскую коммунистическую партию. Обе компартии объединились 7 ноября 1921 года, приняв название Коммунистическая партия Испании (КПИ). Ее центральным органом стала газета «Ла Анторча» («Факел»). В новой партии было не более 10 тысяч членов. Первый съезд объединенной партии прошел 15 марта 1922 года и представлял 80 организаций по всей стране. Генеральным секретарем ЦК стал Гарсиа Кехидо, бывший видный социалист.

ВСТ по примеру ИСРП отказался войти в коммунистический Профинтерн и исключил в 1922 году из своих рядов 29 профсоюзов во главе с коммунистами, в том числе наиболее боевые профсоюзы горняков Астурии и Басконии.

Съезд НКТ, достигшей апогея своего развития в 1919 году (700 тысяч членов), в декабре этого же года принял резолюцию в поддержку Коминтерна и заявил о временном присоединении к этой организации. Одновременно в этой же резолюции содержалось положение о приверженности Бакунину! Многих анархистов Россия и Коминтерн привлекли своей радикальной политикой, хотя большевики, к прискорбию анархистов, не собирались отменять государство, а наоборот, всячески его укрепляли. В апреле 1921 года НКТ постановила принять участие в учредительном Конгрессе Профинтерна и направить туда специальную делегацию. Но затем полномочия этой делегации были аннулированы и в июне 1922 года НКТ окончательно порвала связи (которых, собственно, практически не было) с Коминтерном и Профинтерном.

Таким образом, «большевистское трехлетие» не привело к единству рабочего класса, а лишь усилило его раскол. Лидерам ИСРП, ВСТ и НКТ с большим трудом удалось удержать большинство членов в своих рядах, хотя инстинктивное тяготение рядовых масс к коммунизму и «русским методам» борьбы было огромным.

Итак, революционный взрыв 1918–1920 годов явно выдохся. Но тут Испанию постигла национальная катастрофа, сравнимая только с 1898 годом.

Ночью 20 июля 1921 года в испанскую столицу стали просачиваться страшные слухи о поражении армии в Марокко под Аннуалем. 22 июля правду скрывать уже стало невозможно. Талантливый военачальник и вождь рифских племен Абд-эль-Керим наголову разгромил 15-тысячный корпус генерала Сильвестре, остатки которого едва смогли спастись за крепостными стенами Мелильи. Всего было убито 12981 человек, потеряно 14 тысяч винтовок, 100 пулеметов, 115 единиц артиллерии. Много офицеров попало в плен.

Была образована специальная следственная комиссия во главе с генералом Пикассо, которая выявила невиданные масштабы коррупции в марокканских частях испанской армии. Многие подразделения и боевая техника, на которые были затрачены бюджетные деньги, существовали только на бумаге. Высшие офицеры редко появлялись на передовой, предпочитая ей бордели и бары Мелильи. Видный деятель соцпартии Индалесио Прието в блестящей речи в парламенте (она была позднее отпечатана в виде листовки) потребовал коренной реформы армии. Но самом страшным для правящего режима было то обстоятельство, что стали выявляться связи незадачливого генерала Сильвестре с королем. Монарх всячески подталкивал генерала к роковому наступлению на Аннуаль, советуя ему не обращать внимания на предостережения военного министра и губернатора Марокко.

Катастрофа под Аннуалем вызвала новый подъем рабочего и национального движения. Летом 1923 года революционные настроения проникли и в саму армию. В августе в Малаге взбунтовался батальон пехоты, отказавшийся отправляться в Марокко. В стычке был убит капрал гражданской гвардии. Генералов взбесил тот факт, что зачинщик мятежа, приговоренный к смертной казни, был помилован. Еще в ноябре 1922 года правительственным декретом были распущены военные хунты и офицерам было запрещено состоять в любых военных союзах. Почва явно уходила из под ног армии.

К тому же страну снова накрыла волна красного и белого террора. В марте 1923 года изрешеченный пулями наемных убийц, пал видный лидер НКТ Сальвадор Сеги, выступавший за единство действий рабочих организаций. Анархисты ответили убийством сарагосского архиепископа Сольдевильи. Всего с декабря 1922 года по май 1923 года в одной только Барселоне жертвами терактов стало 34 человека.

Пока парламент спорил о том, как наказать виновников катастрофы под Аннуалем, армия начала готовить военный переворот. Генерал-губернатор Каталонии генерал Мигель Примо де Ривера, подталкиваемый льстившей ему каталонской буржуазией, не скрывал своих намерений свергнуть гражданское правительство и установить военную диктатуру.

9 сентября 1923 года стало известно, что следственная комиссия генерала Пикассо 20 сентября доложит парламенту о результатах своей работы. Медлить путчистам уже было нельзя.

12 сентября Примо де Ривера отдал приказ всем частям каталонского военного округа выступить на следующий день. 13 сентября вся Каталония была объявлена на осадном положении. Однако в остальной Испании к путчистам присоединился лишь гарнизон Сарагосы во главе с генералом Санхурхо. Правительство обратилось к отдыхавшему на побережье королю с проектом декрета о смещении Примо де Риверы. Но Альфонс XIII, помедлив немного, отказался его подписать. Все стало ясно. В отставку пришлось уйти самому правительству.

15 сентября Примо де Ривера прибыл в Мадрид и образовал Военную директорию. По всей стране было объявлено осадное положение и приостановлено действие конституции.

Испания встретила переворот удивительно пассивно. Страна была измотана трехлетним внутриполитическим кризисом и подавлена разгромом в Марокко. Никто не желал защищать насквозь прогнившую систему политической власти узкого круга профессиональных политиканов. Многих сбило с толку обращение Примо де Риверы к нации, в которых подчеркивался временный характер военного правления, которое должно привлечь к руководству Испанией новых «образованных и трудолюбивых» правителей.

ИСРП и ВСТ, реагируя на многочисленные требования низовых организаций об объявлении всеобщей забастовки, рекомендовали рабочим не вмешиваться в чужую для них борьбу. Компартия предложила НКТ совместными усилиями свалить диктатуру. Но барселонское руководство НКТ, парализованное убийством Сеги, ничего не могло или не хотело делать. Наоборот, «революционный» профсоюз заявил о самороспуске, что потом подтвердил своим декретом Примо де Ривера.

Это был странный диктатор. Как и всякий уроженец Южной Андалусии (он родился в 1870 году в городе Херес в семье военного) он был любителем вина, женщин, азартных игр и хорошего застолья. Генерал был смел в бою, что проявилось во время его службы в Марокко, на Кубе и Филиппинах. В тоже время он был несдержан, вспыльчив, а его речь часто опережала мысли. Генерала подводило свойственное большинству его коллег отсутствие широкого кругозора и сносного образования.

Диктатура начала с милитаризации всей административной системы страны. Все гражданские губернаторы были заменены военными. Декреты Военной директории в Мадриде выходили за двумя подписями — короля и Примо де Риверы.

17 сентября директория объявила о создании по каталонскому образцу по всей Испании отрядов «соматен». Но уже здесь выявилось отношение испанцев к диктатуре: ее не боялись, а скорее игнорировали. В «соматен» вступили лишь некоторые почтенные люди преклонного возраста — «отцы семейств», и парады этой организации вызывали только насмешки.

Сами каталонские буржуа скоро поняли, что поставили у власти не того человека. Диктатор запретил использование в публичных выступлениях и государственных актах каталонского языка и вывешивание каталонского флага.

Зато довольно популярным было решение Примо де Риверы запретить всем бывшим министрам занимать любые государственные должности. Диктатор поставил вне закона КПИ и НКТ, ввел строгую цензуру печати.

Но главной проблемой, стоящей перед бравым генералом, была, конечно, марокканская. В 1922 году много шуму наделало заявление Примо де Риверы о необходимости вывести из Марокко все войска. Некоторые генералы-»африканцы» даже готовили смещение диктатора в 1924 году. Все изменилось после инспекционной поездки Примо де Риверы в Марокко в июле того же года, в которой его сопровождал молодой и популярный среди «африканцев» полковник Франсиско Франко. В конце 1924 года в Марокко было сконцентрировано 200 тысяч солдат, которые, действуя совместно с французами, к осени 1926 года разгромили рифские племена. Эта кампания принесла Франко чин генерала — самого молодого в испанской армии (33 года). Таким образом, диктатуре сравнительно быстро удалось умиротворить Марокко. Позор Аннуаля был смыт, а его виновники, естественно, не понесли никакого наказания. Однако диктатор сознавал, что править, опираясь только на штыки, невозможно.

В апреле 1924 года было объявлено об образовании новой партии «Патриотический союз», куда сгоняли чиновников и всех тех, кто явно зависел от правительства. Союз выдавал себя за надклассовую партию, объединяющую всех честных испанцев и без предпочтений ни слева, ни справа. Но и эта затея натолкнулась на полное равнодушие общественности. Массовой организацией «Патриотический союз» так и не стал.

Весьма оригинальной была экономическая политика Примо де Риверы, которую направлял талантливый экономист Кальво Сотело. Протекционистскими тарифами была ограждена национальная промышленность. Много средств выделялось на развитие инфраструктуры, особенно электроэнергетики и ирригации, железных дорог. Массированное строительство привело, например, к росту производства цемента с 800 тысяч тонн в 1923 году до 1,8 миллиона тонн в 1929 году. В два раза выросла выработка электроэнергии на душу населения. К 1930 году стало активным сальдо внешней торговли. Все эти позитивные изменения сопровождались ростом государственных расходов, не всегда целевых и эффективных.

К реформе в аграрном секторе диктатура не приступала вовсе.

В декабре 1925 года Примо де Ривера объявил о формировании в стране гражданского правительства, правда, с собою во главе. Начинать пришлось с непопулярных мер: повышения налогов и эмиссии ценных бумаг, призванных покрыть расходы на активную государственную инвестиционную политику. Стало расти недовольство в рабочих центрах. В августе 1926 года в Испании был издан «Кодекс труда», объединивший рабочих и предпринимателей в общенациональные корпорации (пример итальянского фашизма просматривался здесь довольно четко). Создавались смешанные комиссии для разрешения трудовых споров.

Какова же была политика основных политических сил Испании в годы диктатуры?

ВСТ и ИСРП первоначально относились к Примо де Ривере лояльно, а в октябре 1924 года популярный лидер левого крыла социалистов Ларго Кабальеро даже вошел в созданный при диктаторе Государственный совет в качестве официального представителя рабочего класса.

НКТ, находясь в подполье, подвергалась серьезным репрессиям и переживала период идейного разброда. Ее ряды таяли: с 1 миллиона в 1920 году до 250 тысяч в 1923 году.

КПИ также была запрещена и к 1925 году скатилась на левосектантские позиции, когда к руководству партией пришла группа Хосе Бульехоса.

Консерваторы, либералы и республиканцы в первые годы диктатуры были крайне пассивны.

Ведущую роль в оппозиционной борьбе взяла на себя Каталония, а именно — партия «Каталонское государство», основанная в 1922 году полковником Масиа и загнанная диктатурой в эмиграцию во Францию. В ноябре 1924 года Масиа попытался перейти франко-испанскую границу во главе небольшого отряда, но в результате предательства его силы были без труда обезврежены полицией.

С 1926 года в оппозицию к Примо де Ривере переходит часть армии. Офицеры артиллерии протестовали против введенного диктатором права короля повышать в званиях в зависимости от заслуг, а не от выслуги лет (была сильна боязнь фаворитизма). Произошли вооруженные беспорядки в гарнизонах Мадрида, Сеговии и Памплоны. В ноябре 1926 года опять попытался перейти франко-испанскую границу неутомимый Масиа и опять его отряд был рассеян, а полковник оказался в тюрьме.

В июле 1926 года провалилась попытка военного переворота, которую поддержали НКТ и либералы-монархисты.

11 февраля 1926 года различные республиканские силы Испании объединились в Республиканский альянс, наиболее видными деятелями которого (и одновременно непримиримыми противниками друг друга) были Мануэль Асанья и Алехандро Леррус. Этим людям скоро предстояло сыграть в судьбе своей страны выдающуюся роль, хотя и с разными знаками.

Для расширения своей социальной базы диктатура попыталась созвать в сентябре 1927 года Национальную ассамблею, призванную выработать в течение трех лет «общее и полное законодательство» страны. Но в ассамблею отказались войти ИСРП и ВСТ, республиканцы и многие монархисты. Начались волнения в университетах Испании, где студенты и преподаватели протестовали против королевского указа о привилегиях религиозным университетам.

На 29 января 1929 года был намечен очередной военный переворот, в котором собирались участвовать каталонские националисты, республиканцы, монархисты и НКТ. Но военным удалось взять власть только в небольшом городе Сьюдад-Реаль. Восстание было быстро подавлено подошедшими из Мадрида войсками.

Однако волнения в стране не прекращались. Оживились анархисты, образовавшие в июле 1927 года свою политическую партию — Федерацию анархистов Иберии (ФАИ). Стали вновь возникать и боевые штурмовые группы партии, которые были неплохо законспирированы. ИСРП тем временем сблизилась с республиканцами.

Примо де Ривера чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. «Мы должны готовиться красиво умереть», — говорил диктатор в конце 1929 года своим приближенным. 31 декабря 1929 года генерал представил королю проект декрета о восстановлении конституционных гарантий и создании до 13 сентября 1930 года нового правительства. Король отверг этот проект, давая понять Примо де Ривере, что его время вышло. 26 января диктатор обратился с письмом к высшим военным Испании, в котором содержалась просьба о поддержке. Уже через день стали поступать негативные ответы. 28 января Мигель Примо де Ривера подал в отставку. Диктатура пала также легко, как и была установлена.

В советской историографии режим Примо де Риверы иногда называли фашистским. При этом в качестве доказательства приводили в основном визит короля и генерала в фашистскую Италию в ноябре 1923 года. Там Муссолини церемониальным ударом шпаги произвел Примо де Риверу в лидеры испанского фашизма. Казалось бы, в пользу тезиса о фашистском характере диктатуры говорит и введенная корпоративная система в промышленности.

И все же этого мало. Режим Примо де Риверы был попыткой навести порядок армейскими методами, создать регулируемую экономику. Но никакого свойственного тоталитарным фашистским режимам проникновения государства в общественную и частную жизнь граждан не наблюдалось. Общество и диктатура существовали отдельно друг от друга. Оппозиционные настроения проявлялись довольно открыто.

Основная ошибка Примо де Риверы состояла в том, что он попытался управлять свободомыслящей, имеющей богатые революционные и либеральные традиций страной, как пехотной дивизией. Настоящей диктатор в такой стране, как Испания, должен был быть либо властителем умов, либо жестоким палачом. Примо де Ривера не был ни тем, ни другим, поэтому и оказался в конце своего правления в полнейшей изоляции. Генерал бежал в Париж, где и умер, всеми покинутый, уже в 1930 году.

30 января 1930 года Альфонс XIII поручил сформировать новое правительство генералу Беренгеру. Глава кабинета был личностью весьма посредственной: его министры — тоже. Они вяло попытались демонтировать диктатуру, чтобы спасти короля.

Была распущена Национальная ассамблея, восстановлена конституция 1876 года, амнистированы политзаключенные и возвращены эмигранты. Чтобы выпустить пар, новое правительство предало гласности факты судебного произвола и экономических афер 1923–1930 годов, хотя на всех решениях того периода стояла виза короля.

Страна оживала. Испанию захлестывали массовые митинги, на которых звучало одно требование — установление республики. Республика сделалась в глазах многих тем, чем была Россия в 1917–1920 годы — волшебным средством, которое в одночасье разрешит все проблемы, даст людям свободу и достаток.

Монархические партии за время диктатуры практически развалились, а многие их лидеры стали выступать за республику! По-настоящему идейные республиканцы, придерживаясь верной тактики, включили былых сторонников короля в свои ряды, предоставив им видные посты. Мануэль Асанья (1880–1940), утонченный оратор, неплохой писатель, благородный и очень требовательный к себе человек стал настоящей звездой республиканского лагеря, без которого не обходился ни один крупный митинг. Так, обращаясь к своим сторонникам 11 февраля 1930 года, он говорил: «Республика примет в свои объятья всех испанцев, предоставит всем свободу и обеспечит справедливость».

ИСРП и ВСТ находились с республиканцами в прочном союзе, отдавая последним лидерство. Сказывалась боязнь социалистов, не искушенных в управлении государством, брать на себя слишком много ответственности. Сектантская линия коммунистов, пропагандировавших Советскую власть и рабоче-крестьянское правительство, превратила партию в группу из 700–800 человек без серьезного влияния на массы. НКТ вышла из подполья, но по основному вопросу страны — установлению республики — не высказывалась вообще. На щит были подняты сугубо экономические требования. Продолжало леветь национальное движение Каталонии. В марте 1931 года была образована партия «Республиканская левая Каталонии» (ее часто называли Эскерра, т. е. «левая» по-каталонски), ставшая лидером общественного мнения провинции.

К середине 1930 года республиканцы прочно завладели умами всех мыслящих испанцев. Имена их лидеров не сходили со страниц газет и журналов, о них говорили в кафе и на улицах. Настало время сделать из популярности нечто большее — власть.

17 августа 1930 года на фешенебельном курорте Сан-Себастьян собрались ведущие представители республиканцев и социалистов (правда, приехавший от ИСРП Прието настаивал, что присутствует в личном качестве). На этой встрече был создан Революционный комитет, образовавший в октябре 1930 года временное республиканское правительство в о главе с бывшим монархистом Алкала Саморой. Дело оставалось за малым — взять власть, которая, казалось, лежала под ногами. Решили не мудрить и прибегнуть к обычному в испанской истории методу — бескровному военному перевороту, который НКТ и ВСТ в случае чего обещали поддержать забастовкой.

Так как заговорщиками были в основном профессора, юристы и писатели, дата путча постоянно переносилась и была назначена в конце концов на 12 декабря 1930 года. В последний момент решили подождать до 15 декабря, но было уже поздно. 12 декабря восстал военный гарнизон небольшого городка Хака, провозгласивший республику. Но уже 13 декабря восставшие были разбиты, а на следующий день их лидеры — молодые офицеры Фермин Галан и Анхель Гарсиа Фернандес были расстреляны в Мадриде. В самой столице переворот свелся к разбрасыванию листовок военными летчиками во главе с братом генерала Франсиско Франко Рамоном, которому пришлось бежать в Португалию. Революционный комитет был легко арестован (его члены особо и не прятались), а Ларго Кабальеро сам явился с повинной. Прието бежал во Францию: этот привыкший к комфорту, хорошей кухне и тонким винам человек не терпел тюремных камер.

В стране было объявлено осадное положение. Но что же было делать дальше? Король и его окружение понимали, что любой следующий путч просто обречен на успех при мало-мальской серьезной подготовке.

7 февраля 1931 года Альфонс XIII объявил о проведении в марте парламентских выборов. Но все партии отказались в них участвовать, требуя созыва Учредительных кортесов, т. е. парламента, уполномоченного изменить форму правление в стране.

18 февраля Беренгера на посту главы правительства сменил адмирал Аснар, назначивший на 12 апреля муниципальные выборы, в которых согласились принять участие ведущие политические силы Испании.

13 апреля стало известно о победе республиканцев в крупных городах. Толпы народа вышли на улицы с республиканскими флагами (красно-желто-лиловыми, в отличие от красно-желтых монархических) и песней «Гимн Риего». Революционный комитет провозгласил республику и в ультимативной форме потребовал отставки правительства.

Выслушав доводы своих советников (а все они рекомендовали скорейшее отречение), Альфонс XIII вечером 14 апреля покинул Мадрид и на крейсере «Принц Астурии» отбыл из Картахены в Марсель.

Бурбонская монархия пала. Над страной засияло солнце Республики.

Глава 4. «Прекрасная девочка». Республика 1931–1933 годов

Конспираторы времен первой республики 1873–1874 годов называли свой идеал — республику — «Прекрасной девочкой» (La Nina Bonita). Возникшая весной 1931 года вторая испанская республика, казалось, как нельзя лучше соответствовала этому поэтическому определению. Все виделось возможным, люди со дня на день ожидали, что самые смелые социальные утопии станут явью.

Но внимательный наблюдатель мог бы увидеть уже в самом наступлении республики предчувствие гражданской войны. Во-первых, победа республиканцев на муниципальных выборах вовсе не была победой или, по крайней мере, убедительной победой. Всего в муниципальные органы власти было избрано 39248 сторонников республики (в т. ч. 34368 буржуазных республиканцев, 4813 социалистов, 67 коммунистов) и 41224 монархиста. Да, за республикой шли почти все крупные города. Но деревня и многие города в традиционно консервативной местности (Леон, Эстремадура) голосовали за монархистов (Кадис, Бургос, Памплона и др.). Это разделение Испании на левые и правые регионы практически полностью повторились в годы гражданской войны.

Враги республики были раздавлены морально, но их основные бастионы: армия, церковь, касикизм, помещики и крупный капитал пережили уже не одну революцию. Не складывая оружия, они ждали первых ошибок и разногласий среди победивших революционеров.

В то время, как низложенный Альфонс XIII находился на пути в эмиграцию, было сформировано первое временное правительство республики. Главой кабинета стал бывший монархист и добрый католик Алкала Самора (его имя должно было успокоить боявшуюся социального переворота буржуазию). Властитель умов и «отец республики» Мануэль Асанья стал военным министром, его основной недоброжелатель — лидер радикалов — Алехандро Леррус возглавил МИД (Асанья не хотел, чтобы этот человек имел какое-бы то ни было влияние на внутреннюю политику). Впервые в истории министерские портфели получили социалисты: Ларго Кабальеро стал министром труда, Прието — министром финансов, Фернандо де лос Риос — министром юстиции.

На этом месте хотелось бы исправить одну историческую несправедливость. В советской историографии не принято было много писать о Мануэле Асанье. Его не ругали, но и превозносить кабинетного политика и буржуазного республиканца, «скованного своим классовым происхождением», было как-то не принято. Между тем в истории любой страны редко встречаются политики, совмещающие блестящий ум, сострадание к своему народу и высокие принципы собственного поведения.

Именно таким человеком был Асанья, без которого нельзя себе представить все важнейшие социальные завоевания второй и последней испанской республики. В августе 1936 года один из главарей путчистов генерал Мола скажет в радиообращении, что Асанью породила не женщина. Это-де своего рода Франкенштейн, мозг которого подлежит изучению. Мола не смог скрыть за бранью невольного уважения к тогдашнему президенту Испанской республики.

Асанья родился в 1880 году на родине Сервантеса в маленьком городке Алкала де Энарес в 30 километрах от Мадрида. Рано лишился матери, что не помешало ему получить отличное образование: он учился и в Париже. Он много писал о литературе Испании и изучал историю французской Третьей республики. Асанья долго находился в тени большой политики и не старался делать карьеру. Во время диктатуры Примо де Риверы он сделал себе имя как блестящий оратор в одном из либерально-республиканских клубов Мадрида. После поражения республиканского восстания в декабре 1930 года Асанья скрылся в доме своего тестя, чтобы заняться любимым делом — писать очередной роман. Волна революции 1931 года вынесла этого известного своими пламенными речами интеллектуала в руководство республики. И тут выяснилось, что профессор не зря прожил в тишине большую часть жизни. В его голове давно сложился четкий, проработанный до деталей, план реформ всех сторон испанской действительности. И еще оказалось, что профессор жестко и энергично проводит свои планы в жизнь, защищая республику от угроз справа и слева. Он, не колеблясь, послал войска на подавление анархистского восстания в Льобрегате в январе 1932 года, но отказался утвердить смертные приговоры его организаторам. «У меня нет желания кого-то расстреливать. Кто-то должен прекратить расстреливать людей справа и слева. И это начнется с меня». Ему неоднократно предлагали установить диктатуру, но он был против чрезмерного закручивания гаек, хотя в отчаянии писал в дневнике, что испанцы ничего не хотят делать без принуждения.

Будучи и премьером, и президентом, Асанья тяготился официальными церемониями и протокольными мероприятиями. Его оставляла равнодушным коррида и нисколько не увлекали модные в то время среди «сливок общества» скачки. Этот человек всецело принадлежал политике, считая ее делом не только увлекательным, но и сугубо нравственным, если только политика эта была в интересах большинства населения.

Асанья тяжело переживал начало гражданской войны, которую он всеми силами хотел предотвратить. Его мечта о стабильной, просвещенной и социальной республике рухнула под ударами мятежников и анархистов. Но до последнего часа неравной борьбы Асанья не предал республику, хотя и утратил веру в ее победу.

Но мы, пожалуй, забежали вперед. Весной 1931 года еще никто не видел на горизонте кровавой зари будущих потрясений.

Республика стремилась придать себе легитимность и на 28 июня 1931 года были назначены выборы в Учредительные кортесы (возрастной ценз был понижен с 25 до 23 лет, а женщины впервые получили право избираться, хотя не избирать). Как и ожидалось, выборы стали триумфом социалистическо-республиканского блока. ИСРП впервые в истории стала крупнейшей парламентской партией, получив 116 мест (из 417). Радикалы Лерруса стали вторыми с 90 мандатами, 56 мест было у радикал-социалистов, 36 — у каталонской Эскерры, 26 — у партии «Республиканское действие». Были представлены и другие более мелкие республиканские группировки. Правая оппозиция имела 44 места, из которых только 1 (!) депутат причислял себя к монархистам. В целом, левые силы получили 263 места, центристы — 110 и правые, как уже упоминалось, 44. И опять, однако, проявились серьезные региональные различия. Республиканцы и социалисты вновь первенствовали в крупных городах, но Наварра и большая часть Кастилии шли за правыми.

В парламенте преобладали писатели, юристы, профессора, но впервые появились рабочие и две женщины. Президентом кортесов был избран правый социалист Хулиан Бестейро. Парламент сразу же взялся за выработку новой конституции, которая была принята после горячих дебатов в декабре 1931 года и сразу стала причиной первого правительственного кризиса.

Наиболее острые разногласия возникли, естественно, по церковному вопросу. Радикалы развернулись вовсю. Церковь была отделена от государства и ей было запрещено заниматься народным образованием. Орден иезуитов подлежал роспуску, остальным не разрешалось заниматься коммерческой деятельностью. Государство оставляло за собой право национализировать имущество монашеских орденов.

Церковь получила сильнейший удар. Конечно, к началу 1930-х годов она уже была не той, что 100 лет назад. Испанцы в массе своей уже не были религиозны и их общение с Богом ограничивалось крестинами, венчанием и отпеванием (правда, среди женщин религиозность все еще держалась крепко). И все же в стране было 60 тысяч церквей, 5 тысяч монастырей, 80 тысяч монахов и монахинь и 35 тысяч священнослужителей. Церкви принадлежало 11 тысяч поместий, банки, газеты и даже кинематографические компании. Но основное влияние, вплоть до установления республики, церковь осуществляла через подконтрольную ей систему образования. Половина испанского населения была неграмотна, а государственных школ было мало. И вот теперь церковь лишалась своего основного оружия.

Справедливости ради надо сказать, что церковники сразу же встретили республику в штыки. 1 мая 1931 года, когда Испания после долгого перерыва праздновала Первомай, глава испанской церкви кардинал Сегура опубликовал обращение к верующим, где сожалел о свергнутой монархии и призывал паству голосовать на выборах за правых. Протест министра юстиции против этого явного вмешательства святых отцов в мирские дела был проигнорирован, но события уже приняли неуправляемый характер. 10 мая на одной из мадридских улиц собрался монархический кружок. Музыка «Королевского гимна», доносившаяся из открытых окон, привлекала внимание прохожих, которые стали громко протестовать. Произошла драка, в ходе которой был ранен республиканец — шофер такси. По Мадриду поползли слухи о монархическом заговоре и по всей стране люди стали жечь церкви и монастыри, особенно принадлежащие иезуитам. Больше других усердствовали анархисты, но вполне вероятно — и платные агентов ы реакции. Правительство пыталось защитить церковную недвижимость. Военный министр Асанья вывел на улицы войска, но запретил им стрелять в демонстрантов, заявив, что все монастыри Испании не стоят жизни одного республиканца. Он же изрек и ставшую крылатой фразу, что Испания перестала быть католической. Правительство закрыло ряд консервативных газет, провоцировавших беспорядки. Гражданская гвардия (своего рода жандармерия, созданная в 1844 году для поддержания порядка в сельской местности и особенно ненавистная рабочим и крестьянам) несколько раз по своему обыкновению стреляла в демонстрантов. Хотя ее и не распустили, но создали ей противовес в лице штурмовой гвардии, в которую набирались преданные республике люди.

Итак, первая проба сил показала, что у республики есть запас прочности. Но эксцессы против церкви, как и раньше, безусловно помогли сплотиться реакции и начать активную клевету против нового строя, якобы неспособного защитить порядок и собственность в стране. И эта пропаганда с каждым месяцем завоевывала все новых сторонников среди средних классов и части забитого и неграмотного крестьянства.

Именно за борьбу против неграмотности (писать и читать не умело 50 % взрослого населения страны) республиканское правительство принялось с первых дней своего существования. Если в 1909–1931 годах государство построило в Испании 11128 школ (т. е. около 500 в год), то только за первый год существования республики в строй было введено 9600 школ. Всего республика намеревалась возвести 27000 школ, прежде всего в сельской местности. На 15 % была повышена заработная плата учителей, что в условиях отсутствия инфляции сделало эту профессию престижной и популярной.

Республика не забыла и о селе и впервые в испанской истории приступила к радикальному решению аграрного вопроса. Уже 29 апреля 1931 года был издан декрет, запрещавший помещику отказывать крестьянину в аренде, если последний исправно платил арендную плату, а за день до этого, 28 апреля, помещиков обязали нанимать батраков в первую очередь из их муниципального округа (эта мера была нацелена на предотвращение использования штрейкбрехеров против своих земляков-арендаторов). 21 мая создается Аграрная техническая комиссия для выработки полномасштабной реформы испанского сельского хозяйства. Временное правительство заявило, что считает аграрную реформу «осью социального, политического и промышленного преобразования Испании». И это воистину было правдой. Пока комиссия вырабатывала проект реформы, правительство не сидело без дела. 23 сентября 1931 года законом было установлено, что если помещик не обрабатывает свою землю, то муниципалитет вправе сам организовывать обработку этой земли, в т. ч. передать ее батракам. Для сельхозрабочих, так же, как и для промышленного пролетариата был установлен 8-часовой рабочий день.

9 сентября 1932 года кортесы проголосовали за аграрную реформу. Закон касался районов Испании, где преобладали крупные латифундии (Андалусия, Эстремадура, Саламанка и др.). Государство экспроприировало в этих районах земли, превышавшие определенный максимальный уровень (1/6 площади муниципального округа или приносящие доход более 20 % от суммарного дохода с земель округа). Государство обязывалось выкупить земли, частично в денежной форме, частично облигациями госзайма со сроком погашения 50 лет. Земельные владения крупного дворянства и участников путча генерала Санхурхо (о нем ниже) экспроприировались безвозмездно. Для проведения закона в жизнь создавался Институт аграрной реформы, где, правда, оказалось много реакционеров. До 31 декабря 1934 года среди 12260 крестьянских семей было распределено 117 тысяч гектаров земли, хотя, по подсчетам экономистов, для успешного завершения реформы требовалось передать 6 миллионов гектаров 930 тысячам семей.

Аграрную реформу республики, как и многие другие ее социально-экономические и политические меры, принято называть несовершенной. Но где это совершенство? Республика действовала в обстановке острого противодействия не только со стороны реакции, но и леваков-анархистов. К тому же даже самые хорошие законы должны претворять в жизнь преданные идеалам реформ люди. А таких в испанской деревне среди образованного класса было немного. Не подлежит сомнению, что аграрная реформа страшно напугала господствующие классы, так как выглядела «социалистической»: еще никогда у испанских грандов правительство не изымало собственность.

В целом экономическая политика первых лет республики была довольно консервативной и успешной, учитывая тот факт, что установление республиканского строя совпало по времени с мировым экономическим кризисом. На первом же своем заседании Временное правительство было вынуждено принять меры против утечки капитала из страны. Это было действенное оружие, с помощью которого богатые слои общества хотели показать, кто в доме хозяин. Однако с помощью административных мер (запрет на вывоз из страны крупных сумм наличными, ограничения на снятия средств с текущих счетов и т. д.) упавший в апреле 1931 года курс песеты был стабилизирован уже к середине 1932 года. Министру финансов Прието пришлось, правда, депонировать в Банке Франции 250 миллионов песет золотом для поддержания курса национальной валюты.

Принимались протекционистские меры по защите отечественного промышленного и сельскохозяйственного производства. Так, например, чтобы сделать испанский уголь пригодным для паровозных топок, за границей был закуплен битум, необходимый для брикетирования угля.

1931–1933 годы были неудачными для испанской металлургии, так как на основном рынке сбыта испанской стали (в Великобритании) царил кризис. К тому же, в отличие от времен диктатуры Примо де Риверы, республиканское правительство развивало не железные дороги (они в основном электрифицировались), а автомагистрали. Шло большое государственное строительство ирригационных сооружений и ГЭС (чем-то похожее на «новый курс» Рузвельта). И при этом бюджет республики оставался сбалансированным, чем также не мог похвастаться Примо де Ривера. В целях экономии средств Прието вел переговоры с Советским Союзом о закупке бензина (вопиющий факт в глазах испанской реакции), так как СССР был готов продавать его на 18 % дешевле англичан и американцев.

Так как почти все забастовки в 1931–1933 годах выигрывали рабочие, их зарплата и жизненный уровень росли (в то время это было невиданным явлением в Западной Европе, пораженной кризисом). На свою дневную зарплату в 16 песет испанский металлург (наиболее высоко оплачиваемая категория рабочих) мог купить три с половиной килограмма говядины или двадцать с лишним килограммов белого хлеба. Правда, рабочие семьи были многодетными, а жены, как правило, не работали. Цены в стране сильно не росли, и стоимость жизни в 1933 году была ниже, чем во времена диктатуры. И все же многомиллионные массы неквалифицированных и сельскохозяйственных рабочих были вынуждены существовать на 2–3 песеты в день.

Несмотря на то, что правительство республики использовало в своей экономической политике приемы, вполне обычные для Западной Европы того времени, крупные помещики и представители финансового капитала все равно ненавидели дорвавшихся до власти либеральных профессоров. Это были «не свои люди», которые слишком сильно заботились о благе черни.

Ненависть реакции вызвала и военная реформа, осуществленная профессором литературы Асаньей. Последний, правда, был корреспондентом во Франции в годы Первой мировой войны, и его острый ум сформировал концепцию преобразований, которая выглядит очень современной и в наши дни. Асанья хотел сделать вооруженные силы более компактными, дешевыми, технически совершенными и аполитичными.

Уже 22 апреля 1931 года появился первый «военный декрет» Асаньи, требовавший от всех офицеров принесения присяги на верность республике, включая обязательство защищать ее с оружием в руках. Если офицер отказывался дать присягу, то он должен был оставить военную службу. В требовании присяги не было ничего необычного, но правая пресса сразу же обрушилась на ненавистного ей Асанью за то, что он лишал-де принципиальных офицеров карьеры и средств к существованию. Но уже 25 апреля военный министр в новом декрете сообщал, что решившим подать в отставку офицерам будет полностью сохранено их жалованье (включая его последующее повышение, как если бы офицер продолжал служить и получать новые знания). Даже многие враги республики вынуждены были признать эту меру благородной. Противники Асаньи заговорили теперь уже о попытке «подкупа» офицеров. Из 26 тысяч офицеров (1 на 9 солдат) испанской армии 1930 года в отставку подала одна треть, из которых, в свою очередь, две трети были полковниками, потерявшими всякую надежду стать генералами. К сожалению, из армии ушло много либерально настроенных офицеров, которым давно претила затхлая, пронизанная предрассудками общественная атмосфера в казармах. Генералы-»африканцы», напротив, остались, а именно они ненавидели республику больше всего.

Асанья сократил численность дивизий испанской армии вдвое (с 16 до 8) и ликвидировал должности военных генерал-капитанов (т. е. генерал-губернаторов) провинций, к которым переходила в случае объявления осадного положения и гражданская власть. Высшей армейской должностью стал дивизионный генерал. Всего новая испанская армия должна была состоять из 80 генералов (вместо прежних 195) 7600 офицеров (в 1930 году майоров и капитанов было больше, чем сержантов) и 105 тысяч солдат в самой Испании и 1700 офицеров и 42 тысяч солдат в Марокко.

3 июля Асанья объявил о пересмотре всех военных назначений, сделанных во времена диктатуры, а 14 июля была закрыта единственная общая для всех родов войск военная академия в Сарагосе. Ее начальником был генерал Франсиско Франко. Слушателям академии генерал запомнился призывами к безусловному патриотизму и борьбой за нравственность и здоровье курсантов, которым было предписано всегда иметь с собой презерватив, чтобы не заразиться венерическими болезнями.

Франко не принял республику внутренне, но будучи очень осторожным человеком, демонстрировал внешнюю лояльность новым властям, которые, впрочем, не обманывались насчет его действительных настроений. Приказ о расформировании академии застал Франко на маневрах в Пиренеях. Он решил, что Асанья мстит ему за блестящую карьеру в Марокко. Хотя на самом деле военный министр считал, что преподавание в академии устарело: там не уделяли никакого внимания современным методам ведения боя, а увлекались шагистикой и воспитанием весьма спорных моральных качеств (офицерам внушали чувство кастовости, превосходства над гражданскими людьми, мессианизма). 14 июля 1931 года в своей прощальной речи перед слушателями академии Франко почти открыто критиковал действия правительства. Но когда Асанья сделал ему замечание, будущий диктатор поспешил оправдаться. 21 августа 1931 года в военном министерстве произошла встреча двух будущих врагов. Франко пришлось еще раз выслушать выговор за речь в Сарагосе, и он повторно заверил Асанью в своей лояльности, хотя и с улыбкой намекнул военному министру, что знает об установленном за ним полицейским наблюдением (это было правдой). Асанья смутился и распорядился снять слежку, хотя по-прежнему считал Франко врагом республики.

Помимо закрытия академии в Сарагосе Асанья обязал всех офицеров, желавших обучаться в академиях родов войск, пройти перед этим действительную военную службу и прослушать курс лекций по общественным наукам в гражданских университетах. Кроме того, Асанья расширил возможности сержантского состава получать офицерские звания, чтобы создать новое поколение командиров. Наконец, многие вспомогательные посты в армии были переданы гражданским лицам, на которых было распространено трудовое законодательство республики. Ударом для военных была и отмена пресловутого закона о юрисдикциях 1906 года. Наоборот, теперь все дела военных подлежали рассмотрению обычными гражданскими судами, которым придавались специалисты по военным вопросам.

В целом, военная реформа Асаньи не только сэкономила государству 200 миллионов песет, но и представляла собой первый в истории Испании шаг по превращению вооруженных сил в один из институтов гражданского общества. Асанья просчитался, как мы уже говорили, в одном: наиболее решительные и реакционно настроенные офицеры предпочли остаться в рядах армии. Генерал Франко, назначенный командиром пехотной бригады в своей родной Галисии, рекомендовал своим единомышленникам поступать именно так.

С самого момента провозглашения республики в казармах стали задумываться о государственном перевороте. Уже летом 1931 года правительство раскрыло заговор генерала Оргаса, в котором участвовали монархисты. Республика, правда, ограничилась высылкой генерала на Канарские острова.

Год спустя, в августе 1932 года армия сделала уже более серьезную попытку свергнуть правительство. Во главе мятежа стоял 60-летний популярный в войсках генерал Санхурхо. Будучи командующим гражданской гвардией в апреле 1931 года, он фактически отказался поддержать короля, которому не мог простить «сдачу» Примо де Риверы годом раньше. Республиканское правительство перевело Санхурхо на должность командующего корпусом карабинеров (пограничная стража). Летом 1932 года планы мятежа стали приобретать конкретную форму. По традиции планировалось поднять несколько военных гарнизонов (в Севилье, Мадриде, Гранаде, Кадисе и Вальядолиде) и заставить правительство уйти в отставку. Карлисты (называвшие себя теперь традиционалистами) обещали предоставить в распоряжение мятежников 6 тысяч бойцов своей милиции «рекете». Помощь обещала и фашистская Италия. Санхурхо пытался привлечь к путчу Франко, но тот отказался, намекнув генералу на его собственное поведение в дни крушения монархии. К тому же осторожный Франко считал, что выступление плохо подготовлено. И в этом он оказался прав. Асанья был начеку. К зданию его военного министерства были стянуты части республиканский штурмовой гвардии под командованием начальника военной разведки Менендеса. Штаб заговорщиков находился на соседней улице всего в нескольких метрах от резиденции военного министра.

В ночь на 9-ое августа 1932 года путчисты напали на здание военного министерства, но их не поддержали, как предполагалось, кавалерийские части, 31-й пехотный полк и гражданская гвардия. В результате двухчасового боя мятежники были разгромлены. Было убито 2 офицера и 7 солдат, генералы смогли скрыться.

Утром 10 августа Асанья уже докладывал находящемуся на отдыхе президенту Алкала Саморе о провале мятежа. Но победный рапорт был еще преждевременным. 10 августа под руководством Санхурхо восстал севильский гарнизон. В своем манифесте Санхурхо называл Учредительные кортесы нелигитимными, так как они были избраны в «обстановке террора». Однако генерал был достаточно умен и ничего не говорил о восстановлении монархии, обещая лишь новые свободные выборы парламента, который и определит форму правления. Путчисты арестовали не оказавшего сопротивления гражданского губернатора Севильи и заняли основные стратегические точки города. Затем Санхурхо выехал на расположенный неподалеку от Севильи военный аэродром Таблада с целью побудить летчиков присоединиться к нему, но натолкнулся на отказ солдат и механиков. Когда генерал вернулся в город, он уже видел на улицах листовки КПИ и НКТ, призывавшие рабочих к всеобщей забастовке, которая не замедлила начаться. После этого подчиненные Санхурхо полковник Поланко и подполковник Тассара заявили «вождю», что гарнизон Севильи не готов к дальнейшим действиям против правительства. Санхурхо пытался на автомобиле бежать в Португалию, но был арестован по дороге к границе.

Между тем Севилья уже находилась в руках бастующих, были подожжены клубы помещиков, предпринимателей и торговцев.

Правительство произвело многочисленные аресты и закрыло несколько правых газет. 17 августа 1932 года Асанья зачитал в Кортесах законопроект о безвозмездной конфискации земель всех участников мятежа и на следующий день за этот закон проголосовало 262 депутата (против — 14).

24 августа суд приговорил Санхурхо к смертной казни. Но правительство, несмотря на протесты рабочих организаций, заменило высшую меру наказания тюремным заключением. Интересно, что мексиканский президент Плутарко Кальес в специальной телеграмме рекомендовал Асанье все же расстрелять Санхурхо, предрекая в противном случае большие беды для республики. Но Асанья остался непреклонен. Профессор литературы был не только решительным, но и гуманным человеком.

Итак, первый раунд в борьбе республики с военщиной остался за «прекрасной девочкой», но путч Санхурхо ясно показал, что новая власть в опасности и должна уметь себя защитить.

Республиканский режим подвергался и атакам слева, в основном со стороны анархистов, которых не устраивала медлительность с осуществлением всеобщей революции и установлением в Испании так называемого «либертарного (т. е. свободного) коммунизма» без власти, денег и эксплуатации.

Между тем социалист и министр труда в 1931–1933 годах Ларго Кабальеро сделал для улучшения положения рабочих действительно много. 1 мая был впервые в истории объявлен праздничным днем и в этот праздник в 1931 году правительство ратифицировало конвенцию Международной организации труда (МОТ) о введении 8-часового рабочего дня в промышленности. На сельскохозяйственных рабочих было распространено законодательство о компенсациях при несчастных случаях. Конституция Испании под давлением социалистов провозгласила страну «республикой трудящихся всех классов». Статья 44 основного закона предусматривала возможность экспроприации собственности «ради социальной пользы за справедливое вознаграждение». 27 ноября 1931 года кортесы приняли специальный закон о смешанных судах (в составе рабочих и предпринимателей), которые должны были определять на предприятиях условия труда, уровень зарплаты, содержание индивидуальных и коллективных договоров. Правда, было запрещено начинать «дикие» забастовки до использования процедуры арбитража.

Вводя эту систему, Кабальеро много заимствовал из корпоративной системы времен Примо де Риверы, приглашая со стороны государства в состав смешанных судов прогрессивных людей, которые обычно становились в спорах на сторону рабочих. Пытался Кабальеро бороться и с безработицей путем регулирования занятости и организации масштабных общественных работ.

Чрезвычайный конгресс НКТ, проходивший в Мадриде 10–14 июня 1931 года, представлял 800 тысяч человек. Анархисты отвергли выборы в Учредительные кортесы, настаивая на немедленной социальной революции. Через пару месяцев в НКТ стало преобладающим влияние таких экстремистски настроенных деятелей, как Х. Гарсиа Оливер, Ф. Монтсени, Ф. Аскасо. Они всячески поощряли забастовки, число которых в 1931 году достигло 734 (в среднем, по две в день). Впереди шла анархо-синдикалистская Барселона. Введение Кабальеро системы обязательного арбитража было воспринято НКТ как объявление войны, так как изымало у анархистов их основное оружие — тактику прямых спонтанных действий. Анархисты стали попросту бойкотировать арбитраж, стараясь вызвать правительство на репрессивные меры. Последствия такой тактики не заставили себя ждать.

31 декабря 1931 года в местечке Кастильбланко бастующие батраки убили 4 гражданских гвардейцев. В ответ последние (привыкшие стрелять по рабочим в упор и без особых приказов) убили 6 человек во время митинга в Логроньо. Здесь следует отметить, что еще в октябре 1931 года был принят Закон о защите республики, направленный как против монархистов (запрещалось использование монархических эмблем), так и против «подстрекательства к неповиновению закону» (в частности, под это определение подпадали «дикие» стачки). После кровавых событий на переломе 1931 и 1932 годов НКТ и КПИ стали настойчиво требовать отмены закона. Им фактически вторили правые, со своей стороны обвиняя правительство в неспособности поддерживать общественный порядок и защищать собственность.

21 января 1932 года НКТ подняла настоящее восстание в Каталонии (долина реки Льобрегат). Часть городов была захвачена анархистами, которые объявили об уничтожении частной собственности, денег и установлении «свободного коммунизма». Армейские части, к которым было вынуждено прибегнуть правительство, быстро подавили восстание. Асанья не стал запрещать НКТ, но выслал видных анархо-синдикалистов в Испанскую Гвинею. Тем не менее, популярность «революционной» НКТ росла, и в 1932 году в ней состоял уже 1 миллион человек.

Следует отметить, что республика первоначально была встречена в штыки и коммунистами как «буржуазная». Руководство КПИ механически повторяло лозунги Коминтерна о Советской власти и рабоче-крестьянском правительстве. Перелом произошел после IV съезда партии в Севилье в марте 1932 года, когда генеральным секретарем КПИ стал видный рабочий вожак и бывший анархист Хосе Диас. Тогда в партии было около 12 тысяч членов. Летом 1932 года коммунисты образовали и собственный профцентр — Унитарную всеобщую конфедерацию труда (УВКТ), в которую вошли некоторые местные профсоюзы общей численностью 150–200 тысяч человек.

В социалистическом профцентре ВСТ в 1932 году было около 1 миллиона человек и его руководство старалось внушить рабочим умеренность в своих требованиях, призывая не бастовать против собственного министра. Однако, к тому времени настроения в испанском рабочем движении были столь радикальными, что отдельные профсоюзы ВСТ просто не могли не участвовать в стачечном движении, так как в противном случае им грозил переход собственных членов в НКТ или УВКТ.

В январе 1933 года анархисты подняли новое восстание: 8 января была атакована без всякого успеха штаб-квартира полиции в Барселоне. Зачинщиков быстро арестовали. В некоторых деревнях Леванта (восточное побережье Испании с центром в Валенсии) крестьяне все же захватили власть, провозгласив «либертарный коммунизм». В Мадриде дело ограничилось небольшими перестрелками. Но по-настоящему повстанческое движение разгорелось в сельской Андалусии 8-12 января. Одна из деревень провинции Кадис — Касас Бьехас («Старые дома») — также объявила у себя «коммунизм». Гражданская и штурмовая гвардии вошли в деревню и обнаружили, что один старый крестьянин-анархист забаррикадировался в своем доме вместе с родственниками и соседями. Осада продолжалась всю ночь. Затем гвардейцы подожгли дом. Хозяин погиб в огне, а те кто попытался выбраться, были хладнокровно расстреляны из пулеметов. Командир гвардейцев капитан Рохас на этом не успокоился и приказал расстрелять еще одиннадцать крестьян.

Бойня в Касас Бьехос всколыхнула всю страну. Асанья сначала неосмотрительно взял под защиту действие сил правопорядка и его правительству был высказан вотум доверия. Но когда раскрылись все факты, Рохас был арестован и приговорен к 21 году тюрьмы. Раньше в испанской истории еще не бывало такого, чтобы находящееся у власти правительство судило гвардейцев. И все же по престижу республики был нанесен огромный удар. «Прекрасная девочка» заплакала кровавыми слезами. С этого момента правительство Асаньи уже не работало как раньше, а только отбивалось от нападок со всех сторон.

Правда, кризис республиканско-социалистической коалиции начался раньше. Еще в октябре 1931 года бывшие монархисты Алкала Самора и Маура покинули кабинет в знак несогласия с антицерковной статьей конституции. Новое, более однородное правительство республики, состоящее из левых республиканцев и социалистов проработало активно весь 1932 год. после событий в Касас Бьехас Асанье (который стал премьером после ухода Алкала Саморы и сохранил за собой портфель военного министра) предлагали установить диктатуру и объявить осадное положение. Но премьер на это пойти отказался.

23 апреля 1933 года в Испании состоялись частичные муниципальные выборы (переизбирались те муниципальные советники, которые были объявлены победителями в апреле 1931 года ввиду отсутствия конкурентов). Победили кандидаты правых, правительственные партии получили лишь 25 % голосов.

Правительство вновь попыталось завладеть инициативой на проверенном временем антирелигиозном фронте. 17 мая 1933 года был принят закон о религиозных конгрегациях, запрещавший уже с 1 октября 1933 года функционирование всех церковных образовательных учреждений, кроме начальных школ. Все храмы и церкви были объявлены национальным достоянием. В течение года со дня издания закона церковные организации должны были прекратить любую коммерческую деятельность. Была полностью прекращена урезанная ранее выплата государственных субсидий духовенству.

8 июня 1933 года ставший президентом республики Алкала Самора отклонил ряд кадровых перемещений в правительстве Асаньи и вызвал тем самым отставку кабинета. Формирование нового правительства было поручено социалистам (формально имевшим самую большую фракцию в кортесах; на деле Алкала Самора хотел дать почувствовать ИСРП ее полную изоляцию). В конце концов, новым премьером опять стал Асанья, сохранивший партийный состав своего кабинета. Но кризис усиливался. В 1933 году было зафиксировано 1127 стачек. Все чаще забастовки стали сопровождаться перестрелками боевиков анархистов и нарождавшегося фашистского движения (подробнее о нем в следующей главе).

4 сентября 1933 года состоялись выборы в конституционный суд — Трибунал конституционных гарантий. Правительственным партиям досталось 5 мест, правоцентристской оппозиции — 12. Причем в состав высшего суда республики от коллегии адвокатов вошел находившийся в эмиграции ярый монархист и «экономический гений» времен диктатуры Примо де Риверы Кальво Сотело (этот человек впоследствии станет своеобразным поводом к гражданской войне). Асанья подал в отставку.

Глава 5. «Черное двухлетие» и победа Народного фронта

(1933–1936 годы)

Новый премьер Испании, лидер радикальной партии Алехандро Леррус (1864–1949) был политиком XIX века, и вовсе не в силу своего возраста. Он самостоятельно пробивал себе дорогу в жизни и к началу XX века сделал имя как блестящий оратор, громивший на митингах церковь. Восторженные массы в его родной Каталонии бурно аплодировали призывам Лерруса жечь церкви и делать из монашек матерей. Но уже в то время многие понимали, что Леррус и его радикалы были ручной оппозицией монархии, тесно связанной с правящей элитой коррупционными связями. Когда звезда Альфонса XIII закатилась, Леррус вовремя связал себя с республикой и продолжал привычно бичевать церковь. В то же время его отличало трепетное отношение к армии, капралом в которой он некогда служил. Своим недюжинным политическим чутьем он учуял в армейской верхушке будущих сильных людей Испании. Было известно, что перед попыткой путча Санхурхо консультировался с Леррусом (это было еще одной причиной отказа Франко принять участие в мятеже).

Леррус и Асанья не любили друг друга. Некоторые историки считают, что если бы два этих человека договорились, то возникла бы стабильная центристская республика без ИСРП слева и монархистов справа; словом, Испания избежала бы гражданской войны. Но Асанья не мог заключить союз с партией, которая давно уже была радикальной только по названию, а на самом деле была готова пойти на все, чтобы получить побольше «хлебных мест» в административной системе государства. Неразборчивость в связях Лерруса была в Испании общеизвестной. Асанья был готов временно терпеть радикалов, но политически ему было с ними просто не по пути.

Весь 1932 год Леррус громогласно бичевал «социалистическую революцию», якобы проводимую министрами-социалистами в кабинете Асаньи, особенно досаждая Кабальеро. Вся эта обструкция радикалов базировалась на помощи крупных капиталистов, щедро спонсировавших партию. Леррус, однако, не хотел верить, что ему отводится лишь второстепенная роль — подготовить приход к власти «настоящих» правых сил и в конце концов вернуть в Испанию короля.

Что же представляли из себя испанские правые (другими словами, силы реванша) после первого двухлетия Апрельской республики? В стане правых сформировались к 1933 году три основных течения: монархисты, католически окрашенные партии и фашисты. Обе последние тенденции были для Испании новым явлением. Былые хозяева страны на протяжении десятилетий — либералы и консерваторы — настолько дискредитировали себя, что не смогли пережить революцию 1931 года. Многие наиболее одиозные монархисты эмигрировали вместе с Альфонсом XIII. Оставшиеся стали группироваться вокруг мадридской газеты «АБЦ». 12 сентября 1931 года Альфонс XIII и карлистский претендент на престол дон Хайме Бурбон подписали соглашение о союзе в борьбе за восстановление монархии, хотя и отмежевались от насильственных действий против республики. Карлисты тем не менее, почти открыто приступили к ускоренному формированию своей многочисленной милиции — «рекете». В ответ на сплочение монархистов учредительные кортесы признали Альфонса XIII виновным в государственной измене, объявили его вне закона и конфисковали имущество свергнутого монарха. Альфонс отреагировал изданием в январе 1932 года совместного манифеста уже с новым карлистским претендентом Альфонсом Карлосом, в котором утверждалось, что кортесы ведут Испанию к хаосу и коммунизму.

В декабре 1931 года в Испании возникла монархическая партия «Испанское действие», на которую пошли средства, собранные «бывшими» на мятеж генерала Оргаса. Звездой партии был находившийся в эмиграции Кальво Сотело. Это был политик новой формации: не кабинетный стратег старого типа, а деятельный борец, не брезговавший в достижении цели никакими методами. Правда, провал путча Санхурхо показал монархистам, что в стране их ненавидят гораздо больше, чем республику. Ведь даже такой реакционный генерал, как Санхурхо, побоялся в своем манифесте прямо призвать к восстановлению монархии.

В январе-феврале 1933 года под руководством другого монархиста нового (воинственного) толка Гойкоэчеа была создана партия «Испанское возрождение», которая уже практически ничем не отличалась от карлистов, так как отвергала парламентскую монархию. Но все же монархисты не имели в Испании никакой массовой поддержки и даже не могли всерьез мечтать о победе на выборах.

Наиболее массовым отрядом испанских правых стали политики-католики. Раньше у церкви просто не было необходимости в образовании партий для защиты своих интересов: эти интересы охранял весь репрессивный аппарат государства. Деятельность кабинета Асаньи, однако, ясно показала клерикалам, что церковь может навсегда лишиться остатков своего влияния в обществе. Пришлось срочно организовывать свои политические силы.

Сначала католические круги группировались вокруг газеты «Эль Дебате». Поджоги церквей в мае 1931 года сделали борьбу за веру знаменем всей реакции. Молодые щеголи-аристократы, никогда раньше не посещавшие церковь, вдруг стали притворно набожными и обзавелись выставляемыми напоказ нательными крестиками. Уже 29 апреля 1931 года была основана политическая партия католиков — «Национальное действие», формально признававшая существующий в Испании новый режим. Вообще, сильной стороной политического католицизма, определившей его сравнительный успех, была нарочитая неопределенность в вопросе: монархия или республика? Католики пытались представить себя социальной силой, способной на реформы, но без революционных эксцессов и хаоса. Такая линия импонировала многим мелким буржуа и части крестьянства.

Проиграв борьбу за конституцию, католики сразу же поставили целью ее ревизию (в особенности, конечно, тех статей, которые ущемляли права церкви). Но республика, как таковая, не отвергалась. Наоборот, католики даже боролись за избирательные права женщин, прекрасно понимая, что этот наиболее религиозный отряд испанского электората поможет разбить республику ее же методами.

С осени 1931 года политический католицизм получил наконец вполне сравнимого по своим талантам с Асаньей молодого (33 года) вождя — бывшего ректора университета в Саламанке Хосе Мария Хиль Роблеса, который сразу же взял курс на создание массовой правой партии. В октябре 1932 года Хиль Роблес созвал в Мадриде съезд правых организаций, которые представляли более 600 тыс. своих членов. А уже в феврале-марте 1933 года была сформирована правая коалиция — Испанская федерация автономных правых (по испанской аббревиатуре — СЭДА, как ее принято сокращенно именовать в отечественной научной литературе), объединившая уже 800 тысяч человек. СЭДА декларировала легальность и работу в рамках законодательства республики. Эту организацию щедро снабдили средствами крупные воротилы бизнеса и находившиеся в панике за свою собственность латифундисты.

Левые силы сразу же увидели в СЭДА смертельную опасность — ведь испанские правые впервые создали массовую организацию, которая могла тягаться по влиянию и с ВСТ и НКТ. ИСРП, КПИ и анархисты развернули активную пропаганду против Хиль Роблеса, называя его фашистом. Конечно, он таковым не был, но это был прием политической борьбы в целях мобилизации собственных сторонников. Также поступали и правые, именуя всех левых — от социалистов до анархистов — коммунистами и большевиками.

Как известно, католики не приняли приход Гитлера к власти. Германский национал-социализм казался им светским, революционным движением, уничтожавшим не только марксизм, но и душу нации с ее традициями и историей. Среди сэдовцев были популярны лозунги корпоративного государства, но они скорее были скопированы с Италии (так же в свое время поступил Примо де Ривера), которая считалась «порядочной» страной, а Муссолини — охранителем церкви и монархии. К слову сказать, такие левые политики, как Кабальеро, тоже не отвергали некоторых принципов корпоративной экономики (например, смешанных арбитражных судов). Католики были против нацистского тоталитаризма, так как слишком сильное государство неизбежно увидело бы в церкви своего конкурента в борьбе за душу народа.

Но левые силы Испании стали опасаться СЭДА именно после прихода Гитлера к власти. Нацисты наглядно показали, как легальными демократическими методами можно уничтожить республику. На муниципальных довыборах в апреле 1933 года СЭДА стала сильнейшей партией в деревне. Летом того же года состоялись две тайные встречи Хиль Роблеса с Альфонсом XIII, на которых экс-король одобрил тактику контрреволюционной политики в рамках республики. Хиль Роблес бросил в лицо Асанье во время дебатов в кортесах: «Вы утверждаете, что поступаете сообразно своей революционности, но имейте также в виду, что и мы можем действовать во имя контрреволюционности».

Таким образом, к моменту падения кабинета Асаньи осенью 1933 года СЭДА была основной правой силой страны и целью яростных атак со стороны всех левых партий и профсоюзов, разглядевших волчью шкуру под мягким овечьим обликом профессора Хиль Роблеса.

Теперь настало время рассказать о возникновении испанского фашизма, история которого имеет мало общего с германским и итальянским аналогами.

Прежде всего, по европейским меркам фашизм в Испании возник довольно поздно и не принял массового характера. Идейным основоположником фашистского движения в Испании считается почтовый служащий и студент Рамиро Ледесма Рамос. В 15 лет он сбежал из родного дома в провинции Самора в Мадрид. Отец Ледесмы был бедным сельским учителем. Сначала Ледесма увлекался немецкой философией, потом этого неуживчивого, не от мира сего человека потянуло в активную политику. Он восторгался Гитлером и Муссолини, равно как и анархистами из НКТ за их склонность к «прямому действию». Подражая анархистам, он решил назвать свое движение национал-синдикализмом и принять черно-красный анархистский флаг. Впрочем, для фашизма во всех странах было характерно заимствование лозунгов, символов и организационных форм рабочего движения (вспомним хотя бы, что гитлеровская партия называлась рабочей и национал-социалистской). В испанских левых Ледесму не устраивал только их интернационализм. Лозунги у отца испанского фашизма были следующие: «Да здравствует новый мир двадцатого столетия!», «Да здравствует фашистская Италия!», «Да здравствует Советская Россия!», «Да здравствует гитлеровская Германия!», «Долой буржуазную парламентскую демократию!». С помощью банкиров из Бильбао Ледесме удалось в марте 1931 года выпустить журнал «Завоевание государства», который, правда, дожил только до октября. Основоположнику фашизма удалось объединить вокруг себя лишь 10 человек, таких же молодых (Ледесме было 25 лет) и не нашедших своего места в жизни.

В июне 1931 года в консервативном городе Вальядолид была образована другая группа примерно такого же направления во главе с адвокатом Онесимо Редондо. Родившийся в крестьянской семье Редондо в 1928 году провел год в Германии, где преподавал испанский язык и увлекся национал-социализмом. В 1930–1931 годах Редондо (более активный и не такой замкнутый и нелюдимый, как Ледесма) организовал в Вальядолиде синдикат рабочих, занятых выращиванием сахарной свеклы. В августе 1931 года он образовал свою группу — «Кастильскую хунту испанского действия».

Ледесма и Редондо быстро узнали друг о друге, но первого раздражал во втором религиозный консерватизм, а Редондо был скептически настроен относительно безудержного радикализма Ледесмы. Однако, в октябре 1931 года подачки баскских банкиров прекратились, и Ледесма объединил свою группу со сторонниками Редондо в организацию с грозным названием «Хунта национал-синдикалистского наступления» (испанская аббревиатура ХОНС, членов группы называли хонсистами).

В то время Ледесма придумал лозунги, ставшие потом знаменем франкистских мятежников: «Воспрянь, Испания!» (сравните со слоганом НСДАП «Германия, проснись!») и «Испания единая, великая, свободная!».

В 1932 году ХОНС, насчитывающая несколько сот членов, практически не была заметна на политической арене Испании. Редондо, правда, принял участие в путче Санхурхо и едва сумел сбежать в Португалию. Ледесма презирал путчистов, как и всех офицеров, за их узкий политический кругозор и реакционность.

Нет сомнения, что ХОНС так и осталась бы вместе со своими лидерами на обочине испанской истории. Но тут у фашизма неожиданно появился настоящий, способный притягивать массы вождь.

Им стал сын генерала-диктатора Примо де Риверы Хосе Антонио, родившийся в 1903 году. Он получил хорошее юридическое образование, знал испанскую литературу и английский язык (его любимым произведением было стихотворение Р.Киплинга «Если»). Это был утонченный эстет, плейбой, так же, как его отец, любивший красивых женщин (хотя сам был холост из-за несчастной любви). В годы диктаторства своего отца Хосе Антонио вел себя скромно, слыл либералом и не занимал никаких правительственных постов. В политику он пошел сначала, чтобы защитить отца и его политику от, как ему казалось, несправедливых нападок. В октябре 1931 года молодой Примо де Ривера выдвигает свою кандидатуру на выборах в кортесы в «красном» Мадриде, что было весьма смелым шагом. Он проиграл, но набрал значительное количество голосов. После неудачи Примо де Ривера стал преуспевающим адвокатом, ушел из политики и даже подумывал об эмиграции в Америку.

К началу 1933 года у Хосе Антонио сформировался план по созданию боевой (по настрою) организации избранного меньшинства, которая бы выступала как против старой монархической системы, так и против «индивидуалистического либерализма», за авторитарное сильное государство всех испанцев. Несомненно, что возврат Хосе Антонио в политику был в немалой степени инспирирован успехом Гитлера в Германии в январе 1933 года. Он серьезно заинтересовался фашизмом: «Фашизм, — писал Хосе Антонио, — это не тактика насилия. Это идея единства».

В первой половине 1933 года финансово-промышленный капитал Испании, уже люто ненавидевший реформы Асаньи, вел поиски лидера правых, способного, в случае необходимости, противопоставить решительности левых не менее жесткие методы. Поначалу баскские банкиры присматривались к Прието, который поддерживал тесные контакты с торгово-промышленными кругами. Однако Прието, несмотря на свою известную гибкость, оказался стойким социалистом и не желал торговать своими убеждениями.

К лету 1933 года Хосе Антонио наладил контакт с финансовыми кругами. Свою партию он сначала хотел назвать «Синдикалистское движение Испании». Но вскоре его группа стала публиковать листовки с аббревиатурой «F.E.» (подразумевалось название «Fascismo Espanol», т. е. «Испанский фашизм»). Однако после того, как республиканское правительство запретило в марте 1933 года журнал «Эль Фашио», решили не рисковать, но сохранить полюбившуюся аббревиатуру, назвав партию «Испанской фалангой» («Falange Espanola», т. е. то же самое «F.E.»).

Правительство Асаньи, имея перед глазами печальный опыт Германии, вовсе не намеревалось следить за ростом фашистского движения в стране, сложа руки. 19–22 июля 1933 года были произведены массовые аресты лиц, подозреваемых в принадлежности к фашистским организациям. Хосе Антонио исчез из общественной жизни на несколько дней, а вот Ледесма угодил в тюрьму.

В целом к моменту падения правительства Асаньи осенью 1933 года фашистское движение в Испании находилось в зачаточном состоянии и не имело никакой серьезной поддержки среди населения. Помещики, буржуазия и финансовые воротилы Испании делали главную ставку на традиционные консервативные правые силы.

2 октября 1933 года правительство Лерруса получило вотум недоверия в кортесах. Его преемник на посту премьера, представитель левого крыла радикальной партии Мартинес Баррио стал главой правительства только для того, чтобы назначить на 19 ноября 1933 года парламентские выборы.

12 октября 1933 года был образован единый блок правых сил во главе с СЭДА. Лидером этого блока был Хиль Роблес, только что посетивший Германию, где он участвовал в качестве гостя в съезде НСДАП в Нюрнберге. Основными требованиями правых была ревизия конституции, умеренность в экономических реформах и амнистия всем участникам мятежа Санхурхо.

Левые республиканцы и ИСРП на этот раз шли на выборы раздельно. В целом их кампания разворачивалась под лозунгом защиты завоеваний Апрельской республики, хотя лидер социалистического списка Кабальеро провозглашал «социалистическое наступление». Его речи становились все более и более радикальными. Он требовал противодействия фашизму путем вооруженного восстания и ликвидации капитализма в Испании.

Анархисты вновь проявили свой уже ставший хрестоматийным догматизм и призвали своих сторонников не ходить на выборы. Это очень дорого обошлось левым силам.

Коммунисты, впервые выдвинувшие собственный список, требовали «Испанию Советов» и «рабоче-крестьянское правительство». Они резко критиковали фашистскую опасность, но не скупились и на жесткие слова в адрес ИСРП.

29 октября 1933 года наконец пришло время и Хосе Антонио Примо де Риверы. Он использовал свой предвыборный митинг для официального образования партии «Испанская фаланга». Более 2000 сторонников слушали нового «каудильо» (т. е. вождя) в мадридском Театре комедии. Примо де Ривера признал в своей речи правомерность появления социалистического движения как реакции простого народа на угнетение и социальную несправедливость. Однако, по его мнению, социализм увлекся материальной стороной жизни и классовой борьбой. Он же хочет объединить всех испанцев на благо родины. Широко стал известен один из пассажей речи Примо де Риверы, в котором он угрожал «диалектикой кулаков и пистолетов» тем, кто «обидит Родину».

Парламентские выборы, в которых впервые в истории приняли участие женщины, закончились победой правых и центристов, вследствие их единства и бойкота НКТ. Правые получили 216 мест (в т. ч. СЭДА — 115; сэдисты стали сильнейшей фракцией кортесов), радикалы Лерруса — 100, ИСРП — 58, левые республиканские партии — 40 (в т. ч. «Республиканское действие» Асаньи — 6 вместо 30 в прежнем парламенте). Коммунисты и фалангисты получили по одному месту (Хосе Антонио Примо де Ривера был избран от Кадиса в своей родной Андалусии).

Благодаря недальновидной политике анархистов, только в Барселоне не пришло на участки 40 % избирателей (в Кадисе — 67 %, что и помогло лидеру фалангистов попасть в кортесы), в Уэльве — 49 %. В целом по Испании остались дома 33 % лиц, имеющих избирательные права.

Но уже 8 декабря 1933 года, в день открытия кортесов анархисты ударились в другую крайность и подняли очередное вооруженное восстание, главным центром которого была столица провинции Арагон Сарагоса. В ходе как всегда бессмысленной борьбы погибло 87 человек (из них 14 со стороны правительства). Анархисты пустили под откос железнодорожный экспресс Барселона-Севилья, убив 19 пассажиров. ИСРП не присоединилась к восстанию, чем заслужила едкие насмешки ликующих правых: мол, сколько было говорено о восстании рабочего класса, так где же оно? В ходе выступления анархистов в некоторых поселках опять был провозглашен «либертарный коммунизм». Снова жгли на площадях кадастровые книги и торжественно декретировали отмену денег и частной собственности. Затем восставшие, не имевшие представления, что делать с завоеванной властью, расходились по домам. Кровавая испанская карусель, казалось, не остановится никогда.

16 декабря 1933 года Леррус сформировал правительство, включив туда своих радикалов и одного агрария. Прожженный политик не решился пригласить в кабинет СЭДА, опасаясь уже серьезного восстания рабочих. Понимал преждевременность этого шага и лидер сэдистов Хиль Роблес, заявивший о поддержке Лерруса в парламенте.

Однако Леррус не мог начать ликвидацию завоеваний Апреля 1931 года сразу же. В самом возглавляемом им правительстве этому воспротивились некоторые министры. Пришлось в марте 1934 формировать новый кабинет уже без левого крыла радикальной партии.

Реванш начался в апреле 1934 года, когда были отменены основные положения закона о конгрегациях и было восстановлено государственное субсидирование духовенства. 20 апреля кортесы амнистировали не только всех участников путча Санхурхо, но и лиц, находившихся под следствием т. н. Комиссии об ответственности, которая разматывала преступные дела времен военной диктатуры 1923–1930 гг. (в т. ч. так и оставшийся без наказания позор армии под Аннуалем). Даже консервативный президент республики Алкала Самора подписал закон об амнистии, только выразив публичное несогласие с его положениями. Леррусу пришлось пойти на новый правительственный кризис и уйти в отставку, уступив место своему товарищу по партии Самперу, который считался более левым политиком.

Правые начали проявлять нетерпение: они никак не могли добраться до своей главной цели — отмены закона об аграрной реформе. Сэдисты и аграрии использовали для наступления на этот закон с черного хода неожиданный кризис вокруг Каталонии, в которой и после ноября 1933 года находилось у власти республиканско-социалистическое правительство (после смерти в декабре 1933 года легендарного лидера Эскерры полковника Масиа его возглавил левый республиканец Компанис) — Генералидад.

11 апреля 1934 года каталонский парламент принял закон о земледельческих договорах, дававший арендаторам-крестьянам право на принудительный выкуп земли у помещика. Правые развязали против Каталонии бешеную травлю, обвиняя ее в превышении полномочий, что и подтвердил находившийся под контролем реакции Трибунал конституционных гарантий. Каталонию захлестнула волна антиправительственных демонстраций, поддержанных депутатами левых партий в кортесах.

В сентябре Генералидад и правительство Сампера достигли компромисса, раскритикованного Хиль Роблесом, который рекомендовал бросить против каталонских мятежников войска.

В целом первый год без социалистов и Асаньи не дал повода для оптимизма всем тем, кто надеялся на скорый социальный реванш. Дух республики был еще настолько силен, что на ее завоевания никто не решался идти в лобовую атаку. СЭДА оказалась под огнем нападок со стороны своих спонсоров из крупного бизнеса и латифундистов, которые начали уделять больше внимания фалангистам. Хиль Роблес казался им слишком мягкотелым.

В феврале 1934 года под давлением финансового капитала ХОНС пошли на объединение с Испанской фалангой, образовав новую партию «Испанская фланга и ХОНС». Ее лидером стал Хосе Антонио Примо де Ривера, который перенял основные лозунги и символику ХОНС (включая красно-черное знамя). В ноябре 1934 года фаланга утвердила свою программу, т. н. «26 пунктов» (программа НСДАП называлась «25 пунктов»). В ней провозглашался курс на национальную революцию, имперскую внешнюю политику, уничтожение «коррумпированных политических партий», вмешательство государства в экономику. Религиозным деятелям не рекомендовалось активно вмешиваться в дела государства. По аналогии с анархистами Хосе Антонио Примо де Ривера стоял за «прямое действие» — «пламенное и воинственное».

Однако сначала фалангистам (их было не более 3 тысяч по всей стране) пришлось защищаться. Боевики левых организаций, особенно Союза социалистической молодежи, приступили к запугиванию, избиению, а подчас и убийствам фашистов. На улицах Мадрида фалангисты боялись продавать свои издания. Примо де Риверу настигла так горячо пропагандируемая им самим «диалектика кулаков и пистолетов». Фаланга стала формировать свои боевые группы, в основном из студентов, которых тренировали уволившиеся по декретам Асаньи армейские офицеры.

10 июня 1934 года фалангисты перешли к активным действиям. В этот день 18-летний член фаланги был убит молодыми социалистами во время пикника в окрестностях Мадрида. Вечером этого же дня боевики фаланги открыли ураганный огонь по автобусу с членами Союза социалистической молодежи, приехавшими в испанскую столицу на экскурсию. Двое были убиты, еще 4 человека ранены. Хосе Антонио в этот вечер наслаждался коктейлем на вечеринке высшего общества. У входа его уже ждали левые боевики, открывшие огонь по автомобилю, похожему на машину Примо де Риверы. Выяснив, что ошиблись, левые не успокоились и через 10 дней обстреляли штаб-квартиру фаланги. Весь июль продолжались перестрелки «фаланги крови» (так называли себя боевики фашистов) и их противников. Страна начинала привыкать к уличному насилию.

После отстранения ИСРП от власти партия, где первую скрипку стал играть Ларго Кабальеро, быстро радикализировалась На митингах, собиравших тысячи людей, «испанский Ленин» (так стали называть Кабальеро) открыто призывал к вооруженному восстанию и установлению диктатуры пролетариата. Причем социалисты сами загнали себя в угол, официально объявив, что в случае вхождения «фашистской» СЭДА в правительство начнут всеобщее вооруженное восстание. Был образован подпольный революционный комитет, где главным организатором было Прието. Началась закупка и складирование оружия.

С декабря 1933 года ИСРП заняла более примирительную линию по отношению КПИ и НКТ, призывая членов этих организаций вступать в т. н. «рабочие альянсы». Это был не общеиспанский единый рабочий фронт с центральными органами, а местные организации, контролировавшиеся социалистами. По сути коммунистам и анархистам предлагалось признать лидерство ИСРП в будущей «социалистической революции».

8-9 сентября 1934 года социалисты, коммунисты и анархисты фактически сорвали слет молодежной организации сэдовцев в Кавадонге (Астурия). Рабочие патрули не пускали в город машины, на шоссе были высыпаны стекла и гвозди, блокировано железнодорожное сообщение. Многие члены левых организаций демонстративно показывали имеющееся у них оружие.

Обстановка в стране накалялась с каждым днем. О восстании, которое готовят социалисты, знала, казалось, вся Испания. В сентябре полиция задержала у берегов Астурии судно «Туркеса» с грузом оружия и боеприпасов, которые как раз выгружались на берег. Оружие было обнаружено и в штаб-квартире социалистической партии в Мадриде.

В сентябре компартия приняла решение вступить в «рабочие альянсы» и подключиться к подготовке восстания. Однако в реальности все руководство планирующимся выступлением было в руках ВСТ и ИСРП.

Правые намеренно провоцировали левых на восстание, зная, что оно весьма небрежно подготовлено. И вот, наконец, социалистам был предоставлен желанный повод. 4 октября 1934 года было сформировано правительство Лерруса, в которое вошла СЭДА (ее представители заняли посты министров земледелия, юстиции и труда). Асанья назвал это чудовищным фактом, расценив возложение на сэдистов правительственной ответственности как «передачу республики ее врагам».

Вечером 4 октября ревком ИСРП направил во все отряды рабочей милиции указания о немедленном начале вооруженного восстания. Но органы власти успели неплохо подготовиться. В Мадриде заблаговременно вызванные войска без особых проблем взяли под контроль основные стратегические пункты столицы. Молодежные организации СЭДА, традиционалистов и фалангистов выполняли функции штрейкбрехеров, пытаясь сорвать объявленную всеобщую забастовку. 4 октября Хосе Антонио Примо де Ривера был объявлен единоличным национальным вождем фаланги. Несмотря на то, что правительство отклонило предложение фалангистов о содействии в вооруженном подавлении восстания, милиция фашистов приняла участие в боях с рабочими отрядами в Овьедо (столица Астурии) и Хихоне. 5 фалангистов были убиты.

Между тем восстание активно развивалось в Астурии и Каталонии. В горняцкой провинции Астурия, известной не только революционными настроениями своего пролетариата, но и многовековыми традициями свободолюбия (именно в Астурии началась в начале VIII века борьба испанцев против арабского завоевания), рабочие отряды быстро захватили городки Мьерес, Сама-де-Лангрео, завязав бои за столицу провинции.

Под влиянием благоприятных известий из Астурии глава каталонского генералидада Компанис заявил о разрыве с центральным правительством, поддержке восстания и превращении Каталонии в государство в составе «Федеральной испанской республики».

Это дало возможность Леррусу объявить, что национальное единство Испании находится в опасности. На всей территории страны вводилось военное положение. Каталонское правительство в ответ объявило забастовку, но отказалось раздать оружие рабочим. 7 октября правительственные войска приступили к артиллерийскому обстрелу здания генералидада. Каталонское правительство сдалось и было помещено в плавучую тюрьму на пароходе «Уругвай». В Каталонии был арестован находившийся там Асанья. 9 октября анархисты передали по радио призыв к прекращению забастовки.

После поражения Каталонии восстание стало затухать и в других местах. 14 октября был арестован Ларго Кабальеро. Правые социалисты во главе с Бестейро вообще открестились от выступления.

Продолжала сражаться лишь Астурия.

Этот регион, почти полностью горными цепями от остальной страны, находился под влиянием политической субкультуры шахтеров. Среди последних главенствовали ИСРП и ВСТ, но астурийские социалисты, будучи столь же дисциплинированными, как и их товарищи в Мадриде и Валенсии, отличались революционным мессианизмом и видели в себе авангард пролетарской революции в Испании.

Восстание в Астурии было подготовлено гораздо лучше, чем в других регионах страны. В плане выступления были указаны пункты сбора и маршруты колонн повстанцев, и даже улицы, по которым надлежало передвигаться только санитарным машинам. Предусматривалось, что повстанцы займут основные шахтерские городки и скоординировано двинутся с разных сторон на захват столицы Астурии — Овьедо.

В июне-июле 1934 года началось формирование отрядов рабочей милиции, которые собирались для тренировок практически открыто под видом спортивных мероприятий. Не хватало командных кадров, а оружие было роздано на руки только после начала восстания, т. е. боевая учеба милиции носила в основном теоретический характер. Рабочие активно выносили и прятали динамит с завода в городе Манхойа, а винтовки — с фабрики «Ла-Вега» в Овьедо. Всего к началу восстания у милиции было 1700 винтовок, 4000 охотничьих ружей и 90 пулеметов. Плохо было с боеприпасами. Ситуация несколько улучшилась, когда удалось разгрузить часть уже упоминавшегося выше судна «Туркеса» (кстати, оружие было куплено Прието у одного из самых махровых реакционеров и монархистов Испании, контр-адмирала в отставке Рамона Карренса). Хотя пограничная стража и сумела конфисковать основную часть оружия (500 винтовок, 24 пулемета, 1800 гранат), но все же удалось спрятать 98 ящиков со 150 тыс. патронов).

Готовилась и другая сторона. Срочно укреплялись полицейские участки, казармы армии и гражданской гвардии. В Астурию перебрасывались дополнительные части, на крышах и ключевых перекрестках городов устанавливались пулеметы. В конце сентября армия провела маневры в горах Леона, где условия местности походили на астурийские. За 3 дня до восстания была усилена охрана военных заводов.

В 22 часа 30 минут 4 октября 1934 года революционный комитет Астурии получил приказ от центрального революционного комитета начать восстание. Во главе местного комитета стоял известный рабочий вожак — социалист Рамон Гонсалес Пенья, в состав органа входили анархисты, коммунисты и несколько сержантов (в качестве военспецов).

Поначалу дело не заладилось. Не прибыли вовремя к Овьедо шахтерские колонны, а местным рабочим не удалось отключить в городе электричество. Правительственные войска между тем развертывались в боевые порядки и выступали на охрану основных объектов столицы. Ночь с 5 на 6 октября в Овьедо (когда, согласно замыслу, должен был начаться штурм города) прошла спокойно.

Первым к утру 5 октября перешел под контроль повстанцев городок Мьерес. Затем после упорного боя с жандармами пал Турон. В более мелких населенных пунктах жандармы, как правило, сдавались без сопротивления. С утра 6 октября шахтерские колонны, активно используя динамитные шашки (рабочая молодежь под градом пуль картинно поджигала фитили сигаретами), завязали бои в пригородах Овьедо. Большим успехом повстанцев был захват в городе Трубия 26 артиллерийских орудий, которые уже 7 октября громили правительственные войска на улицах Овьедо. Пролетарские предместья астурийской столицы были взяты уже к 8 часам утра 7 октября. Местное население снабдило шахтеров продовольствием и оказало медицинскую помощь раненым. Весь день шли упорные бои, завершившиеся освобождением повстанцами южной и западной частей города. При этом потери рабочей милиции были относительно невелики.

8-11 октября сражение за Овьедо достигло кульминации. В городе начались пожары. 9 октября был захвачен военный завод, давший милиции 21 тысячу винтовок и 479 пулеметов. Но нехватка боеприпасов становилась катастрофической и войска удержали свои казармы и часть города. Произошло это, главным образом, еще и из-за того, что военные действия повстанцев развивались почти стихийно, без четкого распределения задач и схем маневра между различными отрядами.

На контролируемой восставшими территории Астурии были созданы органы власти — революционные комитеты (от городского уровня до ревкомов отдельных улиц). Как правило, поддерживался нормальный общественный порядок, работали магазины, функционировал транспорт. После подавления восстания реакционная пресса пыталась растиражировать ужасные истории о массовых расстрелах политических противников, грабежах и изнасилованиях монахинь. Свидетельства местных жителей, в т. ч. священнослужителей, говорят об обратном. Было расстреляно всего лишь несколько человек, как правило, гражданских гвардейцев, которые оказывали наиболее активное сопротивление. Для женских монастырей, напротив, даже было организовано снабжение продовольствием.

Еще никогда в истории Испании созданные снизу органы власти не держались так долго. «Либертарный коммунизм» в отдельных населенных пунктах во время анархистских восстаний, как правило, иссякал через день-два и сопровождался грабежами лавок и поджогами церквей. Рабочие Астурии демонстрировали свою решимость установить новую жизнь всерьез и надолго.

Ревкомы издали декрет об образовании Красной армии, в которую подлежали призыву лица от 17 до 40 лет. Конечно, создать регулярную армию не успели, и основную массу бойцов составляла рабочая молодежь. Наиболее распространенной боевой единицей восставших был отряд из 15–20 человек. Отряды объединялись в колонны (мы еще встретимся с этой типично испанской воинской частью в годы гражданской войны, причем в обоих ее лагерях), насчитывающие от нескольких сот до нескольких тысяч бойцов. Колонны формировались по территориальному принципу, объединяя хорошо знавших друг друга жителей определенного города или местности. Только анархисты попытались создать собственные партийные формирования.

Если командиры отрядов выбирались, то колоннами руководили назначенные ревкомами люди. По идее, действия колонн должен был координировать военный штаб при Провинциальном ревкоме, но он плохо справлялся со своими задачами, так как в его составе не было настоящих знатоков военной тактики.

Всего в составе вооруженных формирований повстанцев было 18–20 тысяч человек — число, уникальное для столь небольшой провинции. В истории Испании такого еще не было!

Восставшие попытались наладить производство оружия на захваченных заводах. В Трубии был оборудован бронепоезд, а войскам в Овьедо противостояли бронеавтомобили, выезжавшие каждые 8 часов из ворот завода «Дуро Фельгера».

Передвигались повстанцы в основном на автотранспорте (у них было более 400 машин) или по железной дороге, которая функционировала без сбоев. Работал телефон, причем восставшие не догадались перерезать телефонную связь осажденного в Овьедо гарнизона.

Анархисты, как всегда, отменили в некоторых населенных пунктах хождение денег. Но в целом ревкомы для упорядочения системы снабжения, прежде всего продовольствием, вводили особые карточки («валес»), выдаваемые каждому жителю провинции, в зависимости от количества членов его семьи. Торговцы обязаны были отоваривать карточки, что они делали, конечно, неохотно. Восставшие хотели даже приступить к выпуску собственной денежной единицы путем перечеканки старых монет. Некоторые ревкомы перед поражением восстания обменяли торговцам «валес» на наличные деньги. Захваченные в ходе борьбы в астурийских банках 18 млн песет были экспроприированы ИСРП и использовались впоследствии для партийных нужд.

Правительство Лерруса опасалось потерять Астурию, которая могла стать базой для распространения революции по всей Испании. Надо было срочно найти компетентного генерала без особых моральных комплексов для эффективного подавления восстания. Номинальным главой карательных сил стал генерал Очоа, известный своими республиканскими взглядами. Но реальным координатором антиповстанческой борьбы был назначен Франсиско Франко, который расстреливал астурийских рабочих еще в 1917 году.

Франко были выделены помещения в военном министерстве, и он немедленно развил кипучую деятельность, показав хорошие организаторские способности. Прежде всего, Франко решил перебросить в Астурию из Африки надежные части Иностранного легиона и марокканские войска, так как не доверял многим расквартированным в Астурии подразделениям испанской армии. Кроме того, именно Франко настоял на массированном применении против повстанцев авиации и военно-морского флота, что сразу обеспечило правительственным войскам подавляющее огневое превосходство.

10 октября марокканцы стали высаживаться в порту Хихон. Одновременно с разных сторон на мятежную провинцию повели наступление колонны регулярной армии. Пять эскадрилий авиации бомбардировали Овьедо и основные шахтерские городки.

Порт Хихон был атакован, но не взят до конца восставшими, среди которых преобладали анархисты. Когда повстанцы все же начали одолевать и выбили морской десант из города (часть моряков, подтверждая опасения Франко, перешла на сторону восставших), Хихон был подвергнут артиллерийскому обстрелу со стороны сконцентрированной на рейде настоящей эскадры в составе линкора, двух крейсеров и эсминца. 10 октября марокканцы захватили Хихон и двинулись на Овьедо.

На южной границе Астурии колонна правительственных войск численностью 4,5 тысячи человек и поддерживаемая авиацией натолкнулась на упорное сопротивление милиции (1 тысяча бойцов). Шахтеры смело подпускали солдат к заранее подготовленным оборонительным позициям и с разных сторон расстреливали их из пулеметов. Чтобы оправдать свое топтание на месте, командующий военной колонной генерал Боч утверждал, что ему противостоит 10 тысяч человек. 9 октября положение армии на юге Астурии стало критическим. Если бы революционеры перешли от обороны к наступлению, то колонна Боча не избежала бы разгрома. Вместо этого шахтеры вступили с генералом в переговоры о его капитуляции, что было использовано армией для переброски Бочу массированных подкреплений. Тем не менее, повстанцы держали фронт до 16 октября, а 18-го, узнав о заключенном перемирии, организованно отошли в горы.

11 октября, когда восставшие еще удерживали инициативу, социалисты неожиданно предложили свернуть восстание, мотивируя это его подавлением в остальной Испании. Провинциальный ревком распался, члены ИСРП из его состава спешно покинули Овьедо на автомобилях. Некоторые из бежавших были пойманы и едва избежали расстрела со стороны возмущенных этим предательством милиционеров. Командиры отрядов в Овьедо создали новый ревком (т. н. Второй), который существовал около суток.

Вечером 12 октября в Овьедо вошла колонна правительственных войск во главе с Очоа, с северо-востока город охватывали марокканцы под командованием близкого друга Франко подполковника Ягуэ. Весь день 13 октября в Овьедо шли ожесточенные бои, в ходе которых повстанцев постепенно оттеснили в предместья.

Второй ревком, возникший почти стихийно, быстро передал свои полномочия т. н. Третьему революционному комитету, главой которого стал очень популярный в Астурии социалист Белармино Томас. Впервые (но уже явно запоздало) было образовано единое командование повстанческими силами, в ряды которых вернулась былая уверенность и стойкость. С 14 по 18 октября восставшие крепко держали оборону, переходя в контратаки, хотя нехватка боеприпасов стала катастрофической. Но и правительственные войска не решались перейти в генеральное наступление, опасаясь масштабных потерь.

18 октября ревком постановил начать с генералом Очоа переговоры о перемирии. Белармино Томас, удобно устроившись в машине и положив пистолет в карман, прибыл к Очоа. Генерал был любезен, предложил сигарету и много говорил о своей приверженности демократии и республике. Стороны договорились, что будут освобождены все взятые восставшими пленные, а армия начнет свое продвижение только через день, в течение которого повстанцы прекратят сопротивление. Генерал торжественно обещал, что никаких репрессий не будет. Особо было оговорено, что марокканцы, известные своей жестокостью, будут идти в арьергарде. Франко потом резко критиковал Очоа, считая промедление с передвижением войск крупнейшей ошибкой. Действительно, за это время повстанцы смогли спрятать большое количество оружия и организовать переход на нелегальное положение для своих вожаков, которым особенно грозили репрессии.

Первоначально Очоа держал слово, и входившие в шахтерские районы войска вели себя дисциплинированно. Но затем началась массовая резня. 18 октября в Овьедо было расстреляно около 300 человек, включая детей 4–5 лет. Солдаты вламывались в квартиры и насиловали женщин. Каратели врывались в больницы, срывали повязки с раненых и выбрасывали несчастных людей в окна. Пытавшийся зафиксировать сцены насилия журналист баскской газеты Сирваль 27 октября был хладнокровно убит офицерами Иностранного легиона.

Беспрерывно заседали военные трибуналы, однако многих арестованных еще до суда просто закалывали в камерах штыками.

Всего во время восстания в Астурии было убито, по официальным данным, 1084 человека (100 человек потеряла гражданская гвардия), ранено — 2091 (в т. ч. 550 военных). Бомбардировками и пожарами было повреждено 1032 здания. Военным трибуналам было передано 7347 человек. По данным левых организаций, в ходе боев и террора погибло 4000 человек со стороны восставших и мирного населения. Всего было репрессировано 60 тыс. астурийцев.

Мы позволили себе столь подробно остановиться на событиях в Астурии в октябре 1934 года потому, что это была, по сути, репетиция будущей гражданской войны. С одной стороны, — рабочая милиция, плохо вооруженная и не имеющая боевого опыта, но преисполненная решимости сражаться. С другой — опытные, имеющие навыки подавления повстанческого движения в Марокко войска, наводящие порядок путем жестокого повального террора руками обманутых и диких марокканцев. Армия задействовала в Астурии все рода войск и различные тактические приемы (даже морские десанты). Повстанцев подвело отсутствие единого командования, что мешало им маневрировать своими в целом значительными людскими ресурсами. В то же время бои показали, что восставшие сильны и устойчивы в обороне, но плохо наступают, особенно, когда на их стороне нет элемента внезапности. Все это мы еще встретим в более крупных масштабах в 1936–1939 годах, и исход будет таким же.

А пока вернемся из Астурии в Мадрид, чтобы посмотреть, какой же вышла Испания из октябрьского кризиса. Почти весь 1935 год основные политические силы страны боролись вокруг последствий астурийской эпопеи. Главным вопросом был спор относительно того, какому наказанию следует подвергнуть участников революции. Конечно, правые хотели примерно наказать рабочие организации и предлагали не скупиться со смертными приговорами. Однако, помиловав только что Санхурхо и его соучастников, правительство не могло просто и с легким сердцем расстреливать мятежников другой политической ориентации. Тем более, что общественное мнение явно склонялось в их пользу.

Тем не менее, на первых порах подавление восстания было использовано для начала давно назревавшего, по мнению реакции, социального реванша за 1931 год. Были закрыты левые газеты и штаб-квартиры ИСРП, КПИ и НКТ, запрещены все демонстрации.

Но уже 5 ноября правительство было вынуждено помиловать главу каталонской полиции Э.Перес Ферраса, заменив ему смертный приговор 30-летним лишением свободы. Министры-сэдисты были недовольны такой мягкостью, на затем Хиль Роблес решил, что не стоит ссориться с радикалами по мелочам, а необходимо, наконец, отменить основные реформы Апрельской республики пока левые еще не оправились от поражения. Но последствия восстания властно диктовали кабинету министров повестку дня. 28 декабря 1934 года Асанья, признанный судом невиновным, вышел из тюрьмы.

15 февраля 1935 года трибунал в Овьедо вынес 20 смертных приговоров участникам революции в Астурии, в том числе и вождю повстанцев Гонсалесу Пенья, который был арестован 3 декабря 1934 года при попытке бежать в Америку. 29 марта 1935 года правительство под давлением общественного мнения помиловало осужденных, также получивших вместо пули 30 лет тюрьмы. СЭДА, которую крайне правые стали уже просто высмеивать за кротость по отношению к ненавистной республике, в знак протеста ушла из правительства.

Новый кабинет Леррус смог сформировать только в мае 1935 года, но в нем сэдисты имели уже больше министров (5), чем радикалы (3). Хиль Роблес получил портфель военного министра. Ну что же, хотя и с опозданием в полгода, правые наконец-то чувствовали себя как никогда близко к истинному реваншу. Но в начале июня 1935 года им опять пришлось проглотить горькую пилюлю: на процессе против членов мятежного каталонского правительства никто из обвиняемых не получил смертного приговора. Левые партии стали возвращаться на арену, проводя массовые митинги. 27 мая в Валенсии Асанью пришло послушать 80 тыс. человек. 2 июня массовые митинги в Мадриде провели коммунисты, с гордостью принявшие на себя ответственность за восстание в Астурии.

Здесь, правда, правительству опять помогли анархисты. Организованная ими серия терактов дала желанную возможность вновь объявить военное положение, пусть только пока в Каталонии (действовало там до 27 сентября 1935 года).

В ноябре-декабре 1934 года СЭДА и аграрии внесли в кортесы ряд законопроектов в аграрной сфере. Они не удовлетворили ни левых, ни правых. Настроения в республике были таковы, что сэдистам пришлось декларировать право арендаторов на выкуп помещичьей земли, что подрывало саму основу монопольного положения латифундистов. Напрасно СЭДА пыталась убедить крупных землевладельцев, что если арендаторы станут собственниками, то они уже будут потеряны для революции. Узколобые испанские гранды не желали никаких экспериментов, они просто хотели вернуть себе поместья.

Наконец, 11 августа 1935 года кортесы приняли закон о «реформе аграрной реформы». Но и здесь правые не рискнули заходить слишком далеко. Единственное, чего добились дворяне-латифундисты, так это возможности получить выкуп за экспроприированную у них землю. Прекращалась инвентаризация всей земельной собственности. Левые партии заявили, что в случае прихода к власти отменят закон. Постоянно отражая удары слева и справа, сэдисты поневоле умерили свой контрреволюционный пыл.

И тут на помощь правым пришел президент республики Алкала Самора, мечтавший убрать из конституции ее социальную и антирелигиозную направленность (как мы помним, Алкала Самора покинул осенью 1931 года пост главы правительства именно из-за несогласия с проектом конституции). К июню 1935 года по просьбе президента кабинет подготовил закон об изменении конституции, однако правые решили его отложить, надеясь на более благоприятные для себя итоги следующих парламентских выборов, намеченных на 1937 год. Итак, целый год был, как казалось, потрачен вроде бы победившими правыми партиями впустую. Но это только на первый взгляд. Хиль Роблес на посту военного министра провел серию назначений, во многом предопределивших успех мятежа в июле 1936 года.

В армии не переставали плестись сети различных заговоров. Генералы Фанхуль и Годед обсуждали с СЭДА план военного переворота в связи с отменой смертных приговоров революционерам. Хиль Роблес обещал поддержку своей партии. А вот герой Астурии Франко сдерживал своих коллег, говоря, что время еще не пришло. Хиль Роблес ценил Франко, который был награжден за бойню в Астурии Большим крестом за военные заслуги и назначен командующим войсками в Марокко (там располагались наиболее боеспособные и реакционно настроенные части испанской армии). Сам Франко, правда, хотел стать верховным комиссаром в Марокко, то есть прибавить к военной и гражданскую власть. Но против этого возражал президент республики, который, как и Асанья, не обманывался насчет истинного лица обходительного и осторожного генерала.

Уже 14 мая 1935 года Франко вернулся в Мадрид, где принял от благоволившего ему Хиль Роблеса пост начальника генштаба. Другие «африканцы» тоже получили повышение. Фанхуль стал заместителем военного министра, Годед — главкомом авиации, а Мола сменил Франко в Марокко.

В генштабе Франко приступил к отмене военной реформы Асаньи. Многих республикански настроенных офицеров уволили в запас «за нежелательную идеологию». Мола и Франко подготовили на основе астурийского опыта детальный план использования «африканских» войск в Испании. Новый начальник генштаба приступил к техническому перевооружению армии, намереваясь закупить оружие в Германии. Все перестановки в командовании вооруженных сил в то время мало интересовали широкие массы, хотя многие политики левых били тревогу.

В октябре 1935 года главу правительства Лерруса наконец настигла его собственная неразборчивость в связях, если они касались денег. Всплыл скандал о незаконном открытии за взятки игорного дома в курортном Сан-Себастьяне. Следственная комиссия кортесов выявила причастность к афере приемного сына Лерруса. Последнему пришлось подать в отставку. 25 октября правительство возглавил независимый республиканец Чаппаприета, а Леррус стал министром иностранных дел. Но Испания уже не могла видеть этого политикана у власти. И 29 октября Чаппаприета сформировал кабинет уже без Лерруса. В новом правительстве посредственностей Хиль Роблес, оставшийся военным министром, чувствовал себя самым сильным человеком. У него созрела идея наконец самому стать премьером. 9 декабря СЭДА свалила кабинет Чаппаприеты, однако президент республики не доверил Хиль Роблесу самый влиятельный пост в исполнительной власти. При личной встрече Алкала Самора предложил лидеру СЭДА проведение досрочных парламентских выборов, так как центристы и правые неспособны сформировать устойчивую власть.

Хиль Роблес понял, что переиграл, и решил пойти на военный переворот. Его планы поддержали генералы Фанхуль и Варела. В последний момент лидер СЭДА испугался народного сопротивления и дал задний ход. Решили спросить мнение Франко. Пока армейская верхушка совещалась, стоит ли осуществлять план Хиль Роблеса без него самого, Алкала Самора приказал окружить военное министерство частями гражданской гвардии. И опять Франко отговорил своих коллег, полагая, что армия не готова взять власть.

Был назначен временный кабинет премьера Портелы Вальядареса без СЭДА. Когда Хиль Роблес прощался с Франко, покидая военное министерство, на глазах генерала были слезы. Президент объявил кортесы распущенными и назначил на 16 февраля 1936 года досрочные выборы.

Таким образом, правые и центристы бездарно потратили 1935 год. Их ряды раскалывались, а радикалы просто потихоньку умирали, как партия.

А в каком же состоянии встречали 1936 год левые силы? Руководство ИСРП было выведено из активной политической жизни. Ларго Кабальеро сидел в тюрьме, а Индалесио Прието был вывезен друзьями в багажнике автомобиля во Францию, где находился почти год (осенью 1935 года Прието тайно вернулся в Испанию, но не участвовал в общественной жизни вплоть до амнистии в феврале 1936 года). Тысячи социалистов были арестованы. Но совместная с коммунистами борьба в Астурии и активная помощь КПИ в защите политзаключенных способствовали преодолению многолетнего недоверия между двумя рабочими партиями. Росли и симпатии по отношению к СССР, приютившему у себя после астурийского восстания многих революционеров. Коммунисты предложили ИСРП публично разделить с ней ответственность за октябрьское вооруженное восстание. В декабре 1934 года был образован Национальный комитет связи между КПИ и ИСРП.

В ноябре 1934 года лидер коммунистов Хосе Диас впервые выступил с идеей народного блока, который должен был стать не только избирательным объединением левых, но и прочной основой будущего правительства. 2 июня 1935 года на митинге в мадридском кинотеатре «Монументаль» Диас выдвинул четыре основных пункта программы союза левых сил: безвозмездная конфискация земель крупных помещиков и церкви с передачей их бесплатно крестьянам и сельхозрабочим; право на самоопределение для Страны басков, Каталонии и Галисии; улучшение условий жизни и труда рабочих; амнистия для политзаключенных. Под этими требованиями могли подписаться все левые силы страны. К КПИ стали доброжелательно относиться ранее не воспринимавшие партию за ее левацкие лозунги («Власть Советам!») республиканцы.

В июле-августе 1935 года VII конгресс Коминтерна в Москве выработал тактику Народного фронта, т. е. союза коммунистов не только с социал-демократами, но и прогрессивной мелкой буржуазией в целях противодействия фашизму и укрепления демократии. Лозунги немедленной социалистической революции были сняты с повестки дня. Конгресс Коминтерна, вступление СССР в Лигу наций в ноябре 1934 года, а также советско-французский договор о взаимной помощи от мая 1935 года окончательно сняли все предубеждения левых республиканцев против сотрудничества с компартией. Их лидер Асанья стал главной мишенью нападок со стороны правых, что привело только к невиданному росту его популярности. 20 октября 1935 года Асанью в Мадриде слушало на митинге 200 тысяч собравшихся. Лидер республиканцев настойчиво и убедительно доказывал необходимость максимально широкого союза левых сил.

В ноябре 1935 года была достигнута договоренность о вхождении коммунистического профсоюза УВКТ в состав социалистического ВСТ. Начались переговоры об объединении молодежных организаций обеих партий.

Между тем 25 ноября открылся судебный процесс над Ларго Кабальеро. Лидер социалистов отрицал свое участие в подготовке вооруженного восстания, а радикальные речи объяснил предвыборной лихорадкой («надо было воспламенить сердца рабочих»). Сидевшие в тюрьмах горняки Астурии с удивлением и горечью слушали оправдания председателя Центрального революционного комитета. Тем не менее все левые партии приняли активное участие в митингах с требованием освобождения Ларго Кабальеро. И суд не посмел пойти против общественного мнения страны: 30 ноября лидер ИСРП был оправдан и вышел из тюрьмы.

В ноябре 1935 года Асанья официально обратился к ИСРП с предложением восстановить республиканско-социалистический предвыборный блок. ИСРП согласилась при условии подключения к союзу КПИ. 15 января 1936 года республиканцы, ИСРП, КПИ, ВСТ, Союз социалистической молодежи, отколовшаяся от НКТ Синдикалистская партия и троцкистская Рабочая партия марксистского объединения (испанская аббревиатура ПОУМ) подписали пакт о создании избирательного блока — Народного фронта.

Его программа была весьма умеренной и предусматривала продолжение реформ Апрельской республики 1931–1933 годов, широкую амнистию политзаключенных, интенсификацию аграрных преобразований, защиту национальной промышленности протекционистскими тарифами.

Предложение ИСРП о национализации земли и совместная инициатива коммунистов и социалистов о национализации банков не вошли в предвыборную программу, как слишком радикальные.

Выборы 16 февраля 1936 года воспринимались всей страной как судьбоносные, определяющие стратегический вектор развития страны. Однако и на этом перекрестке национальной истории анархисты не изменили своей догматической тактике бойкота выборов. Другое дело, что многие рядовые члены НКТ, убедившиеся, к чему привела эта политика на выборах 1933 года, на этот раз уже не собирались отсиживаться дома.

Во многом необходимость образования крупных избирательных блоков определялась особенностями испанского законодательства. Избранным в каждом округе считался кандидат, получивший относительное большинство, но не менее 40 % голосов пришедших на избирательные участки. В противном случае назначался второй тур, в котором уже не участвовали кандидаты, набравшие в первом туре менее 8 % голосов.

Необходимость объединения сил прекрасно понимали и правые. Лидер СЭДА Хиль Роблес был вполне уверен, что союз с центристами, как и в 1933 году, приведет консервативные силы к победе. Находившийся справа от СЭДА Национальный блок под руководством Кальво Сотело и Гойкоэчеа критиковал сэдистов за мягкотелость, формировал свои вооруженные отряды (около 1 тыс. человек), но в принципе тоже был готов попытать счастья у избирательных урн. Фалангистов по-прежнему не принимали всерьез столпы испанской реакции: армия, церковь, крупные латифундисты и финансово-промышленные олигархи.

Зимой 1934–1935 годов Хосе Антонио Примо де Ривера вошел в контакт с Испанским военным союзом (ИВС). Это была созданная в 1933 году нелегальная организация действующих и отставных военных, недовольных реформами Асаньи и республикой в целом. В ИВС состояли, главным образом, майоры и полковники, генералов вплоть до конца 1935 года практически не было, но затем вступили Санхурхо, Фанхуль, Мола и Оргас. ИВС образовал военную хунту, которая должна была придти к власти путем классического переворота. Фаланга предлагала совместные действия. По замыслу Примо де Риверы вооруженные фалангисты должны были сконцентрироваться в районе испанско-португальской границы и начать марш на Мадрид одновременно с мятежом армейских частей.

Интересно, что с таким же планом носились карлисты. Лидер милиции традиционалистов Фал Конде имел под ружьем 40 тыс. боевиков «рекете» и активно приобретал оружие за границей. Так, например, на деньги Муссолини в Бельгии было закуплено 6 тыс. винтовок, 150 тяжелых и 300 легких пулеметов, 10 тыс. ручных гранат и 5 млн единиц боеприпасов. Правда, бельгийские власти задержали груз, но пулеметы все же прибыли в Испанию. Закупалось оружие и напрямую в известной фирме «Маузер». Но в конце концов ИВС не пошел на предложение фаланги, выразив несогласие с предложенным Примо де Риверой составом будущего правительства (пост министра обороны в нем предназначался Франко, внутренних дел — Моле).

Правым и центристам удалось согласовать единых кандидатов практически во всех избирательных округах. Фаланга сначала хотела присоединиться к этому блоку, но выяснилось, что ее там особо никто не ждет. Пришлось идти на выборы самостоятельно, что практически исключало всякие шансы на успех.

Такой интенсивной избирательной кампании, как в январе-феврале 1936 года, Испания не знала ни до, ни после. Только в воскресенье, 9 февраля, в стране состоялось 1048 предвыборных мероприятий. На 473 места в кортесах претендовало только 977 кандидатов, что свидетельствовало о максимально возможной поляризации сил. Интересно, что в своих выступлениях Ларго Кабальеро опять вернулся к борьбе с капитализмом. Он подчеркивал, что программа Народного фронта — не «наша программа», а только средство для завоевания власти. Потом-де рабочее движение порвет с буржуазными республиканцами и семимильными шагами пойдет к социализму. Напротив, коммунисты и республиканцы видели в Народном фронте прочную и долговременную политическую коалицию.

16 февраля 1936 года в Мадриде, не переставая, лил дождь. Но в столице, как и повсюду по стране, перед избирательными участками выстроились большие очереди. Люди понимали, что выбирают не просто конкретных людей, а судьбы Испании. К вечеру в МВД стали поступать сведения о победе в большинстве округов правых кандидатов. Премьер Портела, успокоившись, отправился отдыхать. Но затем радио стало передавать сообщения совсем другого характера. В Народном доме в Мадриде (штаб-квартира ИСРП) люди не могли больше сдерживать своих эмоций. Народный фронт уверенно лидировал в гонке, а к полуночи его победа уже не вызывала сомнений.

В 4 утра 17 февраля Хиль Роблес разбудил премьера и предложил ему немедленно объявить по всей Испании военное положение. Безуспешно. С рассветом к Портеле нагрянул Хосе Антонио Примо де Ривера, который просил выдать фаланге оружие для «самозащиты». Этой тревожной ночью раздался телефонный звонок в кабинете командующего гражданской гвардией генерала Посаса. На проводе был Франко, намекавший на предстоящие массовые беспорядки, которые бы надо встретить во всеоружии. Но Посас счел опасения Франко преувеличенными. Последний, однако, не унимался и пытался убедить военного министра генерала Молеро объявить Испанию на осадном положении. Тот сказал, что этот шаг находится исключительно в компетенции главы правительства.

17 февраля всю страну захлестнули многотысячные демонстрации ликующих левых, требовавших немедленного освобождения всех политзаключенных. Многие аристократы стали собирать чемоданы и готовиться к эмиграции. В 4 вечера Франко встретился с Портелой и вновь настаивал на объявлении военного положения. Премьер возражал, говоря, что это приведет к революции. В конце концов, он пообещал настойчивому генералу «посоветоваться с подушкой» (т. е. «утро вечера мудренее»). На самом деле Портела проконсультировался с президентом республики, который твердо решил находиться в рамках существующего законодательства.

Но правые не унимались. Кальво Сотело, словно предчувствуя свою скорую смерть, давил на Портелу и требовал военного переворота во главе с Франко и при поддержке гражданской гвардии. «Сеньор Портела, — почти грозил Кальво Сотело, — Вы можете войти в историю либо как достойный и героический человек, спасший Испанию в один из ее самых тяжелых моментов, либо как предатель, на которого падет вина в совершении одного из самых гнусных преступлений». Но Портела повторял, что противостоять воле народа штыками равносильно самоубийству.

А воля народа была красноречивой. Народный фронт получил 286 мест (в т. ч. ИСРП — 99, Левая республиканская партия Асаньи — 87), каталонская Эскерра — 36, коммунисты — 18, остальные места пришлись на левореспубликанские группировки и независимых левых). Правые смогли провести в кортесы 132 депутата (в т. ч. СЭДА — 88). Центристы, прежде всего радикалы были просто разгромлены — 42 места (в т. ч. 4 места у бывшей правящей партии Лерруса!).

Хиль Роблес никак не мог понять, почему правый блок проиграл, увеличив по сравнению с 1933 годом количество поданных за него голосов (до 4 млн). Но левые просто увеличили свои голоса в гораздо большей пропорции (с 3,2 млн в 1933 до 4,8 млн). Народный фронт победил во всех городах с количеством жителей более 150 тысяч, а также в Андалусии, Каталонии и Леванте. Много говорили о том, что победу левого блока обеспечило более активное, чем раньше, голосование сторонников НКТ. На самом деле явка избирателей в тех местах, где были сильны анархисты, возросла не очень значительно (в Барселоне, например, на выборы не пришел 31 % электората по сравнению с 40 % в 1933 году). Но в целом, по некоторым подсчетам, около 300 тысяч сторонников «либертарного коммунизма» все же поддержали Народный фронт (в НКТ насчитывалось в то время около 700 тыс. членов). Правые пострадали и от того, что многие консервативно настроенные избиратели разочаровались в СЭДА и остались дома.

Как бы то ни было, победили левые и после 16 февраля 1936 года Испанию ожидало новое будущее, манящее и пугающее одновременно.

Глава 6. Затишье перед бурей. Подготовка военного мятежа

(февраль — июль 1936 года)

После победы Народного фронта премьер Портела, всегда чувствовавший себя временным человеком на этом месте, стремился по-быстрее избавиться от ставшей бременем власти и передать ее победителям. Было ясно, что левые сделают премьером Асанью. Последний пока отказывался от предложений Портелы, ожидая, когда на свое первое заседание соберутся кортесы. Но медлить было уже нельзя. Страна стояла на пороге хаоса, и поэтому Асанья согласился 19 февраля сформировать кабинет. В него вошли только республиканцы. В ИСРП к тому времени возобладала ультрареволюционная линия Ларго Кабальеро, который испытывал личную обиду на республиканцев за развал совместной коалиции осенью 1933 года. К тому же Ларго Кабальеро надеялся, что без участия рабочих партий республиканский кабинет быстро рухнет под тяжестью свалившихся на него задач и сам вручит единоличную власть ИСРП.

Одной и первых мер нового левореспубликанского правительства было объявление 21 февраля амнистии для политических заключенных. Народ на руках выносил героев октябрьского восстания из тюрем. В Каталонии было восстановлено автономное правительство во главе с Луисом Компанисом, распущенное после событий осени 1934 года. 1 марта был обнародован декрет, обязывающий предпринимателей восстановить на работе всех рабочих, уволенных по политическим мотивам. Этот декрет приветствовала гигантская демонстрация сторонников Народного фронта в Мадриде.

Асанья действовал с присущей ему решимостью и в других областях. 23 февраля была приостановлена выплата арендной платы за земли, подлежащие конфискации в соответствии с законом об аграрной реформе 1932 года. Крестьяне поняли данный им сигнал и не стали ждать формальных решений. В провинциях Толедо, Саламанка, Мадрид, Севилья и других арендаторы и сельхозрабочие оккупировали латифундии начиная с марта, и сразу приступали к обработке земель. Самозахватами руководили профсоюзы. 25 марта путем единовременной, хорошо спланированной акции 80 тыс. крестьян в провинциях Бадахос и Касерес захватили поместья крупных землевладельцев. Все акты самозахвата скрупулезно сообщались правительству с просьбой об их легализации.

Министерство сельского хозяйства выслало на места специалистов для регистрации новых владельцев. Всего с февраля по июнь 1936 года 72 тысячи крестьянских семей стали собственниками 232 тыс. га земли. Крупные латифундисты требовали от армии и вооруженных отрядов правых сил немедленно свергнуть правительство. Но Асанья выслал наиболее реакционных генералов подальше от Мадрида. Франко было назначен командующим армейскими частями на Канарских островах, а генерал Годед занял тот же пост на Балеарских.

Одновременно Асанья просил находившегося в зените славы Ларго Кабальеро прекратить победные манифестации радикально настроенных рабочих, которые уже привели во многих местах к стычкам с гражданской гвардией и традиционным поджогам церквей. Со своей стороны правые делали все возможное, чтобы создать на улицах испанских городов обстановку гражданской войны и затем призвать армию «восстановить правопорядок». 10 марта было совершено покушение на выходившего из своего дома вице-президента кортесов от ИСРП Хименеса де Асуа. Арестованные террористы признались в связях с фалангой. Через несколько дней был обстрелян дом Ларго Кабальеро. «Испанская фаланга» была объявлена вне закона 18 марта, а ее лидер Примо де Ривера был арестован (интересно, что сразу же после победы Народного фронта он строжайше запретил партии проводить враждебные акты по отношению к новому правительству и проявлять солидарность с проигравшими правыми).

В рядах правых шла острая критика Хиль Роблеса, которого явно намеревались сделать «козлом отпущения» за поражение на выборах. Лидер СЭДА объяснял успех своих противников распространенным среди населения чувством солидарности с политзаключенными (ему вторил Хосе Антонио Примо де Ривера, прямо заявивший Портеле, что победил дух октября 1934 года), голосованием части анархистов и усталостью многих консервативно настроенных избирателей. Кальво Сотело со своим крайне правым Национальным блоком требовал «срочной координации контрреволюционных сил для… защиты общественного порядка».

Конспиративная деятельность военных началась сразу же после прихода к власти Асаньи. Тревожным звонком для верхушки армии стал арест 10 марта генерала Очоа, которого обвиняли в расстрелах без суда и следствия взятых в плен астурийских повстанцев. Было ясно, что одним Очоа дело не ограничится.

Постоянно шли тайные совещания генералов испанской армии, в которых, как правило, принимали участие Франко, Варела, Оргас, Вильегас, Фанхуль и Мола. В принципиальном плане без разногласий было решено поднять восстание и захватить власть, чтобы «восстановить порядок внутри и международный престиж Испании». По предложению Франко путчисты постановили не поддерживать ту или иную партию и не связывать себя конкретными обещаниями определенной формы правления (т. е. монархией или республикой). На этот раз переворот готовился основательно. Согласовывались пароли, конспиративные квартиры и порядок связи. Одновременно Франко не замедлил лично явиться в министерство внутренних дел и заверил, что все слухи о его участии в заговоре являются ложными и он держится «далеко от политики», посвящая себя исключительно военной службе. Во время прощальной беседы с Асаньей перед отбытием на Канары Франко пытался убедить премьера в опасности грозящего стране коммунизма. В ответ последовал более чем ясный намек, что республика не боится ни коммунистической революции, ни военных мятежей. Генерал попробовал в том же ключе поговорить с Алкала Саморой, но результат был не лучшим.

В конце марта 1936 года были получены сведения о визите жившего в Португалии Санхурхо в Берлин, где он просил помощи для организации переворота. Правительство отреагировало отправкой генерала Молы в Памплону (столица Наварры), где он принял пост командующего 12-й пехотной бригадой. Это, правда, не отвлекло Молу от участия в заговорах. В апреле генералы сформировали первый состав будущего военного правительства страны, в которое входили Франко, Мола, Годед, Варела, Оргас, Саликет. На 20 апреля было назначено выступление военных (странное совпадение — это был день рождения Гитлера), но оно не состоялось: генералы все еще колебались и чувствовали себя не вполне готовыми. И все же о надвигавшемся путче говорила вся страна. Посол США в Мадриде Бауэрс (человек либеральных взглядов, сочувствовавший республике) сообщал о своей беседе с герцогом Фернаном Нуньесом, который прямо говорил, что восстание военных подготовлено и начнется с быстрого захвата столицы.

Между тем депутаты собравшихся 3 апреля кортесов стали свидетелями странной сцены. Прието предложил отправить в отставку президента республики за то, что тот неправильно распустил парламент в 1935 году (хотя именно левые требовали в то время досрочных парламентских выборов). Но все понимали, что эпоха консервативного Алкала Саморы ушла в прошлое, и 7 апреля он был отправлен в отставку.

Приближалась 5-я годовщина республики, которую страна встречала в обстановке растущего террора на улицах своих городов. Фалангисты отвечали на запрет своей партии пистолетами и бомбами, одну из которых получил по почте известный испанский философ и мыслитель Хосе Ортега-и-Гассет. Во время военного парада 14 апреля группа фашистов взорвала петарды рядом с трибуной правительства. В последовавшей затем перестрелке был убит младший лейтенант гражданской гвардии. В Гвадалахаре правые попытались полностью сорвать парад.

На следующий день вновь заседали кортесы. Асанья обрисовал текущий момент как «грандиозный исторический феномен — приход к власти тех социальных классов, которые раньше были от этой власти отстранены». Он призвал покончить с насилием («испанцы должны прекратить стрелять друг в друга»). Премьер жестко предупредил, что если республике будет навязана гражданская война, то власть «спокойно и серьезно» примет вызов. Хиль Роблес и Кальво Сотело повторили свои обвинения правительству, которое-де устроило в стране хаос и ведет «преследование» правых в угоду «Советам» и коммунистам. Лидер последних Хосе Диас, напротив, возложил всю ответственность за нестабильность в стране на правых, которые пытаются втянуть армию в политику. Генеральный секретарь ЦК КПИ отметил, что его партия не против армии как таковой, она лишь хочет создать демократические, проникнутые республиканским духом вооруженные силы. Хосе Диас предупредил о готовящемся перевороте и зачитал депутатам послание, подготовленное Испанским военным союзом в марте 1936 года. В нем, в частности, от правительства требовалось уважение прав офицеров, разоружение всех боевых формирований политических партий, освобождение из тюрем всех военных, «участвовавших в акциях по восстановлению порядка» (имелось в виду дело Очоа). ИВС настаивал, чтобы все требования были удовлетворены в течение 24 часов с момента их предъявления военному министру. Военный переворот просто стучался в двери государства. Нарастания напряженности могли не замечать лишь те, кто не хотел этого.

Между тем продолжалась уличная война. 16 апреля состоялись похороны погибшего 14 апреля офицера гражданской гвардии. Фалангисты превратили их в политическую демонстрацию с фашистскими приветствиями (они не отличались от НСДАП — поднятая вверх правая рука). Работавшие неподалеку каменщики ответили криками «Да здравствует республика» и знаками Народного фронта (поднятый сжатый кулак). Этого хватило, чтобы завязалась перестрелка, перекинувшаяся на другие районы Мадрида. Дело кончилось тем, что штурмовая гвардия стреляла по антифашистским манифестантам, трое из которых заплатили жизнью за свое гражданское мужество. Этот эпизод наглядно показывает, насколько накалена была ситуация в Испании тревожной весной 1936 года. А ведь таких эпизодов было множество.

На следующий день НКТ объявила 24-часовую всеобщую забастовку, к которой под давлением рядовых членов присоединился ВСТ. На этот раз обошлось без эксцессов. Рабочие демонстрировали железную дисциплину и самообладание.

1 мая на улицы Мадрида, выглядевшие особенно нарядно под приветливым солнцем, вышли под красными флагами более 500 тысяч жителей столицы. И здесь демонстранты соблюдали полный порядок. Это никак не вписывалось в картину социального хаоса, которую правые начали активно изображать через газеты за рубежом: мировое общественное мнение должно было быть готово к акции по восстановлению порядка в Испании.

8 мая был убит капитан инженерных войск Карлос Фараудо. Этот офицер левых взглядов был одним из лидеров Республиканского антифашистского военного союза (РАВС), созданного офицерами в основном младшего и среднего звена в качестве противовеса ИВС. Наиболее известными в РАВС были генерал Нуньес де Прадо, полковник Хосе Торрадо (талантливый офицер генштаба) и майор Перес Фаррас, руководивший защитой каталонского генералидада в октябре 1934 года. В РАВС входило особенно много офицеров штурмовой гвардии и генерального штаба. Весь Мадрид знал, что ИВС составил черный список членов РАВС, подлежащих физическому уничтожению. И первым в этом списке был капитал Фараудо. Его убийство потрясло общественность. Одновременно в столице стали распространяться слухи, что священники раздают верующим отравленные сладости. Возмущенные группы мадридцев стали жечь церкви. Но члены комсомола и социалистического союза молодежи по призыву правительства встали на охрану церквей и предотвратили дальнейшие погромы.

В такой обстановке 10 мая 1936 года президентом республики был избран Мануэль Асанья. Главу государства выбирала специальная Ассамблея, состоявшая из депутатов кортесов и такого же числа представителей провинций. Лидер республиканцев получил 754 голоса (за него голосовали не только члены партий Народного фронта, но и многие центристы). Леррус, Ларго Кабальеро и Хосе Антонио Примо де Ривера набрали по одному голосу. СЭДА опустила в урны незаполненные бюллетени.

Асанья (как этого и ожидала вся страна) поручил формирование правительства другому «сильному» человеку Народного фронта — социалисту Индалесио Прието. Но тот был вынужден отказаться, так как был связан решением ИСРП не входить в кабинет министров. Это была фатальная ошибка, во многом предопределившая успех мятежа в июле 1936 года. Ибо у Народного фронта на тот момент не было кроме Асаньи и Прието вождей, способных решительно и энергично вести Испанию через надвигавшуюся бурю. В результате премьером стал слабовольный и серьезно больной туберкулезом республиканец Касарес Кирога, главным достоинством которого была дружба с Асаньей. Таким же слабым, как и премьер, был и остальной персональный состав кабинета.

Почему же ИСРП не пустила Прието на ключевой пост в стране? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо рассмотреть внутреннюю обстановку в крупнейшей партии Народного фронта, которая сложилась после победы левых на выборах в феврале 1936 года.

Дело в том, что весной того же года единая соцпартия существовала только на бумаге. Внутри ИСРП развернулась ожесточенная борьба между левым течением во главе с «испанским Лениным» Ларго Кабальеро и центристами, знаменем которых был Индалесио Прието. Весной 1936 года казалось, что социалисты в большинстве идут за «ультрареволюционным» Кабальеро. Его поддерживали организации ИСРП в 26 провинциях (Прието мог рассчитывать только на 9), социалистический союз молодежи, ВСТ, большая часть парламентской фракции. Опорой кабальеристов был Мадрид и батрацкая Андалусия. В общем, сторонники Кабальеро были сильны в тех районах страны, где анархисты с их левой фразой также пользовались большим влиянием. К весне левое крыло ИСРП фактически оформилось в самостоятельную организацию.

В чем же состояла линия Кабальеро? Она была сформирована в проекте программы ИСРП, разработанном мадридской организацией партии 17 марта 1936 года. Социалисты ориентировались на завоевание власти любыми средствами, установление диктатуры пролетариата в форме диктатуры ИСРП, предоставление народам Испании и Марокко права на самоопределение вплоть до отделения. Сильной стороной Кабальеро и его сторонников было требование объединения ИСРП и КПИ (правда, Кабальеро подразумевал, что коммунисты должны просто вступить в соцпартию). Но уже в апреле Ларго Кабальеро как-то прекратил пропагандировать единство рабочего движения, так как в этом месяце КПИ обошла ИСРП по количеству членов (к началу мятежа коммунистов было 110 тысяч, а социалистов — 59 тысяч) и стала крупнейшей партией Испании. Соответственно ключевые позиции в единой партии вряд ли уже оказались бы в руках ИСРП.

Кабальеристы привлекали массы призывами к спонтанным действиям (и в этом они уже смыкались с анархистами), критикой «буржуазного» правительства Народного фронта. «Социализм сегодня!» — кричали на митингах агитаторы левого крыла ИСРП.

Центристов Прието поддерживал Север Испании (включая Астурию), шахтеры, железнодорожники и руководящие центральные органы партии. Прието настраивал своих сторонников на поэтапное движение к социализму через необходимый и длительный этап буржуазно-демократических преобразований. Поэтому центристы поддерживали правительства Асаньи и Кироги. Проницательный Прието понимал опасность фашистского переворота. Как и коммунисты, он говорил, что основная дилемма текущего момента не «социализм или республика», а «демократия или фашизм».

1 мая 1936 года, выступая на предвыборном митинге в Куэнке (там проводились довыборы в кортесы), Прието произнес одну из своих самых сильных речей, всколыхнувшую левых Испании. Он прямо назвал по имени вождя будущего реакционного переворота. «Генерал Франко в силу своей молодости, дарований и, располагая сетью друзей в армии, может возглавить (мятеж) с наибольшей степенью вероятности». Прието, в отличие от Кабальеро, призывал рабочих быть умеренными в своих требованиях и не прибегать к стачкам против «своего» правительства по каждому поводу. Прието справедливо упрекал Кабальеро в том, что его поддержка объединения КПИ и ИСРП носит конъюнктурный характер и призвана расколоть Народный фронт (Ларго Кабальеро действительно хотел противопоставить Народному рабочий фронт, хотя тем самым сужалась база революции).

Трагедия Прието весной 1936 года состояла в том, что широкие массы хотели немедленной революции и не желали слушать призывов к умеренности. Хотя Прието выступал рука об руку с легендарным лидером астурийского восстания Гонсалесом Пенья, его несколько раз чуть не побили на митингах своей же партии. С большим трудом приетистам удалось сорвать намеченный на лето 1936 года съезд ИСРП и добиться его перенесения на октябрь. Бесспорно, что раскол в соцпартии имел своей хотя и не главной причиной открытую личную неприязнь между Прието и Ларго Кабальеро. Трудно найти других двух людей, столь разных по образу жизни и биографии.

Каменщик Ларго Кабальеро начал работать с 8 лет, а читать научился только в 24 года. За его плечами было 45 лет партийного стажа, большую часть из которых он был освобожденным работником ВСТ. Рабочие уважали его как «своего», как человека, три раза сидевшего в тюрьме за свои убеждения. В то же время Ларго Кабальеро был теоретически весьма слабо подкован, его взгляды были поверхностными и часто он бросался из одной крайности в другую. Предоставим слово для оценки Ларго Кабальеро самому Прието: «Дурак, который хочет слыть мудрецом, холодный бюрократ, играющий безумного фанатика, дезорганизатор и путаник, который притворяется методическим бюрократом, человек, способный погубить всех и вся». Правильность этой характеристики вся Испания увидела уже кровавой осенью 1936 года. Но пока «испанский Ленин» еще владел сердцами рвущихся в социализм рабочих.

Прието начинал свою трудовую жизнь как разносчик газет в Бильбао, но быстро выбился в люди благодаря своему журналистскому таланту и стал владельцем газеты «Эль Либерал». Он скоро привык к комфортной жизни, хотя не сменил своих социалистических убеждений. Когда Прието упрекали в чревоугодии и чрезмерном пристрастии к прекрасному полу, он говорил, что его грудь (т. е. сердце) принадлежит социализму, а все, что ниже — только ему лично. Лидер центристов обладал острым умом и тактической гибкостью. Он вовсе не был против объединения с КПИ, но считал, что в конкретной атмосфере уличной гражданской войны весны 1936 года это может только оттолкнуть от Народного фронта часть мелкой буржуазии и лиц свободных профессий.

Раскол ИСРП поставил возмужавшую после февраля 1936 года компартию перед непростой дилеммой. Эмоционально коммунисты были с Кабальеро, который пропагандировал единство рабочего класса и не жалел хвалебных слов в адрес СССР и Коминтерна. Но в то же время лидеры КПИ Хосе Диас и Долорес Ибаррури понимали, что Прието прав по существу и необходимо бороться не против союзников-республиканцев, а против фашизма, тень которого все явственнее накрывала Испанию. Коммунистам приходилось лавировать, чтобы не обидеть ни приетистов, ни кабальеристов. Но КПИ была еще слишком слаба (за ней шло только 10–15 % всех рабочих), чтобы возглавить левые силы. Уходили драгоценные часы и дни, а деятели рабочего движения Испании с удовольствием выясняли отношения друг с другом и не скупились на резкие слова в адрес своего же правительства Народного фронта.

А что же анархисты? Весной 1936 года в НКТ было 550 тысяч членов. 1 мая эта организация проводила в столице Арагона Сарагосе свой очередной съезд. Была подтверждена невозможность союза с любой политической партией (более щедрый подарок для реакции трудно себе представить), хотя под давлением первичных организаций все же не отрицались тактические соглашения с ВСТ по организации совместных забастовок. В качестве первоначальных требований анархисты выдвинули 36-часовую рабочую неделю (!), безвозмездную экспроприацию всех земель свыше 50 га и, естественно, последующее установление «либертарного коммунизма» на уровне муниципалитетов. Много дебатировали о кинематографе и сексуальном раскрепощении. Да, казалось, что анархисты никогда ничему не научатся. Но пьянящий воздух победы 1936 года толкал в лоно НКТ многих рабочих, для которых коммунизм, казалось, уже наступил. Ряды анархистов стали расти даже в цитадели ВСТ — Мадриде. И уже скоро НКТ показала в столице, на что она способна. Совместно с ВСТ была организована забастовка строителей, длившаяся для Испании непривычно долго — 45 суток. Хотя правительство удовлетворило почти все требования бастующих, НКТ не прекращала стачку, обогащая ее проведение новыми методами. Рабочим предлагалось брать в магазинах продукты и обедать в ресторанах, а денег за это не платить. Вот таким простым в представлении анархистов был «либертарный коммунизм». А когда члены ВСТ стали все же возвращаться на работу, боевики НКТ дошли до того, что начали стрелять по своим коллегам. Между тем, на дворе был уже июнь 1936 года.

В целом надо сказать, что с февраля по июль 1936 года Испанию просто захлестнула волна стачек (95 % которых было выиграно рабочими). Большинство требований носило экономический характер, но зачастую было просто нереальными. Боевики НКТ и представители левого крыла ИСРП по-своему воспользовались декретом правительства о восстановлении на работе уволенных за политические убеждения рабочих. Предпринимателей под угрозой расправы заставляли брать на работу функционеров профсоюзов или боевых групп, никогда раньше не работавших на данном предприятии. Кроме того, «предлагали» выплатить зарплату за период не существовавшего увольнения.

Справедливости ради надо сказать, что испанский бизнес, особенно крупный, и так встретил победу Народного фронта в штыки. Из страны началось бегство капиталов (гораздо более масштабное, чем в 1931 году), многие предприятия сокращали производство без всяких причин и выбрасывали рабочих на улицу. Крупные землевладельцы были готовы загубить зерновые на корню, но не дать арендаторам убрать урожай. Не будет преувеличением сказать, что против левого правительства была развязана самая настоящая экономическая война.

Но вернемся к кабинету Кироги, который 19 мая 1936 года представил кортесам свою программу. Да, премьер признал опасность фашистского переворота и заявил, что «правительство будет воевать с фашизмом». К сожалению, как показало дальнейшее развитие событий, дальше слов дело не пошло. А вот реакция уже чувствовала, что грядет час реванша и старалась его всячески приблизить. Так, страна была потрясена событиями в Йесте (провинция Альбасете). Крестьяне проникли там на территорию одного из поместий и стали спиливать деревья. Подоспевшая гражданская гвардия арестовала несколько человек, но безоружные крестьяне атаковали гвардейцев и убили одного из них. После этого на крестьян началась настоящая охота: было убито 17 человек и еще большее количество получили ранения.

А заговор военных тем временем приобретал уже законченные формы. Душой переворота был переведенный правительством Народного фронта в Памплону генерал Эмилио Мола. Трудно сказать, почему его направили именно в цитадель карлизма — Наварру — единственное место в Испании, где у реакции была массовая поддержка населения. Мола был последним директором Службы безопасности при монархии и одним из тех генералов, кто советовал королю отречься от престола. С тех пор монархисты относились к нему, как и к Санхурхо, весьма настороженно. В начале 1932 года Молу хотели отправить в отставку, но перевесили несомненная военная компетенция генерала и его былые заслуги в марокканской войне.

Прибыв в Памплону, Мола быстро наладил связи с другими генералами-заговорщиками, карлистами, фалангистами и монархистами. С последними (как и с Санхурхо) контакт поддерживался через Валентина Галарсу. Полковник Ягуэ (палач Астурии) отвечал за связь с фалангистами и генералом Франко, которого Ягуэ считал своим кумиром. Издатель газеты «Эль Диарио де Наварра» Раймундо Гарсия был связником между Молой и традиционалистами (карлистами). Шеф полиции Мадрида Сантьяго Мартин Багенас информировал Молу об обстановке внутри правительства и в «республиканском» генеральном штабе. После отставки Алкала Саморы к заговору присоединился личный друг бывшего президента генерал Кейпо де Льяно. Вообще-то он считался республиканцем, хотя на деле оказался болтуном: рассказывал о заговоре всем, кто хотел его слушать. Как ни странно, именно этот человек обеспечил успех мятежа на юге Испании.

Члены Испанского военного союза настаивали, чтобы армия осуществила переворот самостоятельно, без поддержки каких бы то ни было партий или гражданских лиц. Члены ИВС были еще в плену старых представлений о пронунсиаменто XIX века: надо лишь поднять пару гарнизонов, и правительство в Мадриде падет само. Но Мола и Франко, будучи, бесспорно, умными людьми, понимали, что в Испании 1936 года переворот должен быть всеохватывающим, стремительным и жестоким. К тому же военным нужны были деньги. Если часть армии пойдет за Народным фронтом, то понадобится оружие, чтобы снабдить им вновь мобилизованных и добровольцев правых организаций. Одним из спонсоров мятежа стал известный в Испании олигарх Хуан Марч, предоставивший в распоряжение заговорщиков 15 млн фунтов стерлингов (или 545 млн песет). В своем роде Марч был талантливым самородком, хотя вряд ли была в Испании и личность более одиозная, чем он. Сын крестьянина с Балеарских островов, он с детства промышлял контрабандой табака и создал впоследствии целый флот контрабандных судов. Марч неплохо нажился на поставках для испанской армии, воюющей в Марокко, но особенно он озолотился в годы Первой мировой войны, когда снабжал топливом немецкие подлодки. Для этого человека деньги действительно не пахли. Например, он направлял предварительно застрахованное судно с товарами во Францию и доводил эту информацию до немцев, которые топили корабль. Таким образом Марч получал и деньги за товар, и страховку за кровь несчастных моряков. К концу войны бывший контрабандист стал миллионером и занялся политикой. Здесь его тоже отличала «принципиальность»: он издавал и монархические, и республиканские газеты. Какая разница, на каких убеждениях зарабатывать! После установления диктатуры Примо де Риверы Марч на всякий случай бежал во Францию, но потом «дружески» помог средствами личной газете диктатора — и не только вернулся в Испанию, но и получил в 1927 году монополию на ввоз табака. Республика отобрала эту монополию и посадила Марча в тюрьму, откуда он сбежал с помощью подкупленной охраны. Теперь его политическая линия наконец-то обрела принципиальность: за упущенные доходы он готов был мстить левым всеми средствами.

Теперь деньги у путчистов были (естественно, помимо Марча у них нашлись и другие спонсоры из числа крупных землевладельцев и олигархов). Не было другого: уверенности в успехе. Отвечавшие за Мадрид генералы Вильегас и Фанхуль прямо сомневались в успехе захвата столицы. Брат Молы слал пессимистические письма из Каталонии. До середины июня колебался и сам Мола, так как понял, что если переворот не победит сразу, то страну ждет кровопролитная гражданская война. К тому же никак не клеились переговоры с карлистами. Последние требовали, чтобы их милиция сохраняла отдельное командование и действовала самостоятельно. К тому же они настаивали на сугубо монархических лозунгах восстания.

Не просто шли и переговоры с фалангой. К моменту запрета в ней насчитывалось около 25 тыс. членов, многие из которых прошли военную подготовку. Весной 1936 года, несмотря на аресты лидеров и многих функционеров среднего звена, фалангисты вдруг стали необычайно популярны среди высших слоев общества. Все те, кто хотел показать свою враждебность Народному фронту, с гордостью и вызовом называли себя фалангистами. Светские дамы щеголяли в вечерних платьях с эмблемой фаланги. Хосе Антонио Примо де Ривера сидел в тюрьме, но режим его содержания был настолько либеральным, что он через посещавших его сторонников без всякого труда руководил своей партией. Примо де Риверу раздирали сомнения относительно дальнейшего курса. Он никак не мог простить правым, что те не поддержали его кандидатуру на выборах в феврале 1936 года (Хосе Антонио набрал в Кадисе лишь 6965 голосов, а все кандидаты фаланги вместе взятые — 40 тысяч). Вождь фашизма решил сделать ход конем. Через сторонника центристской группы ИСРП Хуана Негрина (будущий премьер республики) он сделал предложение слить фалангу с социалистами в единую партию, лидером которой мог бы стать Прието. Но последний даже не стал вступать в какие-либо переговоры. Проект «национальной левой партии» с треском провалился.

Только после этого 29 мая 1936 года Хосе Антонио начал переговоры с Молой. Лидер фалангистов реагировал тем самым не только на продолжающиеся аресты членов своей партии, но и на заявления Касареса Кироги 6 и 14 мая, в которых фаланга объявлялась основным противником правительства Народного фронта (в какой-то мере это была стрельба из пушек по воробьям, так как фаланга продолжала оставаться небольшой и лишенной серьезного влияния партией). С момента своего основания фалангисты потеряли в уличных боях 70 человек и многие члены призывали к мщению. Но Хосе Антонио еще надеялся легально выйти из тюрьмы. Случай для этого представился во время уже упоминавшихся выше довыборов в Куэнке. Фалангисты просили правых предоставить для их «томящегося в застенках» вождя такое место в списке, которое бы гарантировало попадание в кортесы и, соответственно, иммунитет. Но тут неожиданно у Примо де Риверы появился конкурент в лице генерала Франко. Хитрый галисиец стал бояться, что заговор Молы постигнет та же участь, что и мятеж Санхурхо, с той лишь разницей, что амнистии путчистам уже не будет. Поэтому генерал решил обезопасить себя местом в парламенте. Такой ход вызвал негодование в рядах заговорщиков, и Франко после долгих уговоров снял свою кандидатуру. Если бы он этого не сделал, то фаланга опубликовала бы уже подготовленное заявление с осуждением трусости генерала. Правда, не попал в парламент и Хосе Антонио. Правительство объявило выборы в Куэнке (первый их тур был ранее аннулирован) продолжением первого тура. А это означало, что баллотироваться могут только кандидаты, набравшие 16 февраля в этом округе не менее 8 % голосов. Примо де Ривера, как мы помним, вообще баллотировался совсем в другом городе.

Толчок же к переговорам с Молой дало осуждение вождя фашистов 28 мая 1936 года за незаконное владение оружием (в его доме были найдены два заряженных пистолета). Хосе Антонио разбушевался прямо в зале суда. Он кричал, что оружие подброшено властями, кидался чернильницей в судебного клерка и порвал мантию адвоката. Это не помогло, и 5 июня 1936 года правительство перевело лидера фалангистов в тюрьму города Альбасете, так как получило сообщения, что фашисты готовят освобождение Примо де Риверы.

Надо было что-то делать, так как партия разваливалась из-за продолжающихся арестов. Многие вожди провинциальных организаций на свой страх и риск вступили в переговоры с путчистами самого разного толка. Сначала попробовали столковаться с карлистами, тем более, что оба течения объединяла стойкая неприязнь к любому парламенту и решимость к насильственным действиям. Лидер карлистской милиции Фал Конде предлагал Примо де Ривере паритетное представительство в будущей хунте. Так фалангистов еще никто не обхаживал. Однако фаланга и карлисты, даже объединив свои усилия, не могли надеяться на захват власти.

И осознание этой горькой истины вынудило Хосе Антонио вступить в контакт с Молой 29 мая. Несколько недель оба обменивались посланиями, причем Примо де Ривера опять пытался навязать армейской верхушке определенную политическую программу. Но как и в 1934 году, генералы ничем не хотели связывать себе руки. Потерявший терпение Примо де Ривера разослал 24 июня 1936 года циркулярное указание всем организациям фаланги, в которых прямо критиковал планы военных путчистов. Эти планы, по мнению вождя фалангистов, содержали в себе главную ошибку: военные полагали, что все беды Испании проистекают от некоторой неурегулированности внутриполитических отношений и стоит только взять власть сильному правительству, как все проблемы страны исчезнут сами собой. Поэтому, если фаланга примет участие в путче, подчеркивал Хосе Антонио, она исчезнет с политической сцены даже в случае его успеха, так как военные будут сотрудничать с прежними, полностью дискредитировавшими себя реакционными классами.

Но уже 29 июня Примо де Ривера издает прямо противоположные инструкции, согласно которым вожди провинциальных организаций должны сотрудничать с военными при сохранении своей самостоятельности. В случае особой необходимости не более одной трети фалангистской милиции каждого региона допускалось передавать под командование путчистов. От армии должно было быть получено твердое обещание передать власть гражданским лицам не позднее, чем через 3 дня после победы восстания.

Такой резкий поворот во взглядах Примо де Риверы объяснялся просто: сохранение власти Народного фронта грозило его партии гибелью, а свергнуть левых силой могла только армия.

Фалангисты потребовали от Молы назвать точную дату выступления. Генерал согласился и наметил путч на 9-10 июля, но 6 июля был арестован лидер фалангистов провинции Толедо Хосе Сайнц, у которого были найдены точные планы мятежа. Пришлось срочно менять дату. Хосе Антонио продлил действие своей инструкции от 29 июня до 12.00 20 июля.

Между тем не все ладилось и у самих военных. Свою первую директиву, составленную еще в апреле, Мола назвал «Цель, методы и пути» (генерал вообще слыл интеллектуалом и любил сочинять всяческие концепции). В документе прямо говорилось, что акция должна быть «крайне агрессивной», а всех политических противников надо сажать в тюрьму и подвергать примерному наказанию. 25 мая 1936 года Мола составил вторую директиву — конкретное распределение задач для всех высших командиров-путчистов. Планировалось захватить власть в провинциях и двинуться на Мадрид (победу в столице Мола считал маловероятной). Причем армейские части столичного гарнизона должны были сохранять показную верность республике и выступить из города якобы для подавления путчистов, к которым они на самом деле должны были присоединиться.

Молу тревожило, что, несмотря на все увещевания, с присоединением к заговору медлил не кто иной, как Франсиско Франко, который намечался на пост командующего мятежников в Марокко. Глядя на генерала, сомневались и многие другие офицеры. Герой марокканской войны по-прежнему боялся провала восстания. Он даже предложил руководить мятежом из Франции, куда он был готов переехать с Канарских островов.

Колебания Франко казались оправданными, когда правительство Кироги неожиданно затеяло кадровые перестановки в частях, дислоцированных в Марокко. Был снят с командной должности в Иностранном легионе полковник Ягуэ, которому был предложен пост военного атташе за границей. Но настырный полковник добился приема у Кироги и отстоял свою должность. Это был роковой просчет премьера, и, к сожалению, далеко не единственный. 3 июня глава Службы безопасности Алонсо Мальоль решил проверить самого Молу, неожиданно лично нагрянув в Памплону под видом поиска контрабандного оружия из Франции, якобы поступившего карлистам. Но Мола был предупрежден одним из офицеров полиции, сочувствующим заговорщикам, и Мальоль не смог обнаружить никаких компрометирующих материалов.

23 июня 1936 года Франко неожиданно обратился к Касаресу Кироге с длинным и путанным письмом, в котором в завуалированной форме содержалось предупреждение, что терпение армии подходит к концу. Генерал просил прекратить преследования «талантливых и преданных делу офицеров» (имея в виду и себя), намекая, что готов занять высокий пост в центральном аппарате вооруженных сил, чтобы навести там порядок. Потом, уже после начала мятежа, Франко объяснял, что хотел сбить премьера с толку. Но на самом деле, он все еще колебался и готов был встать на сторону республики, если это обеспечит его карьеру.

Кирога проигнорировал письмо Франко, чем, сам того не зная, заставил будущего «каудильо» и «генералиссимуса» сделать решающий выбор. Теперь Мола мог окончательно утвердить распределение ролей. На пост главы государства намечался Санхурхо, Франко соглашался на пост Верховного комиссара в Марокко.

К середине июня 1936 года о военном заговоре не говорил уже только ленивый. Прието обратился с просьбой к Кироге выдать рабочей милиции партий Народного фронта оружие (у социалистов Мадрида было около 15 тыс. бойцов, которых тренировали офицеры-республиканцы). Это требование поддержали коммунисты и военнослужащие левых взглядов. Но Кирога только посмеивался над «страхами», заверяя, что все под контролем (Прието он еще к тому же подозревал в стремлении занять кресло главы правительства).

16 июня правые партии в кортесах устроили дебаты по состоянию общественного порядка в стране. Лидер СЭДА Хиль Роблес сыпал цифрами, по которым выходило, что с февраля в Испании было разрушено 170 церквей (а еще 251 попытка сделать это не удалась до конца), убито в уличных боях 269 и ранено 1287 человек, состоялось 133 всеобщих и 218 локальных забастовок. Эти данные, конечно, были преувеличенными, но правых точность особо и не интересовала. Им важно было представить Испанию неуправляемой страной, где жизнь и имущество добропорядочных граждан каждый день подвергались смертельной опасности. Кстати, американский посол Бауэрс прямо писал, что основная масса «сведений» о беспорядках была клеветой. Он проехал в начале лета по Испании сотни километров и полагал, что это было не опаснее, чем путешествовать по США. Хиль Роблес требовал от правительства освобождения арестованных членов правых партий и прекращения цензуры прессы (она сохранялась еще со времен премьерства Портелы). Но настоящий вызов правительству бросил Кальво Сотело, как всегда, не стеснявшийся в резких выражениях. Он прямо сказал, что любой испанский военный был бы идиотом, если бы не поднялся «против анархии». Эта неприкрытая угроза вызвала взрыв эмоций среди фракций Народного фронта. Кирога был вынужден предупредить Кальво Сотело, что его выступления граничат с подрывной деятельностью. Позднее мятежники утверждали, что коммунисты, в частности Долорес Ибаррури, прямо в кортесах угрожали Кальво Сотело расправой. На самом деле Ибаррури, одна из немногих женщин в испанской политике, лишь сказала, что не надо делать ответственным за то, что может произойти (имелся в виду мятеж) какого-то господина Кальво Сотело, а надо начинать арестовывать истинных зачинщиков мятежа. Действительно, Кальво Сотело знал о заговоре только в общей форме и использовался путчистами вроде красной тряпки для правительства, которое он бичевал с присущим ему красноречием.

Между тем, находясь на пороге бездны, республика еще продолжала проводить реформы. 28 июня парламенту был представлен автономный статут Страны басков (важнейший документ, так как именно он перетянул консервативную Басконию на сторону республики в будущей войне) и в этот же день жители Галисии на референдуме одобрили свою автономию. Шла своим ходом внутренняя борьба в ИСРП. 30 июня кабальеристы пытались сорвать митинг Прието в Эсихе и в тот же день анархисты мешали выступлению Хосе Диаса и Ларго Кабальеро в Сарагосе.

29 июня состоялись маневры испанской африканской армии в Марокко, которые были использованы для последних репетиций переворота. Члены фаланги в Марокко наладили контакт с руководителем организации НСДАП в испанской зоне Марокко Адольфом Лангенхаймом и попросили организовать через немецкие фирмы кредиты и авиатранспорт для путчистов. Но тогда испанская армейская верхушка считала это излишним. Генералы надеялись победить быстро и без иностранной помощи.

Договорившись с фалангой, Мола никак не мог уломать упорных карлистов. В начале июля обе стороны разругались, казалось, окончательно, что и стало еще одной причиной отмены намеченного на 9-10 июля путча. Продолжавший находиться в Португалии Санхурхо все же сумел заставить карлистов и Молу продолжить консультации. В письме Моле Санхурхо в жесткой форме требовал после победы отмены всего законодательства республики в социальной и религиозной сфере и возвращения Испании «к тому, чем она всегда была». Правительство, по мнению Санхурхо, должно будет состоять только из военных, а либеральная и парламентская система должны быть уничтожены бесповоротно. Мола был потрясен, прочитав письмо Санхурхо, так как считал генерала (как и себя)… республиканцем! И вдруг оказалось, что перед ним фанатик-карлист из взгляды XIX века. «Подпись Санхурхо, но содержание [письма] не его», — воскликнул Мола и пока не стал доводить до карлистов содержание письма. Свара среди мятежников продолжалась, но она имела уже второстепенное значение. Даже карлисты понимали, что без армии любой мятеж будет подавлен за несколько часов.

Премьер Кирога продолжал упорно не замечать сгущающиеся над его головой тучи. Его не убедило сообщение мэра города Эстельи (баскского националиста), который детально рассказал о переговорах с Молой в монастыре Ираче 16 июня, в которых участвовал сам. Прието не переставал призывать со страниц своей газеты «Эль Либерал» всех левых быть начеку перед угрозой мятежа. А Кирога публично выразил доверие Моле и профинансировал из фондов правительства поездку офицеров кавалерии испанской армии на летние Олимпийские игры в Берлин (потом эти офицеры вернутся уже в воюющую Испанию и будут сражаться на стороне путчистов).

В начале июля в Испании началась пора отпусков. Матери отправляли своих детей на курорты (кто побогаче) или в профсоюзные здравницы (кто победнее). Они не знали, что расстаются на долгие годы, а может, и навсегда. Кабальеро отправился на конференцию Второго Интернационала в Лондон. Многие думали, что слухи о мятеже таковыми и останутся. Ведь предсказывали же путч военных 16 февраля как реакцию на победу левых. И что? Ничего ведь не случилось.

Как глупую шутку большинство граждан восприняло и захват 11 июля группой фалангистов одной из студий «Радио Валенсии», заявивших в прямом эфире, что через несколько дней начнется «синдикалистская революция». Правда, эта выходка вызвала большие демонстрации протеста и арест 15 фалангистов. Но к таким событиям испанцы уже привыкли.

А между тем уже на следующий день был запущен часовой механизм переворота, хотя даже его организаторы пока об этом не знали.

12 июля вечером четверо фалангистов убили выходившего из своего дома лейтенанта штурмовой гвардии Хосе Кастильо (он стоял на видном месте в черном списке Испанского военного союза, как человек левых убеждений, член РАВС и инструктор социалистической милиции). Близкий друг Кастильо — капитан гражданской гвардии Фернандо Кондес (социалист, приговоренный к 30 годам заключения за участие в событиях октября 1934 года) — поклялся отомстить и вместе со своими единомышленниками на служебной машине отправился искать какого-нибудь видного лидера правых, чтобы казнить его. Сначала хотели убить Гойкоэчеа, но не нашли его. Затем подумали о Хиль Роблесе, но тот отдыхал во Франции. Наконец офицеры подъехали к дому Кальво Сотело на улице Веласкеса. Надо сказать, что правительство Народного фронта предоставило всем видным политическим деятелям (в том числе и правым) вооруженную охрану. Случаю было угодно, что Кальво Сотело подозревал двух своих охранников в том, что они являются шпионами правительства, и по его требованию они были заменены как раз 12 июля.

Сначала охранявшие дом Кальво Сотело полицейские не хотели пропускать внутрь вооруженных людей. Но те предъявили служебные удостоверения и заявили, что приехали арестовать Кальво Сотело по приказу правительства. После этого им разрешили войти. У Кальво Сотело сразу возникли подозрения, но и его убедили документы гражданской гвардии. Лидер правых был человеком не робкого десятка и в душе был готов к мученической смерти за свою идею. В сопровождении двух друзей Кондеса он вышел на улицу, сел в машину, где его убили двумя выстрелами в затылок. На следующее утро труп политика со следами насилия был обнаружен на одном из мадридских кладбищ.

Правительство резко осудило убийство одного из лидеров оппозиции и арестовало 150 человек (среди них — 15 солдат из роты Кондеса). Последний не отрицал своей вины и хотел покончить жизнь самоубийством. Но Прието отговорил его: скоро все равно грянет мятеж и появится возможность геройски погибнуть на поле боя (так и произошло: Кондес погиб в первых боях с мятежниками в горах Сомосьерры).

Узнав о смерти Кальво Сотело, правые немедленно обвинили правительство в подготовке покушения. Напрасно Касарес Кирога демонстрировал свой приказ об освобождении Кальво Сотело из-под ареста, который он издал сразу же после того, как появились слухи о том, что лидера правых могут самочинно задержать.

На похоронах Кальво Сотело правые шли, подняв руки в фашистском приветствии, а Гойкоэчеа поклялся отомстить за его смерть. Правительство не знало толком, что делать. Были закрыты две правые газеты, призывавшие к беспорядкам, и одновременно несколько офисов НКТ. Президент кортесов Мартинес Баррио попытался заверить правых, что правительство обеспечит максимальную гласность в расследовании. Прието также выступил с осуждением насилия, хотя и напомнил, что от рук реакции в октябре 1934 года погибло без суда и следствия гораздо больше людей. То же самое говорил Хосе Диас, еще раз предупредивший, что «в Наварре, Бургосе, Галисии, части Мадрида и других местах готовится государственный переворот».

Смерть Кальво Сотело заставила карлистов примкнуть к военным путчистам, а последние, наконец, получили желанный предлог и освободились от мучивших их сомнений. Однако ложными являются утверждения последующей франкистской пропаганды, что именно убийство Кальво Сотело заставило армию подняться. Мы уже видели, что подготовка путча не прекращалась с февраля 1936 года. К тому же, зафрахтованный в Великобритании самолет, который должен был перевезти Франко с Канарских островов в Марокко, покинул берега Англии еще 11 июля, то есть за день до убийства Кальво Сотело.

16 июля Мола посетил Бургос и встретился там с генералом Доминго Батетом. На прямой вопрос последнего Мола ответил, что не примет участия в восстании. А в это время в разные концы Испании уже летели шифрованные телеграммы «17-го в 17. Директор», назначавшие путч на 17 часов 17 июля 1936 года («Директор» — псевдоним организатора мятежа Молы). К французской и португальской границам потянулись колонны дорогих легковых машин: «сливки общества» покидали Испанию.

Глава 7. «Над всей Испанией безоблачное небо»

Мятеж. 17–21 июля 1936 года

17 июля в 17–00 радиостанция города Сеута в Испанском Марокко передала: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это был сигнал для начала мятежа так называемой «африканской армии», т. е. частей испанских вооруженных сил, расквартированных в Марокко (45186 человек, в т. ч. 2126 офицеров). Это были элитные войска, имевшие боевой опыт. Здесь, в отличие от «армии полуострова» (собственно Испании) традиционно более тесными и демократичными были отношения между солдатами и офицерами, и многие из командиров пользовались заслуженным авторитетом. Помимо испанцев в африканской армии служили марокканцы (14 тысяч человек), отличавшиеся особой верностью начальникам и жестокостью в боях (они чем-то напоминали «Дикую дивизию» русской армии, ставшую оплотом корниловского мятежа в 1917 году). Марокканцы уже участвовали в боевых действиях в Испании, где хорошо запомнились массовыми зверствами при подавлении восстания в Астурии в октябре 1934 года. Коренные жители Марокко были далеки от перипетий испанской политической жизни. Республика была для них пустым словом, так как она ничего не изменила в их повседневной жизни. Участие же в мятеже сулило добычу (хотя некоторым совсем уж невежественным марокканцам мятежники платили жалованье потерявшими всякую ценность немецкими ассигнациями времен гиперинфляции начала 1920-х годов!) и повышение в звании. В силу этих причин марокканские части на протяжении всего периода гражданской войны были лучшими ударными войсками мятежников и первоначально внушали своим противникам ужас. Марокканцы составляли личную гвардию ставшего позднее вождем мятежа Франко. После истощения людских ресурсов испанской части Марокко мятежники в нарушение норм международного права вербовали наемников во Французском Марокко (некоторые взятые в плен республиканцами марокканцы ни слова не понимали по-испански и твердили только «мерси»).

Коммунисты предлагали официально признать если не независимость, то широкую автономию Марокко, чтобы перетянуть марокканцев в республиканский лагерь. Благодаря их усилиям взятые в плен марокканцы через некоторое время смогли без риска для жизни передвигаться по улицам (сначала были нередкими случаи линчевания «мавров» в отместку за чинимые ими зверства). Но в целом социалисты и члены республиканских партий считали жителей Марокко «не дозревшими» до независимости и откладывали решение этого вопроса до конца войны. Это было на руку мятежникам, не скупившимся на самые широковещательные обещания (итальянцы, например, даже организовали массированную радиопропаганду в поддержку «защитника всех правоверных Бенито Муссолини»). На стороне путчистов стояли и влиятельные духовные мусульманские авторитеты Марокко.

Другой ударной силой африканской армии был Иностранный легион (11 тысяч человек), который был основан 31 августа 1920 года и официально именовался «Tercio de Extranjeros» (т. е. «треть иностранцев»). Такое странное название имеет свои корни в XVI веке: тогда «третями» назывались полки испанской армии во Фландрии, которые делились на три группы (копьеносцев, арбалетчиков и аркебузеров). Иностранный легион делился на батальоны, называемые «бандерами». Сразу же после создания легиона первую «бандеру» возглавил молодой майор Франсиско Франко. В легион вербовали наемников из других стран, бывших не в ладах с законом. Первый командующий легионом майор Мильян Астрай называл своих подчиненных «женихами смерти». В «терсио» царила жесткая дисциплина (иначе держать в повиновении служивших там «отморозков» было просто невозможно). Расстрелы полагались не только за дезертирство, но и за малейшие нарушения воинской дисциплины. За годы гражданской войны легион вырос с 8 до 18 «бандер». В боях на стороне мятежников погибло 10000 легионеров, 35000 было ранено, а 6000 бойцов легиона стали инвалидами.

Путч в Марокко начался уже 16 июля, когда восстал батальон марокканских войск. Но еще 17 июля командир гарнизона Мелильи генерал Ромералес говорил своему адъютанту, что «можно спать спокойно». Хотя еще до передачи сеутской «метеосводки» правительству в Мадриде стало известно, что механизм мятежа уже запущен. Премьер Кирога позвонил командующего испанскими войсками в Марокко генералу Гомесу Морато, находившемуся в портовом городе Лараче и спросил, не происходят ли какие-то особенные события в Мелилье. Морато был удивлен странным вопросом, он ничего не знал. Кирога приказал генералу немедленно направиться в Мелилью и лично доложить о положении в столице протектората. Такой же приказ получил и Ромералес, который распорядился провести обыск в помещении Географической пограничной комиссии, где находилась штаб-квартира путчистов. Мятежникам пришлось начать действовать. Вызванный ими на подмогу взвод Иностранного легиона около 5 часов вечера арестовал военнослужащих, посланных Ромералесом. Легионеры и марокканцы из соседних населенных пунктов захватили Мелилью.

На улицах города появились воззвания мятежников, в которых от имени генерала Франко говорилось, что целью армии является исключительно наведение порядка в стране. Ромералес был арестован. Когда Гомес Морато приземлился на аэродроме, его постигла та же участь.

Полковник Ягуэ (до прилета Франко с Канарских островов он командовал мятежниками в Марокко) послал телеграммы Моле и Франко, где оповещал их об успешном начале путча. Ягуэ (1891–1952), которому выпала сомнительная честь сделать первые выстрелы самой кровавой войны в истории Испании, в очень молодом возрасте поступил в военную академию и по ее окончании попросился в Марокко, где был многократно ранен и отмечен наградами за храбрость. Еще в академии он познакомился с Франко и по его протекции был назначен командующим африканскими войсками, подавлявшими восстание в Астурии. Ягуэ был одним из немногих высших офицеров испанской армии — членов фаланги (причем Ягуэ вступил в нее практически с момента основания и был личным другом Хосе Антонио Примо де Риверы). Ягуэ был лично предан Франко и был готов выполнить любой его приказ.

Рабочие Мелильи пытались захватить оружие и организовать всеобщую забастовку, но мятежники быстро подавили сопротивление безоружных сторонников Народного фронта, которые отстреливались из немногих револьверов, находившихся в их распоряжении.

В 5 часов вечера 17 июля в кабинет Ромералеса опять позвонил Кирога. Подошедший к телефону командир путчистов в Мелилье подполковник Соланс хладнокровно солгал премьеру, что в городе все спокойно. Именно в это время марокканцы добивали последних защитников Народного дома (штаб-квартиры социалистов) в Мелилье. К 9 часам вечера Мелилья была в руках восставших.

В Тетуане путчисты под началом полковника Сайенса де Буруаги к вечеру овладели городом. В это время исполняющий обязанности верховного комиссара Испании в Марокко Альварес Буилья пытался связаться по телефону с Кирогой, который ранее приказал ему сопротивляться мятежникам любой ценой. Но в 2 часа ночи 18 июля здание верховного комиссариата уже находилось под контролем противников республики. В 11 вечера 17 июля Ягуэ вывел войска на улицы Сеуты и захватил город уже к полуночи.

Первая осечка мятежников произошла, когда аэродром близ Тетуана — Сания-Рамель — под командованием майора Лапуэнте (двоюродный брат Франко) отказался примкнуть к путчу и подтвердил верность республике. С рассветом в субботу 18 июля аэродром был взят марокканцами, а Лапуэнте расстрелян (Франко был в курсе, но отказался помиловать родственника). Путчистам сопротивлялась и база гидросамолетов в Аталойоне под командованием капитана Ларета. Только прибытие подкреплений решило исход боя в пользу мятежников. Ларет, двое младших лейтенантов и 95 солдат были захвачены в плен и многие из них были убиты на месте.

Серьезные бои разгорелись в городе Лараче, где группы рабочих и офицеров стойко оборонялись в здании почты и телеграфа на протяжении нескольких часов.

18 июля под властью республики в Испанском Марокко находился только аэродром Сания-Рамель. Прежде чем сдаться превосходящим силам мятежников, его защитники уничтожили запасы горючего и вывели из строя 7 самолетов.

В Испанском Марокко было объявлено военное положение, и начались повальные аресты и пытки активистов партий Народного фронта. Тюрем не хватало и пришлось организовать концентрационный лагерь близ Тетуана. Тем не менее, рабочие организации объявили всеобщую забастовку в крупных городах протектората. Путчистам пришлось использовать воинские части для обслуживания электростанций, транспорта и банков.

Ромералес и Буилья были хладнокровно расстреляны. Тем самым путчисты как бы говорили, что готовы идти до конца.

Вечером 17 июля Кирога ответил отказом на просьбы руководителей партий Народного фронта выдать рабочим оружие. Он считал, что события в Марокко всего лишь безрассудная выходка нескольких реакционных полковников и мятеж будет подавлен в считанные дни (примечательно, что в 1932 году Кирога настаивал на приведении в исполнение вынесенного мятежному генералу Санхурхо смертного приговора, в то время как социалисты стояли за помилование).

18 июля многие мадридские газеты сообщили о мятеже африканской армии и о том, что правительство республики контролирует положение и уверено в скорой победе. Некоторые СМИ писали даже, что восстание потерпело неудачу. В конце дня 18 июля правительственное коммюнике безапелляционно заявляло: «Можно считать, что враждебное движение против Республики подавлено». В заявлении, переданном кабинетом министров в прессу в 3 часа 10 минут того же дня, говорилось, что восстание «не встретило на Пиренейском полуострове никакой поддержки».

А между тем в 2 часа дня 18 июля генерал Гонсало Кейпо де Льяно поднял мятеж в столице Андалусии — Севилье, о чем в Мадриде стало известно около 7 часов вечера.

Андалусии в своих планах мятежники придавали ключевое значение. Именно используя эту провинцию как базу, африканская армия должна была развернуть наступление на Мадрид с юга, встретившись в столице с войсками Молы, которые изготовились для броска на столицу с севера. Но если Андалусия была ключом к успеху путча, то Севилья была ключом к Андалусии. Севилья неспроста (как и Мадрид) именовалась «красной». Наряду с Барселоной она была давней цитаделью анархизма. Здесь еще в 1920-е годы появилась сильная организация компартии, возглавляемая бывшим лидером профсоюза булочников Хосе Диасом, занимавшим в 1936 году уже пост генерального секретаря ЦК КПИ.

Мятежники считали гарнизон города ненадежным, так как севильские военные не очень хотели ввязываться в разные авантюры после позорного провала в Севилье мятежа Санхурхо. Моле даже не удалось найти вождя мятежа из рядов севильского гарнизона, поэтому «красную Севилью» поручили командующему корпусом карабинеров генералу Гонсало Кейпо де Льяно (1875–1951). Он окончил академию кавалерии и успел повоевать на Кубе, а затем уже более активно — в Марокко. В 1930 году этот генерал-масон примкнул к республиканскому заговору против монархии и после его подавления 15 декабря 1930 года бежал в Португалию. Благодаря своей принадлежности к масонам (первое временное правительство республики в большинстве состояло из «вольных каменщиков») Кейпо де Льяно получил пост генерала-капитана (т. е. военного губернатора) Мадрида, что свидетельствовало о полном доверии новых властей к генералу. Но Асанья, как мы помним, вскоре отменил должности генерал-капитанов и Кейпо де Льяно затаил обиду на неблагодарную республику. Став главой корпуса карабинеров, генерал активно перемещался по стране (он хвалился, что «намотал» на машине 25 тысяч километров), не вызывая подозрения. К заговору Молы он примкнул, как уже упоминалось выше, после отставки своего друга президента республики Алкала Саморы.

Высокий, с отливающими металлом серыми глазами и лихо закрученными усами Кейпо де Льяно был человеком, чья смелость граничила с безрассудством, а язык часто опережал мысли. Рано утром 18 июля он прибыл в город Уэльву из Малаги, где оставил жену и четырех детей. Заверив гражданского губернатора в своей преданности республике, он отправился в Севилью и был в городе около полудня. В столице Андалусии стояла сорокоградусная удушающая жара, но город бурлил, обсуждая мятеж в Марокко. По Севилье ходили невооруженные рабочие патрули. Народный фронт чувствовал себя хозяином положения, богатые кварталы затаились, ожидая «бесчинств красных». Армия оставалась в казармах, и военные в форме боялись выйти за их пределы.

Одетый в штатское Кейпо де Льяно вместе с адъютантом и еще тремя офицерами явился к начальнику гарнизона, филиппинскому метису генералу Фернандесу Вилья Абрилье и предложил ему примкнуть к мятежу. Встретив отказ, Кейпо де Льяно вернулся в свой отель, переоделся в генеральскую форму и вернулся к Абрилье. Не моргнув глазом, он заявил ошарашенному генералу, что армия контролирует уже всю Испанию, и арестовал его. Абрилья не оказал никакого сопротивления. Не теряя времени, Кейпо де Льяно отправился в казармы пехотного Гранадского полка и столь же легко арестовал его командира. Аэродром Севильи был захвачен генералом… по телефону, при помощи все той же беспардонной лжи об успехе переворота по всей стране. Но и после столь ошеломляющей удачи у Кейпо де Льяно было всего 100 верных ему военнослужащих. Пришлось освободить из тюрьмы 15 фалангистов. Потом подошли еще 25 карлистов-добровольцев. Этих сил хватило, чтобы занять здание севильского радио. В 10 часов вечера Кейпо де Льяно в первый раз обратился по радио к населению города (потом эти обращения, не имевшие аналога по цинизму и использованию нецензурных выражений, станут регулярными). Иногда генерал, находясь в нетрезвом состоянии, выбалтывал даже военные планы франкистов. Франко не любил Кейпо де Льяно, и тот платил ему взаимностью.

Свою первую речь Кейпо де Льяно закончил словами «Да здравствует Республика!». Затем прозвучал республиканский гимн («песнь Риего»). Генерал опять врал в своем выступлении, называя себя хозяином Севильи. К вечеру 18 июля он контролировал только центр города.

Первоначальная ошеломленность лидеров партий Народного фронта (сказывалось республиканское прошлое генерала) сменилась решимостью задавить путч в зародыше. Когда еще 18 июля Кейпо де Льяно вывел войска на улицу, они кричали: «Да здравствует Республика!», но это уже никого не могло обмануть. В Севилье начали формироваться отряды рабоче-крестьянской милиции, которым катастрофически не хватало оружия. В наличии имелось только 80 карабинов, которые на свой страх и риск передали рабочим офицеры штурмовой гвардии, сохранившие верность республике. Делегация рабочих во главе с коммунистами пришла к гражданскому губернатору Севильи с настоятельной просьбой выдать оружие. Но глава города отказался, ссылаясь на отсутствие указаний из Мадрида. С 3 до 5 часов пополудни в столице Андалусии шли бои между штурмовой гвардией и путчистами. Исход сражения в пользу последних решил примкнувший к Кейпо де Льяно артиллерийский полк. Закрепившимся в здании телефонной станции и отеле «Инглатерра» штурмовым гвардейцам была обещана жизнь в случае капитуляции. Но сразу же после сдачи большинство из них было расстреляно.

Рабочие организации Севильи объявили всеобщую забастовку. В предместьях стали возводиться баррикады. К крестьянам соседних сел были посланы курьеры за помощью.

Кейпо де Льяно вряд ли смог бы своими силами захватить весь город. К тому же губернатор другого важного андалусского центра Уэльвы 19 июля послал на помощь севильцам отряд гражданской гвардии, к которому примкнула колонна шахтеров с рудников Рио-Тинто. Но у самой Севильи гражданские гвардейцы разгромили шахтеров и перешли на сторону мятежников. Наконец, 20 июля на севильский аэродром Таблада прибыли первые отряды Иностранного легиона из Марокко. В рабочих кварталах города началась настоящая резня. На штыки и сабли насаживали по два человека. Мужчин сбрасывали с балконов, женщин насиловали. И все же рабочие кварталы Севильи держались до 24 июля, когда часть их уже превратилась в развалины от систематических артиллерийских обстрелов. Была прекращена и всеобщая забастовка: Кейпо де Льяно просто пригрозил расстрелять каждого, кто не выйдет на работу. Подводя итог своей деятельности по захвату власти в Севилье, генерал-масон хвалился, что 80 % женщин Андалусии надели или наденут траур.

В крупнейшем порту Андалусии — Кадисе 19 июля высадились марокканцы и легионеры. К 25 июля сопротивление рабочих города было окончательно сломлено. Но до этого мятежникам пришлось пережить в Кадисе немало неприятностей. Как только в городе стало известно о мятеже африканской армии, гражданский губернатор (майор артиллерии) арестовал генерала Варелу, который должен был возглавить мятеж в городе. Но в полдень 18 июля Варела был освобожден из заключения генералом Лопесом Пинто и сразу объявил в Кадисе военное положение. Профсоюзы ответили всеобщей забастовкой. Гражданский губернатор вместе с некоторыми военнослужащими и моряками при поддержке 300 рабочих закрепился в своей резиденции. Не сдавался и муниципалитет. Кадисское радио призвало народ к борьбе с мятежниками. В городе выросли баррикады. Как и в Севилье, у защитников республики практически не было оружия. В этой обстановке эсминец «Чуррука» в 6 часов утра 19 июля высадил в кадисском порту батальон марокканских войск и эскадрон кавалерии. Во второй половине дня эти части взяли штурмом резиденцию гражданского губернатора, который был сразу же расстрелян. 21 и 22 июля рабочие вместе с моряками военных кораблей «Кановас» и «Лауриа» пытались комбинированным ударом овладеть арсеналом Кадиса, но мятежники-офицеры с «Лаурии» узнали об этом плане и обстреляли «Кановас».

18 июля рабочие просили губернатора другого важного андалусского города Альхесирас выдать хотя бы 500 винтовок, чтобы отбить ожидаемую всеми высадку африканских войск. Но здесь гражданский губернатор был заодно с мятежниками и вывел на улицы города войска. Высадившиеся в Альхесирасе 19 июля мятежники из Марокко быстро подавили сопротивление.

В Кордове все произошло еще легче для мятежников. Военный губернатор города полковник Каскахо вывел на улицы войска и направил орудия на резиденцию гражданского губернатора. Этого хватило для победы заговорщиков, которые, тем не менее, обрушили на город чудовищные репрессии.

Военный губернатор Гранады генерал Кампинс долго колебался. Сначала он даже согласился выдать оружие рабочим организациям, но потом отказался от своих слов. Два дня мятежные офицеры уговаривали Кампинса примкнуть к ним, но, потеряв терпение, арестовали его и вывели войска из казарм. Сопротивление рабочих в квартале Альбаисин было жестоко подавлено артиллерией. Генерал Кампинс, человек консервативных убеждений, тем не менее, оказался одним из немногих генералов испанской армии, отказавшихся нарушить присягу. Он был арестован путчистами 24 июля, предан военному суду и казнен 15 августа 1936 года. В Гренаде мятежниками был расстрелян и великий испанский поэт Гарсиа Лорка.

Захватив два важнейших порта юга Испании — Кадис и Альхесирас, мятежники проиграли в другом портовом городе — Малаге. 18 июля генерал Патксот объявил город на осадном положении и часть мятежных войск окружила резиденцию гражданского губернатора, наведя на нее несколько пушек. Казалось, что все идет так же гладко, как в Кордове. Но вечером того же дня оставшийся верным республике отряд штурмовой гвардии вооружил рабочих. Штурмовые гвардейцы и рабочие попытались убедить отряд гражданской гвардии выступить против мятежников. Но гражданские гвардейцы не решились примкнуть ни к той, ни к другой стороне. Заколебался и генерал Патксот, напрасно ждавший прибытия африканских войск. Вооруженные рабочие ходили по улицам, но солдаты, получившие приказ обыскивать всех и изымать оружие, боялись к ним подойти.

Ночью рабочие окружили оставшиеся в казармах войска, и подошли к той группе мятежников, которая держала под прицелом резиденцию гражданского губернатора. В 3 часа утра началась атака казарм, в которой рабочих поддержали штурмовая гвардия и морская пограничная охрана. Большинство солдат сдалось в плен, Патксот капитулировал. Победившие рабочие радостно встретили вошедший в порт Малаги военный корабль «Санчес Баркаицтеги», сдавший на берег пленных мятежных офицеров.

Но Малага была отрезана мятежниками от остальной республиканской территории. 19 июля колонны рабочих, поддержанные флотом, отбили у путчистов ключевой город Мотриль и восстановили сухопутную связь с территорией республики. Не ограничившись этим успехом, рабочая милиция выслала три колоны по направлениям к Гранаде, Севилье и вдоль побережья. Мятежники упустили инициативу, и на юге-востоке Испании стала устанавливаться линия фронта.

В Альмерии лидеры местных организаций Народного фронта были еще 17 июля предупреждены бежавшими из казармы карабинерами о скором начале мятежа. Рабочие и несколько штурмовых гвардейцев стали укреплять резиденцию гражданского губернатора, хотя и ее защитникам очень не хватало оружия (было несколько старых винтовок и охотничьих ружей, а также петарды, изготовленные шахтерами).

18 июля, действуя по заранее разработанному плану, мятежники вывели на улицы часть 71-го пехотного полка, а также бойцов гражданской и присоединившейся к ним штурмовой гвардии. Атака путчистами здания гражданского губернатора была неудачной, но им все же удалось захватить радиостанцию и Народный дом. И вдруг наступил перелом: к Альмерии пробились солдаты ВВС, а также крестьяне окрестных сил, отбившие оружие в казармах воинской части в 10 километрах от города. Сопротивление путчистов было быстро подавлено, и в их руках осталась только радиостанция. 21 июля в порт Альмерии вошел республиканский корабль, предъявивший засевшим в здании радиостанции гражданским гвардейцам ультиматум. Под дулами корабельных орудий те сразу же капитулировали. После подавления мятежа республиканцы сформировали батальоны милиции, которые вместе с соратниками из Малаги отбили Мотриль и стали угрожать Гранаде.

В городе Хаэн мятеж был практически сорван, так как рабочие упредили путчистов в развертывании сил. Правда, часть гражданской гвардии, заявив о преданности республике, укрылась вместе с семьями в монастыре Святой Девы Марии и стала ждать подхода марокканцев.

Итак, итог военного мятежа в Андалусии вроде бы говорил о примерном равенстве сил противоборствующих сторон. Четыре из восьми главных городов провинции были захвачены мятежниками (Севилья, Гранада, Кордова и Кадис), а четыре остались за республикой (Малага, Уэльва, Хаэн, Альмерия). Но все же в стратегическом смысле победу одержали путчисты. Они выполнили свою главную задачу — создали на юге Испании надежный плацдарм для высадки африканской армии. Сельские районы Андалусии были враждебны мятежникам не меньше, чем города. Многие крестьяне не понимали значения таких слов, как коммунист или фашист, но когда они слышали, что идет борьба с ненавистной им гражданской гвардией (она поддержала мятеж практически повсеместно), то сразу же с огромным воодушевлением присоединялись к республиканцам.

Мятеж в Андалусии, наконец-то, открыл глаза премьеру Кироге: речь шла не об изолированном выступлении частей в Марокко, а о полномасштабном военном перевороте. Но правительство упорно отказывалось выдать рабочим партиям оружие.

Кирога лишь утвердил несколько декретов. По первому из них смещались со своих постов генералы Франко, Кейпо де Льяно, Кабанельяс, Гонсалес Лара и Годед. Второй декрет объявлял распущенными все воинские части, принявшие участие в мятеже, а третий отменял объявленное мятежниками военное положение (на республиканской территории оно не вводилось).

В 9 часов вечера 18 июля руководство ИСРП и КПИ выступило с совместным заявлением, в котором всех членов рабочих партий призвали предоставить себя в распоряжение своих территориальных организаций и требовать от правительства разрешения принять участие в подавлении мятежа. Но коммунистам и социалистам, стремившимся не давить на правительство, все труднее и труднее было сдерживать эмоции своих сторонников. Толпы людей заполнили улицы Мадрида. Все требовали одного — оружия. Делегация Народного фронта вновь посетила Кирогу. Уставший премьер махнул рукой и дал наконец «добро» на раздачу оружия, а сам подал в отставку. Промедление Кироги с вооружением народа обеспечило успех мятежа, который охватывал своим пламенем все новые и новые районы страны.

Если Андалусия была, как уже говорилось, плацдармом для высадки наиболее ударных сил мятежников из Марокко, то все-таки от Севильи или Кадиса надо было еще преодолеть 400–500 километров до Мадрида. С севера Испании или из ее сердца — Кастилии это можно было сделать гораздо легче. Поэтому в первые дни мятежа его успех зависел от того, чего сможет добиться «Директор» (т. е. Мола) на Пиренейском полуострове. Может, марокканцы не понадобятся вообще?

Начало восстания в зоне «Директора» было многообещающим. В Наварре и ее столице Памплоне мятеж имел характер почти народного праздника. На улицы городов вышли карлистские отряды «рекете» и под колокольный звон церквей просто отменили республику. Сопротивления практически не было. Наварра стала, как и предполагалось, единственной частью Испании, где у мятежников была поддержка населения. Тем большего уважения заслуживает позиция командующего гражданской гвардией Памплоны Родригеса Меделя, который сохранил верность республике и заплатил за это жизнью. В годы гражданской войны карлисты были наиболее фанатичными бойцами армии мятежников. На груди у них было вытатуировано «сердце Христово» (у других его изображение было нашито на плащах) и «Рекете» почти не сдавались в плен, веря, что после геройской смерти господь заберет их в рай.

В столице консервативной Старой Кастилии Бургосе республиканские власти успели арестовать главу мятежников генерала Гонсалеса де Лару. Со своей стороны, восставшие офицеры взяли под стражу приехавшего из Мадрида генерала Мену. Рабочие тщетно требовали оружия от гражданского губернатора. Ночью 18 июля был также арестован путчистами командующий VI-м военным округом (с центром в Бургосе) генерал Батет, заплативший тем самым за свою доверчивость Моле. С арестом гражданского губернатора исход борьбы в Бургосе был решен в пользу «Директора».

В ночь на 18 июля в городе Вальядолид мятежные генералы Саликет и Понте прибыли к командующему VII-м военным округом генералу Молеро и потребовали от него сложить свои полномочия. В ответ храбрый генерал вскрикнул «Да здравствует республика!» и был сражен пистолетными выстрелами. В завязавшейся перестрелке погибло 3, и было ранено 5 офицеров. Утром генералы-мятежники объявили в Вальядолиде военное положение, на что рабочие ответили всеобщей забастовкой. То было время жизненного выбора многих людей. Если гражданской губернатор Вильядолида в панике бежал из города, то командующий гражданской гвардией полковник Вильена заплатил жизнью за верность присяге. Забаррикадировавшись в Народном доме, активисты левых партий и профсоюзов пытались отбиваться от мятежников случайно попавшим в их руки оружием, но были сметены артиллерией. Леон и Старая Кастилия — зерновые житницы Испании — попали под контроль восставших. В отличие от «красной» Андалусии, здешние крестьяне, находившиеся под сильным влиянием церкви, хотя и не оказали сопротивления, но и помогать новой власти не торопились.

Мола серьезно опасался за развитие событий в Арагоне, столица которого Сарагоса была признанным оплотом анархистов. Здесь, как и в Севилье, пришлось действовать обманом. Командующий V-м военным округом со штаб-квартирой в Сарагосе генерал Мигель Кабанельяс (1872–1938) был не менее колоритной личностью, чем Кейпо де Льяно. Опытный кавалерист, он стоял у истоков формирования первых марокканских частей испанской армии. В 1921 году, будучи уже генералом, Кабанельяс участвовал в операциях по завоеванию потерянной после катастрофы под Аннуалем территории Марокко. Примо де Ривера отправил Кабанельяса в резерв, после чего последний принял участие в военном заговоре против диктатуры. Участвовал генерал и в республиканском движении, за что сразу же после свержения Альфонса XIII был назначен генерал-капитаном Андалусии, а потом сменил Санхурхо на посту командующего гражданской гвардией. В 1934 году Кабанельяс даже стал депутатом кортесов от радикальной партии. Как и Кейпо де Льяно, Кабанельяс был масоном. Его биография настроила многих функционеров рабочих организаций Сарагосы весьма благодушно. Генерал заверил Кирогу уже после начала мятежа в Марокко в своей безусловной верности республике. Но 18 июля он арестовал генерала авиации Нуньеса дель Прадо, присланного из Мадрида принять командование гарнизоном Сарагосы (интересно, что генерал Нуньес дель Прадо был приближенным Альфонса XIII и только после его свержения, хотя и не сразу, принял республику). Кабанельяс расстрелял Нуньеса дель Прадо и 19 июля в 4 часа утра ввел в Сарагосе военное положение. Гражданский губернатор был арестован, а на улицах появились расклеенные воззвания Кабанельяса, в которых говорилось о…демократических традициях генерала и его преданности «Испании и Республике». НКТ и ВСТ объявили всеобщую забастовку, но у рабочих не было оружия. Многие анархо-синдикалисты были сбиты с толку, центр организации сопротивления отсутствовал. «Республиканец» Кабанельяс расстрелял в Сарагосе более двух тысяч человек.

Таким образом, довольно легко мятежники завоевали на свою сторону центр Испании. На такой же блицкриг надеялся Мола и в Стране басков, где националистическое движение, в отличие от каталонского, было религиозным и умеренным в социальных требованиях. Правда, города Басконии считались давней цитаделью социалистов, но пример Сарагосы и Севильи давал мятежникам, казалось, неплохие шансы на успех. Однако в столице Страны басков Бильбао мятеж так толком и не начался. Гражданская и штурмовая гвардия остались верными республике, а начальник гарнизона Бильбао подполковник Видаль Мунаррис арестовал мятежных офицеров, не дожидаясь, пока те начнут действовать.

«Директор» крупно просчитался. Баскские националисты, хотя и не вошли в Народный фронт, но понимали, что только республика может удовлетворить их национальные чаяния. Баскония стала также, пожалуй, единственным местом в Испании, где республику поддержала церковь. В Басконии сложился по сути дела даже не Народный, а общенациональный фронт против мятежников.

Но Мола все же не хотел отступать без боя. Жестокие бои развернулись в центре одной из провинций Страны басков — Гипускоа — Сан-Себастьяне. 19 июля там проходил провинциальный съезд ВСТ. Узнав о мятеже, его делегаты решили вернуться на места.

Многие добыли оружие, несмотря на запрет гражданского губернатора. Войска в Сан-Себастьяне находились в казармах и власти решили направить несколько колонн рабочих и штурмовых гвардейцев для взятия города Витория, где был арсенал с 20 тысячами винтовок. Когда рабочие покинули Сан-Себастьян, его гарнизон восстал и начал захватывать основные учреждения города. Узнав об этом, рабочие колонны вернулись и с помощью штурмовых гвардейцев к 23 июля очистили от путчистов центр города, блокировав их остатки в гостинице «Мария Кристина». Путчисты положили взятых ими в плен республиканцев как мешки с песком к решеткам парка, окружавшего отель, и под прикрытием этого живого щита стали отстреливаться. Многие пленные были убиты, другие лежали под огнем раненые и истекали кровью. 24 июля мятежники капитулировали. Как и в Малаге, рабочая милиция Сан-Себастьяна сформировала несколько колонн, освободивших соседние населенные пункты. Совместно с коммунистами, социалистами и штурмовыми гвардейцами геройски сражались члены организации молодых баскских спортсменов (т. е. «мендигоксалес»).

Расположенный западнее Сан-Себастьяна прибрежный город Сантандер остался верен республике, и там не было сделано ни единого выстрела.

Если Страна басков стала для путчистов неожиданным и горьким разочарованием, то в Астурии мятежники с самого начала настраивались на жестокую борьбу. После подавления восстания 1934 года на территории Астурии был создан специальный военный округ, где были дислоцированы элитные армейские части. Командующим округом был полковник Антонио Аранда (1888–1979). Уже в 13 лет он поступил кадетом в пехотную академию Толедо. Воевал в Марокко, где за особые заслуги был произведен в майоры в 1916 году. В 1934 году правые республиканские власти поручили Аранде разработку плана борьбы с возможным восстанием. После подавления Астурийского восстания Аранду оставляют в провинции командиром горнострелковой бригады. Как Кабанельяс и Кейпо де Льяно, Аранда был масоном. Ему удалось втереться в доверие к республиканским властям, которых он не раз с пафосом заверял в своей преданности. Аранде покровительствовал сам Прието.

Мола, не надеявшись на крупные успехи в Асурии, рекомендовал Аранде держать оборону в Овьедо и дожидаться подхода сил мятежников из Леона и Старой Кастилии.

17 июля, после того, как стали поступать известия о мятеже в Марокко, тысячи рабочих и шахтеров в Овьедо и Хихоне создали объединенные комитеты, куда вошли не только социалисты и коммунисты, но и анархо-синдикалисты. В Овьедо образовался центральный комитет (явно копировавший ревком 1934 года), который 18 июля потребовал у Аранды выдать рабочим оружие. Тот говорил, что не возражает, но ссылался на запрет центрального правительства в Мадриде. Полковник заверил, что стоит на стороне республики и в Овьедо все будет спокойно. Одновременно Аранда концентрировал в казармах вооружение и вызвал в Овьедо 6 рот гражданской гвардии. Пехотные полки Овьедо и Хихона получили дополнительные пулеметы.

В это время из Мадрида позвонил Прието и попросил срочно прислать на помощь столице вооруженных шахтеров. Аранда воспользовался этим и убедил провинциальный комитет организовать несколько колонн рабочих. Он даже выделил около сотни винтовок и 2 пулемета. Остальное оружие, заверил Аранда, рабочие получат по пути в Мадрид в городе Леон. Коммунисты не доверяли полковнику и предлагали остаться в Овьедо, но социалисты все-таки решали, что вооруженная помощь в данный момент нужнее столице. 18 июля в полночь пять тысяч шахтеров двинулись на Мадрид: одна колонна ехала на автомашинах, другая параллельно первой по железной дороге. Головной отряд, насчитывавший сначала 1300 человек, пополнялся по дороге и скоро вырос до 2500 бойцов. На вооружении рабочих, кроме упоминавшихся 100 винтовок и двух пулеметов, было еще два грузовика динамита.

19 июля утром шахтеры прибыли в Леон. Начальник военного гарнизона генерал Гомес Каминеро остался верным республике и, хотя и не без колебаний, все же выдал рабочим 750 винтовок и несколько пулеметов. В тот же день шахтеры отправились дальше к югу, вступив на территорию, которую уже контролировали мятежники. С боем был взят город Бенавенте. Но в это время поступили сведения о мятеже Аранды в Овьедо, который осмелился выступить только тогда, когда шахтеры покинули пределы Астурии. Полковник вызвал к себе в казарму лидеров социалистов и коммунистов якобы для переговоров о совместных действиях. Но как только рабочие вожаки попались на эту удочку, они были сразу же арестованы, а затем расстреляны. Одновременно во дворе казармы были хладнокровно убиты сотни рабочих, ожидавших раздачи оружия. Не теряя времени, Аранда вывел войска на улицы и овладел центром города. Рабочие отступили на окраины. Но попытка мятежников прорваться к Хихону была отбита, и шахтерские отряды стали стягивать кольцо окружения вокруг астурийской столицы.

Узнав о предательстве Аранды, шахтерские колоны, двигавшиеся на Мадрид, повернули обратно. В Леоне в это же время уже восстали войска. В городе Понферраде рабочая колонна понесла большие потери. Тамошние гражданские гвардейцы, дав клятву верности республике, неожиданно открыли огонь из пулеметов по отдыхавшим на улицах города рабочим. И все же 21 июля колонна возвратилась в Астурию, где в городе Трубия захватила стрелковое оружие и несколько пушек. 24 июля наступавшие шахтеры прорвали оборону Аранды вокруг Овьедо и овладели высотой Монте-Наранхо, которая господствовала над городом. Аранда оказался в осаде, продолжавшейся до 17 октября 1936 года, когда к Овьедо со стороны Галисии пробили узкий коридор марокканцы.

Остальная часть Астурии прочно находилась в руках республики. Рабочая милиция не смогла взять Овьедо, так как большинство ее бойцов имело на вооружении допотопные французские винтовки времен Парижской коммуны с 5–6 патронами на каждый ствол. Было мало пулеметов и артиллерии. И все же уже в первые дни боев в Астурии, рабочие проявляли столь же мастерскую смекалку, как и в 1934 году. Например, в главном порту провинции — Хихоне они обшили броневыми листами несколько грузовиков, которые, приблизившись к казармам мятежников, стали поливать их горючим из специальных шлангов. Затем с помощью самодельных катапульт рабочие стали метать пакеты динамита и самодельные зажигательные бомбы. К 20 августа после упорных боев в Хихоне были подавлены последние очаги сопротивления путчистов.

Таким образом, промышленно развитый Север Испании — Баскония и Астурия — был сохранен для республики. Но крайне важным был исход борьбы за северо-западную часть страны (Галисию), где находилась самая современная база ВМС Испании — город Эль-Ферроль. Галисия была провинцией традиционно левой и либеральной. К тому же она только что получила из рук Народного фронта автономный статус и, как и Баскония, не хотела уступать его без боя.

В столице Галисии Ла-Корунье находился штаб VIII-го военного округа под командованием генерала Сальседо. В городе были расквартированы пехотный и артиллерийский полки, некоторые инженерные и интендантские части.

18 июля, узнав о путче в Марокко, рабочие собрались перед резиденцией гражданского губернатора и потребовали оружия. Власти города успокоили митингующих, заверив, что войска сохраняют верность республике. И, действительно, день 19 июля прошел в Ла-Корунье спокойно. Но 20-го командование пехотного полка и гражданские гвардейцы начали действовать. Генерал Сальседо был арестован и расстрелян. Портовые сирены оповестили рабочих о начале мятежа. В бедных предместьях появились баррикады. Гражданский губернатор стал раздавать оружие, когда уже было поздно: центр города был во власти мятежников. 21 июля с помощью артиллерии были взяты рабочие кварталы. Но уже 22 июля, как снег на голову, на Ла-Корунью обрушились отряды шахтеров, которые с помощью взрывчатки прорвались к центру города. И все же они, в конце концов, были вынуждены отступить.

Борьба в Эль-Ферроле началась уже 19 июля. Командующий базой флота контр-адмирал Асарола остался верен республике, но отказался выдать оружие рабочим. А в это время пехотный полк, полк морской пехоты и полк береговой артиллерии уже занимали город. Рабочие и штурмовые гвардейцы, засевшие в Народном доме, в течение нескольких часов оказывали упорное сопротивление. К ночи держался только арсенал. Матросы учебного отряда перешли в контрнаступление и штурмом овладели телеграфной станцией. К несчастью республиканцев Эль-Ферроля, основные боевые корабли базы — крейсера «Либертад» и «Мигель де Сервантес» еще 18 июля по приказу правительства покинули порт и взяли курс на Гибралтарский пролив, чтобы воспрепятствовать переправе мятежных частей из Марокко. Оставшиеся на базе линкор «Эспанья», крейсер «Адмирал Сервера», эсминец «Веласко», сторожевой корабль «Ксауэн» и два миноносца не поддержали мятеж. Матросы и старшины арестовали офицеров, пытавшихся предоставить корабли в распоряжение путчистов. «Ксауэн» и миноносцы, не имевшие тяжелого вооружения, покинули Эль-Ферроль, но достичь республиканской территории смог только сторожевик. Миноносцы были вынуждены из-за нехватки горючего войти в оккупированные мятежниками порты Пуэнтедеум и Виверос, где их экипажи были расстреляны.

«Адмирал Сервера» и «Эспанья» были лишены маневра, так как находились на ремонте в доке, но все же пытались огнем артиллерии поддержать республиканцев. Мятежники решили прибегнуть ко лжи. От имени мадридского министерства ВМФ они обратились по радио к командиру «Серверы» Феррагуту с приказом капитулировать, чтобы избежать «еще большего кровопролития». Доверчивый офицер выкинул белый флаг и начал переговоры о сдаче, требуя сохранить жизни своей команде. Фашисты обещали это, но как только крейсер капитулировал, Феррагут и большая часть матросов были расстреляны. 22 июля уже огнем с захваченного крейсера был принужден к сдаче линкор «Эспанья». Двадцать пять матросов были повешены на мачтах.

20 июля начался мятеж в городе Виго. Капитан Карреро во главе роты пьяных солдат вышел на центральную площадь и объявил военное положение. В ответ собравшаяся толпа закричала: «Предатель!». Солдаты открыли беспорядочный огонь, убив 30 безоружных человек. Как и в других городах стали строиться баррикады, защитники которых не располагали никаким оружием, кроме охотничьих берданок. 21 июля мятежники пошли в атаку, а штурмовая гвардия, совершив предательство, нанесла удар с тыла. К 25 июля все было кончено.

Героической страницей народного сопротивления мятежникам стали события в небольшом галисийском городке Туй. Еще 18 июля там была создана народная хунта обороны, которая арестовала подозрительных офицеров и с помощью карабинеров организовала колонну бойцов в три тысячи человек (имевших, правда, только 200 винтовок). К рабочим присоединился и отряд морской пехоты. Вокруг Туя были вырыты окопы (укрепление фронта было крайне редким событием в начальный период гражданской войны). 26–29 июля город подвергся ожесточенным атакам мятежников. Когда кончились патроны, часть республиканцев смогла перейти португальскую границу, но была выдана мятежникам диктаторским режимом Салазара.

Овладев Галисией, путчисты залили ее кровью. В Ла-Корунье было казнено более 7 тысяч человек, в Эль-Ферроле уже не хватало места на кладбище. С захватом Галисии под контролем «Директора» Молы образовались единая территория (1/4 часть Испании), имевшая порты, через которые могла поддерживаться связь с внешним миром.

В планах путчистов особое значение придавалось Леванту, т. е. средиземноморскому побережью Испании от Каталонии на севере до Андалусии на юге. При захвате этой части страны Мадрид и Барселона были бы обречены.

Гарнизон Валенсии считался «Директором» «надежным». Очень удобным для путча было и расположение казарм: они как бы опоясывали город со всех сторон. Правда, игру сильно испортили фалангисты, захватившие, как мы уже упоминали, 11 июля городскую радиостанцию и фактически предупредившие о скором начале мятежа. Поэтому, когда он вспыхнул, Народный фронт в Валенсии был начеку. В тот же день в городе была объявлена всеобщая забастовка. В оружейных магазинах и богатых кварталах были проведены обыски, в результате которых удалось изъять несколько сот винтовок. Вооружившись ими, рабочая милиция заняла мосты, общественные здания и оцепила казармы пехотного и кавалерийского полков. По призыву коммунистов к Валенсии подошли тысячи крестьян с охотничьими ружьями. Но оружия все-таки не хватало. 20 июля рабочие захватили казарму интендантских войск, но там оказалось только несколько карабинов. Войска в Валенсии так и не решились выйти на улицу, особенно, когда стало ясно, что гражданская гвардия их не поддержит. Таким образом, мятеж в Валенсии фактически не состоялся. Когда рабочая милиция под угрозой штурма заняла все казармы гарнизона, выяснилось, что в некоторых из них многие солдаты были арестованы офицерами за отказ участвовать в мятеже. Победившие левые направили в Мадрид и Астурию тысячи винтовок.

По примеру Валенсии остался верным республике весь Левант. Только в городах Альбасете и Теруэль власть захватили примкнувшие к путчистам гражданские гвардейцы. Но уже 26 июля прибывшая из Валенсии колонна восстановила республику в Альбасете. 180 бойцов милиции и гражданской гвардии города Кастельон двинулись на штурм лежащего в горной, труднодоступной местности Теруэля. По пути гражданская гвардия перешла на сторону мятежников и расстреляла шедших с ней юношей из Кастельона. Теруэль остался в руках путчистов и позднее стал испанским Сталинградом: именно там шли наиболее жестокие городские бои гражданские войны.

Очень важным для республики было то обстоятельство, что сохранило верность присяге командование основной военно-морской базы республики — Картахены. Именно этот порт стал впоследствии основным пунктом назначения доставлявшихся в республиканскую Испанию советских военных грузов.

Итак, 17–20 июля вся Испания стала ареной жестоких боев, предательства и героизма. Но все же главным был только один вопрос: на чьей стороне будут два основных города страны — Мадрид и Барселона.

Уже к началу мятежа коммунисты и социалисты Мадрида держали свои боевые дружины в полной боевой готовности. Специальные пикеты вели наблюдение за воинскими частями.

План мятежников состоял в том, чтобы поднять воинские части на окраинах города и, захватив столичный аэродром «Куатро Вьентес» («Четыре ветра») двинуться в центр, где к тому времени должны были восстать казармы Ла-Монтанья (там находился командующий силами путчистов генерал Фанхуль). Казармы Ла-Монтанья были расположены на вершине крутого холма и были окружены прочными стенами, за которыми находились тысячи солдат и офицеров. Одновременно с выступлением военных штурмовые группы фалангистов на автомашинах должны были беспорядочной стрельбой сеять панику на улицах Мадрида и в случае успеха совместно с гражданской гвардией захватить радиостанцию и здание правительства.

18 июля в казармы Ла-Монтанья были введены курсанты Толедской пехотной академии и несколько сотен вооруженных фалангистов. 19 июля после полудня в Ла-Монтанью прибыл командующий мятежниками генерал Фанхуль, который объявил Мадрид на военном положении и взял на себя командование I-м столичным военным округом. Но войска все же побоялись покинуть казармы, ожидая подхода путчистов с окраин, где мятеж начался 20 июля в 4 часа тридцать минут утра. В 5 часов утра артиллерийский полк в пригороде Хетафе открыл огонь по аэродрому «Куатро Вьентос», но подоспевшие на помощь авиаторам бойцы рабочей милиции за полчаса взяли казармы артиллеристов. К тому времени у рабочих было оружие, которое выдал им на свой страх и риск, по собственной инициативе подполковник Родриго Хиль, начальник артиллерийского склада. Хотя при этом выявилась и неприятная вещь: обнаруженные народной милицией 45 тысяч винтовок оказались без затворов, которые были заранее вывезены мятежниками в казармы Ла-Монтанья.

Взяв Хетафе, милиция совместно с военнослужащими ВВС отправилась на штурм казарм в мадридском пригороде Карабанчель, в которых находился другой главарь мятежников генерал Гарсиа дела Эрран. На этот раз в дело пошла захваченная артиллерия, и ее огонь прямой наводкой заставил солдат сдаться. Они убили де ла Эррана, который сам хотел расстрелять за непокорность некоторых военнослужащих.

А в это время казармы Ла-Монтанья уже были окружены плотным кольцом народа, хотя только немногие из собравшихся были вооружены. Генерал Фанхуль не располагал радиосвязью и телефоном, поэтому он подавал де ла Эррану световые сигналы с призывами о помощи, не зная, что их адресат уже мертв. Не было и никаких признаков подхода к городу с севера частей генерала Молы.

20 июля в 5 часов утра Фанхулю был передан ультиматум с требованием сложить оружие в течение часа. Генерал отказался и в атаку пошли бойцы милиции с одними карабинами наперевес. Их встретил плотный ружейно-пулеметный огонь и, оставив у стен казармы много убитых и раненых, волна атакующих откатилась назад. Тогда на подмогу прибыли два 75-мм и два 155-мм орудия. Чтобы создать у осажденных впечатление, что пушек больше, артиллеристы постоянно меняли позиции. За боем наблюдала толпа восторженных мадридцев, оживленно комментировавших ход сражения. Это был какой-то народный праздник: лилось рекой вино, раздавались раскаты смеха, сопровождавшие каждое удачное попадание. С крыш соседних с казармой домов солдат призывали сложить оружие, так как их воинские части формально уже были распущены декретом правительства.

В 9 часов утра мятежникам был направлен еще один ультиматум, который был передан парламентером вышедшему ему навстречу полковнику. На это раз путчистам давалось 20 минут, после чего предполагалось начать бомбардировку казарм с воздуха. Полковник ответил, что жребий уже брошен и пути назад нет. На Ла-Монтанью было сброшено несколько бомб малого калибра. Это сломило дух осажденных, среди которых начались распри. Те военнослужащие, что были за капитуляцию, вывесили белые флаги. Но сдаваться хотели не все 1364 человека из Ла-Монтаньи и когда народная милиция, увидев белые флаги, попыталась приблизиться к казарме, ее встретили выстрелами. Решив, что путчисты устроили хладнокровную бойню, разъяренные милиционеры снова вызвали авиацию. Затем через пробитые в фасаде казармы бреши внутрь ворвались верные республике гражданские гвардейцы и рабочие. Многие солдаты и офицеры были убиты на месте. Едва не линчевали и раненого осколком Фанхуля. В 12 часов дня над Ла-Монтаньей развивался трехцветный республиканский флаг.

После событий в центре Мадрида два пехотных полка — 6-й и «Вад-Рас» (названный так в честь марокканского местечка, где испанцы в 1860 году одержали победу над местными жителями) капитулировали, так и не начав мятежа. Только полк связи в Эль-Пардо, заявив, что идет бороться против войск Молы, покинул город и действительно добрался до «Директора», встав на его сторону. В качестве живого щита мятежники-связисты увели с собой сына Ларго Кабальеро.

Сформированные после удачного штурма Ла-Монтаньи колонны милиции на реквизированном автотранспорте и без четкого плана действий рассыпались веером в разные стороны от Мадрида. По арагонскому (или как его еще называли французскому) шоссе милиционеры ворвались в город Гвадалахару (60 км северо-восточнее Мадрида), который уже был захвачен мятежниками. 23 июля после непродолжительного боя город снова стал республиканским и милиция, выдвинувшись дальше, дошла до границы Арагона.

Одновременно была освобождена древняя столица Испания Толедо (в 60 км юго-западнее столицы). Однако командующий мятежным гарнизоном полковник Москардо и 1300 человек (300 из них являлись заложниками, среди которых были женщины и дети) успели скрыться за стенами мощной средневековой крепости Толедо — Алькасара. У милиции не было артиллерии и она начала осаду Алькасара, надеясь взять Москардо измором.

В целом, первая битва за Мадрид показала, что при решимости партий Народного фронта и наличии хотя бы стрелкового вооружения мятежникам было практически невозможно захватить инициативу и одержать победу. Имея в столице довольно внушительные силы (8 тысяч военнослужащих и примерно столько же гражданских и штурмовых гвардейцев), путчисты так и не смогли толком развернуть боевые действия. Их поражение означало провал мятежа и начало гражданской войны. Но будет ли эта война затяжной, зависело от того, кто станет хозяином индустриальной Каталонии и ее сердца — Барселоны.

Мятежники не обманывались насчет явно враждебной реакции жителей города. Хотя они надеялись, что преобладавшие в Барселоне анархисты (членов НКТ в городе было 68 тысяч) не способны организовать четкое и планомерное сопротивление и быстро выдохнутся, если действовать жестко и быстро. Барселона была центром IV-го военного округа, и расквартированный в ней гарнизон был вторым по численности в Испании: три пехотных, три кавалерийских и три артполка. К тому же в городе были силы безопасности (три пехотных полка, три кавалерийских эскадрона, девять отдельных рот), 24 кавалерийских эскадрона гражданской гвардии и 6 рот корпуса карабинеров. Все войска были расквартированы непосредственно в Барселоне.

«Директор» назначил шефом заговора в Каталонии генерала Мануэля Годеда (1882–1936). За плечами у него была блестящая военная карьера в Марокко, где в 1926 году он стал генералом. Годед интриговал против диктатора Примо де Риверы и после провозглашения республики возглавил генеральный штаб. Но Асанья недолюбливал генерала, и через несколько месяцев его отстранили от должности. После победы на выборах Народного фронта Годеда отправили командовать войсками на Балеарские острова, что означало, по сути дела, почетную ссылку.

За несколько дней до начала мятежа активисты рабочих организаций начали патрулирование улиц Барселоны. 18 июля НКТ и ВСТ потребовали у председателя автономного правительства Компаниса раздать им оружие. Он отказался, но анархисты самовольно захватили оружие на судах, стоящих в порту. Это был тот случай, когда тактика «прямого действия» оказалась к месту и спасла Каталонию. Всего в руках у рабочих оказалось около 1000 винтовок.

Между тем Годед поднял мятеж на главном острове Балеар — Майорке — и легко захватил власть, хотя меньший остров Менорка остался верным республике. На рассвете 19 июля восставшие части 13-го и 14-го пехотных, 3-го и 4-го артиллерийских полков стали выходить из казарм в Барселоне. Была занята центральная телефонная станция и центральная площадь — площадь Каталонии. Но взять штурмом здание генералидада не удалось, так как части полиции, гражданской и штурмовой гвардии встали на сторону Компаниса. Анархисты стали из засад тревожить выдвинувшиеся войска смелыми атаками.

В 11 часов 19 июля Годед прибыл в Барселону с Майорки на гидросамолете и обосновался в штабе IV-го военного округа, где он арестовал его командующего генерала Льяно де Энкомьенду, отказавшегося нарушить присягу. Годед был уверен, что Барселона уже под контролем. Но весь день 19 июля в разных частях города шли ожесточенные бои, а когда гражданская гвардия раздала оружие рабочим, чаша весов стала склоняться на их сторону. У Французского вокзала неожиданной атакой была захвачена артиллерия. Среди попавших в плен офицеров, которые спешно срывали знаки различия, был опознан капитан Луис Лопес Варела — глава Испанского военного союза.

К концу дня стало ясно, что отдельные группы мятежников так и не смогли соединиться. Уже к 6 часам вечера Годед был осажден в здании штаб-квартиры округа и молил по телефону Кабанельяса прийти к нему на помощь из Сарагосы. Его голос заглушали бившие по зданию округа орудия правительственных сил. Генерал был взят в плен, и ему дали возможность выступить по радио. Годед заявил «испанскому народу», что его «судьба неудачна»: «Те, кто захочет продолжить борьбу, не должны впредь рассчитывать на меня».

В понедельник 20 июля члены НКТ взяли штурмом последний оплот мятежников — казармы Атарасанас, где было захвачено 14 тысяч винтовок. Во время атаки геройски погиб лидер анархо-синдикалистского профцентра Аскасо.

Не будет преувеличением сказать, что НКТ спасла Барселону для республики. Конечно, коммунисты и социалисты (23 июля 1936 года они образовали в Каталонии единую партию) дрались не менее самоотверженно, но их было просто гораздо меньше, чем членов НКТ. Бои в Барселоне сделали известным всей Испании имя лидера анархистов Буэновентуры Дуррути, который проявил задатки крупного организатора и военачальника. Дуррути быстро сформировал колонны милиции, которые на машинах, украшенных черно-красными анархистскими флагами, двинулись на освобождение Арагона, отбив у мятежников значительную территорию.

Провал путча в Барселоне решил участь всей Каталонии. Военные гарнизоны Таррагоны и Жероны вообще не решились на выступление. В Лериде офицерам удалось вывести на улицу полк, но известие о поражении Годеда в Барселоне заставило мятежников сдаться без единого выстрела.

Индустриальная Каталония остались с республикой.

Следуя за изложением событий трех самых черных и одновременно героических дней испанской истории, читатель, наверное, уже вправе спросить, где же тот человек, с именем которого мы привыкли связывать контрреволюцию в Испании. Где Франсиско Франко?

Мы расстались с ним, когда победивший Народный фронт направил генерала командовать войсками на Канарские острова. Там Франко уделял гольфу и изучению английского языка гораздо больше времени, чем организации переворота, которая лежала, в основном, на плечах Молы. Заговорщики даже стали величать Франко за его бездеятельность «Мисс Канарские острова». Согласившись, наконец, принять участие в путче, Франко взял на себя командование африканской армией, многие офицеры которой знали его по совместной службе и были ему лично преданы. Оставалось только попасть с Канар в Марокко. Корреспондент правой испанской газеты «АБЦ» в Лондоне Луис Болин зафрахтовал на деньги знакомого нам Хуана Марча (2000 фунтов стерлингов) в частной компании «Олли эйр сервисиз» самолет «Драгон рэпид», который пилотировал английский летчик Уильям Бэбб, ранее служивший в ВВС Великобритании. Дело было в том, что Франко не доверял летчикам испанских ВВС и предпочел начать борьбу за «национальные интересы Испании» с помощью иностранцев.

Как уже упоминалось, 11 июля самолет стартовал из Англии и 14 июля в 14.40 прибыл в аэропорт на острове Гран Канария. После убийства Кальво Сотело Франко начал лихорадочно готовиться к полету в Африку. Своим жене и дочери он купил билеты на немецкий пароход, следовавший во французский порт Гавр. Но перед Франко встала сложная проблема. За ним следила полиция, а ему надо было попасть с острова Тенерифе, где находился его штаб, на остров Гран-Канария, где его ждал самолет. Франко не мог ехать на Гран-Канария без разрешения военного министерства. И вдруг утром 16 июля при странных обстоятельствах погиб командующий войсками на Гран-Канария генерал Амадо Балмес. Он якобы случайно застрелился, когда чистил оружие, хотя и не исключено, что генерала просто убрали с дороги. Как бы то ни было, у Франко появился предлог, чтобы покинуть Тенерифе. В пятницу, 17 июля в 8 часов 30 минут утра Франко морем прибыл на остров Гран-Канария, где взял в свои руки подготовку мятежа на островах. Узнав о начале путча в Марокко (который совершался от его имени), Франко послал командующим всех восьми военных округов телеграмму: «Слава африканской армии…».

18 июля в 5.15 утра радио столицы Канарских островов Лас-Пальмаса стало передавать манифест Франко, в котором без ссылки на монархию или республику говорилось о необходимости положить конец анархии в стране. Уже в этом первом публичном обращении будущего лидера мятежников содержалось голословное утверждение о засилье иностранцев в Испании, против которого якобы и поднялись «национально» ориентированные силы.

У здания муниципалитета Лас-Пальмаса быстро собрался митинг протеста, позднее рассеянный с помощью артиллерии. Но все же у мятежников было так мало сил, что пришлось вооружить отставных офицеров и фалангистов. Франко сдал командование путчистами весьма кстати оказавшемуся на Канарах в ссылке генералу Оргасу и на катере отправился в аэропорт (ехать по земле было небезопасно). В 14 часов 5 минут 18 июля «Драгон Рэпид» взял курс на Марокко. Хитрый Франко, отнюдь не уверенный в успехе своего рискованного предприятия, на всякий случай взял с собой письмо на имя Кироги, где говорилось, что он спешит на защиту республики. Был у Франко и чужой паспорт на имя испанского дипломата Сангрониса. Генерал был одет в штатский костюм, сбрил усы и нацепил черные очки. Ночевал Франко в Касабланке (французская часть Марокко). Наконец, когда в 5 утра 19 июля самолет пересек границу Испанского Марокко, Франко надел генеральскую форму.

Приземлившись, Франко расположил свою штаб-квартиру в Тетуане и одним из его первых приказов был приказ о расстреле своего двоюродного брата, майора авиации (мы уже встречались с ним на страницах этой книги), не нарушившего присягу. Лицемерный Франко на время расстрела передал командование генералу Оргасу, чтобы снять с себя прямую ответственность за это преступление.

В Марокко Франко застало известие о том, что военный мятеж, едва начавшись, уже лишился своего верховного вождя — генерала Санхурхо. 19 июля от Молы в Португалию на слабеньком биплане «Пусс-Мот» прибыл летчик, монархист и гуляка Хуан Антонио Ансальдо с заданием привезти Санхурхо в Испанию. Тучного генерала подвело пристрастие к помпе. Он решил взять с собой тяжелый чемодан с парадной униформой. Перегруженный самолет не смог набрать высоту, задел за деревья, упал и загорелся. Санхурхо погиб, а Ансальдо остался жив. По другой версии в аэроплан генерала подложили бомбу анархисты. Поговаривали и о том, что за убийством стоял сам Франко, недолюбливавший Санхурхо и видевший в нем основного конкурента в борьбе за власть над мятежным лагерем.

Главной военной задачей вступившего в командование африканской армией Франко была как можно более быстрая переброска вверенных ему частей в Испанию. Кейпо де Льяно держался в Севилье из последних сил, да и то благодаря неорганизованности противостоящих ему сил народной милиции. Было ясно, что без помощи из Марокко вся Андалусия будет в короткий срок очищена от мятежников. Население провинции уже стало формировать партизанские отряды, а контролируемые мятежниками города были отрезаны друг от друга.

В этой обстановке ключевая роль отводилась военно-морскому флоту Испании, который мог либо перебросить путчистов на Пиренейский полуостров, либо запечатать их в Марокко. Второй вариант означал скорую и бесславную кончину переворота.

После Первой мировой войны, испытывая серьезные финансовые затруднения, Испания строила, в основном, легкие, но быстроходные корабли. В 1928 году диктатор Примо де Ривера принял программу закладки двух крейсеров «Канариас» и «Балеарес» со скоростью хода до 33 узлов.

Всего к моменту мятежа ВМС Испании состояли из двух старых линкоров («Хайме I» и «Эспанья»), семи крейсеров (два из которых еще строились), 17 эсминцев, 8 миноносцев, 5 канонерских и 12 подводных лодок. Личный состав флота насчитывал 970 офицеров и 14 тысяч старшин и матросов. В частях военно-морских баз, арсеналах ВМФ и береговой охране служило около 20 тысяч человек.

Самой современной базой ВМС был галисийский Эль-Ферроль, на который базировались крейсеры и линкоры. Кадис как военно-морская база был ценен близостью к Гибралтару. Порт Картахена имел скорее второстепенное значение, так как его размеры не позволяли постоянное базирование крупных кораблей, которые стояли в Эль-Ферроле и Кадисе.

Высшие офицеры корабельного состава флота, как правило, были из аристократических семей и настроены крайне реакционно. В то же время офицеры технических служб на кораблях и базах рекрутировались из средних классов (среди высших офицеров как армии, так и флота было распространено презрение к технике) и часть из них придерживалась республиканских взглядов. Старшины и матросы, как и на российском флоте в 1917 году, были наиболее прогрессивной частью вооруженных сил. На всех кораблях были сплоченные организации левых партий.

Испания с 1898 года не участвовала в морских сражениях. Боевая подготовка ВМС была поставлена плохо. Флот занимался в основном парадами. Подводные лодки были построены лишь для того, чтобы не отстать от других стран и никогда не использовались. Офицеры и матросы имели плохую выучку, что объяснялось отсутствием у них опыта реальных боевых действий.

После победы Народного фронта на выборах, каюты и кубрики захлестнули жаркие политические дискуссии. Попытки офицеров оградить старшин и матросов от политики были обречены на провал, так как корабли, в основном, стояли на базах, а настроения во всех портовых городах были левыми.

В мае 1936 года флот, по совету генерала Франко, провел маневры в районе Канарских островов. В ходе переговоров с командирами кораблей была достигнута договоренность, что ВМФ обеспечит переброску восставшей африканской армии в Испанию. Почуяв неладное, вице-секретарь по делам ВМС военного министерства генерал Матц отдал приказ кораблям вернуться на базы без захода в марокканские порты. Эсминцы вернулись в Картахену, а линкор и крейсеры — в Эль-Ферроль. В Кадисе к моменту мятежа были только 2 канонерские лодки. Подводные лодки находились в порту Маон на Балеарских островах.

После начала мятежа 17 июля эсминцы и подлодки получили приказ из Мадрида войти в Гибралтарский пролив и воспрепятствовать переправе мятежников из Марокко, а также подвергнуть бомбардировке с моря Мелилью. Но командиры двух эсминцев, едва достигнув Мелильи, вошли в порт и начали переговоры о присоединении к путчистам. Однако, узнав об этом, матросы обрубили канаты и вышли в море. Командир эсминца «Альмиранте Вальдеса» посадил корабль на мель, но команда все же вывела корабль в открытое море, хотя и с поврежденным винтом. Офицеры двух эсминцев были арестованы и высажены в Испании.

18 июля, не зная о мятеже, эсминец «Чурукка» перевез из Сеуты в Кадис 5-ю «бандеру» Иностранного легиона. Но уже через несколько часов экипаж эсминца отказался выполнять приказы своих офицеров-мятежников. 19 июля канонерская лодка «Дато» и паромное судно доставили в Альхесирас еще 120 человек из Марокко. Но этого было явно недостаточно.

К 22 июля о верности республике заявили экипажи всех подводных лодок, хотя на некоторых из них пришлось арестовать офицеров. Важнейшую роль в подавлении мятежа на флоте сыграли радисты. Именно от того, на чьей стороне они находились, зависело, какие приказы будут получать корабли. Благодаря бдительности рядового радиста командования ВМС в Мадриде Бенхамина Бальбоа был арестован начальник службы связи флота, замешанный в путче. Всем кораблям было предписано каждые два часа сообщать о своем местонахождении. Так как шифры стали известны заговорщикам, все телеграммы стали передаваться открытым текстом.

На практике это происходило так. Крейсер «Либертад» получил приказ обстрелять захваченный мятежниками Кадис. Но командир корабля под всяческими предлогами отказывался выполнять задание. В это время радист крейсера принял телеграмму из Мадрида: «Они предают вас и республику. Беритесь за оружие». Команда взломала оружейные комнаты, захватила 200 винтовок и арестовала офицеров. Капитан крейсера «Сервантес» пытался оказать вооруженное сопротивление, и капитанский мостик был обстрелян командой из 100 винтовок.

Линкор «Хайме I» по приказу правительства вышел из испанского порта Виго в Кадис. За время перехода на корабле три раза сменилось командование, и только в результате ожесточенной и кровопролитной схватки линкор остался за республикой.

К 21 июля корабли флота находились в Танжере (тогда этот город и прилегающая территория Марокко были особой международной зоной). Франко, правда, удалось добиться от английских властей отказа обслуживать республиканские корабли в Гибралтаре, но путь для переброски морем в Испанию его африканской армии был перерезан.

В результате подавления мятежа на флоте, на стороне законного правительства остались линкор «Хайме I», крейсеры «Либертад» и «Сервантес», старый легкий крейсер «Мендес Нуньес», 16 эсминцев и все подводные лодки.

В руках мятежников оказались линкор «Эспанья» (мы уже рассказывали о нем, когда описывали мятеж в Галисии), строящиеся в доках Эль-Ферроля крейсеры «Канариас» и «Балеарес», два легких крейсера, эсминец и 4 канонерки.

Таким образом, флот в своем подавляющем большинстве сохранил верность республике. В ходе мятежа было убито 253 из 650 адмиралов, командиров кораблей и высших офицеров флота. Всего из 19 адмиралов правительство сместило 17, из 31 капитана первого ранга — 29, из 65 капитанов второго ранга — 58, из 128 капитанов третьего ранга — 115, из 258 капитан-лейтенантов — 246 и из 172 старших лейтенантов — 171.

Франкисты много писали потом о зверствах матросов на флоте. На практике же убивали, в основном, тех офицеров, кто оказывал вооруженное сопротивление. Спустя несколько месяцев после мятежа, матросы одного из кораблей показывали журналистам нетронутые каюты офицеров, которые запирались на ключ во избежании мародерства.

Да, флот остался верен республике. Но, одновременно, он остался без командиров. Власть на кораблях взяли в свои руки выборные комитеты, состоявшие в основном из социалистов и анархистов с преобладанием первых. Начались межпартийные склоки. Единоначалие было фактически ликвидировано, а боевая учеба прекращена. Отсутствием четкого командования и неразберихой на многих кораблях и объясняется во многом пассивность республиканского флота в годы гражданской войны.

К 22 июля обе воющие стороны подводили первые итоги. Мятеж победил на трети территории страны (175 тысяч кв. километров), в основном, в центре и на севере, где войска Молы находились в 60 километрах от Мадрида. На юге в Андалусии территория мятежников была еще фрагментарной. С другой стороны, если Мола задействовал в боях все находившиеся в его распоряжении войска, то на юге ударные силы мятежников — африканская армия — еще не вступили в бой. Под контролем путчистов оказались почти все сельскохозяйственные районы страны (особенно зерновые хозяйства), что позволяло рассчитывать на устойчивое и бесперебойное снабжение продовольствием. У республики (ее власть удержалась на 350 тысячах кв. километрах) остались главные промышленные районы (Каталония, Баскония и Астурия, хотя два последних были отрезаны от основной территории республики). Население республиканской зоны в три раза превышало население районов, контролируемых мятежниками.

Мола легко захватил консервативные регионы Кастилии и Наварры, но, в целом, подавляющая часть жителей мятежной зоны была настроена против путчистов.

Мятеж выявил следующие основные черты. Путчисты не смогли победить нигде, где им было противопоставлено вооруженное сопротивление. Но даже там, где оружия было мало, успех Народного фронта был практически обеспечен, если республиканцы упреждали мятежников в инициативе. Большую роль играл личный фактор (Кейпо де Льяно в Севилье и Аранда в Астурии), однако он работал в пользу мятежников только при условии намеренного введения в заблуждение своих противников республиканскими лозунгами. С первых дней путча восставшая армия обрушила на население террор невиданных ранее в истории Испании масштабов. Только так могли быть сохранены позиции восставших в большинстве районов страны.

Подытоживая, можно констатировать, что мятеж 17 июля 1936 года частично удался только потому, что правительство в Мадриде 40 часов медлило с вооружением народа. Если бы Кирога пошел на этот шаг немедленно, то Испании не пришлось бы пережить в течение трех последующих лет самую кровопролитную войну в своей истории.

Каким же было соотношение сил к началу этой войны?

К моменту мятежа в наземных войсках (помимо африканской армии) было 135888 человек, в т. ч. 84 генерала, 11084 офицера и 124715 рядовых и унтер-офицеров. Из 99 батальонов пехоты, из которых состоял этот самый многочисленный род войск вооруженных сил, верность республике сохранило 45, из 10 кавалерийских полков — 3. То есть присягу не нарушило 40 % пехоты. По артиллерии эта цифра составляет 44 %, интендантской службе — 43,1 %, медицинской — 46,5 %. Инженерные части (самый «технический» род войск) полностью пошли за республикой, что явилось несомненным результатом реформ Асаньи и более демократичного социального состава офицерского корпуса.

Таким образом, если отбросить Марокко, Канарские и Балеарские острова, то в собственно Испании 50 % наземных частей не пошло за путчистами.

Личный состав авиации (355 офицеров, 4423 рядовых и унтер-офицеров) остался с республикой на 60 %, личный состав флота — на 65 %. 54 % численного состава гражданской (29187 человек, в т. ч. 6033 офицера) и 70 % штурмовой (6500 человек) гвардии, а также 65 % корпуса карабинеров также сохранили верность правительству. Это весьма высокий процент для сил безопасности, не питавших (за исключением, недавно созданной штурмовой гвардии) особых симпатий к левым силам.

Итак, когда к 22 июля окончательно сформировались оба военных лагеря, у мятежников было 62 275 военнослужащих сухопутных сил (у республики — 55225), 2200 военнослужащих ВВС (3300 — у законного правительства), 7000 матросов и офицеров флота (13000 — у республики) и 27 тысяч бойцов сил общественного порядка (40500 — у республики). Внешне это соотношение сил выглядит более чем благоприятно для республиканцев. Но, к сожалению, совершив огромную глупость, Кирога распустил на территории республики все воинские части, офицеры которых были замешаны в мятеже. Солдаты этих частей, как правило, не играли в заговоре активной роли и разошлись по домам именно тогда, когда их профессиональные качества были на вес золота.

Из 15 343 генералов и офицеров всех родов войск на республиканской территории осталось почти половина — 7600, 3 тысячи из которых были уволены, арестованы или казнены. Около 3500 офицеров осталось на службе, сталкиваясь с недоверием и неразберихой, сопровождавшими процесс становления народной милиции. Правда, около 2000 офицеров, ушедших в отставку в ходе военной реформы Асаньи, вернулись на службу. Но еще долгое время им практически некем было командовать.

Из 17 генералов генштаба, штабов родов войск и военных округов только четверо (Франко, Кейпо де Льяно, Фанхуль и Кабанельяс) приняли участие в мятеже, а шестеро были казнены путчистами за отказ к ним присоединиться. В республиканской зоне осталось 7 штабных генералов, 2 из которых были отправлены в отставку. Из 82 «боевых» генералов (т. е. занимавших командные должности в провинциях) на территории мятежников осталось 35, из них только 17 получили должности в новой «национальной» армии. В республиканской зоне после путча оказалось 47 генералов, из которых 22 осталось на службе. Мы уже описывали выше примеры героического сопротивления многих честных людей с генеральскими погонами их вероломным коллегам. Конечно, большинство из тех, кто сохранил верность присяге, не были людьми левых убеждений. Они были просто порядочными офицерами, не желавшими пачкать свое имя клятвопреступлением.

Довольно интересным является распределение оружия и боевой техники между обоими лагерями. Описание мятежа могло создать впечатление о тотальном превосходстве путчистов. В реальности у республики было больше оружия, но его слишком долго не раздавали сторонникам правительства.

Из примерно 500 тысяч винтовок и карабинов, которыми располагали армия и силы безопасности к моменту начала мятежа 275 тысяч остались на территории республики. По станковым пулеметам соотношение выглядело 665 к 985 в пользу мятежников, по ручным 986 к 1789 тоже в пользу последних. Из 956 орудий всех калибров обе стороны имели практически поровну. Из 300 самолетов военной авиации (в массе своей устаревших и непригодных для современного боя) около 200 остались у республики.

Соотношение сил по боевым кораблям было показано выше. Важным являлось и то обстоятельство, что из 4 тысяч локомотивов и 100 тысяч вагонов три четверти досталось республиканцам. Это облегчало правительственным силам оперативную переброску войск на ключевые направления. Дело было за малым — создать эти самые войска. Республика сохранила за собой и две трети автопарка, составлявшего 350 тысяч легковых и грузовых машин, а также торговый флот водоизмещением в 700 тысяч тонн (из общего тоннажа — миллион тонн).

Не удивительно, что германский временный поверенный в делах в Мадриде оценивал шансы мятежников в конце июля весьма скептически, именно ввиду превосходства правительственных сил в вооружении. Хотя использовать это вооружение в первый период войны лучше смогли все же мятежники.

Глава 8. Маневренная война, террор и начало иностранной интервенции

(июль — сентябрь 1936 года)

Мятеж 17–20 июля уничтожил испанское государство, в том виде, в каком оно существовало не только в республиканское пятилетие. В республиканской зоне первые месяцы реальной власти не было вообще. Помимо армии и сил безопасности республика лишилась практически всего госаппарата, так как большинство чиновников (особенно высшего звена) не вышли на службу или перебежали к мятежникам. Так же поступили и 90 % дипломатических представителей Испании за границей, причем дипломаты прихватили с собой много секретных документов.

Была фактически нарушена и целостность республиканской зоны. Наряду с центральным правительством в Мадриде существовали автономные правительства в Каталонии и Стране басков. Однако власть каталонского Генералидада стала чисто формальной, после того как 23 июля 1936 года в Барселоне образовался Центральный комитет антифашистской милиции под контролем НКТ, взявший на себя все административные функции. Когда колонны анархистов освободили часть Арагона, там был создан Арагонской совет — абсолютно не легитимный орган власти, не обращавший внимания на постановления и законы мадридского правительства. Республика даже не находилась на грани распада. Она уже перешла эту грань.

Как отмечалось выше, премьер Кирога ушел в отставку в ночь с 18 на 19 июля, не желая санкционировать выдачу оружия партиям и профсоюзам. Президент Асанья поручил формирование нового кабинета президенту кортесов Мартинесу Баррио, привлекшему в правительство представителя правых республиканцев Санчеса Романа, партия которого даже не присоединилась к Народному фронту. Такой состав правительства должен был сигнализировать мятежникам готовность Мадрида к компромиссу. Мартинес Баррио позвонил Моле и предложил ему и его сторонникам два места в будущем кабинете национального единства. Генерал ответил, что пути назад нет. «У вас свои массы, а у меня свои и мы оба не можем предать их».

В Мадриде рабочие партии поняли образование кабинета Мартинеса Баррио как открытую капитуляцию перед путчистами. Столицу захлестнули массовые демонстрации, участники которых кричали: «Измена!». Мартинес Баррио был вынужден подать в отставку, пробыв на своем посту только 9 часов.

19 июля Асанья поручил формирование нового правительства Хосе Хиралю (1879–1962). Хираль родился на Кубе. За свою политическую деятельность (он был убежденным республиканцем) сидел в тюрьме в 1917 году, два раза при диктатуре Примо де Риверы и один раз при Беренгере в 1930 году. Хираль был близким другом Асаньи и вместе с ним основал партию Республиканское действие, позднее сменившую название на Левую республиканскую партию. В правительствах 1931–1933 годов Хираль был министром ВМС.

В кабинет Хираля вошли только представители республиканских партий Народного фронта. Коммунисты и социалисты заявили о его поддержке.

Первой мерой Хираля было санкционирование выдачи оружия партиям и профсоюзам, входившим в Народный фронт. По всей стране это уже происходило явочным и беспорядочным образом. Каждая партия стремилась получить в свое распоряжение как можно больше оружия на «всякий случай». Оно зачастую накапливалось на складах, в то время как его катастрофически не хватало на фронтах. Так в Каталонии анархисты захватили около 100 тысяч винтовок, а в первые месяцы войны НКТ направил в бой не более 20 тысяч человек. При штурме казармы Ла-Монтанья в Мадриде массу современных винтовок «Маузер» разобрали молодые девушки, красовавшиеся с оружием, как с только что купленным ожерельем. В результате неумелого обращения десятки тысяч ружей пришли в негодность, и коммунистам пришлось начать специальную пропагандистскую кампанию в пользу сдачи винтовок. Партийные агитаторы доказывали, что в современной армии нужны не только стрелки, но и саперы, санитары, разведчики, которые вполне могут обойтись и без винтовок. Но ружье стало символом нового статуса, и с ним расставались крайне неохотно.

Решив кое-как проблему с оружием, Хираль попытался упорядочить органы власти на местах. Вместо них или параллельно с ними создавались комитеты Народного фронта. Первоначально они хотели лишь следить за верностью местных властей республике, но в условиях паралича административного аппарата явочным порядком брали на себя функции органов местного самоуправления.

С самого начала мятежа в стане левых сил возникли разногласия. Анархисты и левые социалисты Ларго Кабальеро требовали немедленного уничтожения всей старой государственной машины, смутно представляя, что должно придти ей на смену. НКТ даже выдвинул лозунг: «Организуйте дезорганизацию!» Коммунисты, центристы ИСРП под руководством Прието и республиканцы убеждали воодушевленные первыми успехами народные массы, что победа еще не достигнута и основное сейчас — железная дисциплина и организация всех сил для ликвидации мятежа. Уже тогда анархисты стали упрекать компартию в предательстве революции и переходе в «лагерь буржуазии». ИСРП, по-прежнему запрещала своим членам входить в правительство, и Прието был вынужден явочным порядком налаживать дела в военно-морском флоте.

В тот начальный период войны именно КПИ все больше и больше стала рассматриваться населением республиканской зоны как наиболее «серьезная» партия, способная обеспечить нормальное функционирование госаппарата. Сразу же после мятежа в компартию вступило несколько десятков тысяч человек. Объединенная социалистическая молодежь (ОСМ), организация, созданная путем слияния молодежных организаций КПИ и ИСРП, фактически стояла на позициях коммунистов. То же самое можно сказать и об учрежденной 24 июля 1936 года Объединенной социалистической партии Каталонии (в нее вошли местные организации КПИ, ИСРП и две небольшие самостоятельные рабочие партии). Президент Асанья публично заявил иностранным корреспондентам, что если они хотят правильно понять положение в Испании, то должны читать газету «Мундо обреро» («Рабочий мир», центральный орган КПИ).

22 июля 1936 года Хираль издал декрет об увольнении всех государственных служащих, замешанных в мятеже или являвшихся «открытыми врагами» республики. На госслужбу приглашались лица, рекомендованные партиями Народного фронта, у которых, подчас, к сожалению, не было никакого административного опыта. 21 августа была распущена старая и создана новая дипломатическая служба.

23 августа был образован специальный суд для рассмотрения дел о государственных преступлениях (через три дня такие же суды были учреждены и во всех провинциях). Наряду с тремя профессиональными судьями в состав новых судов входили четырнадцать народных заседателей (по два от КПИ, ИСРП, Левой республиканской партии, Республиканского союза, НКТ-ФАИ и ОСМ). В случае вынесения смертного приговора суд большинством голосов при тайном голосовании определял, может ли подсудимый ходатайствовать о помиловании.

Но, конечно, вопросом жизни или смерти для республики было, прежде всего, ускоренное формирование собственных вооруженных сил. 10 августа было объявлено о роспуске гражданской гвардии и вместо нее 30 августа была создана Национальная республиканская гвардия. 3 августа был издан декрет об образовании так называемой «добровольческой армии», которая была призвана заменить сражавшуюся в первые дни мятежа с врагом народную милицию.

Народная милиция — это собирательное название созданных партиями Народного фронта вооруженных формирований. Они образовались без всякого плана и воевали, где хотели. Какая бы то ни было координация между отдельными отрядами зачастую отсутствовала. Не было униформы, тыловых и санитарных служб. В составе милиции были, конечно, бывшие офицеры и солдаты армии и сил безопасности. Но им явно не доверяли. Специальные комиссии проверяли их политическую благонадежность. Офицеры классифицировались либо как республиканцы, либо как так называемые «индифферентные», либо как «фашисты». Каких-то четких критериев для этих оценок не было. В первые дни мятежа в милицию разных партий записалось около 300 тысяч человек (для сравнения можно отметить, что Мола располагал к концу июля не более 25 тысячами бойцов), но только 60 тысяч в той или иной степени участвовали в боевых действиях.

Позднее генеральный секретарь ЦК КПИ Хосе Диас назвал лето 1936 года периодом «романтической войны» (хотя для него самого это определение вряд ли подходило, так как в первые дни мятежа он потерял в родной Севилье убитую мятежниками дочь-комсомолку). Молодежь, в основном члены ОСМ и НКТ, одетые в синие комбинезоны (что-то вроде революционной формы, как кожаные куртки в России времен гражданской войны) и вооруженные чем попало, загружались в реквизированные автобусы и грузовики и ехали биться с мятежниками. Потери были огромными, так как боевой опыт и элементарные тактические приемы ведения боя отсутствовали напрочь. Но тем больше было ликование в случае успеха. Освободив какой-нибудь населенный пункт, милиция часто разъезжалась по домам, и молодежь допоздна обсуждала в кафе свои успехи. А кто же оставался на фронте? Часто никто. Считалось, что каждый город или деревня должны были держаться самостоятельно.

Народная милиция была единственно возможным средством не допустить победы мятежа в его первые дни, но она, конечно, не могла противостоять регулярным вооруженным силам в настоящей войне.

Декрет Хираля о создании добровольческой армии был сразу поддержан коммунистами и теми членами соцпартии и ВСТ, которые шли за Прието. Однако, анархисты и фракция Ларго Кабальеро повели массированную кампанию против этого шага. «С казармами и дисциплиной покончено», — воскликнула одна из ведущих представительниц испанского анархизма Федерика Монтсени. «Армия — это рабство», — вторила ей газета НКТ «Френте либертарио». Соратник Ларго Кабальеро Аракистайн писал, что Испания — колыбель партизан, а не солдат. Анархисты и левые социалисты были против единоначалия в частях милиции и против центрального военного командования вообще.

В организационном плане милиция, как правило, состояла из сотен («центурий»), каждая из которых выбирала одного делегата в батальонный комитет. Делегаты от батальонов составляли командование «колонны» (численный состав колонны был совершенно произвольным). Все решения военного характера принимались на общих собраниях. Нечего и говорить, что такие воинские формирования просто по определению были неспособны вести даже какое-то подобие войны.

Влияние компартии, группы Прието и собственно правительства Хираля в первые месяцы войны было недостаточным, чтобы декрет о создании добровольческой армии был претворен в жизнь. Он попросту игнорировался основной массой частей милиции.

В этих условиях коммунисты решили показать реальный пример и создали прообраз армии нового типа — легендарный Пятый полк. Это название появилось на свет следующим образом. Когда коммунисты сообщили военному министру, что образовали батальон, то ему был присвоен порядковый номер «5», так как четыре первых батальона сформировало само правительство. Позднее Пятый батальон превратился в полк.

По сути, это был никакой не полк, а некая военная школа компартии, готовившая офицеров и унтер-офицеров, проводившая подготовку милиционеров, прививавшая им дисциплину и элементарные навыки боя (наступление цепью, окапывание на местности и т. д.). В полк принимались не только коммунисты, но все, кто хотел сражаться с путчистами грамотно и умело. В Пятом полку были организованы интендантская и санитарная службы. Выходили военные учебники и краткие наставления. Издавалась собственная газета «Милисиа популар» («Народная милиция»). Коммунисты активно привлекали в Пятый полк офицеров старой армии, доверяя им руководящие посты.

В Пятом полку впервые в народной милиции возникла служба связи и собственные мастерские по ремонту оружия. Командиры Пятого полка были единственными, у кого были карты, изготовленные специально созданной картографической службой полка.

Надо сказать, что отношение к оружию у сторонников республики практически всю войну было небрежным. Если винтовка заедала, ее часто бросали. Пулеметы не стреляли потому, что их не чистили. Пятый полк, а затем и регулярные части республиканской армии, где влияние коммунистов было сильным, отличались в этом смысле гораздо большим порядком.

Пятый полк впервые ввел институт политкомиссаров, явно заимствованный из опыта русской революции. Но комиссары стремились не подменять командиров (последние были, зачастую, бывшими офицерами), а поддерживать боевой дух бойцов. Это было очень важно, так как милиционеры легко воодушевлялись при успехах и так же быстро впадали в уныние при неудачах. У полка был и свой гимн «Песня Пятого полка», ставший очень популярным на фронте:

Мать моя, о мать родная,

Подойди сюда поближе!

Это славный полк наш Пятый

С песней в бой идет, взгляни же.

Пятый полк первым организовал пропаганду на войска противника по радио и через громкоговорители, а также путем листовок, которые разбрасывались при помощи примитивных реактивных снарядов.

К моменту своего формирования в казарме «Франкос Родригес» (бывший монастырь капуцинов) 5 августа 1936 года Пятый полк насчитывал не более 600 человек, через 10 дней их было в 10 раз больше, а когда полк был в декабре 1936 года влит в регулярную армию республики, через него прошло 70 тысяч бойцов. Курс боевой подготовки был рассчитан на семнадцать дней, но осенью 1936 года в связи с тяжелейшим положением на фронтах воспитанники полка шли на передовую уже через два-три дня.

Но в июле-августе 1936 года Пятый полк был еще слишком слаб, чтобы оказать решающее воздействие на ход военных действий. На стороне республики сражались пока только неорганизованные, не подчинившиеся единому командованию разношерстные отряды, имевшие, как правило, грозные названия («Орлы», «Красные львы» и т. д.). Именно поэтому республиканцам не только не удалось реализовать свое значительное численное превосходство над противником, но и остановить его стремительное продвижение к Мадриду. Июль-август 1936 года были временем крупнейших военных неудач республиканцев.

А что же происходило в лагере мятежников? Конечно, там не было такого беспорядка, как в республиканской зоне. Но с гибелью Санхурхо встал вопрос о том, кто же будет руководителем восстания, которое превращалось в гражданскую войну с неясными перспективами. Даже оптимист Мола полагал, что победить можно только за две-три недели, да и то при условии занятия Мадрида. С какой же политической программой побеждать? Пока генералы говорили разное. Кейпо де Льяно все еще отстаивал республику. Мола, не будучи столь твердым в этой точке зрения, все же не хотел возвращения Альфонса XIII. Единственное в чем были едины все военные заговорщики, так это в том, что гражданских лиц к управлению занятой им части Испании привлекать не нужно. Именно поэтому и провалились консультации Молы с Гойкоэчеа, который требовал создания широкого правого правительства.

Вместо этого 23 июля 1936 года в Бургосе была образована Хунта национальной обороны, как высший орган мятежных сил. В нее вошло 5 генералов и 2 полковника под формальным руководством самого старшего из них по выслуге лет генерала Мигеля Кабанельяса. «Сильным человеком» в хунте был Мола. Он сделал Кабанельяса номинальным лидером во многом потому, чтобы избавиться от него в Сарагосе, где Кабанельяс, по мнению Молы, слишком либеральничал с оппозицией. Генерал Франко в состав хунты не вошел, но 24 июля был объявлен ею главнокомандующим силами мятежников на юге Испании. Командующим куцыми ВМС стал 1 августа 1936 года адмирал Франсиско Морено Фернандес. 3 августа, когда войска Франко пересекли Гибралтар, генерал был введен в состав хунты вместе со своим недоброжелателем Кейпо де Льяно, который продолжал править в Севилье, не считаясь ни с чьими приказами. К тому же двух генералов разделяли разные воззрения на будущий ход войны на юге. Кейпо де Льяно хотел сконцентрироваться на «зачистке» Андалусии от республиканцев, а Франко рвался на Мадрид кратчайшим путем через прилегающую к Португалии провинцию Эстремадура.

Но мы немного забежали вперед. В конце июля 1936 года основной угрозой для республики был еще не Франко, запертый в Марокко, а «директор» Мола, войска которого стояли всего в 60 километрах севернее Мадрида, на подходе к обрамляющим столицу горным хребтам Сьерра-Гуадаррама и Сомосьерра. От того, кто завладеет перевалами через эти хребты и зависела судьба республики в те дни.

Сразу после начала мятежа на перевале Сомосьерра засели небольшие группы военных мятежников и фалангистов, стремившиеся удержать эти важнейшие стратегические пункты до подхода основных сил генерала Молы. 20 июля две колонны мятежников, состоявшие из 4 армейских батальонов, 4 рот карлистов, 3 рот фалангистов и кавалерии (общей численностью около 4 тысяч человек) при 24 орудиях подошли к Сомосьерре и 25 июля атаковали перевал. Его защищали прибывшие из Мадрида бойцы милиции, карабинеры и моторизованный отряд известного нам капитана Кондеса (руководителя убийства Кальво Сотело), которые до этого заняли перевал и удержали его от атак первоначально не очень сильных частей мятежников. В тот же день, 25 июля, путчисты прорвали республиканские позиции и милиция отошла, очистив перевал Сомосьерра. Но последующие атаки мятежников к успеху не привели и фронт в районе Сомосьерры стабилизировался до конца войны. В этих первых боях проявилось упорство даже необученной милиции в обороне, если она опиралась на прочные естественные (как в данном случае) или искусственные (как позднее в Мадриде) укрепления. Бои в Сомосьерре выдвинули майора Висенте Рохо, ставшего позднее одним из ведущих военачальников республиканцев (тогда он занимал должность начальника штаба фронта, под которым понималась совокупность всех отрядов милиции, защищавших Сомосьерру).

В горах Сьерра-Гуадаррама с первых дней мятежа возникли плохо вооруженные отряды лесорубов, рабочих, пастухов и крестьян, не пропускавшие в столицу группы фалангистов (последние спокойно двигались на автомашинах в Мадрид, думая, что он уже в руках мятежников).

21 июля из Мадрида прибыл отряд милиции во главе с Хуаном Модесто (1906–1969), также ставшим позднее одним из самых видных полководцев республики. «Модесто» по-испански означает «скромный». Это был партийный псевдоним Хуана Гильоте, простого рабочего, трудившегося на лесопилке и возглавившего впоследствии профсоюз разнорабочих. С 1931 года Модесто был членом КПИ, а после начала мятежа стал одним из организаторов Пятого полка. Он участвовал в штурме казарм Ла-Монтанья, где уже проявил себя неплохим организатором. К отряду Модесто присоединились сотни рабочих и крестьян сьерры. Так возник батальон имени Эрнста Тельмана, ставший наиболее боеспособной частью республики на этом участке фронта.

Когда мятежные части Молы подошли к Сьерра-Гуадарраме (их поддерживали пулеметные взводы и две батареи легкой артиллерии), они сразу же натолкнулись на упорное сопротивление. На помощь республиканцам подошла часть солдат мадридского пехотного полка «Вад Рас», которую привела лично Долорес Ибаррури. Она вместе с Хосе Диасом прошла в казармы, где солдаты встретили лидеров компартии очень настороженно. За республику они воевать особенно не рвались, но когда им объяснили, что новая власть даст землю (большинство солдат было из крестьян), их настроения изменились и солдаты выступили на фронт. Вместе с Долорес Ибаррури их вел другой видный коммунист Энрике Листер, ставший впоследствии одним из лучших генералов республики. Франкисты пытались по-своему объяснить его военное дарование, распространяя слухи, что Листер — кадровый немецкий офицер, присланный в Испанию Коминтерном. На самом деле Листер (1907–1994) родился в Галисии в семье каменотеса и крестьянки. Нищета заставила его в одиннадцать лет эмигрировать на Кубу. Вернувшись, он попал в тюрьму за профсоюзную деятельность и краткое время жил в эмиграции в СССР (1932–1935 годы), где работал проходчиком на строительстве Московского метрополитена. 20 июля Листер участвовал в штурме казарм Ла-Монтанья и наряду с Модесто стал одним из организаторов Пятого полка.

25 июля в бой вступила Стальная рота из 150 коммунистов и социалистов, которая серьезно потеснила мятежников, заплатив за это жизнями 63 бойцов. 5 августа 1936 года Мола предпринял последнюю попытку прорваться к Мадриду через плато Альто де Леон. Именно тогда он заявил, что испанская столица будет взята его четырьмя колоннами при поддержке пятой, которая ударит с тыла. Так родился термин «пятая колонна», ставший позднее широко известным. Но планы «Директора» занять Мадрид к 15 августа провалились и уже 10 августа мятежники перешли на этом участке фронта к обороне.

После этого путчисты решили обойти позиции республиканцев с фланга через Сьерра-Гредос. Там оборону держал отряд мадридской милиции под командованием кадрового офицера Мангады, выдвинувшийся на позиции 26 июля. В один из июльских дней бойцы отряда остановили две машины. Из одной из них вышел человек и гордо заявил, что является руководителем фаланги Вальядолида. Во время гражданской войны зачастую обе стороны носили одинаковую форму испанской армии и нередко принимали противника за своего. Судьба сыграла злую шутку и с Онесимо Редондо, основателем фаланги (а это был именно он). Бойцы милиции тут же его расстреляли.

19 августа мятежники пошли в атаку, но она быстро захлебнулась в результате работы республиканской артиллерии и 7 самолетов, присланных главкомом ВВС республики, потомственным дворянином и коммунистом Идальго де Сиснеросом. 20 августа путчисты ввели в действие марокканцев, которые к тому времени уже могли быть переброшены на северный фронт из Андалусии. Но и здесь неплохо сработала республиканская авиация. При ее поддержке милиция перешла в мощную контратаку и отбросила мятежников почти до города Авилы, который был уже подготовлен к эвакуации. Но республиканцы не стали развивать успех и быстро перешли к обороне. Такая осторожность в наступательных операциях станет настоящей «ахиллесовой пятой» республиканской армии в годы гражданской войны.

29 августа мятежники внезапно захватили плохо охраняемый перевал Бокерон и ворвались в населенный пункт Пегеринос. Марокканцы, наступавшие в авангарде, отрезали крестьянам головы и насиловали женщин. Левый фланг Гуадаррамского фронта оказался под угрозой прорыва. Но вовремя подошли силы Модесто, которые вместе с ротой штурмовой гвардии окружили батальон марокканцев в Пегериносе и уничтожили его.

К концу августа фронт стабилизировался и Моле стало окончательно ясно, что Мадрид ему не взять. Эта неудача похоронила и надежды «Директора» на лидерство в стане мятежников. К тому времени не он, а Франсиско Франко купался в лучах побед.

Но пока войска Франко не высадились на Пиренейском полуострове, борьба на юге Испании носила особый характер. Здесь не было линии фронта и обе воюющие стороны, опираясь на находившиеся в их руках города, совершали рейды друг против друга, стараясь поставить под контроль как можно большую часть Андалусии. Жители сельской местности в массе своей сочувствовали республиканцам. Они организовали несколько партизанских отрядов, которые были вооружены еще хуже, чем народная милиция городов. Помимо кремневых ружей и дробовиков использовались косы, ножи и даже пращи.

Особенности андалусской войны июля-начала августа 1936 года можно проследить на примере городка Баэны. В первые дни мятежа власть там захватила гражданская гвардия, развязавшая жестокий террор. Бежавшие из Баэны активисты Народного фронта при содействии крестьян окрестных сел, вооруженных косами и охотничьими ружьями, отбили городок. 28 июля марокканцы и фалангисты при поддержке нескольких самолетов после упорного боя вновь взяли Баэну, но уже 5 августа отряд штурмовой гвардии, опять при помощи крестьян, освободил город. Республиканцы оставили его лишь по приказу одного из командиров, «выпрямлявших» линию фронта.

Засев в Севилье и физически ликвидировав там всю оппозицию, Кейпо де Льяно как средневековый рыцарь-разбойник предпринимал карательные вылазки в соседние районы. При попытке сопротивления мятежники устраивали массовые расстрелы мирных жителей. Так, например, в местечке Кармона недалеко от Севильи было убито 1500 человек. Кейпо де Льяно стремился обеспечить наземные коммуникации между Севильей, Кордовой и Гранадой (гарнизон последней сражался фактически в окружении). Но около этих городов уже действовали более или менее крепко сбитые отряды народной милиции, а не крестьяне с косами. Гранаду сжимали с юга (из Малаги) и востока части милиции, в которых было много солдат и матросов. Имелись у милиционеров и пулеметы. Мятежники в Гранаде держались из последних сил.

В начале августа республиканцы решили провести первую крупную наступательную операцию с начала войны и освободить город Кордову. К моменту наступления отряды местной милиции, в которых ударной силой были вооруженные динамитом шахтеры, уже дошли до окрестностей города. Но Кордова была твердым орешком. Там у мятежников был полк тяжелой артиллерии, кавалерийский полк, практически вся перешедшая на их сторону гражданская гвардия и отряды фалангистов. Однако этого хватало только на то, чтобы удерживать город от натиска милиции.

В начале августа три колонны республиканцев начали наступление на Кордову по сходящимся направлениям. Правительственными войсками командовал, ставший впоследствии широко известным генерал Хосе Миаха (1878–1958). Как и его коллеги, генерал выдвинулся в Марокко. В начале 1930-х годов он был членом Испанского военного союза, но Хиль Роблес, заняв в 1935 году пост военного министра, отправил Миаху подальше в провинцию. Путч застал генерала в должности командира 1-й пехотной бригады в Мадриде. Грузный, лысый и похожий в своих очках с толстыми стеклами на сову Миаха не пользовался авторитетом среди своих коллег-генералов. Его считали патологическим неудачником, в пользу чего, казалось, говорила даже фамилия («миаха» по-испански означает «крошка»).

28 июля Миахе было вверено командование республиканскими силами юга (они насчитывали в общей сложности 5000 человек) и 5 августа эти силы были уже в окрестностях Кордовы.

Сначала генеральное наступление республиканцев развивалось многообещающе. Были освобождены несколько населенных пунктов. Глава мятежников в Кордове полковник Каскахо уже был готов начать отступление из города и слал Кейпо де Льяно отчаянные призывы о помощи. Они были услышаны и к Кордове форсированным маршем двинулись африканские части генерала Варелы, очищавшие от «красных» некоторые районы Андалусии. И здесь Миаха неожиданно приказал отойти, даже не дождавшись подхода сил Варелы, испугавшись применения мятежниками авиации. Фронт в районе Кордовы стабилизировался. Первое наступление республиканцев предвосхищало их основную ошибку в ходе войны. Научившись прорывать фронт противника, они не могли развить успех и удержать освобожденную территорию. Мятежники же, напротив, руководствовались четким указанием Франко цепляться за каждый клочок земли, а при его потере пытаться вернуть уступленную территорию любой ценой.

Но вернемся к самому Франко, которого мы оставили сразу же после его прилета в Марокко 19 июля. Узнав о провале мятежа на флоте, генерал мгновенно понял, что без иностранной помощи перебросить африканскую армию в Испанию вряд ли удастся. Тотчас же после приземления в Марокко он отправил лондонского корреспондента газеты «АБЦ» Луиса Болина на том же самом самолете в Рим через Лиссабон, где Болин должен был встретиться с Санхурхо. Журналист вез с собой письмо Франко, которым он уполномочивался провести переговоры в Англии, Германии и Италии о срочной закупке самолетов и авиационного вооружения для «испанской немарксистской армии». Генерал хотел получить, как минимум, 12 бомбардировщиков, 3 истребителя и бомбы. Франко намеревался с помощью авиации подавить республиканский флот, патрулировавший Гибралтарский пролив.

Правда, у Франко было несколько транспортных самолетов (из числа тех, которые повредил его казненный двоюродный брат, позднее отремонтированных), в т. ч. переброшенных из Севильи. Три трехмоторных самолета «Фоккер VII» совершали в день по четыре рейса, доставляя в Севилью марокканские войска (за один рейс перевозилось 16–20 солдат с полной экипировкой). Франко понимал, что такие темпы переброски являются недостаточными, по сравнению с постоянно прибывающими в Андалусию отрядами народной милиции. К тому же Франко опасался, что Мола войдет в Мадрид первым и станет вождем нового государства. В конце июля мятежники восстановили несколько летающих лодок, 8 старых легких бомбардировщиков «бреге 19» и два истребителя «ньюпор 52». Этими работами руководил, пожалуй, единственный крупный специалист мятежников по авиации, генерал Альфредо Кинделан (1879–1962). Он закончил инженерную академию и стал летчиком. Боевые заслуги в Марокко принесли ему чин генерала в 1929 году. Будучи личным адъютантом Альфонсо XIII, Кинделан не принял республику и ушел в отставку, используя военную реформу Асаньи. После путча Кинделан немедленно предоставил себя в распоряжении Франко и был назначен 18 августа командующим ВВС (этот пост он сохранит на протяжении всей войны).

Пока посланец Франко Болин направлялся поездом из Марселя в Рим, генерал, побеседовав с итальянским военным атташе в Танжере майором Луккарди, умоляя его срочно прислать уже именно транспортные самолеты. Луккарди сообщил об этом руководству итальянской военной разведки. Но Муссолини колебался. Он помнил, как в 1934 году уже направил испанским правым (карлистам) оружие, но толк из этого вышел небольшой. Вот и сейчас дуче не был уверен, что мятеж не будет подавлен за несколько дней. Поэтому, когда Муссолини получил телеграмму итальянского посланника в Танжере де Росси (Луккарди устроил его встречу с Франко 22 июля), в которой излагалась просьба Франко прислать 12 бомбардировщиков или гражданских транспортных самолетов, дуче написал на ней голубым карандашом «нет». В это время прибывший в Рим Болин добился встречи с министром иностранных дел Италии Галеаццо Чиано (зятем Муссолини). Тот вроде бы сначала занял благожелательную позицию, но, посоветовавшись с тестем, тоже дал отказ.

25 июля в Рим прибыла делегация Молы (который ничего не знал о контактах эмиссара Франко в Италии) во главе с Гойкоэчеа. В отличие от Франко, Мола просил не самолеты, а патроны (на всю его армию их осталось 26 тысяч). В этот момент Муссолини узнал, что Франция приняла решение направить военные самолеты республиканскому правительству и первые из них (всего было 30 самолетов-разведчиков и бомбардировщиков, 15 истребителей и 10 транспортных самолетов) приземлились в Барселоне 25 июля. Правда, французы сняли с них все вооружение, и в течение определенного времени эти самолеты нельзя было использовать в боевых действиях. Но Муссолини был взбешен самим фактом французского вмешательства и в пику Парижу направил Франко 28 июля 12 бомбардировщиков «Савойя-Маркетти» (SМ-81), которые называли «Пипистрелло», (т. е. «летучая мышь» в переводе с итальянского). В то время это был один из лучших бомбардировщиков мира, уже опробованный итальянцами в ходе войны с Эфиопией (правда, у эфиопов не было современных истребителей). Самолет развивал скорость до 340 км в час, и был тем самым на 20 % быстрее немецкого Ю-52. Вооруженная пятью пулеметами (против двух у «юнкерса») «летучая мышь» могла брать на борт в два раза больше бомб, чем Ю-52 и имела дальность полета 2000 км (также вдвое больше, чем у «юнкерса»).

Самолеты вылетели с Сардинии 30 июля. Один из них упал в море, а два, израсходовав горючее, приземлились в Алжире и Французском Марокко. Но и 9 самолетов, добравшихся до Франко, не могли летать, пока из Италии не пришел танкер с высокооктановым бензином. Не могли мятежники сами и пилотировать самолеты, поэтому их итальянские пилоты для проформы были зачислены в испанский Иностранный легион. Так началась интервенция фашистской Италии на Пиренейском полуострове.

Узнав, что первый зондаж в Риме прошел неудачно, Франко не стал ставить все на одну карту и решил обратиться за помощью к Германии. Ее «фюрер» Адольф Гитлер мало интересовался Испанией. Если Муссолини носился с планами превращения Средиземного моря в «итальянское озеро» и пытался поставить Испанию под свой контроль, то Гитлер лишь помнил, что Испания была нейтральной во время Первой мировой войны (факт в глазах фронтовика Гитлера весьма постыдный). Правда, уже будучи политиком национального уровня, лидер НСДАП размышлял в 1920-е годы над возможностью использовать Испанию в качестве противовеса Франции (точно такую же роль в свое время отводил Испании Бисмарк), но эта была скорее второстепенная ставка в большой геополитической игре нацистов.

Франко восхищался национал-социалистской Германией и, будучи начальником Генштаба испанской армии, вел в 1935 году переговоры о закупке немецкого оружия, которые были прерваны после победы Народного фронта.

22 июля Франко попросил германское консульство в Тетуане направить военному атташе «третьего рейха» во Франции и Испании (с резиденцией в Париже) генералу Эриху Кюленталю телеграмму с просьбой прислать 10 транспортных самолетов с немецкими экипажами. Кюленталь переправил просьбу в Берлин, где ее положили под сукно. Франко ничего не оставалось, как искать прямой выход на Гитлера. Еще 21 июля он встретился с немцем, которого генерал знал, как поставщика кухонных плит для испанской армии в Марокко. Это был сбежавший из Германии от кредиторов обанкротившийся торговец сахаром Йоханнес Бернхардт. Но амбициозный Бернхардт был и экспертом по экономическим вопросам партийной организации НСДАП в Испанском Марокко, которую возглавлял бизнесмен Адольф Лангенхайм. Бернхардт с трудом уговорил Лангенхайма вылететь вместе с ним и представителем Франко капитаном Франсиско Аррансом (тот занимал должность начальника штаба крохотных франкистских ВВС) в Берлин. На реквизированном на Канарских островах почтовом самолете Люфтганзы «юнкерс 52 м» три эмиссара Франко прибыли в столицу Германии 24 июля 1936 года. В МИД Германии просьбу Франко отвергли, так как дипломаты старой школы не хотели вовлекать свою страну в непонятный конфликт, а соображения идеологии («борьба с коммунизмом») были им чужды. Но Лангенхайм организовал встречу со своим шефом — главой внешнеполитического ведомства НСДАП (ему подчинялись все нацистские парторганизации за рубежом) гауляйтером Эрнстом Боле. Тот издавна соперничал с МИДом за влияние на Гитлера и не упускал случая сделать что-нибудь вопреки чопорным дипломатам. В это время Гитлер находился в Баварии, на фестивале музыки Вагнера в Байройте. Боле направил посланцев Франко к пребывавшему там же министру без портфеля Рудольфу Гессу («заместителю фюрера по партии»), а тот уже устроил эмиссарам мятежников личную встречу с Гитлером. 25 июля «фюрер» был в хорошем настроении (он только что прослушал свою любимую оперу «Зигфрид») и прочитал письмо Франко, в котором тот просил самолеты, стрелковое оружие и зенитные пушки. Поначалу Гитлер был настроен скептически и явно выражал сомнения в успехе мятежа («так войну не начинают»). Для окончательного решения он собрал совещание и к счастью мятежников, в нем помимо министра авиации Геринга и военного министра Вернера фон Бломберга принял участие один человек, оказавшийся самым крупным в Германии экспертом по Испании. Его звали Вильгельм Канарис, и с 1935 года в звании адмирала он возглавлял военную разведку Германии — абвер.

Еще в годы Первой мировой войны Канарис с чилийским паспортом прибыл в Мадрид для организации связи с немецкими подлодками, находившимися в Средиземном море. Деятельный немец создал в портах страны плотную сеть агентуры. В Испании Канарис завел полезные связи, в том числе с богатым промышленником и газетным магнатом, либералом и другом короля Альфонса XIII Орасио Эчеварьетой (его секретарем был Индалесио Прието). Канарис пытался организовать в Испании саботаж против судов Антанты, но французская контрразведка «села ему на хвост» и немец был вынужден спешно покинуть полюбившуюся ему страну на борту подводной лодки. Некоторые источники утверждают, что среди агентов Канариса в Испании был и майор Франсиско Франко, но четких подтверждений этому нет.

В 1925 году Канариса вновь посылают с секретной миссией в Мадрид. Он должен был договориться об участии немецких летчиков в боевых действиях испанской армии в Марокко (по условиям Версальского договора 1919 года Германии запрещалось иметь ВВС и поэтому немцы были вынуждены готовить боевых пилотов в других странах, в том числе и в СССР). Канарис выполнил задачу с помощью своего нового знакомого подполковника испанских ВВС Альфредо Кинделана. 17 февраля 1928 года Канарис добился заключения секретного соглашения между немецкими и испанскими силами безопасности, в котором предусматривался обмен информацией и сотрудничество в борьбе с подрывными элементами. Партнером Канариса был палач Каталонии генерал Мартинес Анидо, занимавший тогда пост министра внутренних дел (он же стал потом первым министром безопасности у Франко).

Таким образом, Канарис знал почти всех лидеров мятежа в Испании, а со многими был лично знаком (с Франко он познакомился в ходе испано-германских переговоров о поставках оружия в 1935 году).

В ходе совещания по Испании 25 июля 1936 года Гитлер хотел знать мнение всех троих присутствовавших о том, стоит ли помогать Франко. Самому фюреру мятеж казался, как уже упоминалось, дилетантски подготовленным. Бломберг высказался расплывчато. Геринг поддержал просьбу посланцев Франко, чтобы «остановить мировой коммунизм» и опробовать в деле созданные в 1935 году молодые ВВС «третьего рейха». Но наиболее развернутую аргументацию представил Канарис, которого возмутило убийство на испанском флоте многих офицеров (то же самое он пережил в октябре 1918 года в Германии, когда началось восстание матросов в Киле). Сталин, говорил Канарис, хочет создать в Испании большевистское государство, а если это удастся, в трясину коммунизма сползет и Франция со своим похожим на испанское правительством Народного фронта. И тогда рейх будет зажат в «красные клещи» с Запада и Востока. Наконец, он, Канарис, лично знает генерала Франко как блестящего солдата, заслуживающего доверие Германии.

Когда Гитлер закрыл совещание в 4 часа утра 26 июля, он уже принял решение помочь Франко, хотя еще два дня тому назад боялся, что участие в гражданской войне в Испании может втянуть Германию в крупные внешнеполитические осложнения раньше срока.

Теперь же Гитлер торопился. Он хотел упредить Муссолини и не дать дуче поставить Испанию под единоличный итальянский контроль. Уже утром 26 июля в здании министерства авиации Германии собрался на свое первое заседание «Специальный штаб W» (по первой букве фамилии его руководителя генерала Гельмута Вильберга), который должен был координировать помощь мятежникам. Бернхардт был назначен Герингом 31 июля 1936 года руководителем специально созданной подставной «транспортной» фирмы HISMA, через которую тайно должны были вестись поставки вооружения Франко. Эти поставки предусматривалось оплачивать по бартеру поставками сырья из Испании, для чего 7 октября 1936 года учреждалась другая компания ROWAK. Вся операция получила кодовое наименование «Волшебный огонь».

28 июля в 4 часа 30 минут утра первые из обещанных Гитлером 20 транспортных самолетов «юнкерс 52» вылетели из Штутгарта. Машины были оборудованы дополнительными бензобаками (в общей сложности 3800 литров бензина). Без посадки «юнкерсы» пролетели над Швейцарией, вдоль франко-итальянской границы и через всю Испанию прямиком в Марокко. Уже с 29 июля эти самолеты, пилотируемые летчиками «Люфтганзы», стали перебрасывать части африканской армии в Испанию. В тот же день Франко посылает телеграмму Моле, заканчивавшуюся словами: «Мы хозяева положения. Да здравствует Испания!» К 9 августа прибыли все «юнкерсы».

В ожидании марокканцев Кейпо де Льяно прибегал в Севилье к следующей воинской хитрости. Часть наиболее загорелых солдат-испанцев была переодета в марокканскую национальную одежду и разъезжала по городу на грузовиках, выкрикивая бессмысленные «арабские» фразы. Это должно было убедить непокорных рабочих, что африканская армия уже прибыла и дальнейшее сопротивление бесполезно.

К 27 июля на крупнейшей базе люфтваффе Деберитц под Берлином из различных гарнизонов было собрано около 80 летчиков и техников, согласившихся добровольно поехать в Испанию. Генерал Вильберг зачитал перед строем телеграмму Гитлера: «Фюрер решил поддержать живущий сейчас в невыносимых условиях (испанский) народ и спасти его от большевизма. Отсюда немецкая помощь. По международным соображениям открытое содействие исключено, поэтому необходима тайная акция помощи». О поездке в Испанию запрещалось говорить даже родным, которые считали, что их мужья и сыновья выполняют «специальное задание» в Германии. Все письма из Испании приходили в Берлин на почтовый адрес «Макс Винклер, Берлин СВ 68». Там менялись конверты, получавшие почтовый штемпель одного из берлинских отделений связи. После этого письма отсылались адресатам.

В ночь с 31 июля на 1 августа из Гамбурга в Кадис вышел немецкий торговый пароход «Усарамо» водоизмещением 22000 тонн, на борту которого было 6 истребителей Хе-51, 20 зенитных орудий и 86 пилотов и техников люфтваффе. Молодые люди на борту корабля представились команде как туристы. Однако военная выправка и одинаковые штатские костюмы не могли обмануть моряков. Некоторые матросы даже подумали, что готовится специальная операция по захвату потерянных в первую мировую войну немецких колоний в Африке.

Прибыв в Севилью поездом из порта Кадис 6 августа, «немецкие туристы» превратились в несколько воинских подразделений. Были созданы транспортная (11 Ю-52), бомбардировочная (9 Ю-52) и истребительная (6 Хе-51), а также зенитная и наземная группы. Немцы должны были как можно быстрее обучить испанцев пилотировать истребители и бомбардировщики.

Сразу возникли проблемы. Так, при сборке выяснилось, что отсутствуют некоторые части «хейнкелей», и немцам с большим трудом удалось «поставить на крыло» пять машин. Но испанские пилоты сразу же испортили две из них при первой же посадке, которая получилась на «брюхо». После этого немцы решили летать пока сами.

Гитлеровская Германия вступала в свою первую войну.

До середины октября 1936 года немецкие «юнкерсы» перебросили в Андалусию из Марокко 13000 солдат и 270 тонн военных грузов. Для экономии времени днем, техобслуживание «юнкерсов» проводилось немецкими техниками ночью при свете включенных автомобильных фар. В 1942 году Гитлер воскликнул, что Франко следует воздвигнуть монумент во славу «юнкерсов» и «испанская революция» (фюрер имел в виду мятеж) должна благодарить их за свою победу.

Воздушный мост едва не сорвался из-за отсутствия бензина. Мятежники быстро израсходовали армейские резервы и стали закупать топливо у частных лиц. Но качество этого бензина было недостаточным для авиационных моторов, и немцы добавляли в бочки бензольные смеси. После этого бочки катали по земле до тех пор, пока их содержимое не становилось более или менее однородным. Кроме этого, мятежникам удавалось закупать авиационный бензин и во Французском Марокко. И все же когда 13 августа 1936 года из Германии пришел долгожданный танкер «Камерун» топлива для «юнкерсов» оставалось только на один день.

5 августа ВВС мятежников совершили налет на республиканские корабли, чтобы отвлечь их внимание и провести в Испанию морской конвой с войсками. Но сначала мешал туман. Конвой смог выйти в море повторно только к вечеру.

Одновременно Франко пытался надавить на республиканский флот дипломатическими методами. После его протестов власти международной зоны Танжер (в тамошней администрации первую скрипку играли англичане) выставили из этого порта республиканский эсминец «Лепанто». Власти английской колонии Гибралтар отказывались заправлять республиканские корабли горючим. 2 августа в Гибралтарском проливе появилась и германская эскадра во главе с самым мощным кораблем гитлеровских ВМС «карманным» линкором «Дойчланд» (примечательно, что Франко первоначально назначил дату провода первого морского конвоя из Марокко в Испанию именно на 2 августа). Формальным поводом для появления германской эскадры у испанских берегов была эвакуация граждан «рейха» из объятой гражданской войной страны. На деле немецкие корабли всячески помогали мятежникам. «Дойчланд» встал на рейде Сеуты и уже 3 августа помешал республиканским кораблям эффективно провести бомбардировку этого оплота путчистов.

И вот, 5 августа итальянские бомбардировщики нанесли удар по республиканскому флоту. Неопытные экипажи кораблей, не приученные к действиям при атаке с воздуха, поставили дымовую завесу и ретировались, чем позволили мятежникам переправить в тот же день морем 2500 солдат (Франко назовет позднее этот конвой «конвоем победы»). Начиная с этого дня, мятежники уже беспрепятственно переправляли морем свои контингенты в Испанию, а 6 августа на полуостров, наконец, прибыл и сам Франко, избравший своей штаб-квартирой Севилью.

Следует признать, что Франко проявил упорство и изобретательность в достижении своей главной цели — переброски наиболее боеспособных войск мятежников в Испанию. Впервые в истории войн для этого был организован воздушный мост. Некоторые историки полагают, что Франко все равно переправил бы войска морем, так как республиканский флот был мало боеспособным. Но пассивность ВМС республики объяснялась не столько отсутствием опытных командиров, сколько эффективными налетами итальянских самолетов: многие матросы панически боялись угрозы с воздуха. Таким образом, можно сделать вывод, что без помощи Гитлера и Муссолини, Франко в любом случае не смог бы быстро развернуть свои войска в Андалусии и начать наступление на Мадрид.

И все же флот республики не складывал оружия. 5 августа крупное соединение ВМС в составе линкора, двух крейсеров и нескольких эсминцев подвергло сильному обстрелу южноиспанский порт Альхесирас, потопив канонерку «Дато» (именно она перевезла первых солдат из Африки) и повредив несколько транспортов. Кроме этого, республиканские корабли периодически бомбардировали Сеуту, Тарифу и Кадис. Но под прикрытием авиации мятежники перевезли морем через пролив в августе 7 тысяч человек, а в сентябре — 10 тысяч, не считая значительного количества военных грузов.

В конце июля флот республики планировал провести захват порта Альхесирас морским десантом, но весь план был отклонен, когда дошли сведения об укреплении порта новыми артиллерийскими батареями.

29 сентября в Гибралтарском проливе состоялся бой республиканских эсминцев «Гравина» и «Фернандес» с крейсерами мятежников «Адмирал Сервера» и «Канариас», в ходе которого один из эсминцев был потоплен, а другой был вынужден укрыться в Касабланке (Французское Марокко). После этого контроль над Гибралтарским проливом окончательно перешел в руки мятежников.

Перебросив войска через пролив, Франко приступил к реализации основной задачи войны — взятию Мадрида. Кратчайший путь к столице лежал через Кордову, что и ввело в заблуждение республиканское командование, сосредоточившее под городом наиболее боеспособные силы и пытавшееся контратаковать. Франко же с присущей ему осторожностью решил сначала соединиться с войсками Молы и только после этого совместными усилиями захватить Мадрид.

Поэтому африканская армия повела наступление из Севильи через Эстремадуру — бедную, малозаселенную, без крупных городов сельскую провинцию к северу от Андалусии, граничащую с Португалией. В этой стране с 1926 года существовал военный диктаторский режим Салазара, с самого начала мятежа не скрывавшего симпатий к путчистам. Так, например, Мола и Франко поддерживали телефонную связь в первые недели войны, используя португальскую телефонную сеть. Когда войска Молы в районе Гуадаррамы попали в тяжелое положение, африканская армия перебросила им через Португалию крайне необходимые боеприпасы. Немецкие и итальянские самолеты, сопровождавшие бросок на север марокканцев и легионеров, часто базировались на португальских аэродромах. Банки Португалии предоставили мятежникам льготные кредиты, а через радиостанции страны путчисты вели свою пропаганду. Военные заводы соседней страны использовались для производства оружия и боеприпасов, а позднее Португалия направила Франко 20 тысяч «добровольцев». В августе 1936 года немецкие пароходы разгрузили в португальских портах крайне необходимые для африканской армии пулеметы и боеприпасы, которые кратчайшим путем по железным дорогам Португалии были доставлены на фронт.

Итак, левый (португальский) фланг наступающей южной армии мятежников можно было считать вполне обеспеченным. 1 августа Франко приказал колонне под командованием подполковника Асенсио выступить на север, соединиться с Молой и передать ему семь миллионов патронов. Кейпо де Льяно реквизировал автотранспорт, пригрозив расстрелять арестованных руководителей профсоюза таксистов, если последние сами не подгонят свои машины к резиденции генерала. 3 августа за Асенсио двинулась колонна майора Кастехона, а 7 августа — колонна подполковника де Тельи. Каждая колонна состояла из одной «бандеры» Иностранного легиона, «табора» (батальона) марокканцев, инженерных и санитарных служб, а также 1–2 батарей артиллерии. С воздуха колонны прикрывались немецкими и итальянскими самолетами, хотя республиканская авиация не оказывала серьезного противодействия. Всего в трех колоннах, находившихся под общим командованием Ягуэ, было около 8000 человек.

Тактика африканской армии была следующей. Две колонны шли в авангарде, а третья составляла резерв, причем колонны периодически менялись местами. По шоссе на машинах двигались легионеры, а марокканцы шли по обеим сторонам дороги, прикрывая фланги. Местность в степной Эстремадуре с низкорослой растительностью и без всяких естественных препятствий очень напоминала район боевых действий в Марокко.

Первоначально наступавшие колонны практически не встречали организованного сопротивления. Подойдя к какому-нибудь населенному пункту, мятежники через громкоговорители предлагали жителям вывесить белые флаги и настежь открыть окна и двери. Если ультиматум не принимался, селение подвергалось артобстрелу, а при необходимости и ударам с воздуха, после чего начинался штурм. Республиканцы, забаррикадировавшись в домах (все испанские деревни состоят из каменных зданий с толстыми стенами и узкими окнами), отстреливались до последнего патрона (а их было мало), после чего мятежники расстреливали их самих. Каждый марокканец имел в своем рюкзаке помимо 200 патронов длинный кривой нож, которым и перерезали горло пленным. После этого начиналось мародерство, поощряемое офицерами.

Тактика республиканской милиции была очень однообразной. Милиционеры не умели и боялись сражаться на открытой местности, поэтому незащищенные фланги трех колонн Ягуэ были в безопасности. Как правило, сопротивление оказывалось только в населенных пунктах, но как только мятежники начинали их окружать (или распускали слухи о своих обходных маневрах), милиционеры начинали постепенно отступать и это отступление зачастую превращалось в беспорядочное бегство. Мятежники косили ряды отступающих из пулеметов, установленных на автомобилях.

Боевой дух, закаленной в боях африканской армии, был очень высок, чему способствовали вовсе нетипичные для испанских вооруженных сил близкие и демократические отношения между офицерами и солдатами. Офицеры писали неграмотным солдатам письма и, отправляясь в отпуск, отвозили их родным (помимо писем передавались выбитые у пленных милиционеров и мирных жителей золотые зубы, снятые с жертв кольца и часы). В казармах Иностранного легиона висели портреты боевых товарищей, погибших в Мадриде в казармах Ла-Монтанья. За них клялись отомстить и мстили жестоко, убивая всех раненных и пленных бойцов милиции. Для оправдания столь бесчеловечного способа ведения войны было придумано следующее «юридическое» объяснение: милиционеры не носили военной формы, поэтому были, дескать, не солдатами, а «мятежниками» и «партизанами», на которых не распространялись законы ведения войны.

Первое серьезное сопротивление колонны Ягуэ встретили в городке Альмендралехо, где около 100 бойцов милиции закрепились в местной церкви. Несмотря на недостаток воды и артобстрелы, они держались неделю. На восьмой день 41 человек, оставшийся в живых, покинул церковь. Их построили в ряд и немедленно расстреляли. Но Ягуэ не задерживал боевые части для таких операций. Как правило, в населенных пунктах оставался взвод, проводивший «зачистку» и обеспечивающий растянутые коммуникации. Эстремадура и Андалусия были для мятежников враждебной землей, с населением которой обращались гораздо хуже, чем с коренными жителями Марокко.

За 7 дней, проделав 200 километров, войска Ягуэ захватили город Мериду и вошли в соприкосновение с армией Молы, передав ей боеприпасы. Это был первый современный блицкриг в европейской истории. Именно эту тактику возьмут позднее на вооружение нацисты, научившись у своих испанских подопечных. Ведь блицкриг — это ничто иное, как быстрые рейды моторизованных колонн пехоты при поддержке танков (их у мятежников пока было мало), авиации и артиллерии.

Ягуэ хотел немедленно продолжать продвижение на Мадрид, но осторожный Франко приказал ему повернуть на юго-запад и взять оставшийся в тылу город Бадахос (имевший 41 тысячу жителей и находившийся в 10 километрах от португальской границы).

Ягуэ считал этот приказ бессмысленным, так как собравшиеся в Бадахосе 3000 плохо вооруженных милиционеров и 800 солдат армии и сил безопасности не помышляли о наступлении и не представляли никакой угрозы тылам африканской армии. Кроме того, республиканское командование ранее перебросило наиболее боеспособные части из Бадахоса под Мадрид.

Жители Бадахоса и его окрестностей были преданы республике, так как именно здесь в районе больших латифундий наиболее активно проводились аграрная реформа и ирригация сельхозугодий.

13 августа мятежники перерезали дорогу Бадахос-Мадрид и окружили город, сделав невозможной переброску подкреплений на помощь защитникам столицы Эстремадуры. Колонна милиции, посланная в Бадахос 12 августа, была почти полностью уничтожена на марше немецкой авиацией и марокканцами.

Защитники Бадахоса укрылись за довольно прочными средневековыми стенами города, заложив ворота мешками с песком. В их распоряжении было только 2 старые гаубицы, а большинство из 3000 бойцов милиции не имели никакого оружия. Всю первую половину дня 13 августа мятежники подвергали город массированному артобстрелу, а вечером того же дня пошли на штурм. Одновременно в городе подняла мятеж гражданская гвардия. Его удалось подавить только ценой больших потерь. И все же все атаки африканской армии в тот день были отбиты. На следующий день саперы мятежников взорвали ворота Тринидад («Троицкие» по-испански) и при поддержке пяти легких танков густыми цепями пошли на штурм. Пулеметным огнем защитников в первые 20 секунд было уничтожено 127 нападавших. Только в 4 часа дня мятежники прорвались в город, где завязались ожесточенные уличные бои. Последним очагом сопротивления стал собор, где еще целые сутки держалось полсотни республиканцев. Некоторые из них были потом расстреляны прямо перед алтарем.

После захвата Бадахоса в нем началась дикая резня, невиданная в Европе со времен средневековья. О ней стало известно только благодаря присутствию в городе французских, американских и португальских корреспондентов. Два дня мостовая площади перед комендатурой была залита кровью казненных. Массовые убийства происходили и на арене для боя быков. Американский журналист Джо Аллен писал, что после ночных расстрелов из пулемета арена походила на глубокую кровавую лужу. У убитых отрезали половые органы и вырезали на груди кресты. Убить крестьянина на жаргоне мятежников означало «дать аграрную реформу». Всего по разным данным бойня в Бадахосе унесла жизни 2000–4000 человек. И это при том, что мятежники освободили из тюрем города целыми и невредимыми 380 арестованных врагов республики.

Пропаганда путчистов сначала вообще отрицала какие-либо «эксцессы» в Бадахосе. Но присутствие иностранных корреспондентов сделало запирательство невозможным. Тогда Ягуэ публично заявил, что не хотел брать с собой в Мадрид тысячи «красных», которых еще надо кормить и не мог просто оставить их в Бадахосе, так как они снова сделали бы город «красным». В Бадахосе путчисты впервые вырезали целый госпиталь. Позднее все это будет повторяться еще не раз, но «бадахос» стал именем нарицательным, обозначающим зверские расправы с ни в чем не повинным мирным населением.

Резня в Бадахосе вовсе не была случайностью. С самого начала мятежа Франко ставил перед собой цель не просто взять власть в Испании, но и истребить при этом как можно больше политических противников, чтобы легче удержаться у власти. Когда один из корреспондентов 25 июля 1936 года сказал генералу, что для умиротворения Испании придется расстрелять половину ее населения, Франко ответил, что он достигнет своей цели любым путем.

К тому же массовые убийства и насилия над женщинами оказывали сильное деморализующее влияние на защитников республики. Кейпо де Льяно в своих выступлениях по радио с садистским наслаждением описывал (частью вымышленные) сексуальные похождения марокканцев с женами и сестрами убитых или арестованных сторонников республики.

Вообще следует отметить, что система террора мятежников (а это была именно придуманная и отработанная система) имела свои особенности в разных районах Испании. Особенно зверствовали путчисты в «красной» Андалусии, которая рассматривалась как захваченная в ходе военных действий территория противника.

Кейпо де Льяно еще 23 июля 1936 года ввел смертную казнь за участие в забастовках, а с 24 июля тоже самое наказание применялось ко всем «марксистам». 28 июля объявили о введении высшей меры для всех, кто прятал оружие. 19 августа «социальный генерал» Кейпо де Льяно распространил смертную казнь на тех, кто вывозил из Испании капитал. Между тем сам хозяин Андалусии обнаружил недюжинный коммерческий талант, наладив экспорт оливок, цитрусовых и вина. Часть получаемой таким образом валюты шла в кассу мятежников, а часть генерал оставлял себе.

Члены рабочих организаций еще долгое время были в Севилье фактически на положении дичи. В любой момент их могли арестовать и расстрелять без суда и следствия. Кейпо де Льяно советовал рабочим вступать в фалангу, издевательски именуя голубые форменные рубашки фалангистов «спасательными жилетами». Тюрьмы Севильи были переполнены и многих арестованных держали под охраной в школах или просто во дворах домов. Интересно, что чуть ли не самым большим преступлением считалось членство в масонской ложе. Странно, если учесть, что многие из офицеров-путчистов сами были масонами.

Начальником репрессивного аппарата у Кейпо де Льяно был садист и алкоголик полковник Диас Криадо. Он иногда дарил жизнь арестованным, если их жены, сестры или невесты удовлетворяли его буйные сексуальные фантазии.

В некоторых соседних с Севильей деревнях сразу же после путча сторонниками республики были взяты в качестве заложников священники, часть из них была расстреляна. После захвата таких деревень Кейпо де Льяно, как правило, казнил всех членов муниципалитета, даже если освобожденные священники просили его этого не делать, ссылаясь на хорошее обращение со стороны республиканцев.

В Кастилии с ее консервативным населением террор был более «точечным». Обычно в каждом населенном пункте собирался комитет в составе местного священника, помещика и командира гражданской гвардии. Если все трое считали кого-то виновным, это означало смертную казнь. При разногласиях наказание назначалось в виде тюремного заключения. Эти комитеты могли даже и «простить», но при этом «прощенный» должен был продемонстрировать свою лояльность новой власти, вступив добровольцем в войска мятежников или отдав туда своего сына. Но наряду с этим «упорядоченным террором» был и «дикий». Отряды фалангистов и карлистов по ночам убивали своих политических противников, оставляя трупы на обочинах дорог для всеобщего обозрения. «Фирменной меткой» фаланги был выстрел между глаз. Генерал Мола (более «мягкий», чем Франко) даже вынужден был издать приказ властям Вальядолида проводить казни в скрытых от посторонних глаз местах и быстро хоронить трупы.

Зверства мятежников заставляли задуматься даже тех консервативных политиков и мыслителей, кто не любил ни левых, ни Народный фронт. Одним из таких был Мигель де Унамуно, представитель «поколения 1898», разочаровавшийся в республике. Путч застал его на посту ректора университета в захваченной мятежниками Саламанке. 12 октября в университете торжественно отмечался так называемый День расы (дата открытия Колумбом Америки, положившего начало распространению испанского языка и культуры в Новом Свете). Присутствовала и супруга Франко донья Кармен. Одним из выступавших был основатель Иностранного легиона генерал Мильян Астрай, сторонники которого постоянно прерывали речь своего идола, выкрикивая девиз легиона «Да здравствует смерть!». Унамуно не смог сдержаться и сказал, что военным надо не только побеждать, но и убеждать. В ответ Астрай набросился на ректора с кулаками, крича: «Смерть интеллигенции!». Только вмешательство жены Франко предотвратило самосуд. Но уже на следующий день Унамуно не пустили в его любимое кафе, а потом и сняли с поста ректора. В декабре 1936 года он ушел из жизни, покинутый всеми друзьями и знакомыми.

В принципиальном плане следует подчеркнуть, что все деятели культуры Испании с мировым именем были на стороне республики.

Галисия оказалась практически единственной территорией с республикански настроенным населением, захваченной в первые же дни мятежа (в Андалусии борьба шла около месяца). Сопротивление все же продолжалось и там, нося характер локальных забастовок. Особенностью Галисии была жестокость по отношению к учителям и врачам, которых поголовно считали левыми, в то время как адвокатов и профессоров-гуманитариев рассматривали как лиц консервативных убеждений. В некоторых населенных пунктах, как и в Андалусии, вырезали поголовно всех, кто подозревался в симпатиях к Народному фронту. Матерям, женам и сестрам казненных запрещали носить траур.

В Наварре карлисты, игравшие там на первом этапе мятежа основную роль, с особой ненавистью расправлялись с баскскими националистами, хотя последние были столь же ревностными католиками, как и сами карлисты. 15 августа 1936 года в столице Наварры Памплоне проходила торжественная религиозная процессия в честь Пресвятой Девы Марии. Фалангисты и карлисты решили отметить этот день по-своему, организовав расстрел 50–60 политических заключенных, многие из которых крестились перед казнью. После убийства беззащитных людей, среди которых было и несколько священников, карлисты спокойно присоединились к торжественной процессии, как раз достигнувшей главного собора города.

В целом, в ходе массированного и хорошо организованного террора в части Испании, захваченной мятежниками, было убито по разным оценкам от 180 до 250 тысяч человек (включая казни республиканцев сразу же после окончания гражданской войны).

А как обстояло дело в республиканской зоне? Главное и принципиальное отличие было в том, что физические расправы с «врагами республики» проводились, как правило, вопреки законам и декретам центрального правительства различными «бесконтрольными» элементами (прежде всего, анархистами) в первые месяцы после мятежа. После того, как в начале 1937 года правительству удалось более или менее поставить под контроль многочисленные военные формирования, колонны и комитеты, революционный террор практически сошел на нет. Впрочем, он никогда и не приобретал столь массового характера, как в зоне мятежников.

После провала мятежа в Мадриде и Барселоне без суда были расстреляны практически все захваченные в плен офицеры-путчисты, в том числе генерал Фанхуль. Правительство, правда, позднее санкционировало высшую меру наказания, так как она в данном случае полностью соответствовала уголовному кодексу.

Комитеты Народного фронта на местах взяли на себя функции судов, на которых, естественно, отсутствовали адвокаты. Обвиняемый, как правило, сам должен был искать свидетелей, подтверждавших его невиновность. А обвинения были самыми различными. Те, кто слишком громко слушал радио Севильи, могли быть обвинены в подрыве боевой морали республики. Тот, кто ночью искал с фонариком спички, мог подвергнуться подозрению, что подавал сигналы фашистским самолетам.

Анархисты, социалисты и коммунисты, входившие в комитеты, вели свои списки подозрительных. Они сравнивались, и если кто-то имел несчастье оказаться сразу в трех списках, то вина считалась доказанной. Если же подозреваемый был только в одном списке, с ним, как правило, беседовали (причем, в основном, довольно благожелательно) и если лицо признавалось невиновным, члены комитета иногда выпивали вместе с ним по бокальчику вина и отпускали на все четыре стороны (иногда даже под почетным конвоем, сопровождавшим освобожденного до ворот дома). Комитеты вели борьбу с ложными доносами: иногда за них расстреливали.

Хуже дело обстояло в тех регионах, где власть сразу после мятежа оказалась в руках анархистов (Каталония, Арагон, некоторые населенные пункты в Андалусии и Леванте). Там боевики НКТ-ФАИ сводили счеты не только с «реакционерами», но и с конкурентами из КПИ и ИСРП. Некоторых видных социалистов и коммунистов убивали из-за угла за то, что те хотели навести элементарный порядок.

Часто с захваченными мятежниками или их сторонниками расправлялись после особенно жестоких бомбардировок авиацией мятежников жилых кварталов мирных городов. Например, после налета на Мадрид 23 августа 1936 года было расстреляно 50 человек. Когда ВМС мятежников объявило об обстреле с моря Сан-Себастьяна, власти города пригрозили, что расстреляют за каждую жертву этой атаки двух заключенных. Это обещание было выполнено: 8 заложников заплатили своей жизнью за четырех погибших.

23 августа 1936 года после таинственного пожара в мадридской тюрьме Модело (по указанию «пятой колонны» заключенные стали жечь матрацы, стремясь вырваться на свободу) было расстреляно 14 видных представителей правых партий, в том числе брат лидера фаланги Фернандо Примо де Ривера.

После мятежа в республике были закрыты все церкви, так как высшее духовенство в массе своей поддержало переворот (священники призывали на мессах «убивать красных собак»). Многие храмы были сожжены. Анархисты и другие ультрареволюционные элементы убили в первые месяцы войны тысячи священнослужителей (всего в республиканской зоне погибло около 2000 представителей церкви). Коммунисты и большинство социалистов осуждали эти действия, но часто просто не хотели портить отношения с анархистами, влияние которых в первые месяцы войны достигло апогея. Известен, однако, случай, когда Долорес Ибаррури взяла в свою машину монахиню и отвезла ее в безопасное место, где та находилась до самого конца войны. В сентябре 1936 года коммунисты организовали выступление по своей радиостанции католического священника Оссорио-и-Галландо, что вызвало смягчение общей политики по отношению к церкви. Тем не менее, вплоть до начала 1938 года все публичные церковные службы на территории республики были запрещены, хотя за богослужения в частных домах не преследовали.

Положение в республиканской зоне усугублялось еще и тем, что 22 февраля 1936 года по амнистии тюрьмы покинули не только политзаключенные, но и обыкновенные уголовники. После мятежа многие из них примкнули к анархистам и занимались обычным грабежом или сводили счеты с судьями, упрятавшими их за решетку. В районе Валенсии действовала целая так называемая «железная» колонна бандитствующих элементов, грабившая банки и «реквизировавшая» имущество граждан. Колонну удалось разоружить только при помощи коммунистических отрядов после настоящих уличных боев в Валенсии.

Правительство Хираля пыталось положить конец бесчинствам маскировавшихся под милицию уголовников. Гражданам рекомендовали не открывать двери ночью и при первых подозрениях сразу вызывать республиканскую гвардию. Прибытия гвардейцев (а часто лишь угрозы вызвать их), как правило, бывало достаточно, чтобы самозванные милиционеры (это были в основном подростки) убрались восвояси.

Прието и видные деятели компартии неоднократно выступали по радио с требованием немедленного прекращения актов самосуда. Когда после мятежа тысячи сторонников путчистов, членов правых партий и просто состоятельных людей укрылось в иностранных посольствах (в основном — латиноамериканских), правительство Народного фронта не только не настаивало на их выдаче, но и разрешило дипмиссиям снять дополнительные помещения, хотя осенью 1936 года персонал всех посольств покинул столицу. В Мадриде преспокойно отсиживались в посольствах более 20000 врагов республики. Оттуда периодически обстреливались республиканские патрули и подавались световые сигналы авиации мятежников. Реакционно настроенный дуайен дипкорпуса чилийский посол пытался даже привлечь к «гуманитарной акции» советское полпредство, но безуспешно. Отказались принимать «беженцев» на территории своих посольств и англичане с американцами. Они ссылались на международное право, запрещавшее использовать территорию диппредставительств для подобных целей.

4 декабря 1936 года испанская служба безопасности при содействии прикомандированных советских советников из НКВД провела неожиданный налет на одно из зданий финского посольства в Мадриде (оттуда частенько стреляли по патрулям) и обнаружила там 2000 человек, в т. ч. 450 женщин, а также массу оружия и мастерскую по производству ручных гранат. Естественно, в здании не оказалось ни одного финна. Все дипломаты были в Валенсии, а с каждого «постояльца» взималась плата от 150 до 1500 песет в месяц. По распоряжению тогдашнего премьер-министра Ларго Кабальеро все «беженцы» из финского посольства были депортированы во Францию, откуда большая часть вернулась в зону, контролируемую мятежниками.

В одном из зданий, находившихся под опекой турецкого посольства, было обнаружено 100 ящиков с винтовками, а из перуанского посольства фалангисты вообще вели радиопередачи, сообщая мятежникам информацию о положении республиканских частей под Мадридом.

Несмотря на эти неопровержимые факты, правительство республики не решалось прекратить посольский «беспредел», опасаясь испортить отношения с западными странами.

Многие фалангисты смогли бежать из посольств в зону мятежников, другие спокойно отсиживались в дипмиссиях до самого конца войны. Следует отметить, что уже в первые месяцы войны республиканцы предложили через Красный крест наладить обмен пленными, а также разрешить свободный проход через линию фронта женщин и детей. Мятежники ответили на это отказом. Они считали Красный крест масонской (а значит, подрывной организацией). Обменивались на французской границе только попавшие в плен советские, немецкие и итальянские летчики, а также высокопоставленные офицеры и политики обеих сторон.

Заканчивая сравнительный анализ политических репрессий в «двух Испаниях» после 18 июля 1936 года, можно лишь констатировать, что сравнению они не поддаются. И дело даже не в том, что в республиканской зоне жертвами чисток стало в 10 раз меньше людей (около 20 тысяч человек). Каждая безвинно загубленная жизнь заслуживает сострадания. Но мятежники сознательно использовали массовый террор как средство войны, предвосхищая поведение нацистов в Восточной Европе и СССР, в то время как республика старалась максимально сдерживать справедливый гнев, переполнявший массы, столкнувшиеся с изменой и предательством собственной армии.

Но вернемся к положению на фронтах в этот черный для республики август 1936 года. Несмотря на быстрые темпы продвижения африканской армии, взятие Бадахоса и соединение двух частей мятежной территории в единое целое, республика еще не чувствовала нависшей над ней смертельной опасности и безумно распыляла свои и так не слишком мощные силы.

Многообещающе начинались для республиканцев операции на Арагонском фронте, где у мятежников не было ни авиации, ни артиллерии, ни достаточного количества войск. В первые дни войны из Барселоны вышла окрыленная победой над путчистами в городе колонна анархистов во главе с Дуррути. Вместо заявленных провожающему населению 20 тысяч бойцов, в колонне едва набралось 3000, но по дороге ее догнали колонны ОСПК (Объединенной социалистической партии Каталонии) и троцкистской партии ПОУМ. В первых числах августа республиканцы окружили с трех сторон арагонский город Уэску, где фронт уже держали оставшиеся верными республике солдаты регулярной армии из гарнизона городка Барбастро. Несмотря на выгодные позиции и подавляющее превосходство в силах настоящего штурма Уэски так и не произошло. В районе городского кладбища позиции сторон были так близки, что анархисты и мятежники обменивались в основном не выстрелами, а ругательствами. Уэска, которую мятежники называли своим Мадридом, так и осталась в их руках, хотя единственная дорога, связывающая город с тылом, находилась под обстрелом республиканцев.

Анархисты оправдывали свое бездействие под Уэской тем, что их основные силы были брошены на освобождение Сарагосы. После взятия столицы Арагона НКТ-ФАИ планировала развернуть во всей Испании революцию в своем понимании. Как выглядела такая революция, демонстрировала сама колонна Дуррути, провозглашая в освобожденных арагонских селах «либертарный коммунизм» без денег и частной собственности. Сопротивлявшихся крестьян-»реакционеров» иногда расстреливали, хотя сам Дуррути часто заступался за них.

Наконец 6000 бойцов Дуррути подошли к Сарагосе. И здесь по совету командира военного гарнизона Барбастро полковника Вильяльбы колонна вдруг отошла назад, так как полковник опасался окружения. И это, несмотря на то, что у мятежников в Сарагосе было в два раза меньше солдат и они были гораздо слабее в артиллерии. Свою роль сыграло и то, что у анархистов не было четкой системы командования. У полковника Вильяльбы формально не было никаких полномочий, и Дуррути то прислушивался к его советам, то игнорировал их. Самому Дуррути, несмотря на казалось бы непререкаемый авторитет приходилось выступать перед своими бойцами по двадцать раз в день, убеждая их идти в наступление. Колонна анархистов быстро таяла и вскоре в ней осталось 1500 человек.

Никакой связи и координации действий с правительством в Мадриде или даже с соседними участками фронта, занимаемыми «марксистскими колоннами», не существовало. Так была упущена реальная возможность взять Сарагосу и соединиться с отрезанным от основной части республики севером страны. До середины 1937 года Арагонский фронт был фронтом только по названию: мятежники держали здесь минимальное количество войск (30 тысячам на стороне путчистов весной 1937 года противостояли 86 тысяч республиканцев), а задававшие с республиканской стороны тон анархисты не очень-то докучали им боевой деятельностью.

В последних числах июля в Каталонии и Валенсии зародилась мысль отбить у мятежников главный остров Балеарского архипелага Майорку. Автономное правительство Каталонии не стало консультироваться с Мадридом, а решило провести операцию на свой страх и риск. План десанта разработали два капитана — Альберто Байо (ВВС) и Мануэль Урибарри (гражданская гвардия Валенсии). В состав экспедиционных сил общей численностью 8000 человек входили отряды всех основных партий. Высадка осуществлялась при поддержке двух эсминцев, канонерской лодки, торпедного катера и трех подводных лодок. Был даже свой плавучий госпиталь. Сам десант размещался на тех же баркасах, которые армия использовала в 1926 году во время знаменитого десанта в бухте Алусемас, решившего исход марокканской войны.

5 и 6 августа практически без боя республиканский десант занял два небольших острова Ивиса и Форментера. 16 августа десантники высадились на восточном берегу Майорки и, используя фактор внезапности, заняли город Порто Кристо. Был образован плацдарм в форме дуги длиной 14 и глубиной 7 километров. Но вместо того, чтобы развить успех, республиканцы бездействовали целый день и этим дали возможность противнику придти в себя. Особенно опасался потери Балеарских островов Муссолини. Он уже договорился с мятежниками, что на время войны (а может, и на более длительный срок) острова станут итальянской военно-морской и военно-воздушной базой. Поэтому уже через 10 дней после успешной высадки республиканцев их позиции стали утюжить итальянские самолеты. Истребители «фиат» не дали республиканским бомбардировщикам никакой возможности сделать тоже самое. Франко направил на помощь Майорке подразделения Иностранного легиона.

Общее руководство мятежниками осуществлял итальянец Арконавальдо Бонаккорси, известный как граф Росси. «Граф» появился на Майорке сразу после мятежа и сместил назначенного генералом Годедом испанского военного губернатора. Итальянец разъезжал в черной рубашке с белым крестом в собственной автомашине и гордо говорил светским дамам, что ему нужна новая женщина каждый день. «Граф» и его подручные только за несколько недель хозяйничания на острове уничтожили более 2000 человек. Росси организовал оборону острова, опираясь на присланную Муссолини авиацию.

Но тем временем в Мадриде осознали, что главная опасность республике угрожает с юга, и потребовали отозвать десант с Майорки и бросить его на столичный фронт. 3 сентября 1936 года к острову подошли линкор «Хайме I» и крейсер «Либертад» ВМС республики. Командиру десанта капитану Байо было приказано в течение 12 часов эвакуировать войска. В противном случае флот угрожал бросить высадившийся десант на произвол судьбы. 4 сентября экспедиционный корпус, практически не понесший потерь, вернулся в Барселону и Валенсию. Оставленный на Майорке госпиталь с ранеными был вырезан графом Росси. Примечательно, что республиканцы расположили госпиталь в женском монастыре и за время пребывания на острове не причинили зла ни одной монахине.

Таким образом, весьма эффектная с военной точки зрения десантная операция республиканцев не привела к осязаемым результатам и не облегчила положение на других фронтах.

К началу августа Мола осознал бесплодность своих попыток прорваться к Мадриду через Сьерра-Гуадарраму. Тогда он решил ударить по Стране басков, чтобы отрезать ее от французской границы, подступы к которой прикрывал город Ирун. У республиканцев все еще не было единого командования. Правда, на бумаге существовала Хунта обороны Гипускоа (так называлась провинция Страны басков, прилегающая к Франции), но в реальности каждый город и каждая деревня оборонялись на свой страх и риск.

5 августа около 2000 мятежников во главе с одним из лидеров карлистов полковником Беорлеги перешли в наступление на Ирун. Мола передал этой группировке всю свою артиллерию, а Франко прислал 700 легионеров. Однако баски храбро сопротивлялись и солдаты Беорлеги до 25 августа не могли взять господствующую над городом крепость Сан-Марсиаль. Франко пришлось «юнкерсами» перебрасывать полковнику дополнительные подкрепления. Повторное наступление 25 августа было вновь отбито грамотным пулеметным огнем, причем мятежники понесли серьезные потери.

Защитники Ируна получили подкрепление в виде нескольких сотен милиционеров из Каталонии, которые добрались до Басконии через юг Франции. Но 8 августа французское правительство закрыло границу с Испанией (первый шаг пресловутой «политики невмешательства», о которой будет рассказано ниже) и несколько грузовиков с боеприпасами, посланные из Каталонии, уже не смогли добраться до Ируна. Хотя население южной Франции все равно не скрывало своих симпатий. Французские крестьяне с приграничных холмов световыми сигналами сообщали республиканцам о позициях мятежников и о передвижении войск в их лагере. Бойцы милиции из Ируна часто переходили во Францию поесть и отдохнуть, возвращаясь нагруженные винтовками, пулеметами и боеприпасами. Французские пограничники закрывали на это глаза.

И все же благодаря более организованному применению войск, мятежники захватили 2 сентября крепость Сан-Марсиаль, что решило судьбу Ируна. 4 сентября при поддержке итальянской авиации смертельно раненый Беорлеги все-таки вошел в город, подожженный отступавшими анархистами. Кстати, самого полковника подстрелили с другой стороны границы французские коммунисты.

13 сентября после бомбардировки флотом мятежников баски оставили курортную столицу тогдашней Испании город Сан-Себастьян. В результате северной кампании Мола захватил территорию в 1600 квадратных километров с солидным промышленным потенциалом, но в отличие от «счастливчика» Франко эта победа досталась ему дорогой ценой. Из 45 рот, введенных в бой мятежниками (в основном, карлистов), баски, которых было лишь около 1000 человек при одной артиллерийской батарее (75-мм орудий) вывели из строя одну треть.

Что же происходило в то время на южном, основном, фронте гражданской войны? После взятия Бадахоса колонны Ягуэ повернули на северо-восток и по долине реки Тахо стали быстро продвигаться к Мадриду. За неделю к 23 августа мятежники прошли половину расстояния от Бадахоса до столицы. В долине Тахо, также как и в Эстремадуре, практически не было естественных препятствий. Лишь в одном месте на холмах Монтес-де Гуадалупе народная милиция оказала сопротивление, но после угрозы обхода была вынуждена отойти.

27 августа три колонны мятежников соединились и развернули наступление в сторону важного транспортного узла города Талавера-де-ла Рейна, от которого до Мадрида было 114 километров. В районе Талаверы горные хребты сужали долину Тахо и город был удобным рубежом обороны. За две недели после Бадахоса 6000 легионеров и марокканцев Ягуэ прошли 300 километров.

Республиканскими войсками в районе Талаверы командовал кадровый офицер генерал Рикельме. К городу срочно подходили наиболее боеспособные части республики, отбросившие месяц назад Молу от Мадрида: роты Пятого коммунистического полка и молодежные батальоны ОСМ под командованием Модесто и Листера. Но, прибыв на фронт, они узнали, что Рикельме без боя сдал Талаверу, и бойцы милиции в панике бежали из города на автобусах, как футбольные болельщики со стадиона.

Ключевую роль в победе мятежников под Талаверой сыграла германо-итальянская авиация. Достаточно было бреющих полетов «юнкерсов», «фиатов» и «хейнкелей» — и большинство милиционеров бросалось наутек.

Сдача Талаверы 4 сентября 1936 года поразила республику, как гром среди ясного неба. Правительство Хираля было вынуждено уйти в отставку. Стало очевидным, что новый кабинет должен включать в себя все основные силы Народного фронта.

Сначала президент Асанья просто хотел дополнить правительство несколькими видными социалистами и, прежде всего, Ларго Кабальеро который часто выступал с воинственными речами, в том числе и перед бойцами милиции в Талавере. Он говорил, что правительство беспомощно и не знает, как надо правильно вести войну. Опираясь на свою популярность, Ларго Кабальеро отказался войти в правительство рядовым министром, и потребовал для себя пост премьера, который он, в конце концов, и получил, став еще и военным министром. Для подкрепления притязаний Кабальеро на власть в Мадриде было сосредоточено 2000–3000 бойцов милиции ВСТ. Прието возглавил министерства ВВС и ВМС. В целом, члены ИСРП взяли большинство портфелей, но Ларго Кабальеро настаивал, чтобы в правительство обязательно вошли коммунисты. Лидеры КПИ отказывались, ссылаясь на соображения международного характера. Мол, мятежники и так называют Испанию «красной», коммунистической страной, и чтобы не давать в мире дополнительной почвы для этих утверждений, компартии пока не следует участвовать в правительстве. Однако Ларго Кабальеро не отставал, упрекая коммунистов в нежелании в трудную минуту разделить ответственность за судьбы страны. Посоветовавшись с руководством Коминтерна, Хосе Диас в конце концов дал добро и два коммуниста стали министрами земледелия (Висенте Урибе, бывший каменщик) и народного образования (Хесус Фернандес). Таким образом, впервые в истории западной Европы в правительство капиталистической страны вошли коммунисты. Анархисты же по-прежнему наотрез отказывались сотрудничать с государственной властью, которую они хотели отменить.

Назначение Ларго Кабальеро премьером далось Асанье непросто. Этот шаг ему подсказал Прието, всегда считавший, что его основной соперник по ИСРП не способен ни к какой серьезной административной работе (как мы убедимся, Прието был прав). Коммунистов неприятно поразила безапелляционность, с которой Кабальеро потребовал для себя пост премьера и военного министра одновременно. И все же в момент кризиса главой исполнительной власти должен был стать человек, которому доверяли массы, а таким человеком в начале сентября 1936 года был только «испанский Ленин» — Ларго Кабальеро. Прието думал, что Кабальеро станет знаменем, под которым другие люди и, прежде всего, он сам начнут кропотливую и черновую работу по созданию регулярной армии

Но эти надежды не оправдались. Правда, Ларго Кабальеро громогласно объявил, что его кабинет — это «правительство победы». Облаченный в синий комбинезон «моно» народной милиции с винтовкой наперевес Кабальеро встречался с бойцами и убеждал их, что скоро наступит перелом. Поначалу новый премьер упорядочил работу военного министерства и генштаба. Раньше там постоянно толклись разные люди, размахивая мандатами всевозможных комитетов и требуя оружия и продовольствия. Кабальеро установил охрану и четкий распорядок дня. Его прямой телефон был известен немногим, и он очень щепетильно относился к каждому посетителю, так что попасть на прием к военному министру стало непросто. 65-летний Кабальеро появлялся на рабочем месте ровно в 8 утра, а в 8 вечера шел отдыхать. Будить себя ночью, даже по важным вопросам он строго запретил. Скоро сотрудники министерства почувствовали, что наведение порядка (бесспорно, давно назревшее) стало выливаться в какой-то слишком неповоротливый бюрократический механизм, мешающий принимать оперативные решения именно в тот период, когда судьбы войны решали дни и часы. Ларго Кабальеро стал стремиться решать многие мелкие вопросы единолично. Так, например, по его приказу изъяли у населения неучтенные пистолеты, которых набралось 25 тысяч. Ларго Кабальеро заявил, что будет распределять эти пистолеты сам и только на основании написанного им лично приказа.

У нового премьера была еще одна скверная черта. Возглавив правительство Народного фронта, он остался по сути своей профсоюзным лидером, пытавшимся укрепить позиции «своего» профцентра ВСТ за счет других партий и профсоюзов. Особенно завидовал Кабальеро коммунистам, ряды которых, несмотря на большие потери в дни мятежа и в первых схватках войны, росли как на дрожжах.

С чисто военной точки зрения у Кабальеро был один «пунктик», едва не приведший к сдаче Мадрида. Премьер почему-то всеми силами противился возведению вокруг столицы укрепленных рубежей обороны. Он полагал, что окопы и доты гасят боевой дух милиции. Для этого человека словно не существовали горькие уроки «черного» августа на юге Испании, когда легионеры и марокканцы устраивали народной милиции настоящие побоища в чистом поле. К тому же Кабальеро противился посылке на строительство укреплений членов профсоюза строителей, так как те были из «своего», «родного» ВСТ!

Мы помним, что Кабальеро и его сторонники сначала были вообще против регулярной армии, считая настоящей стихией испанца партизанскую войну. Но когда коммунисты и советские военные советники предложили создать партизанские отряды для действий в тылу мятежников (при симпатиях населения почти всей Испании к республике, это напрашивалось само собой), Кабальеро долго этому противился. Он считал, что партизан должен воевать на фронте.

И все же «блицкриг» африканской армии и успехи коммунистического Пятого полка заставили Ларго Кабальеро согласиться с созданием на базе народной милиции шести смешанных бригад регулярной Народной армии, к чему призывал появившийся в Мадриде в начале сентября советский военный атташе комбриг В.Е. Горев (ранее Владимир Ефимович Горев был военным советником в Китае, а в Испанию прибыл с должности командующего танковой бригадой). В каждой бригаде должно было насчитываться четыре пехотных батальона с пулеметами, минометный взвод, двенадцать орудий, кавалерийский эскадрон, взвод связи, саперная рота, автотранспортная рота, медсанчасть и взвод снабжения. Такая бригада, имевшая по штату 4000 бойцов, была автономным соединением, способным самостоятельно выполнять любые боевые задачи. Именно такими бригадами (хотя их называли колоннами) и рвались к Мадриду легионеры и марокканцы. Но, согласившись с созданием смешанных бригад в принципе, Кабальеро затягивал их формирование на практике. Каждый командир будущей бригады получил 30000 песет и приказ сформировать бригады к 15 ноября. Если бы этот срок был выдержан, то Мадрид отстоять бы не удалось. Бригады приходилось бросать в бой «с колес», жертвуя временем и людьми. Но это привело к тому, что в ходе решающей битвы за Мадрид у республиканцев не оказалось никаких мало-мальских обученных резервов.

И все же Талавера встряхнула республику. «Романтическая война» закончилась. Началась борьба не на жизнь, а на смерть. Войскам Ягуэ потребовалось две недели, чтобы пройти от Талаверы к городу Санта-Олалья, т. е. 38 километров (напомним, что до этого, менее чем за месяц, африканская армия преодолела 600 километров).

Помимо упоминавшихся выше ударных коммунистических и молодежных рот к Талавере подошли и другие части. Командовать всеми силами республики под Талаверой (около 5 батальонов) было поручено одному из немногих «африканских» кадровых офицеров в стане республики полковнику Асенсио Торрадо (1892–1961), которому благоволил «сам» Ларго Кабальеро.

Асенсио атаковал Талаверу по военному «правильно», но не смог переформировать свои силы для отражения контрнаступления мятежников и отошел, опасаясь окружения. Асенсио не удосужился сконцентрировать силы на достаточно узком фронте (4–5 км) по обеим сторонам мадридского шоссе и бросал в бой свои батальоны не сразу, а один за одним. Их встречали плотный огонь пулеметов и артиллерии, атаки «юнкерсов» с воздуха. Затем африканская армия напирала на фланги измученных республиканцев и вынуждала их отходить. Конечно, стремительных темпов продвижения у мятежников уже не было, но этот выигрыш во времени давался республиканцам ценой колоссальных потерь и страшно медленно использовался Мадридом для наращивания обученных резервов.

У Санта-Олальи африканской армии пришлось, пожалуй, впервые вести сражение с закаленной в боях народной милицией. Прибывшая из Каталонии колонна «Либертад» («Свобода») 15 сентября, перешла в контрнаступление и, умело используя пулеметный огонь, освободила населенный пункт Пелаустан, отбросив мятежников на 15 километров. Но и здесь республиканцы не смогли закрепить свой успех: в результате контрудара сил Ягуэ некоторые части каталонской милиции попали в окружение и вынуждены были с потерями пробиваться к своим. 20 сентября африканская армия все же взяла Санта-Олалью, несмотря на героическое сопротивление республиканцев, потери которых достигали 80 % личного состава. В самом городке было хладнокровно расстреляно 600 бойцов милиции, попавших в плен.

21 сентября Ягуэ захватил город Македа, из которого вели две дороги: одна на север — к Мадриду, другая на восток — к городу Толедо, средневековой столице Испании. Там, за толстыми крепостными стенами древней крепости Алькасар, с момента подавления мятежа в Мадриде держался пестрый гарнизон путчистов в составе 150 офицеров, 160 солдат, 600 гражданских гвардейцев, 60 фалангистов, 18 членов правой партии «Народное действие», 5 карлистов, 8 кадетов Толедского пехотного училища и 15 других сторонников мятежа. Всего у командующего этим отрядом полковника Мигеля Москардо было 1024 бойца, но за стенами Алькасара находилось также 400 женщин и детей, часть из которых были членами семей мятежников, а часть взятыми в заложники близкими видных деятелей левых организаций. У осаждавшей Алькасар милиции сначала не было артиллерии, и мятежники чувствовали себя вполне уверенно за стенами толщиной в несколько метров. У них имелось достаточное количество воды, много конины. Не было недостатка и в боеприпасах. В Алькасаре даже издавалась газета, и проводились футбольные матчи.

Милиция в Толедо тоже не отличались особой активностью. Ее бойцы сидели на площади перед Алькасаром, перебрасываясь с осажденными различными колкостями. Потом возникли импровизированные баррикады из всякого хлама, но все равно мятежники ранили и убили в перестрелках гораздо больше милиционеров, чем сами потеряли убитыми и ранеными.

Осада шла ни шатко, ни валко примерно месяц. За это время пропаганда мятежников сделала из «героев Алькасара» символ преданности высоким идеалам «новой Испании». Мола и Франко стали соревноваться в освобождении Алькасара, понимая, что тот из них кто первым достигнет крепости, станет бесспорным лидером мятежного лагеря. Уже 23 августа с помощью самолета связи Франко пообещал Москардо, что африканская армия придет на помощь вовремя. 30 июля тоже самое сигнализировал Мола, добавив, что его войска ближе к Толедо.

Быстрое продвижение путчистов с юга заставило республиканское командование активизироваться и в Толедо. В конце августа начался слабый, но все же артобстрел крепости: был выпущен один 155-мм и несколько 75-мм снарядов. Саперы прорыли подкоп под стены, чтобы заложить туда взрывчатку. Но республиканцев удерживало от решительного штурма наличие в крепости женщин и детей, которых «герои Алькасара» использовали в качестве живого щита.

9 сентября ставший уже подполковником Висенте Рохо, ранее служивший преподавателем в пехотном училище Толедо и знавший лично многих из осажденных, по приказу Ларго Кабальеро под белым флагом вошел в Алькасар, пытаясь добиться освобождения женщин и детей и сдачи гарнизона. Рохо с завязанными глазами провели к Москардо, но попытки воззвать к воинской чести полковника, запрещавшей насильственное удерживание женщин и детей, ни к чему не привели. 11 сентября с такой же миссией в крепость прибыл мадридский священник отец Васкес Камараса. «Добрый христианин» Москардо велел привести одну из женщин, которая естественно заверила, что находится в Алькасаре по доброй воле и готова разделить с гарнизоном его судьбу. Два дня спустя к стенам крепости подошел дуайен дипломатического корпуса, посол Чили, и снова просил Москардо отпустить заложников. Полковник послал на стену своего адъютанта, через громкоговоритель сообщившего дипломату, что все просьбы следует передавать через военную хунту в Бургосе.

18 сентября милиционеры взорвали под Алькасаром три мины, не причинившие большого вреда осажденным.

В героической легенде франкистов об Алькасаре фигурировал и еще один трогательный эпизод. Во всех газетах мира сообщали, что 23 июля 1936 года командир осаждавшей крепость милиции подвел к телефону сына полковника Москардо Луиса, чтобы тот уговорил отца сдаться, угрожая в противном случае расстрелять сына. Москардо пожелал сыну мужественной смерти, после чего Луис, якобы, был немедленно расстрелян. На самом деле Луиса Москардо расстреляли позднее вместе с другими арестованными в качестве возмездия за жестокий налет авиации мятежников на Толедо. Конечно, Луис был ни в чем не виноват, но такова была страшная логика той гражданской войны. К тому же сын Москардо уже достиг призывного возраста.

Итак, когда Ягуэ взял Македу, перед Франко возник мучительный выбор: или идти на Толедо, отвлекаясь от главной цели — Мадрида, или форсированным маршем рвануться на столицу.

С чисто военной точки зрения, конечно, напрашивался бросок на Мадрид, и Франко прекрасно осознавал это. Столица была абсолютно не укреплена, а милиция деморализовала долгим отступлением, бесплодными контратаками и страшными потерями. Но генерал принимает решение остановить наступление на Мадрид и освободить Алькасар. Естественно, публично это объяснялось честным словом Франко, данным Москардо, что африканская армия придет ему на помощь. Говорили и о сентиментальных чувствах Франко, учившегося в пехотном училище Толедо. Но главным в мотивах генерала было вовсе не это. Театральное взятие Алькасара было нужно ему, чтобы закрепить свои претензии на единоличную власть в лагере мятежников.

Сделать первый и решающий шаг на этом пути ему помогли немцы, когда по настоянию Канариса приняли решение, что любая военная помощь мятежникам будет оказываться только через Франко. 11 августа Мола, так и не добившийся признания за рубежом, согласился с тем, чтобы Франко считался главным представителем мятежников. Германия продолжала и далее настаивать на назначении единоличного лидера и главнокомандующего «националистами» (так стали официально себя именовать путчисты, в противовес «красным» — республиканцам; в свою очередь республиканцы называли себя «правительственными силами», а мятежников — фашистами). При этом, конечно, подразумевался Франко: основную роль в его лоббировании опять взял на себя Канарис.

Еще до отъезда из Германии в июле 1936 года первой делегации мятежников, Канарис попросил Лангенхайма (уже являвшегося к тому времени агентом абвера) оставаться вблизи Франко и сообщать о всех шагах генерала. Но и Молу Канарис не упускал из поля зрения, используя свои давние контакты с начальником штаба «директора» полковником Хуаном Вигоном. Информацию Вигона дополняли сведения, получаемые из штаб-квартиры Молы через агента абвера Зайделя. Военный атташе Германии в Париже поддерживал связь с другими видными генералами-путчистами. Иногда даже Франко общался с Молой через Берлин, пока обе армии мятежников не установили непосредственный контакт друг с другом. Канарис наладил агентуру в республиканской зоне и делился информацией с Франко. Уже скоро абвер понес первые потери: его агент Эберхард Функ был задержан при попытке собрать информацию о складах боеприпасов республиканской армии, и заплатил за свое излишнее любопытство жизнью.

Канарис отложил на время все дела и занимался только Испанией. На его рабочем столе появился портрет Франко, которого Канарис считал одним из самых выдающихся государственных деятелей того времени. В конце августа Канарис послал к Франко через Португалию своего сотрудника и офицера ВМС Мессершмидта (его иногда путают с известным авиаконструктором), чтобы выяснить потребности мятежников в вооружении. Условием предоставления помощи была ее концентрация в руках Франко. В сентябре уже знакомый нам Йоханнес Бернхардт со своей стороны заявил Франко, что Берлин видит на посту главы испанского государства только его.

24 августа 1936 года по рекомендации Канариса Гитлер издал специальную директиву, в которой говорилось: «Поддержать генерала Франко, насколько это возможно, в материальном и военном отношении. При этом активное участие [немцев] в боевых действиях пока исключается». Именно после этой директивы из Германии в Кадис отправились новые партии самолетов (разобранные и упакованные в ящики с надписью «Мебель»), боеприпасы и добровольцы.

Однако военная разведка Канариса допустила серьезный прокол уже с первым пароходом «Усарамо». Рабочих-докеров Гамбурга, среди которых были традиционно сильны коммунисты, заинтересовали таинственные ящики и они намеренно «уронили» один из них, где лежали авиабомбы. Сотрудник контрразведки компартии Германии (Abwehrapparat) в Гамбурге Герберт Верлин сообщил об этом своему руководству в Париже. Как следствие, флагман республиканского флота линкор «Хайме I» уже поджидал «Усарамо» в Гибралтарском проливе. Немецкий корабль не отреагировал на приказ остановиться и на всех порах пошел к Кадису. Линкор открыл огонь, но на нем не было толковых офицеров-артиллеристов, и снаряды не причинили «Усарамо» никакого вреда. И все же для Канариса это был тревожный звонок. Если бы «Хайме I» захватил немецкий пароход, то скандал в мире поднялся бы такой, что Гитлер, возможно, прекратил бы вмешательство в испанские дела.

27 августа 1936 года Канарис был направлен в Италию, чтобы согласовать с начальником итальянской военной разведки Роаттой формы содействия обоих государств мятежникам. Было решено, что Берлин и Рим будут помогать в одинаковом объеме — и только Франко. Участие немцев и итальянцев в боевых действиях не предусматривалось, если только высшее руководство двух стран не примет другого решения. Встреча Канариса с Роаттой стала первым шагом на пути оформления военной оси Берлин — Рим, родившейся на полях битв в Испании. Во время переговоров Канариса с министром иностранных дел Италии Чиано, последний стал настаивать на прямом участии немецких и итальянских летчиков в боевых действиях. Канарис не возражал и по телефону из Рима уговорил военного министра Германии Бломберга отдать соответствующий приказ. Через несколько дней посланному в испанские воды немецкому флоту также дали «зеленый свет» на применение оружия для защиты направлявшихся в Испанию немецких транспортных судов.

Вскоре подполковник германского генштаба Вальтер Варлимонт (назначенный координатором по оказанию военной помощи Испании) совместно с Роаттой через Марокко прибыл в ставку Франко (она была перенесена из Севильи на север в Касерес) и разъяснил генералу суть достигнутых германо-итальянских договоренностей.

Получив благословение Германии и Италии непосредственно из уст высокопоставленных представителей фашистских государств, Франко почувствовал, что настал, наконец, момент для заявления своих претензий на власть. По его инициативе на 21 сентября 1936 года было назначено совещание военной хунты с приглашением других видных генералов. Лоббистскую работу с ними развернули специально отозванный с фронта Ягуэ (его повысили, сделав генералом) и давний друг Канариса Кинделан.

Встреча генералов состоялась в деревянном домике на аэродроме Саламанки. Номинальный глава хунты Кабанельяс высказался против учреждения поста единоличного главнокомандующего и отказался принять участие в голосовании. Остальные выбрали «генералиссимусом» Франко, хотя Кейпо де Льяно уже тогда был недоволен этим решением. Правда, он признавал, что никто другой (особенно Мола) не может выиграть войну. Следует подчеркнуть, что титул «генералиссимус» в данном случае не означал присвоения Франко этого звания. Просто так решили назвать главного среди генералов, т. е. первого среди равных.

Несмотря на формальную поддержку, Франко понимал, что его новое положение еще очень непрочно. Не были определены полномочия «генералиссимуса», а Кейпо де Льяно, едва покинув совещание, стал интриговать против нового вождя. Поэтому Франко в тот же день, 21 сентября 1936 года, принял решение взять Толедо и на волне этого успеха окончательно закрепить свое лидерство.

Республиканцы тоже сознавали важное символическое значение Алькасара. В сентябре они стали бомбить крепость, хотя в то критическое время каждый самолет был на вес золота, и авиационной поддержки так не хватало бойцам милиции, истекавшим кровью в боях с африканской армией. Франко использовал немецкие «юнкерсы» для доставки продовольствия осажденным в Алькасаре. 25 сентября 1936 года республиканские истребители «девуатин» французского производства сбили один Ю-52 над Толедо. Три пилота покинули бомбардировщик на парашюте, но один был убит пулеметной очередью истребителя еще в воздухе. Второй, приземлившись, успел застрелить троих бойцов милиции, прежде чем его постигла та же учесть. Больше всего не повезло третьему летчику. Его отдали возмущенным варварскими бомбардировками Толедо женщинам, которые буквально разорвали пилота на куски.

В тот же день 25 сентября три колонны африканской армии под командованием приверженца карлистов генерала Варелы двинулись на Толедо. Уже на следующий день бои шли в окрестностях города. 27 сентября иностранным журналистам приказали покинуть боевые порядки мятежников. Было ясно, что предстоит еще одна ужасная бойня. Так и случилось. Милиция не оказала в Толедо сильного сопротивления, только на городском кладбище милиционеры держались несколько часов. Опять подвели анархисты, заявившие, что если не прекратится огонь вражеской артиллерии, то они отказываются сражаться.

Тем не менее, марокканцы и легионеры не брали пленных. Улицы были завалены трупами, по мостовым текли ручейки крови. Как всегда был вырезан госпиталь, причем в раненых республиканцев бросали гранаты. 28 сентября исхудавший и отпустивший бороду Москардо, выйдя из ворот крепости, доложил Вареле: «В Алькасаре без перемен, мой генерал». Через два дня «взятие» Алькасара было специально повторено для кино- и фотожурналистов (за это время Толедо кое-как очистили от трупов), но на этот раз доклад Москардо принимал уже сам Франко.

Легенда о «львах Алькасара» и их «мужественных освободителях» была растиражирована ведущими мировыми СМИ. Этот ход в первой пропагандистской войне современной европейской истории остался за мятежниками.

Перед дворцом Франко в Касересе были собраны ликующие толпы, скандировавшие «Франко, Франко, Франко!» и поднимавшие руки в фашистском приветствии. На волне «народного восторга» генерал сделал решающий шаг в борьбе за первенство в лагере мятежников.

28 сентября в Саламанке состоялось новое и последнее совещание военной хунты. Франко стал не только главнокомандующим, но и главой правительства Испании на время войны. Бургосская хунта упразднялась, и вместо нее создавались так называемая государственно-административная хунта, являвшаяся уже просто аппаратом при новом вожде (она состояла из комитетов, практически повторявших структуру обычного правительства: комитеты юстиции, финансов, труда, промышленности, торговли и т. д.)

Франко сделали именно главой правительства, а не государства, так как монархическое большинство среди генералов считало главой Испании короля. Сам Франко еще не определился четко в своих предпочтениях. 10 августа 1936 года он заявил, что Испания остается республиканской, а уже через 5 дней утвердил красно-желтый монархический флаг как официальный штандарт своих войск.

После своего избрания лидером Франко вдруг стал именовать себя не главой правительства, а главой государства (за это Кейпо де Льяно назвал его «свиньей»). Умным людям сразу стало ясно, что Франко не нужен никакой монарх: пока генерал жив, он не отдаст верховной власти ни в чьи руки.

Став вождем, Франко сразу же оповестил об этом Гитлера и Муссолини. Первому он выразил свое восхищение новой Германией. Помимо этих чувств, Франко пытался копировать культ личности, к тому времени уже сложившийся вокруг «фюрера». Генерал ввел по отношению к себе обращение «каудильо», т. е. «вождь», а одним из первых лозунгов новоявленного диктатора стал слоган — «Одно отечество, одно государство, один каудильо» (в Германии это звучало как «Один народ, один рейх, один фюрер»). Авторитет Франко всячески укрепляла католическая церковь, высшие иерархи которой были враждебны республике, начиная с момента ее рождения в апреле 1931 года. 30 сентября 1936 года епископ Саламанки Пла-и-Деньел выступил с пасторским посланием «Два города». «Земному городу (т. е. республике), где господствуют ненависть, анархия и коммунизм противопоставлялся «город небесный» (т. е. зона мятежников), где правят любовь, героизм и мученичество. Впервые в послании гражданская война в Испании была названа «крестовым походом». Франко не был особо религиозным человеком, но после того как его возвели в сан предводителя «крестового похода», стал подчеркнуто соблюдать почти всю обрядовую сторону каталицизма и даже завел личного духовника.

На этом месте, пожалуй, стоит подробнее познакомиться с биографией человека, которому суждено было править Испанией с 1939 по 1975 год.

Франсиско Франко Баамонде родился 4 декабря 1892 года в галисийском городе Эль-Ферроль. В Испании, как и в других странах, жители разных исторических провинций, наделяются некими особыми свойствами характера, придающими им свой неповторимый колорит. Если андалусцев считают прямодушными (если не сказать — простоватыми), а каталонцев практичными, то галисийцев — хитрыми и изворотливыми. Говорят, что когда галисиец идет по лестнице, то нельзя понять, поднимается он или спускается. В случае с Франко народная молва попала в точку. Этот человек был хитрым и осторожным, и именно эти два качества вознесли его на вершину власти.

Отец Франко был человеком весьма вольных (а попросту говоря, распутных) нравов. Мать, напротив, была женщиной строгих правил, хотя мягкой и доброй по характеру и очень набожной. Когда родители расстались, мать воспитывала детей (их было пятеро) одна. Сначала Франсиско хотел стать моряком (для жителей крупнейшей базы ВМС Испании Эль-Ферроль это было естественно), но поражение в войне 1898 года привело к сокращению флота, и в 1907 году он поступил в Толедское пехотное училище (его официально именовали Академией). Там его учили верховой езде, стрельбе и фехтованию, как и 100 лет назад. Техника была в испанской армии не в почете. В 1910 году после окончания училища (Франсиско был по успеваемости на 251-м месте из 312 выпускников) Франко присвоили звание лейтенанта и отправили служить в родной город. Но настоящую военную карьеру можно было сделать только в Марокко, куда после подачи соответствующего ходатайства Франко и прибыл в феврале 1913 года.

Юный офицер демонстрировал в боях храбрость (хотя и расчетливую) и уже через год получил звание капитана. Он не интересовался женщинами и отдавал все время службе. Его представили к званию майора, но командование посчитало служебный рост офицера слишком быстрым, и отменило представление. И тут Франко впервые проявил свое гипертрофированное честолюбие, обратившись с жалобой на имя короля(!) Настойчивость принесла ему майорские погоны в феврале 1917 года.

Майорских должностей в Марокко не хватало, и Франко вернулся в Испанию, где стал командовать батальоном в столице Астурии Овьедо. Когда там начались рабочие волнения, военный губернатор генерал Анидо призвал убивать забастовщиков как «диких зверей». Комбат Франко выполнял этот приказ без всяких угрызений совести. Как и большинство офицеров, он ненавидел левых, масонов и пацифистов.

В ноябре 1918 года Франко познакомился с майором Мильяном Астраем, который носился с идеей создать в Испании Иностранный легион по французскому образцу. После того, как эти планы воплотились в жизнь 31 августа 1920 года, Франко принял командование первым батальоном («бандерой») легиона и осенью вновь прибыл в Марокко. Ему повезло: его часть не участвовала в наступлении, завершившимся катастрофой под Аннуалем в 1921 году. Когда марокканцев стали теснить, Франко проявил невиданную жестокость. После одного из боев он и его солдаты принесли в качестве трофеев двенадцать отрезанных голов.

Но офицера опять обошли, не присвоив звание полковника, и Франко покинул легион, сформировавший в нем такие качества, как решительность, жестокость и пренебрежение к правилам ведения войны. Благодаря прессе, смаковавший героизм молодого офицера, Франко стал широко известен в Испании. Король присвоил ему почетный титул камергера. Франко вернулся в Овьедо, но уже в июне 1923 года его произвели в полковники и сделали командующим легионом. Отложив намечавшуюся женитьбу, Франко вернулся в Марокко. Немного повоевав, он все-таки женился в октябре 1923 года на представительнице старинного, но обедневшего рода Марии дель Кармен Поло, с которой он познакомился еще 6 лет назад. За свадьбой героя Марокко уже следила вся страна. И уже тогда один из мадридских журналов назвал его «каудильо».

В 1923–1926 годах Франко снова отличился в операциях в Марокко и был произведен в бригадные генералы, став самым молодым генералом в Европе. Газеты уже величали его «национальным достоянием» Испании. И опять высокое звание вынудило его покинуть Марокко. Франко был назначен командующим самой элитной частью армии — 1-ой бригадой 1-ой дивизии в Мадриде. В сентябре 1926 года у Франко родился первый и единственный ребенок — дочь Мария дель Кармен. В столице генерал завязывает много полезных связей, прежде всего в политических кругах.

В 1927 году король Альфонс XIII и диктатор Испании Примо де Ривера решили, что армии нужно высшее учебное заведение, готовящее офицеров всех родов войск (до этого военные училища Испании были отраслевыми). В 1928 году была учреждена Военная академия в Сарагосе и Франко стал ее первым и последним начальником. Мы помним, что Асанья в ходе военной реформы упразднил академию. Дальнейший путь Франко до июля 1936 года, уже описанный на страницах этой книги, был путем заговорщика против республики, но заговорщика расчетливого, готового действовать только наверняка. Многие считали Франко посредственностью, пищу для чего бесспорно давала его непритязательная внешность — одуловатое лицо, рано обозначившийся живот, короткие ноги (республиканцы дразнили генерала «Франко-коротышка»). Но генерал был кем угодно, только не серостью. Да, он был готов уйти в тень, временно отступить, но только для того, чтобы с новых позиций добиваться осуществления цели своей жизни — верховной власти в Испании. Пожалуй, именно фантастическая целеустремленность сделала Франсиско Франко 1 октября 1936 года (в этот день были официально объявлены его новые титулы) лидером Испании, которую, правда, еще предстояло завоевать.

Для этого Франсиско Франко надо было разбить другого Франсиско — Ларго Кабальеро, который, осознав, наконец, грозившую республике смертельную опасность, стал лихорадочно действовать.

28 и 29 сентября были изданы декреты о переводе солдат, сержантов и офицеров милиции на военную службу. Офицерам милиции подтверждала воинские звания (полученные, как правило, по решению самих бойцов) специальная аттестационная комиссия. Любой, кто не хотел становиться военнослужащим регулярной армии, мог покинуть ряды милиции. Таким образом, армия республики создавалась не на базе старых кадровых вооруженных частей, а на основе разношерстных и плохо обученных отрядов гражданских лиц. Это затрудняло формирование настоящей армии, но было в тех условиях хотя бы каким-то шагом вперед. Анархисты, естественно, оставили декреты правительства без внимания, сохранив прежние «вольные» порядки.

Ларго Кабальеро приказал ускорить формирование на Центральном фронте (т. е. вокруг Мадрида) 6 смешанных регулярных бригад. Во главе 1-й бригады встал бывший командир Пятого полка Энрике Листер. Много командиров и комиссаров этого полка влились и в остальные 5 бригад.

Приказ о создании бригад, и так сильно запоздавший, был доведен до их командиров только 14 октября. Как уж упоминалось выше, предписывалось закончить их формирование к 15 ноября, да и то военное министерство считало этот срок нереальным. Но обстановку на фронте диктовали не приказы Ларго Кабальеро, а хотя и замедлившееся, но по-прежнему неуклонное продвижение мятежников к столице.

15 октября 1936 года Ларго Кабальеро издал постановление об учреждении Генерального военного комиссариата, чем фактически только легализовал политических комиссаров, действовавших в отрядах милиции, особенно в тех, что находились под контролем коммунистов. Кабальеро долго противился этой назревшей мере. Но успехи кадров Пятого полка, подчас весьма резко контрастировали с боеспособностью милиции социалистов (к тому же последняя очень уступала коммунистическим отрядам в численности). Кабальеро был неприятно поражен, когда еще в июле прибывшие в Сьерра-Гуадарраму части социалистической милиции не выдержали первого боевого соприкосновения с противником и в панике бежали. Командующий силами республики на этом горном фронте полковник Мангада в сердцах бросил: «Я просил прислать мне бойцов, а не зайцев». Мужество же коммунистических батальонов во многом объяснялось именно серьезно поставленной там политической работой. Один из кадровых офицеров даже сказал, что всех новобранцев надо делать на три месяца членами компартии, и это с лихвой заменит курс молодого бойца.

И вот, наконец, были учреждены должности военных делегатов (так официально назывались комиссары, хотя прижилось именно название «комиссар», что объяснялось популярностью СССР среди широких масс), которых военное министерство назначало во все воинские части и военные учреждения. Определялось, что комиссар должен быть помощником и «правой рукой» командира и основной его заботой считалось объяснение необходимости железной дисциплины, поднятие боевого духа и борьба с «происками врага» в рядах армии. Таким образом, комиссар не подменял командира, а был, выражаясь близким российскому читателю военным языком, своего рода замполитом. Во главе Главного военного комиссариата (ГВК) стал левый социалист Альварес дель Вайо (сохранивший портфель министра иностранных дел), его заместителями были представители всех партий и профсоюзов Народного фронта. Ларго Кабальеро обратился ко всем организациям Народного фронта с предложением выдвинуть кандидатов на должности военных делегатов. Больше всего кандидатур представили коммунисты — 200 уже к 3 ноября 1936 года.

Кабальеро всеми силами стремился не допустить преобладания среди комиссаров членов КПИ и даже мобилизовал на эту работу 600 человек из профактива возглавляемого им самим ВСТ.

Первоначально ГВК проводил ежедневные совещания, на которых утверждались директивы на день. Но события развивались быстрее, и часто ГВК за ними просто не успевал. Вскоре была отменена и практика прибытия комиссаров с фронта для отчетов. Чтобы не дергать их, на передовую выезжали сами представители ГВК. Советником Главного военного комиссариата был специальный корреспондент «Правды» в Испании Михаил Кольцов («Мигель Мартинес»).

После сдачи Талаверы Ларго Кабальеро уже не противился предложениям коммунистов и офицеров генштаба о строительстве вокруг Мадрида нескольких укрепленных линий обороны. Однако и кипучей энергии в этом вопросе премьер не показал. Да и в целом в организации обороны столицы вплоть до начала ноября царила страшная неразбериха. Компартии пришлось, как и в случае с Пятым полком, действовать собственным примером. Парторганизация Мадрида мобилизовала на строительство укреплений («фортифов», как их называли мадридцы) тысячи своих членов. Только после этого правительство создало специальную комиссию из специалистов для планомерной постройки укрепрайонов. Но было поздно. Вместо трех намеченных рубежей обороны был построен (да и то не до конца) один лишь сектор, прикрывавший западные предместья столицы. В то время основной удар мятежники наносили с юга, но именно западная линия укреплений спасла Мадрид в ноябре 1936 года.

Можно сделать вывод, что Ларго Кабальеро многому научился к октябрю 1936 года. Теперь он уже не только говорил правильные слова, но и принимал правильные решения. Не хватало лишь одного — жесткого проведения этих решений в жизнь.

Прежде чем приступить к описанию ключевого сражения первого этапа гражданской войны в Испании, следует остановиться на международном положении республики в августе-сентябре 1936 года.

С Германией и Италией все было ясно. Сохраняя формально дипломатические отношения с республикой, Берлин и Рим активно, хотя как им казалось тайно, поддерживали мятежников. В Мадриде это знали, но сначала не могли доказать вмешательство какими-нибудь фактами. Вскоре они появились. 9 августа 1936 года один из летевших из Германии к мятежникам «юнкерсов» по ошибке приземлился в Мадриде. Представитель «Люфтганзы» успел предупредить летчиков, и те подняли в воздух свою машину еще до того как подоспели аэродромные чиновники. Однако экипаж заблудился еще раз и приземлился близ Бадахоса, который еще находился в руках республиканцев. На этот раз самолет арестовали и перегнали обратно в Мадрид, где экипаж и представитель «Люфтганзы» были интернированы. Германское правительство заявило протест против «незаконного задержания гражданского самолета» и его экипажа, который якобы был должен всего лишь эвакуировать из объятой войной Испании граждан «рейха».

Испанское правительство сначала отказалось выдать Берлину самолет и экипаж, но тогда в Германии задержали адъютанта Асаньи полковника Луиса Риано. После этого испанцы согласились отпустить летчиков, если Германия объявит о нейтралитете в испанском конфликте. Насчет заверений и деклараций такого рода у Гитлера никогда проблем не возникало. «Фюрер» и международные договоры считал «клочками бумаги». Пилоты «юнкерса» вернулись домой, но самолет республиканцы выдать отказались, опечатали его и поставили на одном из мадридских аэродромов. Впоследствии он был случайно уничтожен при бомбежке аэродрома немецкими же самолетами.

30 августа в районе Талаверы был сбит итальянский самолет, и его пилот капитан авиации Италии Эрмете Монико попал в плен.

Но если в позиции Германии, Италии и Португалии республике сомневаться не приходилось в силу идейного родства тамошних фашистских режимов с мятежниками, то именно в силу того же идейного родства испанский Народный фронт надеялся на помощь Франции.

Дело в том, что в Париже с мая 1936 года у власти находился тоже Народный фронт, правительство которого возглавлял социалист Леон Блюм. Испанские социалисты и республиканцы традиционно ориентировались на своих французских товарищей, среди которых у них было много друзей. Во времена диктатуры Примо де Риверы центр испанской республиканской эмиграции был в Париже. Даже воинствующий антиклерикализм испанских республиканцев был во многом навеян примером Франции.

Идейное родство двух правительств подкреплялось и торговым договором 1935 года, в который по настоянию французов была включена секретная статья, обязывавшая Испанию закупать французское вооружение и, прежде всего, авиационную технику.

20 июля испанский посол в Париже Карденас по поручению своего правительства встретился с Блюмом и министром авиации Пьером Котом и попросил срочно поставить вооружение, главным образом, самолеты. К удивлению посла… собеседники согласились. Тогда посол и военный атташе, симпатизировавшие мятежникам, подали в отставку и предали гласности суть переговоров, чем только подстегнули Гитлера и Муссолини.

Правые французские газеты подняли невообразимую шумиху. Правительство Великобритании (там у власти были консерваторы) на франко-англо-бельгийской встрече в верхах в Лондоне 22–23 июля надавило на французов, требуя отказаться от поставок оружия республике. Британский премьер Стэнли Болдуин пригрозил Блюму, что если Франция войдет в конфликт с Германией из-за Испании, то ей придется сражаться в одиночку. Такая позиция английских консерваторов объяснялась просто: они ненавидели «красную» Испанскую республику гораздо сильнее, чем нацистов или итальянских фашистов.

Уступив нажиму, Блюм сдал назад. Ведь совсем недавно — в феврале 1936 года — возмужавшая Германия оккупировала демилитаризованную Рейнскую область, чем окончательно разорвала Версальский договор. Война с Гитлером уже ясно вырисовывалась на горизонте, а в одиночку, без Англии французы не надеялись ее выиграть. И все же социалистические убеждения мешали Блюму просто бросить в беде испанских единомышленников, и в этом его поддерживало большинство правительства. 26 июля 1936 года Блюм поручил министру авиации поставить испанцам самолеты, используя фиктивные контракты с третьим странами (например, с Мексикой, Литвой и арабским государством Хиджаз). Однако сначала 30 июля 1936 года французы вынудили республиканцев отправить во Францию часть золотого запаса Испании.

Поставки самолетов шли через частную фирму «Офисэ Женераль дель Эр», которая уже с 1923 года продавала в Испанию транспортные и военные самолеты. Активную роль во всей операции играл летчик (перелетевший Атлантику) и депутат французского парламента от радикал-социалистической партии Люсьен Бусютро.

1 августа 1936 года было получено известие о вынужденной посадке направлявшихся к Франко итальянских самолетов на территории Алжира и Французского Марокко. Блюм собрал новое заседание кабинета министров, на котором было принято решение разрешить продажу самолетов непосредственно Испании. 5 августа из Франции прилетели в Мадрид первые шесть истребителей «девуатин 372» (всего их было прислано 26). К ним добавились 20 бомбардировщиков «потез 54» (правильнее «потэ», но в русскоязычной литературе уже утвердилось наименование «потез»), три современных истребителя «девуатин 510», четыре бомбардировщика «блош 200» и два «блош 210». Именно эти самолеты составляли костяк республиканских ВВС вплоть до ноября 1936 года.

Принято считать французскую авиатехнику, проданную республике, устаревшей. Однако это было не совсем так. В принципе французские самолеты не очень уступали немецким «хейнкелям 51» и «юнкерсам 52». Так истребитель «девуатин 372» был новейшим представителем этого класса в ВВС Франции. Он развивал скорость до 320 км в час («хейнкель 51» — 330 км в час) и мог подняться на высоту 9000 метров (аналогичный показатель «хейнкеля» — 7700 метров).

Французский бомбардировщик «блош» мог взять на борт 1600 кг бомб («юнкерс 52» — 1500 кг) и имел автоматически убирающиеся шасси, что было для того времени большой редкостью. «Блош» подводила малая скорость — 240 км в час, хотя и здесь «юнкерс» особо не выделялся (260 км в час). Высота полета (7000 метров) делала «блош» досягаемым для немецких и итальянских истребителей, но у Ю-52 этот показатель был еще ниже — 5500 метров.

Бомбардировщик «потез 543» был гораздо лучше «блоша», а значит и «юнкерса». Он развивал скорость до 300 км в час, неся 1000 кг бомбовой нагрузки. Высота полета — 10000 метров — была непревзойденной и «потез» был оборудован кислородными масками для пилотов. Бомбардировщик оборонял себя тремя пулеметами, однако не имел никакой броневой защиты.

Но если французские самолеты и не уступали немецким противникам в классе, то молодые республиканские летчики не могли на равных противостоять пилотам люфтваффе и итальянцам (и Берлин, и Рим посылали в Испанию лучших). Поэтому республика остро нуждалась в авиаторах-иностранцах. Во Франции за дело взялся известный писатель и член Международного антифашистского комитета Андрэ Мальро. Через сеть вербовочных пунктов он набрал в разных странах (Франция, США, Великобритания, Италия, Канада, Польша и др.) несколько десятков бывших летчиков гражданских авиалиний и участников различных региональных конфликтов. Было в эскадрилье и 6 русских белоэмигрантов. Большинство привлекала сумасшедшая по меркам того времени зарплата, которую платило испанское правительство — 50000 франков в месяц и 500000 песет страховки (выплачивалась родным в случае гибели летчика).

Интернациональная эскадрилья Мальро получила название «Эспанья» и базировалась под Мадридом. Масса времени ушла на передислокацию французских самолетов из Каталонии в столицу. Плохо обстояло дело с доводкой и ремонтом. Нередко случались аварии на земле и в воздухе. Поэтому «Эспанья» вовсю использовала стандартные истребители республиканских ВВС того времени «ньюпор 52» и легкие бомбардировщики «бреге 19».

«Бреге» был разработан во Франции как легкий бомбардировщик и разведчик еще в 1921 году и позднее производился в Испании по лицензии. К середине 1930-х годов он уже морально устарел. Скорость самолета (240 км в час) была явно недостаточной. К тому же реально в бою самолет едва набирал 120 км в час. На «бреге» было 8 замков для подвешивания 10-килограммовых бомб, но таковых в арсеналах не оказалось, и пришлось обходиться четырех- и пятикилограммовыми. Сам бомбометальный механизм был крайне примитивным: чтобы сбросить все восемь бомб, летчик должен был одновременно дергать за четыре троса. Плохим был и прицел. После мятежа у республиканцев осталось около 60 «бреге», а у мятежников-45-50. Много самолетов с обеих сторон вышло из строя по техническим причинам.

Основным истребителем ВВС Испании в июле 1936 года был также производимый по лицензии французский самолет «ньюпор 52». Разработанный в 1927 году деревянный триплан теоретически развивал скорость до 250 км в час и был вооружен одним 7,62 мм пулеметом. Но на практике старенькие «ньюпоры» редко выжимали более 150–160 км в час и не могли догнать даже самый тихоходный из немецких самолетов «юнкерс 52». Пулеметы часто отказывали в бою, и их скорострельность была низкой. 50»ньюпоров» досталось республиканцам и 10-мятежникам. Конечно, этот истребитель не мог соперничать на равных с итальянскими и немецкими машинами.

Главком авиации республики Идальго де Сиснерос часто жаловался на недисциплинированность «легионеров» Мальро. Летчики жили в фешенебельном столичном отеле «Флорида», где шумно обсуждали планы боевых действий в присутствии женщин легкого поведения. Когда раздавался сигнал тревоги, то из гостиничных номеров выскакивали полуодетые пилоты в сопровождении столь же легко облаченных спутниц.

Идальго де Сиснерос несколько раз предлагал расформировать эскадрилью (тем более, что у испанских летчиков вызывало непонимание непомерно высокое жалованье «интернационалистов»), но республиканское правительство воздерживалось от этого шага, опасаясь потери своего престижа на международной арене. Но в ноябре 1936 года, когда тон в испанском небе уже задавали советские пилоты, эскадрилья Мальро была расформирована, и ее летчикам предложили перейти в республиканскую авиацию на обычных условиях. Подавляющее большинство отказалось и покинуло Испанию.

Помимо эскадрильи Мальро было образовано еще одно интернациональное подразделение республиканских ВВС под командованием испанца капитана Антонио Мартин-Луна Лерсунди. Там впервые появились советские летчики, летавшие до конца октября на «потезах», «ньюпорах» и «бреге».

Тем не менее, в августе-сентябре 1936 эскадрилья Мальро была наиболее боеспособной частью республиканских ВВС. Однако немцы и итальянцы превосходили французов своей тактикой. Республиканские летчики действовали малыми группами (два-три бомбардировщика в сопровождении такого же количества истребителей), а немцы и итальянцы перехватывали их большими группами (до 12 истребителей) и быстро добивались успеха в неравном поединке. К тому же вся итало-германская авиация была сосредоточена под Мадридом, а республиканцы распыляли свои и так скромные силы по всем фронтам. Наконец, мятежники активно применяли авиацию для поддержки своих наземных войск, подвергая штурмовке позиции оборонявшихся республиканцев, а республиканцы по старинке бомбили аэродромы и другие объекты в тылу врага, что не влияло на скорость продвижения африканской армии к Мадриду.

13 августа 1936 года итальянский пароход «Нереида» привез в Мелилью первые 12 истребителей «фиат СR 32» «Чирри» («сверчок»), который стал самым массовым истребителем гражданской войны в Испании на стороне мятежников (всего в 1936–1939 годах на Пиренейский полуостров прибыло 348 «сверчков»). «Фиат» был очень маневренным и вертким бипланом. В 1934 году на этом истребителе был установлен рекорд скорости того времени — 370 км в час. У него было и самое крупнокалиберное вооружение испанской войны — два 12,7 мм пулемета «бреда» (вооруженных пушками самолетов в Испании практически не было, если не считать 14 новейших немецких истребителей «хейнкель 112»), поэтому часто уже первая очередь «сверчка» становилась для противника смертельной.

Базируясь на севильском аэродроме Таблада, «фиаты» уже 20 августа сбили первый республиканский самолет-истребитель «ньюпор 52». Но 31 августа, когда встретились три «сверчка» и три «девуатина 372» исход боя был совсем другим: два сбитых и один поврежденный итальянский самолет. Республиканцы потерь не имели. К середине октября 1936 года, несмотря на пополнение, пришлось расформировать из-за потерь одну из двух истребительных эскадрилий «фиатов».

На помощь союзникам пришли немцы, получившие в конце августа «добро» из Берлина на участие в боевых действиях (это касалось истребителей, пилоты бомбардировщиков воевали и раньше). Немецким летчикам запрещалось лишь углубляться на занятую республиканцами территорию. 25 августа пилоты люфтваффе сбили два республиканских бомбардировщика «бреге 19» (это были первые победы молодых гитлеровских ВВС), а 26–30 августа жертвами немцев стали четыре бомбардировщика «потез», два «бреге» и один «ньюпор». 30 августа республиканский «девуатин» сбил первый «хейнкель 51», пилоту которого удалось выпрыгнуть с парашютом и пробраться к своим.

Республиканские летчики мужественно сопротивлялись превосходящему их по численности врагу. Так 13 сентября 1936 года лейтенант ВВС республики Феликс Уртуби на своем «ньюпоре» сопровождал три бомбардировщика «бреге», вылетевших на бомбежку позиций мятежников в районе Талаверы. На перехват поднялись девять «фиатов», которые быстро сбили двух тихоходов «бреге». Уртуби подбил один «фиат», и, истекая кровью от полученного ранения, таранил второй. Это был первый таран испанской гражданской войны. Храбрый летчик умер на руках подоспевших республиканских солдат, а выпрыгнувший с парашютом итальянец был взят в плен.

Но даже такой героизм не мог переломить численное превосходство немцев и итальянцев. Отступая к Мадриду, только эскадрилья Мальро потеряла 65 из своих 72 самолетов. «Юнкерсы» осмелели и 23 августа нанесли первый удар по мадридской военно-воздушной базе Хетафе, уничтожив на земле несколько самолетов. А 27 и 28 августа самолеты мятежников впервые бомбили мирные кварталы Мадрида.

Интересно, что первые, поставленные Гитлером «юнкерсы», были транспортными самолетами, абсолютно не приспособленными для бомбометания. Поэтому сначала снизу подвешивали гондолу, в которой сидел человек, принимавший через специально проделанное в корпусе машины отверстие от других членов экипажа бомбы (некоторые из них весили 50 кг) и сбрасывавший их на глазок. Причем чтобы прицелиться, «бомбометчику» приходилось свешивать ноги за борт гондолы.

Тем не менее, немцы быстро наловчились и первым делом решили поквитаться с чуть не отправившим их на дно республиканским линкором «Хайме 1». 13 августа 1936 года Ю-52 всадил в линкор две бомбы и на несколько месяцев вывел флагман республиканского флота из боя.

Таким образом, скромная французская помощь не шла ни в какое сравнение с масштабами интервенции в Испании Гитлера и Муссолини. Но и эта помощь вскоре прекратилась.

8 августа 1936 года французское правительство вдруг приняло решение приостановить поставки «в пользу законного правительства дружественной нации». Что же произошло? Перед лицом усиливавшегося английского давления Блюм решил, что лучше всего поможет республике, если перекроет каналы помощи мятежникам со стороны Германии, Италии и Португалии. 4 августа 1936 года по согласованию с Великобританией Франция направила правительствам Германии, Италии, Португалии и той же Англии проект соглашения о невмешательстве в испанские дела. С тех пор термин «невмешательство» является символом предательства Испанской республики, так как запрет на поставку оружия обеим сторонам конфликта (а именно это и предлагали французы) приравнивал законное правительство Испании к поднявшимся против него и не признаваемым мировым сообществом путчистам.

На заседании 5 августа 1936 года французский кабинет практически раскололся (10 министров было за продолжение поставок оружия республиканской Испании, а 8 — против) и Блюм хотел подать в отставку. Но премьер Испании Хираль, опасаясь, что вместо Блюма к власти во Франции может придти более правое правительство, уговорил его остаться, согласившись фактически на политику «невмешательства» (хотя сам Блюм считал такую политику «подлостью»).

8 августа 1936 года, когда африканская армия уже начала свой бросок на Мадрид, Франция закрыла свою южную границу для поставок и транзита в Испанию всех грузов военного назначения.

Теперь предательство предстояло оформить. В Лондоне был создан Международный комитет по вопросам невмешательства в дела Испании, в который вошли аккредитованные в Великобритании послы 27 государств, согласившихся с французским предложением. Среди них были Германия и Италия (позднее присоединилась и Португалия), не собиравшиеся всерьез придерживаться «невмешательства».

В лондонский комитет вошел и Советский Союз. У Москвы не было насчет этого органа каких-либо иллюзий, но в тот период СССР стремился создать вместе с Англией и Францией нацеленную против Гитлера коллективную систему безопасности в Европе и поэтому не хотел ссориться с западными державами. К тому же Советский Союз не хотел отдавать комитет на откуп фашистским государствам, надеясь через него противодействовать германо-итальянской интервенции в Испании.

Первое заседание комитета открылось в Локарнском парадном зале британского МИД 9 сентября 1936 года. Испанскую республику в комитет не пригласили. И вообще этот орган задумывался англичанами во многом для того, чтобы не допустить постановки вопроса о вмешательстве Германии и Италии в испанский конфликт в Лиге наций. Как и современная ООН, Лига наций могла вводить против агрессивных государств санкции и только что продемонстрировала это. После нападения Италии на Эфиопию в 1935 году против Муссолини были введены санкции, сильно задевшие не обладавшую собственным сырьем (особенно нефтью) Италию. Но Англия в 1936 году не хотела повторения этого сценария. Наоборот, она всячески обхаживала Муссолини, стремясь не допустить его сближения с Гитлером. «Фюрер» был в глазах англичан «плохим» диктатором, так как ставил под сомнение границы в Европе, а Муссолини пока выступал в поддержку статус-кво. Многие английские консерваторы, в том числе Уинстон Черчилль, восхищались дуче, которого так «любили» сами итальянцы.

Первое же заседание комитета, председателем которого был богатейший землевладелец и член консервативной партии лорд Плимут, свелось к перепалке по процедурным вопросам. Лорда интересовали такие проблемы, как можно ли считать противогазы оружием, а сбор средств в пользу республики «косвенным вмешательством» в войну. Вообще проблема так называемого «косвенного вмешательства» была вброшена фашистскими государствами, которые хотели перевести стрелки на СССР, где профсоюзы разворачивали компанию помощи Испании одеждой и продовольствием. Кроме этого «большевиков» упрекнуть было не в чем, но надо было отвести дискуссию в сторону от собственной «помощи», которая в виде бомб и снарядов уже крушила жилые кварталы испанских городов. И в этом постыдном фарсе немцы и итальянцы вполне могли рассчитывать на содействие «беспристрастных» англичан.

В целом работа комитета явно не клеилась. Тогда для более тщательной подготовки заседаний решили создать постоянный подкомитет в составе Франции, Великобритании, СССР, Германии, Италии, Бельгии, Швеции и Чехословакии, причем основную роль в дискуссиях играли первые пять государств.

С сентября по декабрь 1936 года постоянный подкомитет заседал 17 раз, а сам комитет по невмешательству — 14. Плодились тома стенографических протоколов, наполненных дипломатическими хитростями и удачными репликами мастеров изысканных дискуссий. Но все попытки Советского Союза привлечь внимание к вопиющим фактам итальянского, германского и португальского вмешательства в испанскую гражданскую войну торпедировались англичанами, которые часто заранее согласовывали свою тактику и с Берлином и Римом.

Испанская республика прекрасно понимала, что лондонский комитет является лишь фиговым листком для прикрытия германо-итальянской интервенции в пользу Франко. Уже 25 сентября 1936 года министр иностранных дел Испании Альварес дель Вайо потребовал на заседании Ассамблеи Лиги наций рассмотреть нарушения режима невмешательства и признать за законным правительством республики право закупать необходимое ему вооружение. Но, несмотря на поддержку наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова, Лига наций рекомендовала Испании передать все факты, подтверждающие участие иностранцев в гражданской войне… Лондонскому комитету. Подготовленная англичанами дипломатическая ловушка захлопнулась.

Соединенные Штаты Америки не присоединились к политике невмешательства. Правда, еще в 1935 году конгресс принял закон о нейтралитете, запрещавший американским фирмам продавать оружие воюющим странам. Но этот закон не распространялся на внутригосударственные конфликты. Правительство Испанской республики попыталось использовать это в своих интересах и закупить в США самолеты. Но когда авиастроительная компания «Гленн Л. Мартин» обратилась к правительству США за разъяснениями, ей было заявлено 10 августа 1936 года, что продажа самолетов Испании не отвечает духу проводимой США политики.

Однако стремление американских предпринимателей делать выгодный бизнес было сильнее, и в декабре 1936 года бизнесмен Роберт Кьюз заключил контракт на продажу республике авиамоторов. Чтобы не допустить этого конгресс с рекордной скоростью принял 8 января 1937 года закон об эмбарго, прямо запрещавший поставки вооружений и других стратегических материалов в Испанию. Но авиамоторы были к тому времени уже погружены на испанское судно «Мар Кантабрика», которое смогло покинуть территориальные воды США до вступления закона об эмбарго в силу (хотя рядом дежурил корабль американских ВМС, готовый по первому приказу задержать республиканский пароход). Но оплаченным золотом моторам так и не суждено было попасть к месту назначения. О маршруте движения «Мар Кантабрика» сообщили франкистам, которые захватили судно у испанских берегов и расстреляли часть команды.

В декабре 1936 года дружественная республиканцам Мексика закупила в США самолеты с целью перепродажи их Испании, однако, в результате грубого нажима Вашингтона, была вынуждена отказаться от сделки. Республика потеряла большое количество ценной для нее валюты (самолеты были уже оплачены). С другой стороны, проданные США Германии авиабомбы были затем переданы Гитлером Франко и использованы мятежниками при бомбежках мирных городов, в том числе Барселоны (Рузвельт был вынужден признать это в марте 1938 года). Например, в январе-апреле 1937 года только один завод в городе Карнейс-Пойнт (штат Нью-Джерси) погрузил на немецкие суда 60 тыс. тонн авиационных бомб.

Всю войну американские компании снабжали войска мятежников горючим (чего не могли бы сделать сами страдавшие от нехватки нефти Германия и Италия). В 1936 году только компания «Тексако» продала мятежникам в кредит 344 тысячи тонн бензина, в 1937 году — 420 тысяч, в 1938 — 478 и в 1939 — 624 тысячи тонн. Без американского бензина Франко не смог бы выиграть первую в мировой истории широкомасштабную войну моторов и в полной мере задействовать свое преимущество в авиации.

Наконец, в годы войны мятежники получили из США 12 тысяч грузовиков, в том числе знаменитых «студебеккеров», в то время как немцы смогли поставить только 1800 штук, а итальянцы — 1700. К тому же американские грузовики были дешевле.

Франко как-то заметил, что Рузвельт поступил по отношению к нему «как истинный кабальеро». Весьма сомнительная похвала.

Американский посол в Испании Бауэрс, будучи честным и дальновидным человеком, неоднократно просил Рузвельта оказать республике помощь. Бауэрс доказывал, что это в интересах США, так как Испания сдерживает Гитлера и Муссолини — вероятных противников Америки в будущем. Но посла не хотели слушать. И только после поражения республики, когда Гитлер оккупировал Чехословакию, Рузвельт сказал Бауэрсу: «Мы допустили ошибку. А вы всегда были правы…». Но было уже поздно. За эту близорукость заплатят своей жизнью тысячи американских парней на полях сражений Второй мировой войны, раскинувшихся от жаркого Туниса до заснеженных Арденн.

Но уже во время гражданской войны в Испании подавляющая часть американского общественного мнения была на стороне республиканцев. В поддержку республики было собрано несколько сотен тысяч долларов (в нынешних долларах это было бы в десятки раз больше). В Испанию было отправлено много продовольствия, медикаментов, одежды и сигарет. Для сравнения можно отметить, что профранкистский Американский комитет помощи Испании, заявив, что соберет для мятежников 500 тыс. долларов, на деле смогл наскрести только 17526.

Вместе с испанским народом в годы войны находились лучшие американские писатели и журналисты, такие как Эрнест Хемингуэй, Эптон Синклер, Джозеф Норт и другие. Навеянный личными впечатлениями роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» стал, пожалуй, лучшим художественным произведением о гражданской войне в Испании.

В январе 1937 года в Испанию прибыл американский медицинский отряд. Два года 117 врачей и медсестер со своим оборудованием (включая автотранспорт) самоотверженно оказывали помощь бойцам Народной армии. В марте 1938 года во время тяжелых оборонительных боев республиканцев на Арагонском фронте руководитель американского госпиталя Эдвард Барски был назначен начальником медицинской службы всех интернациональных бригад.

В сентябре 1936 года в Испании появились первые американские летчики-добровольцы, а всего в республиканских ВВС сражалось около 30 граждан США. Испанское правительство предъявляло к добровольцам строгие требования: общий налет должен был быть не менее 2500 часов, а в биографии подразумевалось отсутствие каких-либо темных пятен. Американец Фред Тинкер стал одним из лучших асов ВВС республики, сбив на советских истребителях И-15 и И-16 восемь вражеских самолетов (в том числе 5 «фиатов» и один Ме-109). Характерно, что после возвращения в США у Тинкера возникли проблемы с властями, предъявившими ему претензии по поводу нелегального выезда в Испанию. Пилоту отказали в приеме в ВВС США (не имевших тогда пилотов, способных даже отдаленно сравниться с Тинкером), и затравленный ас покончил жизнь самоубийством.

Около 3000 американцев сражались в Испании в рядах интербригад. Батальоны имени Авраама Линкольна и Вашингтона геройски дрались в битвах на Хараме, под Брунете, Сарагосой и Теруэлем. За время войны в батальоне Линкольна сменилось 13 командиров, семеро из которых погибли, а все остальные получили ранения. К удивлению заезжих американцев, одним из командиров батальона был негр Оливер Лоу. В тогдашней американской армии это было просто немыслимо.

Более 600 ветеранов-линкольновцев воевали в рядах вооруженных сил США во время Второй мировой войны и многие из них были отмечены высокими наградами.

Но вернемся в тревожный октябрь 1936 года. И внешняя и внутренняя обстановка в Испании, казалось, полностью играла на руку мятежникам. Многие думали, что только чудо поможет отстоять Мадрид. И это чудо случилось.

Глава 9. «Но пасаран!» Битва за Мадрид

Октябрь — декабрь 1936 года

Укрепив личную власть, Франко реорганизовал вооруженные силы мятежников. Они были разделены на Северную армию во главе с Молой (состоявшую из войск бывшего «Директора», дополненных большей частью африканской армии) и Южную армию под командованием Кейпо де Льяно (второсортные части и некоторые подразделения африканской армии).

28 сентября генералиссимус объявил о начале наступления на Мадрид. До столицы было около 70 километров и Франко планировал взять город к 12 октября, чтобы как подобает отметить День расы, тем более, что с момента открытия Колумбом Америки в 1936 году исполнялось 444 года — цифра, которая, казалось, сулила успех.

Верховное командование над наступавшими на Мадрид войсками было поручено Моле не без тайного злорадства. Франко предполагал, что легкой прогулки не получится и в случае провала операции, «Директор» станет «козлом отпущения».

Ударной группировкой (той самой, которая, как нож сквозь масло, прошла по Андалусии) вместо Ягуэ командовал генерал Энрике Варела (1891–1951). В 18 лет Варела уже сражался в Марокко. В 1920 и 1921 годах получил за храбрость сразу два почетных креста Сан-Фернандо (случай для испанской армии уникальный, так как награда была сравнима по почету со званием Героя Советского Союза). Убежденный монархист, Варела не принял республику и ушел в отставку, но уже в 1932 году оказался замешан в мятеже Санхурхо, за что до февраля 1933 года сидел в тюрьме. Варела с самого начала участвовал в подготовке мятежа и ему выпала задача захватить важный порт Кадис, с чем он успешно справился. Затем войска под его командованием «умиротворяли» Андалусию, где надолго запомнились своими зверствами.

План операции по захвату Мадрида был весьма незатейливым, так как мятежники не рассчитывали встретить на подступах к столице серьезное сопротивление. Войска Варелы должны были продвигаться к испанской столице с юга (от Толедо) и запада, постепенно сужая фронт в целях высвобождения ударной группировки для взятия собственно города.

Основным оперативным направлением считалось южное, то есть африканская армия должна была просто продолжить свой победный марш от Толедо на север. Для этого было образовано четыре колонны, каждая из которых состояла из двух «таборов» марокканцев (каждый «табор» насчитывал 450 человек), одной «бандеры» Иностранного легиона (600 человек), одной-двух батарей артиллерии разного калибра (от легких 45 мм орудий до 150 мм гаубиц), частей связи, саперов и медицинской службы. Всего в ударной группировке Варелы было около 10 тысяч отборных бойцов, из которых две тысячи двигались в авангарде.

С воздуха колонны прикрывало более 50 немецких и итальянских самолетов, на флангах шла марокканская кавалерия. Новинкой, по сравнению с августом, было появление итальянских легких танков «фиат-ансальдо», из которых были созданы смешанные итало-испанские механизированные части. Каждую колонну сопровождали установленные на машинах немецкие зенитные пушки, хотя в этом не было большой необходимости. К моменту начала генерального наступления мятежников на Мадрид главком ВВС республики Идальго де Сиснерос доложил Ларго Кабальеро, что под его командованием остался… один(!) самолет.

2 октября о наступлении «националистов» возвестила жестокая бомбардировка Мадрида. 6 октября с самолетов мятежников на город посыпались листовки, приказывавшие жителям не покидать своих домов вплоть до вступления в столицу победоносных войск генерала Франко. Однако первые десять дней наступление шло не очень быстро, и мятежники продвигались в среднем на 2 километра в сутки.

Мадрид обороняло около 20 тысяч бойцов милиции (в группировке Молы было 25 тысяч человек), которые были вооружены в основном стрелковым оружием всевозможных марок и модификаций. Так винтовки были калибром от 6,5 до 8 мм, пулеметы были пяти различных калибров, минометы — трех, орудия — восьми. В колоннах милиции штатной численностью 1000 человек, было не более 600 человек, а иногда и 40. 30 октября Ларго Кабальеро объявил о призыве двух контингентов военнообязанных, уже служивших в армии в 1932 и 1933 годах. Министерству финансов было поручено срочно набрать дополнительно 8 тысяч карабинеров (они подчинялись Минфину). Позднее мобилизовали еще два контингента солдат запаса (1934 и 1935 годов службы), что уже походило на акт отчаяния. В армии было введено приветствие Народного фронта — поднятый вверх сжатый кулак.

Но помимо винтовок (к которым практически не было боеприпасов) и кулаков республиканцам практически нечего было противопоставить наступающему врагу: не было ни танков, ни самолетов, ни зениток.

Поэтому октябрьские бои 1936 года чем-то походили на катастрофу, постигшую Советский Союз в июне-июле 1941 года. Бойцы милиции сражались храбро. Но как только франкисты наталкивались на малейшее сопротивление, они вызывали авиацию, которая, как правило, рассеивала республиканцев. Если этого было недостаточно (такое случалось в октябре редко) в бой шли итальянские танки, наводившие на вчерашних пекарей, парикмахеров, пастухов и лифтеров первобытный ужас. Как и советские солдаты летом 1941 года, республиканцы только могли грозить кулаками осыпавшим их с воздуха осколочными бомбами немецким и итальянским самолетам.

15 октября Варела занял городок Чапинериа (в 45 км к западу от столицы), а колонна под командованием Баррона прорвала фронт республиканцев на толедском направлении и спокойно покатилась по шоссе к Мадриду, достигнув 17 октября Ильескаса (37 километров к югу от Мадрида).

Правительство бросало на южные подступы к Мадриду любую боеспособную единицу, которую могло отыскать. Но колонны милиции вводились в бой по частям и, как правило, уничтожались авиацией мятежников еще при продвижении к фронту. Как и в августе, республиканцы обороняли дороги, не заботясь о флангах и не строя никаких укреплений. Как только марокканская кавалерия начинала обход, милиционеры в беспорядке отступали, и их как траву косили установленные на автомашинах пулеметы мятежников.

После взятия Ильескаса в правительстве Кабальеро началась паника (точно день в день через 5 лет тоже самое повторится в Москве). Заместитель военного министра и любимчик Кабальеро полковник Асенсио уже хотел отдать приказ об очищении столицы, но коммунисты предотвратили этот капитулянтский шаг.

19 октября Франко сообщил своим войскам о начале завершающей фазы операции по взятию Мадрида. В приказе предписывалось «сконцентрировать на фронтах Мадрида максимальное количество боевых возможностей». Войска Варелы достигли первоначальной цели: максимально сузили ширину фронта и были реорганизованы. В них теперь было 8 колонн (9-я добавилась в ноябре) и отдельная колонна кавалерии полковника Монастерио. В передней линии шло 5 колонн. Был образован резерв, в том числе артиллерийский. Под Мадрид прибыли первые 9 немецких танков Pz 1A (или Т-1). Танк весил 5,5 тонн, имел броню от 5,5 до 12 мм и был вооружен двумя пулеметами калибра 7,92 мм. За время войны мятежники получили 148 Т-1, стоимостью 22,5 млн песет. Франкисты называли немецкий танк “негрильо” (т. е. “черненький”, имея ввиду его темно-серую окраску).

Но пока главной ударной силой мятежников были легкие итальянские танки (скорее танкетки) CV 3/35 «фиат ансальдо» (или L 3), первые 5 из которых прибыли в Испанию 14 августа 1936 года (всего за время войны Франко получил 157 таких машин). Прототипом танкетки был британский легкий танк «Карден Ллойд Марк IV”. L 3 обладал только противопульной броней (13,5 мм в передней части и 8,5 мм по бокам). Экипаж состоял из механика-водителя и командира-стрелка, который обслуживал два 8 мм пулемета с боезапасом в 3000 патронов. Поставлялась в Испанию и огнеметная версия танкетки.

Первая партия итальянских танков использовалась на севере при взятии Сан-Себастьяна. 29 октября 1936 года в северный порт Виго прибыло еще 10 машин (3 из которых в огнеметном варианте). В октябре все 15 танков были сконцентрированы под Мадридом. Танк прозвали «банкой из под сардин» за его небольшую высоту (1,28 метра). Основным достоинством «фиата» была большая скорость (40 км/ч), дополнявшаяся отсутствием у республиканцев противотанковой артиллерии.

21 октября началось генеральное наступление мятежников на Мадрид. Республиканские линии были прорваны ударом итальянских танков и «националисты» ворвались на их плечах в важный стратегический пункт Навалькарнеро (6 танкистов-итальянцев получили ранения). 23 октября в составе колонны Асенсио (однофамилец республиканского полковника) итальянские танки взяли города Сесенья, Эскивиас и Борокс на ближних южных подступах к столице. Наступление шло без особых потерь, и итальянцы даже не предполагали, что уже через 6 дней они столкнутся с сильным, превосходящим их в технике и желании победить врагом.

Здесь следует сделать небольшое отступление. К началу гражданской войны единственным типом танка в испанской армии была французская машина времен Первой мировой войны «Рено ФТ 17» (этот танк был знаком в гражданскую войну нашим красноармейцам и на его основе был создан первый советский танк «Борец за свободу товарищ Ленин»).

Для своего времени «рено» был весьма неплохим и имел такую техническую новинку, как вращающуюся башню. Экипаж состоял из двух человек. Танк весил 6,7 тонн и был очень тихоходным (8 км/ч). Зато он был вооружен 37 мм пушкой с боекомплектом 45 снарядов. «Рено» был самым распространенным в Европе танком 1920-х начала 1930-х годов, но к 1936 году он уже, конечно, сильно устарел.

К июлю 1936 года в испанской армии было два полка танков «рено» (в Мадриде и Сарагосе), по одному из которых досталось мятежникам и республиканцам. Республиканские «рено» участвовали в штурме мадридских казарм Ла-Монтанья и пытались остановить продвижение африканской армии у Мадрида. 5 сентября два танка были потеряны в бесплодных контратаках под Талаверой. Три оставшихся поддерживали милицию, пытавшуюся вернуть Македу. 9 августа 1936 года перед самым закрытием французской границы удалось купить и привезти в северную часть республики 6 танков «рено» (три из них были вооружены пушками, а три других — пулеметами). Узнав о предательском «невмешательстве» Франции, республика при посредничестве Уругвая договорились о закупке 64 танков «рено» в Польше (причем поляки заломили баснословную цену, но тогда у Испании не было выбора), но первые 16 машин прибыли в средиземноморские порты только в ноябре 1936 года (остальные танки и 20000 снарядов поступили в северную часть республики в марте 1937 года).

Итак, к концу октября республика имела три тихоходных танка и один истребитель.

И вдруг положение резко изменилось. На помощь Испании в самое трудное для республики время пришел Советский Союз.

Перед самым своим свержением с поста премьер-министра Испанской республики в 1933 году Асанья успел установить дипломатические отношения с СССР. Советское правительство назначило своим полпредом (так до войны официально именовались советские послы) в Мадрид А.В. Луначарского. Это был блестящий выбор, так как Луначарский был глубоким и остроумным интеллектуалом, который, несомненно, наладил бы с элитой республики, состоящей из профессоров и литераторов, прекрасные отношения. Но пришедшее к власти правое правительство Лерруса заморозило процесс установления дипотношений с «большевиками». Луначарский скончался в 1933 г. До начала мятежа советский посол в Мадриде так и не появился.

Как было отмечено выше, Советский Союз присоединился к режиму «невмешательства», обязавшись в ноте от 23 августа 1936 года запретить прямой или косвенный экспорт и реэкспорт в Испанию «всякого оружия, амуниции и военных материалов, а также всяких воздушных судов как в собранном, так и в разобранном виде и всяких военных кораблей».

В конце августа в Мадрид прибыл первый советский посол Марсель Розенберг (1896–1938). Близкий соратник Литвинова, Розенберг был первым постоянным представителем СССР в Лиге наций. Он сыграл большую роль в подготовке направленного против агрессивных устремлений Германии франко-советского договора о взаимной помощи, подписанного в мае 1935 года. Еще более важным для работы в Испании было то обстоятельство, что в 1920-е годы Розенберг заведовал т. н. вспомогательным бюро НКИД, занимавшимся анализом поступавших в Наркоминдел секретных донесений ГПУ и военной разведки. Наконец, Розенберг имел солидный вес в советской иерархии благодаря женитьбе на дочери известного старого большевика Емельяна Ярославского.

Еще более известным советским государственным деятелем был прибывший в августе 1936 года в Барселону генеральный консул СССР В.А. Антонов-Овсеенко. Героя революции в Петрограде в 1917 году и одного из основателей Красной Армии Каталония встречала массовыми демонстрациями, цветами и лозунгами «Вива Русия!» («Да здравствует Россия!»).

Теплое отношение испанцев к Советскому Союзу и к советским представителям в Испании было понятным, так как сразу же после известий о мятеже в СССР прошли массовые митинги солидарности с Испанией, в которых участвовали сотни тысяч человек. Только в Москве 3 августа 1936 собралось 120 тысяч митингующих, принявших решение начать сбор средств в помощь сражавшейся республике. Причем советские профсоюзы приняли решение о проведении митинга в тот же день и, тем не менее, толпы желающих принять в нем участие людей запрудили этим по-испански жарким днем весь центр города.

По инициативе работниц московской «Трехгорной мануфактуры» в начале сентября 1936 года начался сбор денег для оказания продовольственной помощи женщинам и детям Испании. За несколько дней поступило 14 млн рублей. К концу октября 1936 года на 47 млн рублей в Испанию было отправлено 1 тыс. тонн сливочного масла, 4200 тонн сахара, 4130 тонн пшеницы, 3500 тонн муки, 2 млн банок консервов, 10 тысяч комплектов одежды. Испанским детям полюбились сгущенное молоко и баклажанная икра из далекой России. Женщины с гордостью показывали советские продукты соседям. Всего за время гражданской войны в фонд помощи Испании советские люди собрали 274 млн рублей.

К концу ноября 1938 года в СССР находилось 2843 испанских ребенка, которые были окружены таким неподдельным радушием, что многие дети думали, что их по ошибке приняли за кого-то другого. Когда к концу 1938 года в республиканской Испании начался настоящий голод, ВЦСПС принял решение о немедленной посылке 300 тысяч пудов пшеницы, 100 тыс. банок молочных и мясных консервов, 1 тысячи пудов сливочного масла, 3 тысяч пудов сахара.

Во время войны Испанская республика закупала в СССР горючее, сырье и промышленные изделия. В 1936 году в Испанию было поставлено 194,7 тысячи тонн грузов на сумму 23,8 млн рублей, в 1937 году — соответственно 520 и 81, в 1938 году — 698 и 110, в начале 1939 года — 6,8 и 1,6.

Но летом и ранней осенью 1936 года Испанской республике прежде всего было нужно оружие.

Уже 25 июля 1936 года премьер-министр Хосе Хираль направил советскому полпреду во Франции письмо, в котором просил поставить оружие и боеприпасы. Испанский посол в Париже, известный деятель ИСРП Фернандо де лос Риос в начале августа заявил полпреду СССР, что готов немедленно выехать в Москву для подписания всех необходимых договоров о поставках оружия.

23 августа нарком иностранных дел СССР Литвинов проинформировал советского полпреда в Испании Розенберга, что Советское правительство постановило воздержаться от продажи оружия в Испанию, так как грузы могут быть перехвачены в пути, да и к тому же СССР связан соглашением о «невмешательстве». Однако Сталин, видимо, под влиянием Коминтерна, в конце августа все же решил оказать республике военную помощь.

Уже в конце августа 1936 года в Испанию прибыли первые советские военные инструкторы и летчики. Они не только готовили испанские аэродромы к приему самолетов из СССР, но и принимали участие в боевых действиях. Рискуя жизнью на бреющих высотах, без прикрытия истребителей советские пилоты на допотопных самолетах проводили штурмовку вражеских позиций, чтобы доказать испанским товарищам преимущества этого вида боевых действий. Кадровым офицерам-летчикам испанской армии казалось странным, что советские авиаторы на равных держатся со своими борттехниками-испанцами и даже помогают им подвешивать тяжелые бомбы на самолеты. В испанской армии кастовые различия были очень велики.

В сентябре 1936 года несколько советских пароходов доставили в испанские порты продовольствие и медикаменты.

Наконец, по представлению Наркомата обороны политбюро ЦК ВКП(б) приняло 29 сентября 1936 года решение о проведении операции «Х» — так было названо оказание военной помощи Испании. Корабли, перевозившие оружие в республику, именовались «игреками». Главным условием операции была определена ее максимальная секретность, и поэтому все действия координировало Разведуправление Генштаба РККА.

И это было явно нелишним. Агентура Канариса в испанских портах была начеку. 23 сентября 1936 года поверенный в делах Германии в республиканской Испании, находившийся в средиземноморском порту Аликанте сообщал, что в восточноиспанские гавани прибывает «огромное количество военных материалов», которые сразу направляются под Мадрид. Немец установил самолеты, зенитки, авиамоторы и пулеметы. По его данным, ожидались и танки. Напротив, 28 сентября 1936 года германское посольство в Москве писало в Берлин, что пока нет подтвержденных случаев нарушения эмбарго на продажу оружия в Испанию со стороны СССР. Но посольство не исключало, что прибывший в Аликанте 25 сентября 1936 года советский корабль «Нева» имел на борту не только официально заявленное в качестве груза продовольствие. Немецкий дипломат в Аликанте проследил за разгрузкой «Невы» и, по его данным, в 1360 ящиках с маркировкой «рыбные консервы» на самом деле находились винтовки, а в 4000 ящиках с мясом — патроны.

Но немцы намеренно сгущали краски, чтобы оправдать собственную военную интервенцию в пользу мятежников. В августе 1936 года Гитлер и Геббельс дали секретные указания ведущим германским СМИ публиковать на первых страницах и под аршинными заголовками материалы об угрозе советского большевизма Европе в целом, и Испании — в частности. Размахивая жупелом советской угрозы, немцы ввели двухлетнюю воинскую повинность, что в два раза увеличило численность вермахта.

На самом деле, первым советским пароходом, доставившим в Испанию оружие, был прибывший из Феодосии 4 октября 1936 года в Картахену «Комнэчин». На его борту было 6 гаубиц английского производства и 6000 снарядов к ним, 240 немецких гранатометов и 100 тысяч гранат для них, а также 20350 винтовок и 16,5 млн патронов. И все же республику в октябре 1936 года могли спасти уже только танки и самолеты.

Еще 10 сентября 1936 года прибывшие в Испанию 33 советских пилота и техника стали готовить аэродромы в Кармоли и Лос Алькасаресе к приему самолетов из СССР. 13 октября из Одессы было доставлено 18 одноместных истребителей И-15 (советские пилоты называли эти самолеты «чайками», а республиканцы — «чатос» т. е. «курносые»; франкисты именовали самолет просто «кертисс» за сходство с одноименным американским истребителем). Через три дня еще 12 истребителей были в открытом море перегружены с советского на испанский корабль и доставлены в республику. Биплан И-15 был разработан талантливым советским авиаконструктором Николаем Николаевичем Поликарповым и совершил свой первый полет в октябре 1933 года. Максимальная скорость истребителя составляла 360 км в час. И-15 был простым в управлении и очень маневренным: он совершал разворот на 360 градусов всего за 8 секунд. Как и итальянский «фиат» поликарповский истребитель был рекордсменом: в ноябре 1935 года на нем был установлен абсолютный мировой рекорд высоты — 14575 метров.

И, наконец, 14 октября 1936 года в Картахену пришел пароход «Комсомолец», доставивший 50 танков Т-26, ставших лучшими танками гражданской войны в Испании.

Т-26 строился в СССР, начиная с 1931 года, на основе английского танка «Виккерс-Армстронг» и его первые модели имели две башни, а с 1933 года танки стали однобашенными. В Испанию поставлялась модификация Т-26 В1 с 45-мм пушкой и спаренным с ней 7,62 мм пулеметом (некоторые танки имели еще один пулемет). Броня была толщиной 15 мм и 8-цилиндровый двигатель позволял развивать скорость по шоссе до 30 км/ч. Танк был легким (10 тонн) и имел экипаж из трех человек (помимо стрелка и водителя был еще и заряжающий). Некоторые танки были оснащены радиосвязью и имели боекомплект в 60 снарядов (без радио — 100 снарядов). Цена каждого танка была определена в 248 тысяч песет без радиосвязи и 262 тысячи песет — с радиосвязью.

Советские танки разгружались с заведенными моторами и экипажами внутри, так как опасались, что агентура мятежников наведет авиацию. Командовал отрядом комбриг Семен Кривошеин, его заместителем был капитан Поль Матисович Арман (1903–1943), латыш по национальности (настоящие имя и фамилия Пауль Тылтынь, боевой псевдоним в Испании «капитан Грейзе»). Тылтынь с октября 1920 года работал в латвийском коммунистическом подполье, а его два двоюродных брата погибли в борьбе за установление в Латвии Советской власти. В 1925 году Пауль, спасаясь от преследований латвийской полиции, эмигрирует во Францию, а год спустя перебирается в СССР, где своего земляка направляет в Красную Армию старый большевик, а в то время руководитель советской военной разведки, Ян Карлович Берзин. Пауль служил в 5-й мотомехбригаде, расквартированной в белорусском городе Борисов. Командовал бригадой его старший брат Альфред. Осенью 1936 года Тылтынь и Берзин встретились на испанской земле: Берзин (настоящие имя и фамилия Петерис Кюзис, псевдоним в Испании «генерал Гришин», в переписке с Москвой — «Старик») стал первым главным военным советником СССР в Испании.

В 30 километрах от города Мурсия в курортном местечке Арчена среди оливковых и апельсиновых рощ была организована база подготовки испанских танковых экипажей, так как участие в боевых действиях советских танкистов сначала предполагалось только в исключительных случаях.

Однако обстановка под Мадридом была уже просто критической, поэтому рота танков Т-26 в составе 15 машин со смешанными экипажами была в пожарном порядке переброшена на фронт. Переброска проходила по личному указанию советского военного атташе В. Е. Горева по железной дороге. Экипажи состояли из 34 советских танкистов и 11 испанцев. 27 октября 1936 года танковая рота Армана была под Мадридом.

Советский Союз с начала октября 1936 года предупреждал Лондонский комитет по «невмешательству», что его деятельность, а точнее бездействие, на фоне почти открытой германо-итальянской интервенции, превращается в фарс. 7 октября лорд Плимут получил советскую ноту, в которой перечислялись факты нарушения Португалией режима «невмешательства». В ноте содержалось ясное предостережение, что если нарушения не прекратятся, то советское правительство будет «считать себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения». Но ничего не менялось и 12 октября СССР предложил поставить португальские порты под контроль ВМС Великобритании и Франции. Лорд Плимут в ответ лишь счел нужным запросить мнение Португалии, которое, впрочем, было и так ясно.

Тогда СССР решил заявить позицию уже не языком нот, а устами И. В. Сталина. 16 октября 1936 года генеральный секретарь ЦК ВКП (б) направил письмо руководителю испанской компартии Хосе Диасу, в котором говорилось: «Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от гнета фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет». Письмо было немедленно опубликовано на первых полосах всех испанских газет и вызвало в народе настоящее ликование. Бойцы народной милиции поняли, что они не одни и помощь близка.

Теперь и всему остальному миру стало ясно, что СССР поднял брошенную Италией и Германией перчатку. 23 октября 1936 года Москва дала оценку и «невмешательству». Советский полпред в Лондоне И. М. Майский передал лорду Плимуту письмо, резкость которого заставила видавшего виды англичанина оторопеть. «Соглашение (о «невмешательстве») превратилось в разорванную бумажку… Не желая оставаться в положении людей, невольно способствующих несправедливому делу, правительство Советского Союза видит лишь один выход из создавшегося положения: вернуть правительству Испании право и возможность закупать оружие вне Испании… Советское правительство не может считать себя связанным Соглашением о невмешательстве в большей мере, чем любой из остальных участников этого Соглашения». Советский Союз всерьез был намерен выйти из Комитета по невмешательству, но опасался, что без его участия этот орган превратится в орудие по удушению Испанской республики. К тому же французы очень просили не покидать Комитет, апеллируя к франко-советскому союзному договору 1935 года. Литвинов отмечал, что если бы была гарантия, что с уходом СССР Комитет по невмешательству прекратит свое существование, Москва не колебалась бы ни минуты.

Итак, на полях Испании готовились к схватке СССР, Германия и Италия, предвосхищая тем самым события, которые потрясут весь мир через три года.

Между тем развал республиканского фронта под Мадридом принял угрожающие размеры. 24 октября Ларго Кабальеро снял своего любимца полковника Асенсио с поста командующего Центральным фронтом, переведя его с повышением на пост заместителя военного министра. Место Асенсио, за которым в народе прочно укрепилась репутация «организатора поражений» (романтическая молва объясняла неудачи Асенсио его проблемами с любимой женщиной) занял генерал Посас, а ответственным непосредственно за оборону столицы стал генерал Миаха. После неудачи под Кордовой в августе он был переведен на должность военного губернатора Валенсии в глубокий тыл, где ему нечем было командовать. И когда его вдруг направили в Мадрид, Миаха понял, что из него просто хотят сделать «козла отпущения» за неминуемую сдачу столицы. Генерала недооценивали все, включая Франко, который считал Миаху бездарным и небрежным. И действительно, грузноватый и близорукий генерал не выглядел бравым героем. Но как оказалось, ему было не занимать честолюбия, и он был готов драться до конца.

Ларго Кабальеро срочно затребовал под Мадрид русские танки. Лично проинспектировав роту Армана, премьер воспрянул духом и приказал немедленно начать контрнаступление. Было решено ударить по правому, наиболее слабо защищенному флангу ударной группировки Варелы южнее Мадрида, чтобы отрезать ее от Толедо. 1-я смешанная бригада регулярной Народной армии под командованием Листера (в нее вошли четыре батальона Пятого полка) при поддержке танков Армана, авиации и пяти артиллерийских батарей должна была ударить с востока на запад и занять населенные пункты Гриньон, Сесенья и Торрехон-де-Кальсада.

Накануне войскам по радио открытым текстом был передан приказ Ларго Кабальеро: «…Слушайте меня, товарищи! Завтра, 29 октября, на рассвете наша артиллерия и бронепоезда откроют огонь по врагу. Наша авиация вступит в бой, засыпая противника бомбами и поливая его пулеметным огнем. Как только взлетят наши самолеты, наши танки ударят по самым уязвимым точкам в обороне противника и посеют панику в его рядах… Теперь у нас есть танки и самолеты. Вперед, боевые друзья, героические сыны трудового народа! Победа будет за нами!»

Потом Ларго Кабальеро долго ругали (и ругают по сей день), что он раскрыл врагу план контрнаступления и тем самым лишил республиканцев фактора внезапности. Но премьер не назвал точного места удара и его приказ был рассчитан на то, чтобы поднять боевой дух совсем уж сникших республиканцев. К тому же франкисты, привыкшие к громогласным заявлениям Кабальеро, сочли приказ о контрнаступлении очередной бравадой.

На рассвете 29 октября примерно в 6 часов 30 минут утра танки Армана пошли в наступление на городок Сесенья. За спиной у них было более 12 тысяч бойцов Листера и поддерживающих его с фланга колонн подполковника Бурильо и майора Урибарри. А дальше произошла странная вещь: то ли пехота республиканцев отстала, то ли стала наступать на совсем другой город — Торрехон-де-Кальсада, но только в Сесенью танки Армана, не встречая сопротивления, въехали одни. На главной площади Сесеньи отдыхали пехотинцы и артиллеристы мятежников, принявшие советские танки за итальянские. Накануне разведка республиканцев доложила, что Сесенья войсками противника не занята. Поэтому и Арман думал, что встретился со своими. Он высунулся из люка головной машины и поприветствовал вышедшего ему навстречу офицера республиканским приветствием, попросив по-французски убрать с дороги мешавшую движению пушку. Офицер, не расслышав слов из-за работающих моторов, с улыбкой спросил его: «Итальяно?» В это время Арман заметил выходившую из бокового переулка колонну марокканцев. Люк немедленно захлопнулся и началось побоище. С трудом помещаясь на узких улочках Сесеньи, танки стали давить врага гусеницами и расстреливать бегущих из пушек и пулеметов. В это время из боковой улицы показался отряд марокканской кавалерии, который за несколько минут был превращен в кровавое месиво. Однако марокканцы и легионеры быстро пришли в себя и начали стрелять по танкам из винтовок, что было бесполезным занятием. Не брали Т-26 и ручные гранаты. Но тут марокканцы стали быстро наполнять бутылки бензином и кидать в танки. Это был первый случай применения бутылок с горючей зажигательной смесью как противотанкового средства (в 1941 году весь мир назовет это оружие «коктейлем Молотова»). Мятежникам все же удалось подбить один танк, но остальные двинулись дальше на запад в направлении Эскивиаса. А в это время с востока на подступах к Сесенье наконец-то показались запоздавшие республиканские части, встреченные плотным огнем всполошившихся мятежников. А после того, как республиканскую пехоту обработала немецко-итальянская авиация, наступление окончательно заглохло и листеровцы стали отходить на исходные позиции.

А танки Армана на пути в Эскивиас разгромили моторизованную колонну франкистов и ворвались в занятый кавалерией противника городок, где повторился погром Сесеньи. Но на другом конце Эскивиаса Т-26 неожиданно наткнулись на итальянские танки L 3, которые сопровождала батарея 65 мм пушек. Итальянцы быстро развернули орудия в боевой порядок, и произошло первое столкновение советских войск с войсками одной из фашистских держав. Батарея была раздавлена, но при этом был уничтожен один советский танк, а другой подбит. Но и Т-26 прицельным попаданием разнесли один «фиат», а другой как щепку сбросил гусеницами в кювет танк лейтенанта Семена Кузьмича Осадчего. Это был первый в истории танковый таран (позднее в боях за Мадрид С.К. Осадчий был тяжело ранен и умер в госпитале; ему было присвоено звание Героя Советского Союза). После этого Т- 26, пройдя 20 километров по тылам противника, взяли обратный курс на Сесенью. В Эскивиасе остался Т-26 с поврежденной правой гусеницей. Но танкисты не сдались. Они вломились в один из внутренних дворов и под прикрытием каменной стены начали обстреливать мятежников. Подошедший итальянский огнеметный «фиат» был уничтожен прямым попаданием. На подмогу франкистам подошла батарея 75 мм орудий и, расположившись в мертвом углу, начала обстреливать советский танк, который замолчал только через полчаса.

Остальные танки группы Армана, немного отдохнув, прорвались через Сесенью к своим позициям. Всего в этом рейде было уничтожено более батальона пехоты, два эскадрона кавалерии, 2 итальянских танка, 30 грузовиков и 10 75-мм орудий. Собственные потери составили 3 танка и 9 человек погибших (6 советских и 3 испанских танкиста), 6 человек было ранено.

Считалось, что в целом контрнаступление республиканцев провалилось, так как не удалось задержать продвижение мятежников к Мадриду. Причиной было неудовлетворительное взаимодействие танков с пехотой, точнее полное отсутствие такового. Один из советников позднее в сердцах сказал, что для испанцев было бы идеальным вариантом, если бы изобрели огромный танк, куда поместилась бы вся Красная Армия. Этот танк проутюжил бы всю Испанию, а республиканцы бежали бы за ним и кричали: «Ура!» Но, с другой стороны, надо признать, что большинство бойцов республиканской армии никогда не видели танков и не были обучены взаимодействию с ними.

И все же контрудар под Сесеньей нельзя считать полной неудачей. Напуганный большими потерями Варела снял с фронта несколько частей и направил их на охрану своих флангов. Потом франкистам очень не хватало этих войск в пригородах Мадрида.

Помимо появления советских танков на земле, мятежников и интервентов ожидал столь же неприятный сюрприз в воздухе. 28 октября 1936 года на севильский аэродром Таблада совершили неожиданный налет неизвестные бомбардировщики, которые нанесли удар как раз в то время, когда итальянцы заканчивали подготовку к боевому применению новой эскадрильи истребителей «фиат». «Сверчки» попытались атаковать противника, но неизвестные самолеты на высокой скорости спокойно ушли восвояси. Это был дебют в Испании новейших советских бомбардировщиков СБ (т. е. «скоростной бомбардировщик»; советские летчики величали самолет уважительно — «Софья Борисовна», а испанцы называли СБ «катюшками» в честь русской девушки, героини одной из популярных тогда в Испании оперетт). Свой первый полет СБ совершил в октябре 1933 года. Он мог развивать феноменальную по тем временам скорость — 430 км в час, что позволяло совершать бомбежки без истребителей сопровождения. Солидной была и высота полета — 9400 метров, которая тоже была недосягаемой для «фиатов» и «хейнкелей» противника. Однако, «катюшка» была очень нежной и капризной в эксплуатации (что неудивительно, так как самолет был совсем новым), а также несла всего 600 кг бомбовой нагрузки.

Сталин принял решение послать СБ в Испанию 26 сентября 1936 года. К 6 октября 30 самолетов уже были упакованы в ящики, а 15 октября их уже разгрузили в испанском порту Картахена. Сборка самолетов проходила под бомбежками «юнкерсов», которые смогли повредить два СБ (их пришлось списать на запчасти).

Итальянцы не знали, что первый вылет СБ на Табладу прошел не очень удачно. Восьмерка самолетов (в составе экипажей были русские и испанцы, и для всех из них самолет был новинкой) натолкнулась на плотный зенитный огонь и один СБ был поврежден. Он уже не мог развить предельную скорость и, не желая задерживать товарищей (остальные самолеты шли на малом ходу, прикрывая «раненого» своими пулеметами), сделав прощальный знак, устремился к земле. Еще три самолета совершили вынужденную посадку, не дотянув до аэродрома. Причем одного из наших летчиков по ошибке едва не линчевали подоспевшие крестьяне, привыкшие видеть в небе только вражеские самолеты.

Да, первый блин был комом. Но уже 1 ноября СБ разбомбили на аэродроме Гамональ 6 итальянских истребителей, причем настырные бомбардировщики не только встретили огнем вылетевшие на перехват «фиаты», но даже стали их преследовать. Всего к 5 ноября «катюшки» записали на свой счет 37 уничтоженных самолетов врага. Немецкие и итальянские истребители, отчаявшись догнать СБ, сменили тактику. Они караулили самолеты на большой высоте над аэродромами и пикировали на них сверху, добирая в скорости. 2 ноября над Талаверой был сбит первый СБ, и его экипаж под командованием П. П. Петрова погиб.

Всего за время гражданской войны в Испании СБ совершили 5564 самолето-вылета. Из 92 направленных в Испанию СБ было потеряно 75, в т. ч. 40 были сбиты истребителями, 25 от зенитного огня и 10 в результате аварий.

Появление на фронте СБ произвело большое (и, естественно, разное) впечатление на обе стороны конфликта. Республиканцы воспрянули духом, а английские газеты уже 30 октября сообщали о невиданном «громадном» бомбардировщике правительственных войск. Франкисты сначала думали, что столкнулись с американским самолетом «мартин 139». Чтобы укрепить их в этом заблуждении республиканская пресса опубликовала фотографию настоящего «мартина» с опознавательными знаками ВВС республики.

Франко довольно оперативно узнал о прибытии советских танков и самолетов в Испанию. Тем более, что советская техника сразу внесла в борьбу на фронтах перелом. Во время разгрузки Т-26 в Картахене на рейде этого порта находился немецкий эсминец «Лукс» («Рысь»), который сразу же передал информацию на флагманский корабль германской эскадры у берегов Испании, «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Посланная «Шеером» в Берлин радиограмма, была перехвачена итальянским крейсером «Куарто», стоявшим в порту Аликанте, и о советских танках стало известно в Риме.

Не дремала и агентура Канариса. 29 октября в Берлине приняли сообщение о прибытии «20 русских самолетов, одноместных истребителей и бомбардировщиков в Картахену в сопровождении механиков». Очень пристально следил за всеми направлявшимися в Испанию судами германский генеральный консул в Одессе, имевший, судя по его донесениям, неплохую агентуру в порту.

Франко вызвал к себе в ставку военного представителя Италии подполковника Фалделлу и торжественно объявил, что теперь ему противостоит не только «красная Испания», но и Россия. Поэтому срочно нужна помощь Берлина и Рима, а именно 2 торпедных катера, 2 подлодки (чтобы не пропустить советские корабли в Испанию), а также противотанковые орудия и истребители.

Канарис начал уговаривать высшее военное руководство Германии разрешить отправку в Испанию не только пилотов и техников (их в начале осени на стороне Франко было более 500), но и боевых частей. Начальник германского генерального штаба Бек заупрямился, полагая, что посылка войск в Испанию сорвет программу перевооружения самой Германии. Главком сухопутных войск генерал-полковник фон Фрич вообще предложил направить на помощь Франко русских белоэмигрантов (сформированная из них небольшая часть действительно воевала на стороне мятежников, об этом подробнее ниже). Когда Фричу стали говорить о сложностях с транспортировкой, он вставил в глаз монокль и, глядя на карту Испании, пробормотал: «Странная страна, у нее даже нет железных дорог!»

20 октября 1936 года в Берлин прибыл министр иностранных дел Италии Чиано, который принялся уговаривать немецких партнеров активнее помочь Франко. На встрече с Гитлером Чиано впервые услышал от фюрера слова о германо-итальянском блоке. Польщенный Муссолини провозгласил на массовом митинге в Милане 1 ноября 1936 года создание «оси Берлин — Рим». Битва за Мадрид привела, таким образом, к оформлению агрессивного союза фашистских государств, плоды которого уже скоро было суждено почувствовать на себе Англии и Франции, упустившим шанс остановить агрессоров в Испании.

В конце октября Канарис, снабженный фальшивым аргентинским паспортом на имя господина Гильермо, отправился в ставку Франко, чтобы согласовать основные параметры участия регулярных германских войск в войне на стороне мятежников. Два старых друга обнялись в кабинете Франко в Саламанке как раз 29 октября, когда генералиссимус узнал о первом бое с участием советских танков. Поэтому, подавив гордость, он согласился со всеми условиями немцев, которые, порой были просто унизительными. Немецкие части в Испании должны были быть подчинены исключительно собственному командованию и составлять отдельную войсковую единицу. Испанцы должны обеспечить наземную охрану всех авиабаз. Применение немецкой авиации должно происходить в более тесном взаимодействии с пехотными частями. Франко дали недвусмысленно понять, что Берлин ждет от него более «активных и систематических действий». Франко пришлось согласиться на все условия, и 6–7 ноября 1936 года в Кадис прибыл немецкий легион «Кондор» в составе 6500 человек под командованием генерал-лейтенанта люфтваффе Хуго фон Шперрле (начальник штаба — подполковник Вольфрам фон Рихтхофен, приехавший в Испанию чуть раньше). Легион «Кондор» состоял из 4 эскадрилий «юнкерсов» (по 10 Ю-52 в каждой), объединенных в «боевую группу К/88», 4 эскадрилий истребителей-штурмовиков «хейнкель 51» (также по 12 самолетов в каждой; название — «истребительная группа J/88), одной эскадрильи морской авиации (самолеты «хейнкель 59» и «хейнкель 60») и одной эскадрильи самолетов разведки и связи («хейнкель 46»). Помимо поддержки пехоты перед авиацией легиона «Кондор» была поставлена задача бомбежками средиземноморских портов сорвать поставки советского оружия республиканцам.

Помимо самолетов, «Кондор» имел на вооружении лучшие в мире крупповские 88 мм зенитные пушки (были и 37 мм орудия), которые можно было использовать и против танков. В легион входили также наземные части обслуживания и поддержки.

Легион, именовавшийся по соображениям секретности войсковой частью S/88, прикрывала специальная группа абвера (S/88/Ic) во главе с давним знакомым Канариса, бывшим командиром подводной лодки корветтен-капитеном Вильгельмом Ляйснером («полковник Густав Ленц»). Штаб-квартира немецкой военной разведки находилась в порту Альхесирас, куда часто наведывался Канарис. За годы гражданской войны немцы подготовили десятки агентов франкистской службы безопасности (в 1939 году до 30 % сотрудников Службы военной информации и полиции — именно так именовалась спецслужба Франко — имели тесные связи с абвером или гестапо). Руководителем контрразведки «Кондора» был признанный ас в этой области майор Иоахим Роледер.

Но и соперник на стороне республиканцев ему ни в чем не уступал. Разведывательно-диверсионную службу «красных» возглавлял достойный представитель «плеяды Берзина» осетин Хаджи-Умар Джиорович Мамсуров (1903–1968, «майор Ксанти»). Разведчиком Мамсуров стал еще в 1919 году во время гражданской войны, а с 1931 года работал у Берзина в Разведуправлении Генштаба РККА.

Уже скоро по заданию Берзина интернациональная группа подрывников (среди этих героев были советские люди, испанцы, болгары и немцы) совершила налет на сердце «Кондора» севильский аэродром Таблада, взорвав 18 самолетов. Вскоре начали взлетать на воздух эшелоны, мосты и плотины ГЭС. Местное население, особенно в Андалусии и Эстремадуре полностью поддерживало партизан. После бесед с Мамсуровым и его помощником, асом-подрывником Ильей Стариновым Хемингуэй (американца познакомил с советскими разведчиками Михаил Кольцов, выведенный в романе под фамилией Карков) решил сделать своего главного героя в романе «По ком звонит колокол» Роберта Джордана подрывником, и именно поэтому техника диверсий так достоверно отображена на страницах этой книги. Прототипом Роберта Джордана стал американский еврей Алекс, отлично воевавший в группе подрывников Старинова. Интересно, что сам Мамсуров был о Хемингуэе не очень высокого мнения: «Эрнест человек не серьезный. Он много пьет и много болтает».

Артиллерию франкистам немцы решили пока не посылать, так как ее не хватало. Сначала была очередь танков. Через две недели после прибытия «Кондора» в Испанию в Касселе были построены на плацу 1700 солдат и офицеров танковых частей вермахта, которым предложили поехать «на солнышко, где не очень безопасно». Добровольцев набралось только 150 человек, которые через Италию были переправлены в Кадис.

К моменту решающих боев за Мадрид в ноябре-декабре 1936 года в Испании находился 41 танк Pz 1 (модификации А, В и танк управления).

В составе легиона «Кондор» был образован танковый батальон в составе двух рот (в декабре 1936 года добавилась третья, а в феврале 1937 года — четвертая). Командиром немецких бронетанковых частей в Испании был полковник Риттер фон Тома, ставший впоследствии одним из самых известных генералов вермахта и воевавший под началом Роммеля в Северной Африке.

Немцы, в отличие от советских танкистов, летчиков и военных советников, не очень заботились о конспирации. У них была особая форма (советские военные носили форму республиканской армии и имели испанские псевдонимы) оливково-коричневого цвета. Знаки различия солдат и унтер-офицеров в виде золотых полос были на левой стороне груди и на пилотке (фуражек в Испании, за исключением генералов, немцы не носили). Младшие офицеры носили шестиконечные серебряные звездочки (например, лейтенант — две звездочки). Начиная с капитана, применялись восьмиконечные золотые звездочки.

Немцы держали себя гордо и обособленно. В Бургосе — «столице» франкистской Испании в годы войны — они реквизировали лучший отель «Мария Исабель», перед которым под флагом со свастикой стояли немецкие часовые.

Два наиболее «аристократических» борделя города также обслуживали только немцев (один солдат и унтер-офицеров, другой — только офицеров). К удивлению испанцев, даже там немцы навели свои порядки: регулярный медосмотр, строгие правила гигиены, специальные билеты, приобретаемые сразу у входа. С изумлением жители Бургоса наблюдали, как немцы ходят в бордель колонной, печатая строевой шаг.

В целом испанцы недолюбливали немцев за их снобизм, но уважали как грамотных и толковых специалистов. Всего за годы войны легион «Кондор» подготовил более 50 тысяч офицеров для франкистской армии.

30 октября немецкая авиация нанесла скоординированный удар по республиканским аэродромам близ Мадрида в отместку за Сесенью, причем на аэродроме Хетафе погибло 60 детей. В тот же день франкисты прорвали вторую линию обороны Мадрида (правда, существовавшую, в основном, на бумаге). Коммунисты требовали от Кабальеро объявить дополнительный набор в милицию, но тот говорил, что войск и так достаточно, к тому же лимит мобилизации для Центрального фронта (30 тысяч человек) уже исчерпан (!).

Республиканское командование запланировало на 3 ноября еще один контрудар примерно в том же направлении, что и 29 октября. Основную задачу (овладение городами Вальдеморо и Торрехон-де-Веласко) осуществляла группа подполковника Бурильо (3 тысячи бойцов). Республиканцы хотели, во что бы то ни стало, перерезать шоссе Мадрид — Толедо и лишить ударную группировку мятежников снабжения. С флангов Бурильо должны были поддерживать бригада Листера (2 тысячи человек) и колонна подполковника Буэно (1,5 тысячи бойцов).

Бурильо придавалось 23 танка Т-26, 6 советских бронемашин БАИ (с пушечным вооружением) и три советских броневика ФАИ, вооруженных пулеметами.

Комбриг Кривошеин, памятуя горький опыт Сесеньи, провел специальный инструктаж с Бурильо и его командирами, призывая пехоту не отставать от танков и не бросать их в беде. Танкистам, в свою очередь, было строго приказано не отрываться вперед от пехоты более чем на 300–500 метров и возвращаться назад, если пехотинцы все же запаздывали. В населенные пункты с их каменными домами и узкими кривыми улочками заходить танкам было запрещено.

3 ноября в 6 часов 30 минут утра группировка Бурильо пошла в наступление. Командир взвода танков, плохо ориентируясь на местности, проскочил Вальдеморо и потерял два Т-26 из-за технических неполадок. Пришлось вернуться за помощью для их отбуксировки. В это время другие танки по шоссе шли на Вальдеморо и нарвались на огонь трех батарей противника. Республиканская пехота провожала советские танки криками «Вива Русиа!», но с места не двигалась, ожидая, когда танкисты подавят все огневые точки противника. Кривошеин с отставшими танками попытался прорваться на Вальдеморо в обход пристрелянного шоссе по лощине, но и там танкистов накрыла артиллерия мятежников, подбив еще два танка. Посланная на отбуксировку сломавшихся утром двух машин Т-26 группа, не выполнила задачу и сама лишились одного танка. Следует отметить, что в боях участвовали уже испанские экипажи, десятидневная подготовка которых, конечно, была явно недостаточной. Например, один танкист жаловался, что пушка не стреляет, а она была просто не снята с предохранителя.

На направлении Торрехон-де-Веласко дела развивались успешнее. Пехота не отставала, и к вечеру 3 ноября город был окружен и захвачен. В качестве трофеев были отбиты у франкистов пять орудий. Но, расположившись на ночлег, республиканцы не выставили охрану (вообще, в годы гражданской войны обе стороны старались не воевать ночами и строго соблюдали обеденный перерыв, чем вызывали изумление советских военных советников). Этой же ночью в город неожиданно ворвались марокканцы и забросали танки гранатами. Один танковый взвод был уничтожен практически полностью, и Торрехон-де-Веласко пришлось вновь оставить врагу.

4 ноября наступление продолжалось без особых успехов, и к 14–00 был получен приказ бросить лучшие пехотные части непосредственно для обороны Мадрида. Таким образом, и этот фланговый контрудар республиканцев не достиг успеха. Наученные опытом Сесеньи мятежники подтянули большое количество противотанковой артиллерии. И хотя взаимодействие танков и пехоты у республиканцев стало лучше, оно еще было далеко от совершенства.

Приказ о переброске всех боеспособных сил непосредственно к Мадриду был вызван тем, что 4 ноября Варела взял аэродром и населенный пункт Хетафе, находящийся в 13 километрах от центра Мадрида. Генерал Мола на пресс-конференции заявил, что отпразднует в городе 19-ю годовщину столь дорогой коммунистам русской революции, и порекомендовал «республиканским шутникам» приготовить ему чашку кофе, которую он выпьет на главной мадридской площади Пуэрта-дель-Соль («Ворота солнца»), не слезая с белого коня. После этого генерал должен был обратиться к мадридцам с краткой речью: «Я — здесь». Уже были назначены мэр и префекты мадридских округов, а в кафедральном соборе Мадрида был заказан благотворительный молебен «по случаю победы над врагом». Фалангисты уже наметили здания под свои организации. Мола рассчитывал и на удар с тыла «пятой колонны». Ведь на выборах в феврале 1936 года против Народного фронта голосовало 45 % мадридцев и к ноябрю около 20 тысяч врагов республики сидели в иностранных посольствах, готовясь встретить «освободителей». Многие из «сидельцев» были вооружены.

2 ноября 1936 года коммунисты объявили: «Мадрид в опасности» и начали поголовную мобилизацию членов партии на фронт. Не отставала и Объединенная социалистическая молодежь (ОСМ). На многих его районных отделениях, как и в России 1918–1919 годов, висели таблички «Закрыто. Все ушли на фронт». Из 23 тысяч коммунистов Мадрида на передовой находилась 21 тысяча.

А Кабальеро в это время пытался вовлечь в правительство анархистов, чтобы НКТ и ФАИ разделили с ним ответственность в эту тяжелейшую для республики минуту. И вот, 4 ноября 1936 года, был объявлен новый состав кабинета, в который вошли 7 социалистов. 4 анархиста (министры юстиции, промышленности, торговли и здравоохранения), три левых республиканца, два коммуниста и по одному представителю от Страны басков и Каталонии. Анархо-синдикалистам стоило больших трудов объяснить своим последователям такую странную метаморфозу: ярые противники государства вдруг стали его министрами. Было сказано, что нынешнее государство в Испании уже перестало быть инструментом эксплуатации. Впрочем, много объяснять было и не нужно. Массы анархистов понимали, что время распрей по теоретическим вопросам прошло, и надо был сделать одно — отстоять Мадрид. Президента Асанью, покинувшего столицу еще 22 октября, правда, пришлось уговаривать согласиться на назначение анархистов. В конце концов, глава государства махнул рукой — он все равно уже не верил в победу.

4 ноября 1936 года исполнилось ровно два месяца с того момента, как Ларго Кабальеро сформировал «правительство победы». За это время враг подошел вплотную к воротам Мадрида, который уже не только бомбили немцы и итальянцы, но и обстреливали орудия мятежников. Отряды народной милиции уже просто не могли сдерживать колонны марокканцев, так как у них не хватало боеприпасов и продовольствия. Никто не знал соседей слева и справа, не поддерживалась и связь с командованием Центрального фронта. А в то время, когда поток обессиливших и потерявших надежду бойцов откатывался к городу, лучшие республиканские части и советские танки контратаковали врага на дальних подступах к Мадриду, пытаясь оттянуть на себя лучшие силы Варелы.

И здесь неожиданно на помощь защитникам Мадрида пришли сами мятежники. В их стане возникли разногласия относительно лучшего способа взятия города. Можно было наступать через южное рабочее предместье Карабанчель, а можно через западные богатые кварталы, граничившие с лесопарком Каса-де-Кампо и Университетским городком. Ягуэ и Варела стояли за западный вариант, рассчитывая избежать уличных боев во враждебно настроенном Карабанчеле. Мола принял соломоново решение наступать на обоих направлениях, сконцентрировав все же наиболее боеспособные части в направлении Каса-де-Кампо. 5 и 6 ноября Варела приводил свои части в порядок и совершил, тем самым, крупнейшую ошибку: в эти дни он мог бы занять город практически без сопротивления.

Между тем основным вопросом, который стало обсуждать на своем первом заседании новое правительство Ларго Кабальеро, был отъезд самого правительства из города. Анархисты сопротивлялись, а коммунисты требовали, чтобы населению Мадрида были разъяснены причины этого шага: необходимость для кабинета работать в более спокойном месте. Но Ларго Кабальеро не мог себя пересилить. Трудно было главе «правительства победы» объяснить мадридцам свой отъезд в тыловую Валенсию за сотни километров от фронта. Премьер решил покинуть город молчком. Но об этом сразу стало известно. Когда лидеры ОСМ Сантьяго Каррильо и представитель КПИ Антонио Михе явились к Ларго Кабальеро с просьбой принять перед отъездом срочные меры по обороне Мадрида, премьер, стоя рядом с собранными чемоданами, воскликнул: «А кто вам сказал, что правительство покинет Мадрид?» На самом деле генконсул СССР в Барселоне Антонов-Овсееенко еще в середине октября сообщал в Москву о планах Кабальеро покинуть столицу.

6 ноября Мадрид видел уезжающие вдаль колонны легковых автомобилей. Прието как министр авиации воспользовался самолетом. Некоторые члены правительства, в том числе министр иностранных дел Альварес дель Вайо, были остановлены по дороге анархистскими патрулями, которые, угрожая расстрелом, требовали, чтобы члены правительства вернулись в Мадрид. Прието, приехав в Валенсию, сказал: «Через три дня они будут на Пуэрта-дель-Соль. Еще два месяца и — смерть».

Перед отъездом заместитель Кабальеро Асенсио вручил двум генералам Миахе и Посасу запечатанные конверты с инструкциями, приказав вскрыть их в 6 часов утра на следующий день 7 ноября. Но генералы ждать не захотели и вскрыли конверты сразу же после отъезда правительства. В конверте, адресованном Миахе, оказались инструкции Посаса и наоборот. Смысл состоял в том, что в случае невозможности отстоять Мадрид его защитникам разрешалось отступить под город Куэнку в 120 километрах юго-восточнее столицы. Миахе приказывалось образовать Хунту обороны Мадрида, куда должны были войти представители всех партий Народного фронта. Ключевые посты в этом органе (оборона и безопасность) заняли коммунисты Михе и Каррильо (последний формально представлял ОСМ).

В эту ночь с 6 на 7 ноября защита Мадрида преобразилась. Казалось, что вместе с правительством город покинули неразбериха и бестолковщина. Несмотря на инструкции, Миаха был намерен держаться до конца. Но с какими силами? В инструкции ему было запрещено использовать первые четыре регулярные бригады, находившиеся в резерве к югу от Мадрида в районе реки Харама.

Поэтому на первом же заседании Хунты обороны Миаха обратился к партиям и профсоюзам с просьбой немедленно мобилизовать и направить на фронт 50 тысяч бойцов. На вопрос, где взять оружие, Миаха ответил просто: ждать пока убьют товарищей и подбирать винтовки у них. Генерал в те дни вообще отличался своеобразным юмором висельника, который, тем не менее, вселял уверенность в защитников города. Когда один из командиров спросил генерала, куда отступать в случае крайней необходимости, то ответ был краток: «На кладбище!»

Приказ, который отдал Миаха защитникам города, также отличался краткостью: «Ни шагу назад!»

Мадрид преобразился. Везде появились объявления примерно следующего содержания: «Всем членам профсоюза пекарей (каменщиков, лифтеров и т. д.) немедленно явиться на мобилизационный пункт по такому-то адресу. Никакие причины отсутствия не принимаются». И тысячи мужчин на трамваях, пешком и на машинах двигались на расположенный уже рядом фронт, учась на ходу хотя бы заряжать винтовки. Женщины Мадрида устроили массовый митинг под лозунгом: «Лучше быть вдовой героя, чем женой труса». Пошел на фронт и сформированный коммунистами женский батальон. Конечно, боевой пользы от него возможно и было немного, но рядом с женщинами мужчины просто не имели права сражаться плохо. «Лучше умереть, чем достаться маврам», — говорили женщины своим мужьям, отцам и братьям.

Несмотря на варварские бомбежки, не прекращавшиеся с начала ноября, были заполнены мадридские кинотеатры. Самыми популярными фильмами были советские «Мы из Кронштадта» и «Чапаев». Посмотрев фильм про кронштадтских матросов, их испанский собрат — боец морской пехоты Антонио Коль в одном бою гранатами, идя во весь рост, как в полюбившемся кинофильме, уничтожил два танка, прежде чем его сразила пулеметная очередь. Но Коль сделал основное: он показал, как надо бить танки. Возникло целое движение «антитанкистов», молодых ребят, охотившихся за итальянскими танками с юношеским задором.

5 ноября марокканцы ворвались в мадридское предместье Карабанчель. Пошла борьба за каждую пядь земли, доходившая до рукопашных схваток. В некоторых зданиях мятежники и республиканцы в виде слоеного пирога сидели на разных этажах. Впервые за все время войны марокканцы вели непривычный для них городской бой (раньше они воевали на открытой местности) и несли чудовищные потери. Комитет компартии Карабанчеля решил не отступать и забаррикадировался в своем здании. Патронов было мало, но отступать коммунистам было действительно уже некуда. Но комитет выстоял, и когда на улицах Карабанчеля показались наступавшие республиканцы, в окне здания они увидели девушку, кричавшую из окна, не обращая внимания на свистящие вокруг пули: «Мадрид будет свободным!».

4 ноября 1936 года настал судный день для германо-итальянской авиации, вот уже почти два месяца бомбившей республиканцев практически безнаказанно. В этот день две группы «юнкерсов» в сопровождении «фиатов» и «хейнкелей» привычно вылетели на бомбежку Мадрида. Они не догадывались, что накануне советник Центрального фронта республиканцев Г. И. Кулик («генерал Купер», будущий маршал Советского Союза) поставил первую боевую задачу командиру трех эскадрилий И-15 Павлу Рычагову («Пабло Паланкар», «паланка» по-испански «рычаг»). Позднее перед самой войной генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов (1911–1941) станет руководителем ВВС РККА и будет репрессирован Сталиным. Это был бесстрашный летчик и порядочный человек. Он выдерживал в воздухе сумасшедшие перегрузки. Как-то раз за один вылет он выполнил 250 фигур высшего пилотажа и еще до Испании был награжден орденом Ленина.

Кулик передал Рычагову просьбу правительства республики положить конец бомбардировкам Мадрида, деморализующим защитников столицы. И вот 4 ноября посты наземного наблюдения вовремя сообщили о приближении к Мадриду большой группы самолетов противника. Уже через три-четыре минуты после этого И-15 были в воздухе. Советской истребительной авиации предстоял первый боевой экзамен.

Здесь следует хотя бы схематично описать тактику воздушного боя того времени. Все истребители мира тогда не имели радиосвязи. Поэтому залогом успеха была слетанность звеньев, способность понимать командира в воздухе по малейшим маневрам его самолета, или подаваемым рукой знакам. Летчик-истребитель должен был желательно сверху (борьба за высоту была альфой и омегой авиационного боя того времени) и с ближней дистанции (чтобы экономить боезапас) вести огонь по самолету противника, а товарищи в это время прикрывали незащищенный «хвост» нападающего. Если кто-нибудь из пилотов в азарте скоростного боя отрывался от своей группы, то он, как правило, становился легкой добычей противника. Воздушные бои напоминали карусель, когда, пристроившись в «хвост» друг другу, в небе кружили сразу несколько истребителей обеих сторон.

В первом бою советские истребители ринулись на «юнкерсы», в то время как сверху на них «упали» «хейнкели» и «фиаты». Пошли к земле первые задымившие машины мятежников. «Курносые» Рычагова сделали в тот день 4 боевых вылета и сбили семь самолетов врага, не понеся потерь. Была выработана следующая тактика: если немцы и итальянцы шли на Мадрид большой группой (15 бомбардировщиков и более 20 истребителей сопровождения), то в воздух поднимались все три эскадрильи «чатос» (30 машин). Если враг имел меньшие силы, то на перехват вылетала одна эскадрилья, а остальные в полной боевой готовности ждали на земле. Это позволяло хотя бы в некоторой степени скомпенсировать численное превосходство германо-итальянской авиации.

Если блестящий дебют советских истребителей 4 ноября прошел на подступах к городу, то на следующий день 5 ноября мадридцы смогли воочию наблюдать мастерство советских летчиков. Сначала все было как обычно. Издалека были слышны моторы заходивших на бомбежку девяти «юнкерсов», которых сопровождали десять истребителей. И вдруг новые незнакомые моторы зазвучали в небе, и жители столицы увидели два скоростных новеньких самолета с красными кончиками крыльев. Они сбросили листовки: «Мадридцы, республиканская авиация с вами!». Это были И-15 из эскадрильи Егора Захарова. Советские самолеты вступили в бой с «юнкерсами» и один вражеский бомбардировщик быстро был сбит, а остальные в панике повернули назад. Восторгу мадридцев не было предела. Толпы людей, не обращая никакого внимания на сигналы воздушной тревоги, высыпали на улицы и радостно кричали: «Наши! Наши!» и «Вива Русия!». В этот день «курносые» сбили за несколько боевых вылетов четыре самолета противника, потеряв один свой. Немцы были вынуждены резко увеличить высоту бомбометания (с 500–700 до 800-1000 метров), что, естественно, привело к снижению точности авиаударов.

6 ноября в день начала генерального наступления мятежников на Мадрид воздушные бои были особенно упорными. И-15 пять раз поднимались в воздух и порадовали мадридцев 9 сбитыми самолетами врага. Своих потерь не было, если не считать того, что два пилота получили легкие ранения, оставшись в строю.

Немцам и итальянцам пришлось сократить до минимума дневные бомбардировки, так как итальянские и немецкие истребители сопровождения по скорости заметно уступали советским И-15. С господством авиации мятежников в небе Испании было пока покончено.

Но исход боя решался на земле. Да, коммунисты и Миаха сумели зажечь сердца защитников Мадрида новой волей к победе. Хотя эту волю еще предстояло организовать и превратить в военный фактор.

Организатором победы стал незаметный скромный подполковник Висенте Рохо (1894–1966), так же как и Миаха, носивший очки. Сирота, окончивший военное училище в Толедо в 1914 году, Рохо, как и многие его сослуживцы, начинал военную карьеру в Марокко. Десять лет (1922–1932) он был преподавателем в своем родном училище. Рохо не был блестящим офицером и путч застал его майором, в то время, как его ровесники носили полковничьи погоны. К удивлению многих, ревностный католик Рохо сразу встал на сторону республики и принял участие в первых боях в Сьерра-Гуадарраме. Это был вдумчивый человек, взвешивающий каждое слово и имевший недюжинное самообладание.

Вечером и ночью 6 ноября Рохо вместе с советским военным атташе комбригом Горевым и советником при генштабе республики К.А.Мерецковым («Петрович») совершили настоящее чудо. Были установлены точные пункты дислокации всех республиканских частей Мадрида и налажена бесперебойная связь. Формировались резервы оружия и людей. Весь город был разбит на сектора обороны. Рохо дозвонился до каталонских анархистов и немедленно попросил прислать вооруженную помощь (интересно, что пока на сравнительно узком участке фронта под Мадридом шли ожесточенные бои, десятки тысяч солдат республиканской милиции бездействовали на многих сотнях километров линии соприкосновения с врагом; за все время Мадридской битвы Каталония послала на защиту столицу всего 12 тысяч человек).

Штаб обороны Мадрида был оборудован в подвалах-сейфах министерства финансов, куда провели телефон и устроили вентиляцию. Миаха, Рохо и советские военные советники работали и часто ночевали там, где раньше хранилось золото.

К моменту решающих боев за Мадрид у Миахи было 25 тысяч солдат (без мобилизованных безоружных активистов), 80 орудий и 30 танков. Варела был готов бросить в бой 30 тысяч солдат и 26 артиллерийских батарей. Войска мятежников состояли из 9 колонн, 6 из которых должны были идти в первой линии, одна находилась в резерве, а две прикрывали растянутый фланг (следствие танковых атак республиканцев 29 октября и 3 ноября).

Но Рохо должен был принять самое ответственное решение в своей жизни: угадать, где противник нанесет свой основной удар. И здесь на помощь защитникам Мадрида пришла сама «госпожа удача». В подбитом итальянском танке был найден подробный оперативный план Варелы, из которого стало понятно, что главный удар противник нанесет с запада через Университетский городок. Мятежники сконцентрировали на этом узком участке фронта (8 километров) 5 колонн (15 батальонов). Рохо быстро перебросил на этот участок несколько танков и снятую с Сьерра-Гуадаррамы колонну бойцов.

7 ноября советские танки и самолеты творили чудеса, стараясь достойно отпраздновать главный праздник СССР — годовщину Великого Октября. Т-26, как пожарная команда, появлялись на самых угрожаемых участках фронта, заменяя и пехоту и артиллерию. Танкисты не спали уже несколько дней. Иногда они в отчаянии спрашивали друг друга: «А воюет ли еще кто-нибудь кроме нас?». В этот день истребители Рычагова поднялись в небо, не дожидаясь сообщений о приближении вражеской авиации. Едва подошедшие к Мадриду «юнкерсы» увидели «курносых» (франкисты называли эти самолеты «кертисс», считая, что они производятся в СССР по американской лицензии), они сразу же повернули назад. Тогда две эскадрильи И-15 решили помочь наземным войскам и провели штурмовку надвигавшихся на Мадрид колонн марокканской конницы. Комбинированные действия танков, авиации (советские летчики отметили годовщину Октябрьской революции 100 боевыми вылетами) и пехоты сорвали планы мятежников по овладению Мадридом 7 ноября 1936 года. Франко так и не удалось испортить «главный праздник марксистов».

Не смогли мятежники проникнуть в город и через подземные коммуникации. Об их непроходимости позаботился «майор Ксанти», лично проинспектировавший наиболее уязвимые участки.

А 8 ноября у «красных» появились войска, ставшие своего рода ударными частями республиканцев на протяжении всей войны.

На следующий день после годовщины Октябрьской революции в России мадридцы увидели на улицах города странную воинскую часть. Хотя обмундирование шедших по Мадриду чеканным шагом людей было весьма пестрым, от бойцов милиции их отличала выправка и какая-то особая спокойная решимость на лицах. Сначала странные солдаты шли молча и некоторые прохожие подумали было, что в город уже вошли мятежники. И вдруг оркестр заиграл «Интернационал» и бойцы запели его на разных языках, одинаково непонятных испанцам. Вновь многие мадридцы ошиблись, думая, что к ним на помощь пришла, наконец-то, сама Красная Армия. Раздались крики: «Вива Русия!»

На самом же деле в тот мрачный серый день в Мадрид входили первые бойцы Интернациональных бригад — «волонтеры свободы», как их будут звать потом во всем мире.

Основную роль в формировании интербригад и вообще в оказании помощи Испании за пределами СССР играл Коммунистический Интернационал (КИ). До 1935 года он имел в основных странах мира, включая Испанию, так называемые делегации, оказывавшие на месте помощь компартиям и проводившие в жизнь единую генеральную линию мирового коммунистического движения. По решению VII Конгресса Коминтерна в 1935 году делегации были ликвидированы, чтобы освободить компартии от мелочной опеки. Однако по просьбе КПИ бывший глава делегации КИ в Испании (начиная с 1932 года) аргентинский коммунист итальянского происхождения Витторио Кодовилья (клички «Луис» и «Медина») был оставлен до лета 1937 года, когда его сменил член Президиума и секретарь Исполкома Коминтерна, генсек итальянской компартии Пальмиро Тольятти («Эрколи», «Альфред»). В августе 1936 года КИ дополнительно направил в Испанию венгерского коммуниста Эрне Герэ, также работавшего в 1932–1933 годах в составе делегации Коминтерна в Испании (был известен под псевдонимами «Педро» и «Зингер»). Наконец, в январе 1937 года в республику прибыл опытный работник аппарата Коминтерна болгарин Стоян Минев (Степанов), взявший в Испании боевой псевдоним «Морено» (т. е. «Смуглый»).

Советники подчинялись в оперативном отношении ЦК КПИ и информировали Москву о положении в республике. Надо сказать, что их доклады были весьма критическими, помогавшими не только Коминтерну, но и руководству СССР лучше ориентироваться в ситуации.

Коминтерн и его руководитель болгарский коммунист Георгий Димитров требовали от КПИ отказа от социалистических лозунгов. Подчеркивалось, что путь Испании к социализму долгий и не будет похож на советский. Движение к новому обществу должно в условиях войны развиваться путем укрепления парламентской республики, уважения мелкой и средней частной собственности. Испанскую республику Коминтерн характеризовал как антифашистское государство с участием во власти левой части буржуазии. И Димитров, и Тольятти решительно критиковали лозунги Ларго Кабальеро об установлении в Испании диктатуры пролетариата. Выдерживать линию Коминтерна в республиканской Испании было непросто, так как воодушевленные народные массы требовали немедленных и радикальных социальных преобразований. Анархисты и левые социалисты упрекали КПИ в «предательстве революции».

Но Коминтерн ставил перед компартией Испании только одну задачу — любой ценой выиграть войну, а для этого необходимо было объединить вокруг республики как можно больше социальных сил, как можно скорее создать регулярную армию и наладить военную промышленность. Компартию Испании ориентировали и на максимально тесный контакт с другими организациями Народного фронта, несмотря на существующие разногласия.

Летом и осенью 1936 года весь аппарат Коминтерна работал только на Испанию. Но теоретической помощи, сколь бы она ни была важна, явно не хватало.

Поэтому уже 27 июля 1936 года, тесно связанная с КИ Международная организация помощи рабочим (МОПР или «Красная помощь») обратилась к трудящимся всех стран с призывом создать фонд помощи республиканской Испании. В страну были направлены первые партии медикаментов. В Париже на митинге 9 августа 1936 года, в котором приняло участие 400 тысяч человек, была создана Французская комиссия солидарности, сразу же собравшая значительную сумму денег. Подобные организации возникали и в других странах, где их помощь была многогранной. Так, например, профсоюз портных США направил для республиканской армии 100 тысяч комплектов обмундирования.

13 августа 1936 года в Париже была создана Международная комиссия по координации, информации и помощи Испанской республике (МККИП), собравшая только за период 1936–1938 годов в 17 странах продовольствия, оружия и медикаментов на сумму 800 тысяч франков.

Еще одной формой помощи было размещение за рубежом испанских детей, страдавших от голода и бомбежек. К февралю 1938 года во Франции действовало 55 детских домов на 3147 детей, в СССР — 15 на 2667 детей, в Бельгии находилось 2 тысячи детей, а в Великобритании — 4 тысячи. Всего за границей была размещена 31 тысяча испанских детей.

Акции помощи проводились даже в тех странах, где у власти находились антикоммунистические режимы и фашистские диктатуры. В Германии за сбор средств в пользу Испанской республики, по сведениям Гиммлера, только в конце 1936 — начале 1937 года было арестовано не менее 3 тысяч человек. Подпольные коммунистические организации пытались саботировать военные поставки франкистам или сообщать об их маршрутах (как было показано выше на примере корабля «Усарамо»). Когда в Мадриде не взрывалась какая-то немецкая бомба, прохожие сразу кричали «Вива Тельман!», «Немецкие рабочие с нами!».

Следует отметить, что Коминтерн с самого начала вовлекал во все формы помощи Испании не только коммунистов разных стран. Тем более, что привлечение широкой общественности было не трудно, так как большинство деятелей культуры и науки (т. е. «властителей умов») и без КИ бесспорно были на стороне республики. Так, например, 21 апреля 1938 года 95 видных ученых США, среди которых были лауреаты Нобелевской премии, направили президенту Рузвельту письмо с требованием отмены закона об эмбарго.

Коминтерн ориентировал свои партии и на содействие республике в закупках оружия. Так, французская компартия создала «комиссию Дитуэля» (названа по имени одного из членов ЦК ФКП, возглавившего этот орган), которая еще до вступления в силу политики «невмешательства» закупила в различных европейских странах и на 8 пароходах направила в республику оружия более чем на 5 миллионов фунтов стерлингов (в том числе самолеты, орудия, пулеметы, снаряды и патроны).

Сразу после начала мятежа в рядах народной милиции появились иностранные добровольцы. Это были спортсмены, приехавшие в середине июля 1936 года на Рабочую олимпиаду в Барселону, а также политэмигранты, жившие в Испании (в основном, немцы, итальянцы и поляки). В августе 1936 года немцы, австрийцы и поляки создали «центурию» (роту) «Тельман», сражавшуюся на Арагонском фронте. Группа поляков образовала колонну «Либертад», которая в октябре 1936 года геройски сражались на Мадридском фронте. В середине сентября в Испанию прибыла большая группа французов, сформировавших центурию «Парижская коммуна».

Особенно ценным в первые месяцы войны было прибытие в Испанию уже упоминавшихся выше иностранных летчиков-добровольцев. В интернациональных подразделениях ВВС республики воевало 653 летчика, в т. ч. 45 французов, 14 англичан, 12 итальянцев, 12 болгар, 12 американцев, 11 поляков, 6 русских эмигрантов и т. д. До прибытия советских пилотов это были наиболее боеспособные части республиканской авиации.

Когда война в Испании стала приобретать затяжной характер, различными путями (в основном, естественно, через Францию) на свой страх и риск в республику устремились сотни добровольцев практически из всех стран Европы, Латинской Америки и Канады, желавшие сражаться с фашизмом.

Резкое обострение обстановки под Мадридом в начале сентября 1936 года побудило Коминтерн вплотную заняться формированием иностранных добровольческих частей, чтобы придать стихийному движению организованный характер. Уже упоминавшийся выше член ЦК Французской компартии Э. Дитуэль по поручению КИ установил контакты с Ларго Кабальеро и некоторыми другими руководителями республики, чтобы прозондировать их отношение к этой идее.

Некоторые руководители республики полагали, что из иностранных добровольцев нужно создать что-то вроде Иностранного легиона. Другие просто предлагали зачислять иностранцев в части народной милиции. Были и такие, кто вообще был против участия иностранцев в гражданской войне. В конце концов, Ларго Кабальеро согласился на создание интернациональных бригад как самостоятельных частей с собственным командованием.

28 сентября 1936 года секретариат Исполкома Коминтерна предложил компартиям «провести среди рабочих разных стран вербовку добровольцев, имеющих военную подготовку, чтобы послать их в Испанию». Предпочтение отдавалось тем, кто участвовал в Первой мировой войне или гражданской войне в России, а также членам военизированных организаций коммунистических партий (например, Союза красных фронтовиков компартии Германии или «Щуцбунда» австрийских социалистов). В желающих не было отбоя и приходилось проводить строгий отбор. Только из проживавших в СССР политэмигрантов было направлено в Испанию 589 человек, включая 100 болгарских коммунистов.

Многие компартии создали специальные центры по набору добровольцев в Испанию. Сначала правительства западных демократических стран, особенно Франции, не препятствовали подобной деятельности. Впоследствии, когда Лондонский комитет по невмешательству запретил вербовку иностранцев в Испанию, пришлось вести эту работу на полулегальном положении.

Иностранные добровольцы сначала переправлялись во Францию (некоторые для этого нелегально переходили несколько границ), где концентрировались в Марселе (для отправки в Испанию морем) и Перпиньяне (переброска в республику наземным путем). Уже в первой половине октября набралось несколько сотен добровольцев и их число постоянно возрастало.

Официальным днем рождения интербригад считается 14 октября 1936 года, когда первая большая группа добровольцев прибыла в город Альбасете, ставший центром формирования иностранных частей Народной армии. 16 октября был создан организационный комитет в составе итальянских коммунистов Л. Лонгол (кличка «Галло»), Дж. Ди Витторию («Николетти») и бывшего офицера германской армии Г. Кале («Ганс»), преобразованный впоследствии в Высший военный совет во главе с французским коммунистом А. Марти.

Работу пришлось начинать с нуля. Большую помощь оказала база Пятого полка в Альбасете, передавшая добровольцам всю свою инфраструктуру. И все равно не хватало казарм (часть интербригадовцев жила в арках арены для боя быков), обмундирования, пишущих машинок для штаба и т. д. Да и организация людей, говоривших на разных языках и, как правило, не знавших испанского, сама по себе была титанической задачей.

20 октября 1936 года делегацию штаба интербригад принял Ларго Кабальеро (на протяжении большей части беседы премьер молчал и лишь изредка делал неопределенный жест головой, непохожий ни на согласие, ни на отрицание). Он поручил решить все организационные вопросы президенту кортесов Мартинесу Баррио, одновременно занимавшему пост руководителя Центральной хунты снабжения (что-то вроде ГКО в годы Великой Отечественной войны), который справился с задачей умело и оперативно. 22 октября 1936 года Кабальеро подписал приказ о создании интернациональных бригад в составе Народной армии и в тот же день в Альбасете было сформировано 4 первых батальона. 25 октября была создана первая интербригада (ее порядковый номер был XI, так как первые десять номеров были зарезервированы за испанскими бригадами Народной армии; в настоящей книге порядковые номера интербригад для удобства читателя будут даны римскими цифрами). В конце октября бригада получила стрелковое оружие, главным образом, винтовки и пулеметы. Командиром бригады стал бывший офицер австро-венгерской армии в годы Первой мировой войны австрийский коммунист Манфред Штерн («генерал Клебер»), погибший позднее в годы сталинских репрессий.

В XI-ю интербригаду входили немецко-австрийский батальон имени Эдгара Андрэ (немецкий коммунист, казненный в Германии 5 ноября 1936 года) с отделением английских пулеметчиков, франко-бельгийский батальон «Парижская Коммуна», польский батальон имени Домбровского (в его составе были также представители других славянских национальностей и венгры) и итальянский батальон имени Гарибальди. Руководство интербригад планировало в течение двух недель провести военную подготовку интернациональных частей, но уже 5 ноября 1936 года был получен приказ Рохо о выступлении на Мадридский фронт. Но Клебер согласился выполнить его только после подтверждения приказа военным министерством, что лишний раз показывает всю запутанность системы командования республиканской армии, особенно на этапе ее становления.

На фронт в Мадрид 8 ноября прибыли три батальона XI-й бригады, а на основе оставшегося в Альбасете итальянского батальона Гарибальди и семи отдельных рот начала спешно формироваться следующая XII-я интербригада, появившаяся под Мадридом уже 12 ноября (бригадой командовал венгерский писатель и коммунист Матэ Залка, известный в Испании как «генерал Лукач», так как он прибыл в страну с паспортом на имя гражданина Чехословакии Лукача). 3 декабря вошла в строй XIII-я интербригада под командованием немецкого коммуниста В.Зайслера («генерал Гомес»), а 23 декабря — XIV-я интербригада (командир- польский коммунист Кароль Сверчевский, «генерал Вальтер»). 1 февраля 1937 года закончилось формирование XV-ой интербригады под командованием венгерского коммуниста Яноша Галича («генерал Гал»), а в июне 1937 года — 150-ой интербригады под командованием испанского офицера Ф. Гераси. Наконец, в декабре 1937 года появилась последняя 129-я интербригада (командир — чешский коммунист В. Комар).

Кроме этих самостоятельных соединений в составе 86-ой испанской бригады действовал интернациональный батальон, а в 5-ом корпусе Народной армии — автомобильный интернациональный полк. Помимо этого в рядах республиканцев сражались 25 интернациональных артиллерийских батарей и 3 интернациональных партизанских батальона.

В интербригадах с самого начала были запрещены все партийные флаги и эмблемы. Официальным знаменем считалось знамя Испанской республики, но разрешалось и использование красного знамени (без каких-либо дополнительных знаков на нем), как общепризнанного символа солидарности трудящихся. Применялась и принятая тогда эмблема Народного фронта — трехконечная звезда. Позднее на знамени некоторых интербригад появилась надпись «За нашу и вашу свободу!» (первыми ее использовали, естественно, поляки).

Около 60 % бойцов интербригад были коммунистами и комсомольцами, 7 % — членами социалистических и социал-демократических партий, 33 % — беспартийными. Среди немцев и болгар коммунистов было еще больше — 80 %, столько же среди всех интербригадовцев было рабочих. Помимо них встречались лица самых разных профессий: от банковского служащего до скрипача. Среди французов, скандинавов и англо-саксов было много представителей средних слоев, попадались даже аристократы. Большинство «волонтеров свободы» были молодыми людьми, полными романтических идеалов борьбы за счастье всего человечества (например, средний возраст американских добровольцев был 26 лет).

Всего за время гражданской войны в Испании через интербригады прошло около 40 тысяч иностранцев, при этом в каждый отдельно взятый момент на фронтах их было не больше 20–22 тысяч. Среди всех национальностей больше всего в интербригадах было французов — 8,5 тысяч. Затем шли немцы (5000), поляки (примерно 4200), итальянцы (4000), американцы (3000), англичане и бельгийцы (по 2000), австрийцы (1700), югославы (1600), чехи и словаки (1300), канадцы (1300), венгры и кубинцы (по1000). Всего в рядах интербригад сражались представители 54 национальностей. Причем некоторые национальные контингенты также были неоднородными: так, например, среди граждан США были представители 35 этнических групп, а среди канадцев — 14 (причем 498 человек являлись выходцами из Восточной Европы; больше всего было украинцев). Много в рядах интербригад было евреев (по некоторым оценкам, до 7000). Среди американских добровольцев евреи составляли 30–40 %.

Основными языками, которые использовались в интербригадах были французский и немецкий (по-французски говорило, например, большинство поляков, живших в эмиграции во Франции и Бельгии). Так как среди командного состава было много интернационалистов, проживавших до войны в СССР (всего среди бойцов интербригад таких было 600–700 человек), в штабах интербригад можно было часто слышать русскую речь. В целях придания бригадам более однородного состава в конце 1936 — начале 1937 года они были реорганизованы. XI-я бригада стала по национальному составу преимущественно немецкой, XII-я — итальянской, XIII-я — «славянской», XIV-я — франко-бельгийской и XV-я — англо-американской (там же сражались и выходцы из стран Латинской Америки). Уникальной воинской частью был батальон имени Чапаева, в рядах которого сражались представители 21 национальности. По состоянию на июль 1937 года в батальоне насчитывалось 79 немцев, 67 поляков, 59 испанцев, 41 австриец, 20 швейцарцев, 20 евреев из Палестины, 14 голландцев, 13 чехов, 11 венгров, 10 шведов, 9 югославов, 9 датчан, 8 французов, 7 норвежцев, 7 итальянцев, 6 украинцев, 5 люксембуржцев, 2 бельгийца, один грек и один бразилец. Испанским языком большинство бойцов-иностранцев так и не овладело, так как бригады почти все время были в бою, и свободного времени для занятий не оставалось.

Интербригады принимали участие во всех основных битвах гражданской войны в Испании и использовались в основном как ударные части. Причем по вооружению они практически не отличались от испанских бригад, но превосходили последние силой боевого духа. Так как интербригады воевали в течение всей войны на самых трудных участках фронта, они несли и самые большие потери. Всего в боях погиб примерно каждый третий «волонтер свободы». Только 7 % иностранцев-добровольцев покинули Испанию, не имея ранений. Больше других жертв было среди немцев — из 5000 человек было убито около 3000. Погибло 48 % югославов, 42 % венгров, 30 % американцев, англичан и французов. Относительно «повезло» итальянцам, из которых не вернулись домой «только» 18 %.

С момента своего основания интербригады находились в полном подчинении командования Народной армии (в отличие, например, от легиона «Кондор», который был полностью независимыми и мог отвергать предложения Франко о проведении тех или иных операций). Уже в ноябре 1936 года в их рядах появились испанцы. Это было сделано для того, чтобы как можно больше бойцов молодой Народной армии прошли школу лучших воинских частей республики. К декабрю 1937 года в рядах интербригад было уже только 8593 иностранца и 20594 испанца. К лету 1937 года многие командные должности в интербригадах (особенно младшего звена) также были заняты испанцами.

По штату в каждой интербригаде насчитывалось около 3 тысяч человек, 20–30 % которых к концу 1937 года были иностранцами, а остальные — испанцами. Только среди командного состава и бойцов артиллерийских частей добровольцев было больше — около 75 %. Политкомиссары по прошествии года войны были в большинстве своем испанцами.

Бойцы интербригад получали такое же жалование, как бойцы Народной армии — 10 песет в день. Часть этих денег по решению самих добровольцев отчислялась родным погибших товарищей, так как испанское правительство отказалось выплачивать семьям павших пенсии. Интербригады направляли часть средств в фонд помощи женщинам и детям Испании. Руководство республики не разрешало бойцам интербригад отпуска на родину, что ставило многих «волонтеров свободы» в тяжелое положение (некоторым надо было пройти, например, военные сборы, уклонение от которых каралось в уголовном порядке).

В последнее время принято много говорить о «сталинистских репрессиях» и засилье НКВД в рядах интербригад. Действительно, в начале 1937 года под влиянием тяжелых условий войны и больших потерь среди интербригадовцев стали отмечаться случаи дезертирства. Так, например, дезертировало 16 % англичан (298 человек) и около 100 американцев. Поэтому на главной базе интернациональных бригад в Альбасете было создано три центра перевоспитания и три военных тюрьмы. Однако в качестве наказания использовалось в основном рытье окопов в составе рабочих батальонов, после чего виновные, как правило, возвращались в строй. Всего было расстреляно за различные провинности 50–60 человек, что представляет собой незначительную цифру для военного времени. Наиболее массовый случай был зафиксирован во время битвы за Теруэль, когда было расстреляно 9 немцев за подстрекательство к неповиновению приказам. Среди американцев известно только три таких случая.

Под руководством французского коммуниста А. Марти (в 1919 году он был одним из организаторов восстания моряков французского флота в Одессе) в интербригадах действовала кадровая комиссия (около 80 сотрудников), проверявшая бойцов на предмет принадлежности к иностранным разведкам или троцкистским организациям. С легкой руки Хемингуэя за Марти закрепилась чуть ли не слава «испанского Ежова». Так, в своем романе «По ком звонит колокол» один из персонажей утверждает, что Марти убил людей больше, чем «бубонная чума». Конечно, Марти был в общении неприятным и заносчивым человеком, склонным к гипертрофированной подозрительности. Однако проверенных данных о массовых репрессиях в рядах интербригад не существует.

Что касается НКВД, то его агентура в Испании, естественно, не оставляла интербригады без присмотра. Тем более, что гестапо и итальянская разведка ОВРА, действительно, пытались засылать в интернациональные бригады своих людей. Позднее в Москве было принято решение осуществить операцию «Новый набор». Планировалось отобрать среди бойцов интербригад около 70 человек, обучить их в спецшколе под Барселоной и направить потом в разные страны в качестве резидентов на случай «большой войны» в Европе. Однако после бегства на Запад летом 1938 года резидента НКВД в Испании Александра Орлова программа «Новый набор» была в ноябре 1938 года закрыта по указанию Берии. Тем не менее, целый р