Пограничная застава (fb2)


Настройки текста:



Пограничная застава. Составители Г. М. Игнаткович, В. А. Мельничук

ПОГРАНИЧНАЯ ЗАСТАВА

Предисловие (П. Иванчишин)

Огромна наша страна. Когда на востоке ее только берет старт новый день, на западе еще в разгаре день вчерашний. Практически ни на секунду не прекращается на советской земле мирный, созидательный труд. Люди строят свое светлое будущее. Планы, предначертанные ленинской партией, воплощаются в электроэнергию и металл, в зерно и ткани, в этажи жилых домов и корпуса новых предприятий, в научные открытия и произведения искусства.

Завоевания нашего многонационального народа, нашего строя, рожденного Великим Октябрем, всемирно известны. Их вынуждены признавать даже враги. Но они не хотят смириться с реальностью и постоянно пытаются помешать нам спокойно жить и работать. Так было на протяжении всей шестидесятилетней истории Советского государства, с первых его дней. И поэтому мы вынуждены были всегда думать о том, как сохранить покой Родины, поэтому Основной Закон нашей державы гласит: «Защита социалистического Отечества относится к важнейшим функциям государства и является делом всего народа».

Граница наша велика — по протяженности равна полутора экваторам. Она проходит по горным кручам и таежным дебрям, по раскаленным пескам пустыни и студеной тундре, по излучинам тихих речушек и бурным морям. Охранять ее — задача совсем не простая.

Когда молодой человек надевает военную форму и дает присягу на верность Родине, он становится ее солдатом. Солдаты, надевшие зеленые фуражки, являются еще и бойцами переднего края — защитниками советских рубежей. Это большая ответственность перед народом и высокое доверие, оказанное им.

В пограничных войсках служат люди мужественные, выносливые, высокоидейные. Так сложилось с самого начала, с весны 1918 года. 28 мая В. И. Ленин подписал Декрет Совета Народных Комиссаров об учреждении пограничной охраны. «На пограничную охрану возлагается защита пограничных интересов Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, — говорилось в документе, — а в пределах приграничной полосы — защита личности и имущества граждан…»

Впервые был четко определен смысл и порядок службы. Пограничники должны были препятствовать тайному переходу через сухопутные и морские рубежи, провозу грузов, осуществлять пограничный карантин, защищать пограничные селения.

28 мая 1918 года стало днем рождения пограничных войск.

В новые войска шли добровольцы и прежде всего бойцы из числа рабочих, солдат и матросов, закаленные суровой школой классовой борьбы.

Весна нашей государственности памятна громами войны. Старый мир отчаянно сопротивлялся. Белогвардейцы и интервенты подступали со всех сторон. В стране царили хозяйственная разруха, спекуляция, саботаж, голод. В городах и селах разгуливали банды, искали пристанища контрабандисты. Борьбу с ними вели дзержинцы-чекисты и пограничники. Нередко стражам рубежей приходилось сталкиваться с большими отрядами вооруженных до зубов головорезов, вступать в жестокие схватки, обезвреживать опытнейших агентов иностранных разведок.

Летопись пограничных войск с первых дней существования хранит яркие примеры величайшего мужества бойцов, верности революции.

Миновал период интервенции. Но и тогда, когда молодая Советская страна вела мирное строительство, на рубежах Отчизны не прекращалась скрытая борьба. Изощреннее становились методы врага, но рос и опыт пограничных войск. Подвиги воинов в зеленых фуражках снискали к ним любовь всего народа.

Когда началась Великая Отечественная война, пограничники первыми грудью встали на пути фашистских полчищ. От Черного до Балтийского моря врагу противостояло 796 застав. 24 июня 1941 года «Правда» писала: «Как львы дрались советские пограничники… Они бились врукопашную, и только через мертвые их тела мог враг продвинуться на пядь земли».

Невиданной стойкостью поразили мир советские пограничные заставы, принявшие на себя первый коварный удар отмобилизованных фашистских армий. И все четыре года Великой Отечественной войны в боевых порядках фронтов, на труднейших участках, отважно действовали крупные пограничные формирования.

Советское правительство высоко оценило героизм и отвагу пограничников в разгроме гитлеровской Германии и милитаристской Японии. Более тринадцати тысяч воинов-пограничников были награждены орденами и медалями, свыше 150 удостоены звания Героя Советского Союза. За доблесть и мужество наградами Родины отмечено более пятидесяти пограничных полков, отрядов, отдельных маневренных групп, дивизионов, сторожевых кораблей и учебных заведений.

Граница — весьма чуткий барометр межгосударственных отношений. Любые изменения внешнеполитического климата, «похолодания» или «потепления», тотчас же сказываются на границе. Так было на протяжении всей нашей истории. Однако при этих колебаниях «давление» извне было фактором постоянным, и потому девиз «граница на замке» оставался для войск законом жизни, законом службы. Иностранные разведки привлекали себе в помощь все новые формы и средства идеологического воздействия, современную технику. Понятие «бдительность» для нас стало включать не только идейно-политическую зрелость, ратное мастерство солдат и офицеров, но и обеспечение самыми совершенными средствами обнаружения врага и противоборства любым его провокациям.

И государство дало своим дозорным все необходимое.

Боеспособность погранвойск, их качественное состояние поднялись на более высокую ступень и в полной мере отвечают современным требованиям. Войска границы обеспечены быстрым транспортом, радиолокаторами, прожекторами, приборами ночного видения и «зоркой» оптикой, новейшим оружием.

А как выросли сами люди границы! Если до Великой Отечественной войны среди призывников с высшим и средним образованием насчитывалось немногим более пяти процентов, то сейчас таких абсолютное большинство. Молодежь, выходящая ныне охранять рубежи Отчизны, — это грамотные, целеустремленные люди с большим кругозором, равно хорошо разбирающиеся в политике и электронике. Знания, полученные в школе, дают им возможность быстро постигать военную науку, сложную технику. Это молодежь, гордящаяся делами своих отцов и дедов, связанная кровными нерасторжимыми узами с предшествующими поколениями защитников границы, беззаветно преданная идеям марксизма-ленинизма. Ей присущи высокая политическая бдительность, железная дисциплина.

Как никогда, в наше время важна задача умелого воспитания воинов. И это прежде всего зависит от командного состава, от его подготовки. Сейчас почти каждый офицер-пограничник имеет высшее военное, военно-техническое или специальное образование. Почти весь офицерский состав — это коммунисты и комсомольцы. Высшие пограничные военные училища, готовящие офицеров границы, дают знания, по объему и глубине не уступающие лучшим вузам страны. Наряду с военными дисциплинами будущим командирам преподаются философия и педагогика, иностранные языки и высшая математика. Такая серьезная подготовка обеспечивает границу командирами высокой культуры, подлинными специалистами своего многотрудного дела.

Солдаты границы — верные сыны своего народа, и все, что происходит в стране, волнует и радует их сердца. Они непременные участники патриотических движений, важных политических кампаний. Их труд — служба. И поэтому все добрые почины, рожденные в войсках, обращены к службе. Образцово нести ее — значит держать «границу на замке».

Служба на рубежах страны овеяна своеобразной романтикой. Она зовет молодежь. Но при этом всегда присутствует еще одно важное понятие — убежденность. Убежденность человека в том, что на границе он наиболее полно может проявить свой патриотизм, свою веру в дело ленинской партии.

И потом долго еще помнят люди, ходившие дозорами на рубежах Отчизны, годы своей службы, закалку, полученную там. И хранят зеленые фуражки и бескозырки с ленточкой, на которой написано «Морчасти погранвойск», как реликвию. С ними едут на самые важные участки мирного строительства. Достаточно вспомнить, что только в девятой пятилетке около двадцати тысяч лучших пограничников после службы поехали работать на всесоюзные ударные стройки. Школа границы позволила им быстро выдвинуться в ряды передовиков.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена благородному труду и ратным подвигам воинов границы — солдатам и командирам. Очерки, собранные в ней, — это лишь эпизоды их славной летописи. Но они дают возможность проследить жизнь советской границы на различных этапах ее истории. Своеобразной хроникой подвигов проходят через всю книгу короткие рассказы о тех, кто шагнул в бессмертие. Десятки застав носят имена героев-пограничников. В этой книге впервые они упомянуты все.

Старшее поколение читателей найдет в книге знакомые имена, в свое время названные в печати, в указах о награждении. Это будет встреча с добрыми старыми друзьями. Молодой читатель обретет друзей новых, героев, которым захочет подражать, ибо примеры мужества, стойкости, бдительности всегда помогают формированию человеческих характеров.

Граница — это порог нашего большого дома, гостеприимного для друзей. Но граница — это и неприступный рубеж для тех, кто пытается перешагнуть его тайно. Люди на дозорных тропах всегда начеку.

Так было, так есть, так будет.

П. ИВАНЧИШИН, генерал-майор, заместитель начальника Политуправления пограничных войск КГБ СССР


Евсей Брауде. Первые пограничники

Никогда не забуду теплый осенний вечер 1918 года, ставший поворотным в моей жизни. Меня вызвали в Бюро военных комиссаров.

На душе тревожно, чувствовал — вызов не обычный. Время лихое, трудностей горы. В Моссовете, где я работал секретарем фракции большевиков, борьба между меньшевиками, эсерами и большевиками накалилась до предела. Эти яростные споры убеждали, что только наша партия коммунистов может защитить завоеванные кровью права трудящихся, поднять миллионные массы рабочих и крестьян на активную и сознательную деятельность по строительству нового, Советского социалистического государства. Все остальные тянули страну назад. Рабочие Москвы прекрасно это понимали.

На заводах и фабриках уже были осуществлены восьмичасовой рабочий день и контроль над производством.

Классовая сознательность росла быстро. И все-таки нам приходилось нелегко. Революция в опасности. В стране разруха и голод. Процветали спекуляция и саботаж. Участились диверсии, поджоги, террористические акты.

Коммунисты вооружены. Необходимость этого доказало лево-эсеровское восстание. А сколько восстаний было в других городах! И все это помимо фронтов борьбы с белогвардейцами и интервентами.

Мои размышления прерывает обращение часового:

— Ваши документы?

Достаю мандат Моссовета с печатью, на которой еще изображен двуглавый орел, — новой не успели изготовить.

— Второй этаж, товарищ Юренев ждет вас.

Так вот с кем мне предстоит беседовать! Юренев! Член Революционного военного совета республики.

Разговаривали мы с Юреневым долго. Не берусь точно передать его слова, но смысл их был таков:

— За кордон стремятся фабриканты и помещики, князья и графы, белогвардейские офицеры и преступники, финансовые тузы и биржевики, нажившиеся на империалистической войне. Они увозят с собой ценности, произведения искусства, акции иностранных концессий — все то, что по праву принадлежит народу. Границы же как таковой нет. В конце мая товарищем Лениным подписан Декрет об организации пограничных войск. Сейчас создается три округа пограничной охраны на западе. Вы назначаетесь военным комиссаром второго округа.

Командиром второго округа назначен бывший полковник царской пограничной службы Гласко. В ваше распоряжение пока выделяю еще двух военспецов (так тогда называли бывших офицеров). Начальником штаба округа — полковника, командира кавалерийской пограничной бригады Ждановича, а штабс-капитана Любимова используйте по своему усмотрению. Люди как будто честные, проверенные. Однако на всякий случай советую приглядеться к ним повнимательнее. Вверенная вам дивизия должна занять пограничную линию от Пскова до Мозыря. Особое внимание обратите на Оршу. Крупный железнодорожный узел. Сюда ежедневно прибывают десятки и сотни лиц, чтобы уйти за кордон. Орша-Пассажирская — у нас, Орша-Товарная — у немцев. В городе бесчинствуют анархисты и темные элементы. Пора избавить Оршу от мерзавцев… Бешено ненавидит Советскую власть иностранная буржуазия. С Запада в Россию просачиваются шпионы, диверсанты и террористы. Иностранные разведчики, хитрые, прекрасно вооруженные, проникают на советскую территорию, переправляются в глубь страны, селятся в городах и промышленных центрах и начинают вершить свои черные дела. Лучшее средство борьбы с врагом — организовать крепкую охрану границы. В Орше и некоторых других пунктах находились незначительные и разрозненные остатки царских пограничных частей. Бесспорно, среди них имеются солдаты и даже офицеры, готовые честно служить делу рабочего класса. Но по своей малочисленности, а главное, политической незрелости они просто не в состоянии закрыть границу, как этого требуют интересы защиты революции. Ну вот, комиссар, как будто и все. Желаю удачи, — напутствовал меня в заключение Юренев.

…Поезд идет на запад. Останавливаемся почти на каждом полустанке. И всюду наш вагон подвергается настоящей осаде. Люди едут на крышах, гроздьями висят на подножках и буферах. На первый взгляд все трудовой народ: солдаты, крестьяне, мастеровые. Но, приглядевшись, начинаю различать, что не все здесь те, за кого себя выдают. В углу, на нижней полке, крепко зажав между колен домотканый мешок, посапывает во сне старик. Борода лопатой с запутавшимися в ней крошками хлеба, картуз с захватанным козырьком, на ногах лапти. Но вот мужик неловко поворачивается. Из-под грязного, обтрепанного рукава кургузого пиджачка виден батист нижней сорочки. Нет, не крестьянские сны видит «старик»!

На следующее утро, едва остановились возле очередной железнодорожной будки, как в разных концах вагона выросли двое в матросской форме. В руках маузеры, грудь перехвачена крест-накрест пулеметными лентами. Голоса сиплые, простуженные.

— Спокойно, братишки! Проверка документов…

Часа через два трогаемся дальше, оставив у полустанка более десятка человек, снятых из вагонов матросами. Где-то среди них и «старик», и другой мой попутчик в замасленном ватнике рабочего, с выправкой кадрового военного. С каждым часом все ближе и ближе Витебск — первый пункт моего назначения, город, куда еду я, военный комиссар пока еще не существующего второго округа пограничной охраны.


* * *

Первые шаги в любом деле всегда бывают трудными. Целых полмесяца наш штаб, то есть Гласко, Жданович, Любимов и я, жил в каком-то нервном возбуждении. Рассказанное — лишь небольшая часть того, что происходило.

Помню небольшой деревянный дом с палисадником, скрипучим крыльцом и оторванными перилами. В палисаднике — кусты жасмина и крыжовника. В Витебске большинство домов было деревянных, с резными наличниками и громадными ставнями, запиравшимися на ночь замками. С наступлением темноты узкие, грязноватые улочки вымирали.

Почти круглые сутки хлопала штабная дверь. Люди вбегали и убегали, чтобы спустя два-три часа вновь привязать у ворот разгоряченных коней и доложить о выполнении приказа.

…Распахивается дверь — и почти падает от усталости красноармеец.

— Там… — хрипит он. — Там обоз с продовольствием. Наших… начисто вырезали. Я один ушел…

— Товарищ Брауде, — поднимает от стола красные от бессонницы глаза дежурный. — Прибыл эшелон иваново-вознесенских ткачей. Около тысячи человек. Где размещать? Беляки все старые казармы загадили. Кони морды воротят, не то что люди…

— Эх, жисть моя мачеха, шоб тоби повылазило, — разоряется какой-то горлопан под самым окном.

Перед крыльцом развалилась на траве целая шайка. Все полупьяные, одежда — лохмотья, но возле каждого новенькая трехлинейка, у пояса наган или пара гранат. Предводитель — здоровенный детина со шрамом во всю щеку — наседает на часового:

— Што буркалы вылупил? Я же к начальству разговор имею, гвоздь тоби в пятку!

Знакомая категория людей! Профессиональные контрабандисты, почуявшие возможность легкой наживы. Расчет у них простой: вступить в ряды пограничников и заняться прибыльным делом. В сумятице попробуй разберись, кто они такие.

…Резкий телефонный звонок. Снимаю трубку и слышу взволнованный голос:

— В Полоцке горят склады с обмундированием! Подожгли анархисты.

А дверь штаба все хлопает и хлопает…

Уже в первые дни создания округа на всех вокзалах пограничных городов, на площадях и людных перекрестках, на базарах и толкучках — везде появились воззвания, внушительную пачку которых вручил мне еще в Москве Петр Фролович Федотов, член Военного совета пограничных войск республики. Воззвания, отпечатанные огромными буквами, призывали рабочих, крестьян и демобилизованных солдат вступить в ряды пограничных войск. Люди стали прибывать непрерывно. И всем им нужны были одежда, обувь, питание, хотя бы мало-мальски сносные помещения.

Штаб работал напряженно.

Уже второй раз меняет наш шофер Василий Петрович скаты на старенькой штабной машине неизвестной марки. Возвращается усталый до крайности, весь в пыли, Гласко из Полоцка, а Жданович с Любимовым четвертую ночь не ложатся спать. Они вместе с иванововознесенцами расчищали загаженные помещения старых казарм.

Хорошие это были бойцы, иванововознесенцы. Дисциплинированные, храбрые, с чувством настоящего революционного патриотизма и скромности. Не уступали им и другие пограничники — рабочие с московских заводов Гужона (ныне «Серп и молот»), Михельсена (теперь имени Владимира Ильича), Люберецкого и др.

Теплое товарищеское чувство осталось у меня и к латышским стрелкам. Почти все они грамотные рабочие и большевики, прошедшие суровую школу подполья. Люто ненавидели царский режим и были беспредельно преданы делу рабочего класса.

Но если латышские стрелки и бывшие солдаты прекрасно владели оружием, умели нести караульную и пограничную службу, то этого нельзя было сказать о тысячах других, только что пришедших в войска крестьян и рабочих. Их надо было обучать начиная с азов.

В первую очередь, считал я, необходимо создать в подразделениях крепкую партийную прослойку среди бойцов и командиров. Надо было сделать так, чтобы в каждом полку, батальоне, роте, взводе были коммунисты, хорошо разбирающиеся в международной и внутренней обстановке республики, смелые духом, неподкупные. Чего греха таить, среди набранных на первых порах людей встречались и такие, которые не прочь были попьянствовать или, что еще хуже, за приличное вознаграждение закрыть глаза на незаконный переход границы. Вести борьбу с фактами незаконного пропуска было сложно. Ведь даже уличенный в таком проступке красноармеец мог часто сослаться на незнание границы. Возражать было довольно трудно. Граница в то время «дышала». Сегодня она проходит по речке, а неделю спустя на несколько километров переместилась к западу или востоку. В таких условиях сознательность и честность пограничников играли решающую роль.

Я часто перелистываю пожелтевшие от времени листки грубой оберточной бумаги. Это приказы 1918–1919 годов. Сейчас, наверно, несколько высокопарный слог и необычность вопросов, затрагиваемых в них, вызовут невольную улыбку. Но тогда эти приказы были необходимы. В условиях голода и разрухи, нерегулярной работы транспорта, кулацких и белогвардейских восстаний, интервенции, в условиях сложнейшей обстановки на фронтах и в стране часто требовались быстрые решения. Наши приказы на первых порах заменяли газеты, задержанные доставкой, опровергали распространяемые врагом слухи, пресекали провокационные действия некоторых бывших спецов, поддерживали у пограничников уверенность в своих силах, веру в победу революции.

Вот строки из некоторых приказов.

Октябрь 1918 года, 32:

«…В целях повышения сознательности пограничников в борьбе с контрреволюционной гидрой, приказываю во всех дистанциях дивизии организовать коммунистические ячейки… Наш коммунистический девиз: «В единении партии — сила».

Январь 1919 года, № 20:

«Еще раз напоминаю пограничникам! Впредь при обращении к начальствующим лицам употреблять слово «гражданин». Единомышленников же своих, как, например, комиссаров и других, предлагаю называть «товарищами». (Этот приказ был вызван тем, что некоторые солдаты, служившие ранее в царской армии, по старой привычке называли своих командиров «господами».)

Июль того же года, № 107:

«…Теперь наступил самый критический момент: еще одно усилие, еще одно напряжение, и мы, рабочие и крестьяне, перенеся голод и все лишения, победим белогвардейскую свору панов, помещиков, банкиров, фабрикантов и купцов. Товарищи на фронте! Стойте твердо и смело, защищая свои права, свои октябрьские завоевания и пылающую ярким пламенем нашу свободу! Хлеб будет. Он вырос и заготовлен на местах, и в первую очередь вы его получите, товарищи красноармейцы и пограничники. Вы, товарищи в штабах, тоже не смущайтесь, ибо вам хоть и голодно, вы в более безопасном положении — вы не рискуете жизнью…»

(Норма хлеба у штабистов, даже фронтовых и пограничных, была тогда три четверти фунта в день, то есть 300 граммов.)

Много подобных приказов, насущных и необходимых, печаталось в типографии политотдела, умещавшейся на пароконной повозке. Вся типография состояла из скудного набора шрифтов, «американки» — плоскопечатного станка, который вручную крутил питерский парень с Нарвской заставы Иван Перегуба — возница, наборщик и поэт дивизии.

Когда у бойцов выдавались свободные часы, часто слышались залихватские частушки его сочинения. Хотя стихи не блистали чистотой русского языка и не отличались поэтическими достоинствами, пограничники любили их за остроту и меткость:

Из пулемета как-то раз
Гад аккредитованный
Целый час в меня стрелял —
Я ж как заколдованный…
Эх, яблочко, да заграничное,
Ты заставу не минуешь пограничную.

В одну из темных осенних ночей кулацкая пуля оборвала жизнь Ивана Перегубы.

Шли недели и месяцы. Второй пограничный округ, теперь уже получивший название 53-й пограничной дивизии, окреп, стал организованной боевой частью. Дивизия включала в себя пять территориальных районов. В каждом районе находился полк пограничников. Один из них почти целиком расквартировался в Орше. Район состоял из трех подрайонов (батальонов), подрайон — из трех дистанций (рот), те, в свою очередь, из такого же количества застав (взводов). В обязанности застав входила организация караулов, засад, секретов, обходных постов, кавалерийских разъездов.

Граница наконец была закрыта. Так думали мы…

Октябрь в 1918 году выдался пасмурный. День за днем непрерывно лили дожди. Они вконец размыли дороги, превратив их в топкую, липкую грязь; проехать можно было только верхом. По утрам туманы заволакивали улицы Витебска, в сером, похолодевшем небе слышались тоскливые крики перелетных птиц.

Время наступило тяжелое… Худо было с продовольствием и фуражом. Крестьянам-беднякам самим есть нечего, не то что армии помогать, кулаки же гноили зерно в земле, лишь бы не дать ненавистной им Советской власти.

В дивизии все еще ощущался недостаток обмундирования. Доставшееся нам в наследство со времен империалистической войны было низкого качества. Владельцы заводов и фабрик вместе с изворовавшимися интендантами царской армии в последний год войны снабжали войска гнильем. Бойцы, получавшие эту экипировку, диву давались: сукно на шинелях и гимнастерках дрянное, чуть тронь его — расползается, сапоги и ботинки разваливались через неделю.

Формированием дивизии, ее боевым сколачиванием, вооружением и обмундированием постоянно занимались губернские и уездные комитеты партии. Ряды дивизии значительно пополнились за счет чоновцев (бойцов из частей особого назначения), а на должности комиссаров полков и дистанций пришли опытные работники губкомов и укомов партии. Из них вскоре выросли стойкие, талантливые пограничники-чекисты, не раз отличавшиеся в боевых операциях. Бывший председатель уездного комитета партии города Рогачева Кузнецов, партийные и советские работники Пронин, Матасов и многие другие вошли в семью тех, кому было поручено охранять рубежи Родины.

По просьбе губкомов и укомов партии наши бойцы нередко выезжали с продовольственными отрядами для реквизиции у кулаков продуктов. Часть продуктов шла на довольствие дивизии. Нередко отряды нарывались на засады, и поездки заканчивались вооруженными стычками, а то и гибелью нескольких товарищей, но, даже несмотря на это, пограничники успешно справлялись с заданиями. Такие поездки еще больше сближали их с трудящимися окрестных сел и городов.

…Приближалась первая годовщина революции. Штаб дивизии решил отметить праздник в торжественной обстановке. Готовились к нему тщательно, и, хотя тогда опыта в таких делах еще не было, праздник получился замечательным. Здание городского театра, где должно было проходить заседание партийного и советского актива совместно с представителями пограничных войск и трудового населения, молодежь Витебска украсила гирляндами из еловых веток; над входом вывесили портрет Ленина, алые знамена и транспаранты. Невзрачное здание театра стало нарядным.

Зрительный зал заполнен до отказа. В тесных рядах смешались военные гимнастерки приехавших за сотни километров бойцов-пограничников, косоворотки рабочих, платья девушек-комсомолок и крестьянские зипуны.

Сначала открылось торжественное заседание, ораторы сменяли один другого. Говорили о переживаемых трудностях и путях их преодоления, о будущем страны.

Затем состоялся концерт. Среди пограничников нашлось немало певцов, танцоров и музыкантов. Люди, казалось, забыли, что завтра вновь ночные секреты и наряды на границе.

Во время концерта дежурный по штабу передал начальнику штаба записку. Жданович, прочитав, пошел к выходу, сделав мне знак следовать за ним. В фойе он показал мне телеграмму:

«Органами ВЧК разоблачена и арестована группа диверсантов, важных государственных преступников. Главарю и четверым членам шайки удалось бежать. Преступники направляются по Александровской железной дороге к западной границе. Немедленно примите меры к задержанию…»

— К задержанию… — Жданович вздохнул. — Где их, подлецов, искать? В поездах? Уверен, что сошли, не доезжая до границы километров сто — двести. В общем, комиссар, думаю, что пункт перехода кордона у них один — Орша.

Были даны срочные распоряжения.

Пограничники 472-го полка во главе с командиром Затеплинским и комиссаром Мирошниковым провели сложнейшую операцию. Для нас это было первое боевое крещение по обнаружению и задержанию вражеских лазутчиков, направлявшихся к границе из глубины нашей страны.

Мы подняли в ружье все заставы в районе Орши, выставили дополнительные ночные дозоры в наиболее важных районах города. Наши латышские стрелки, переодетые в штатское, день и ночь дежурили на Оршинском вокзале, проверяли документы у пассажиров во всех поездах, на шоссейных и даже проселочных дорогах. Пограничные патрули дежурили в гостиницах, на постоялых дворах, базарах. В международном вагоне поезда Москва — Варшава трое вылощенных «дипломатов» привлекли внимание пограничного патруля. Один из латышских стрелков до революции работал гравером в подпольной типографии большевиков. Он-то и обратил внимание на совершенно безукоризненно исполненные документы «дипломатов».

В дальнейшем нам не раз случалось сталкиваться с фальшивыми паспортами, солдатскими книжками, различными справками. И, как правило, их можно было всегда отличить от настоящих по идеально поставленным печатям (без единой неясной буковки), точно скопированным подписям, заранее продуманным и проставленным датам выдачи документов, виз и т. д.

Четвертого диверсанта задержал ночной дозор у самой границы. Это был террорист, опытный и смелый. Он пытался прорваться за кордон один, рассчитывая, что так у него больше шансов на успех. При задержании он оказал вооруженное сопротивление, но был взят.

Прошло семь дней со времени получения телеграммы. ВЧК требовала окончательных результатов, а пятого преступника мы не обнаружили.

Было очень неприятно сознавать, что он ушел. Значит, граница закрыта неплотно, где-то есть лазейки, которыми еще пользуется враг. Там, где прошел один, могут пройти десять. Штаб дивизии на экстренном совещании принял решение ответить Москве: да, прохлопали.

Буквально через два часа стало понятно, какую мы допустили ошибку при организации операции. Мы полностью понадеялись только на силы пограничников, а жизнь нас поправила.

На хуторе Белая Роща, в сорока километрах от Орши, к председателю комитета крестьянской бедноты Василию Суходреву пришел местный кузнец. Он сообщил, что в погребе за гумном, у соседа-кулака, вот уже двое суток прячется какой-то подозрительный человек. Кузнец сам видел, как неизвестный по ночам пробирается в хату. И он-де решил, что не будет ничего плохого, если председатель поинтересуется «гостем». И председатель поинтересовался. Так крестьяне помогли пограничникам. Это был пятый.

Задание ВЧК было выполнено.


* * *

Наступила весна. Снова раскисли дороги, снова в небе послышались крики перелетных птиц. Только теперь они летели в наши леса, на поля. На душе было весело и радостно. В настроении пограничников чувствовалась та приподнятость, которая всегда появляется с наступлением весны. Весело на душе было и потому, что немецкие войска уходили с оккупированной территории России. Вслед за ними двигалась на запад и наша пограничная дивизия.

Вспоминается картина вступления пограничников в Могилев.

Погранбатальон 473-го полка в полной боевой готовности сосредоточился в предместье города, местечке Луполово, вдоль берега реки. Отсюда хорошо виден и мост через Днепр, и утопающий в зелени город, лежащий на противоположном берегу. Воздух прозрачен и чист. Я, начдив Гласко и командир батальона стоим на высоком холме и наблюдаем, как последние колонны немцев в серо-зеленых мундирах покидают город.

В бинокль отлично видно: Могилев словно вымер. Улицы пустынны, магазины не работают, ставни домов закрыты. Людей нет совсем. Как же быть? Ведь мы готовились вступить в город торжественно, даже духовой оркестр пригласили. Неужели придется идти под звуки марша по безлюдным улицам? Разведка донесла:

— Немцы оставили город.

— Оркестр, вперед! Марш! — послышалась команда. Вскакиваю в машину. Рядом Гласко и двое матросов. Мелькают пролеты моста. Вот он, Могилев. Наш, советский!

Навстречу бежит народ. Откуда только появилось столько людей! Нас обнимали и целовали. Радостные, заплаканные лица горожан: «Свои! Родные!» Все смешалось вокруг: румяный каравай хлеба на ярком рушнике, цветы, смех, улыбки и крепкие объятия.

Возник митинг. Выступающих было много. Говорили бойцы, представители рабочих, крестьян, интеллигенции. Значит, готовился народ к этому, значит, жил надеждой на скорое освобождение. И ожил город. Широко распахнулись окна домов, открылись магазины и лавки, заполнились улицы народом. Над зданием бывшего дворянского собрания гордо вознесся в голубое весеннее небо красный флаг.


* * *

Граница продвинулась далеко на запад. Могилев, Минск и другие города и села снова стали советскими. Появились новые, нехоженые дороги и тропинки. Все приходилось начинать заново.

Демаркационная линия теперь граничила с землями панской Польши. Планы захвата Советской Украины и Белоруссии Пилсудский вынашивал заранее. С этой целью на границе белополяками часто устраивались провокационные вылазки и налеты на наши заставы. Сначала это были выступления небольших групп, с которыми гарнизоны застав справлялись без особого труда. Но однажды третья застава в районе Барановичей ночью была поднята по боевой тревоге. На границе отчетливо слышались выстрелы. Частые винтовочные залпы перемежались с длинными пулеметными очередями. У наших дозоров пулемета с собой не было. Значит, снова белополяки!

О переходе границы крупными силами легионеров я узнал в три часа утра и вскоре докладывал в Смоленск, где в это время находился главком Западного фронта.

Ответ был краткий: «Пока держитесь своими силами, через каждый час докладывайте обстановку. Помощь организуем немедленно».

Легионеры перешли границу силами до двух батальонов при поддержке нескольких пулеметов, установленных на тачанках. К полудню им удалось проникнуть на нашу территорию приблизительно на три-четыре километра. Третья застава отступала, неся ощутимые потери.

Боевые действия развивались стремительно. Личный состав заставы совместно с подоспевшими пограничниками из второго эшелона дистанции занял оборону на берегу небольшой речки. Легионеры уже дважды пытались ее форсировать, но оба раза им пришлось отступить. Тогда они подтянули трехдюймовое орудие и начали подготовку новой, третьей атаки. Увлекшись, белополяки не следили за своими флангами. Это и решило исход боя.

Подразделения, подошедшие на помощь пограничникам заставы, мы спешно направили в обход. Легионеры ничего не замечали. Зато наши на флангах заметили на той стороне границы не только конфедератки белополяков, но и стальные шишкастые шлемы немцев.

Кто-то из командиров, находившихся на нашем командном пункте, заметил:

— Товарищ комиссар, да ведь это немцы с поляками нам пробу устраивают. Проверить хотят, чего мы стоим.

— Сейчас, — говорю, — узнают, гады, да так, что не только им, а и чертям жарко станет.

От вышки немцев к атаковавшим легионерам бешеным аллюром летел верховой.

Успеет ли предупредить об окружении? Успел все-таки! Резкие команды словно встряхнули пилсудчиков. Готовившиеся к атаке солдаты стали растерянно оглядываться, многие повернули назад, орудийный расчет даже не дослал снаряда. Легионеры растерялись. И тут в действие вступил кинжальный огонь трех наших «максимов». Паника охватила белополяков. Она только ускорила их гибель. Из двух батальонов пехоты ни один солдат не вернулся обратно за границу. Дорого обошелся немецко-польским захватчикам эксперимент на границе.


* * *

Горячими днями было заполнено лето 1919 года у бойцов дивизии.

В коротких воспоминаниях всех боевых дел не перечислишь, а рассказывать о них надо. На героических примерах боевой деятельности первых пограничников воспитываются молодые солдаты и офицеры. Верю, что они свято будут хранить традиции советских чекистов, создавать которые выпала честь нашему поколению.


Анатолий Марченко. «Усилить пограничные войска коммунистами»

Ленинская забота об охране границы. Она предопределила первые шаги в создании органов, на которые возлагалась одна из важнейших функций молодого Советского государства, она на десятилетия вперед определила то направление, в котором развивалось военное наследие Ленина, посвященное строительству пограничных войск.

С первых дней создания пролетарского государства В. И. Ленин самое пристальное внимание уделял организации защиты социалистической Родины. Под его непосредственным руководством разрабатывались принципы охраны границ Советского государства, создавались пограничные войска.

Каждый ленинский документ, относящийся к проблемам защиты завоеваний социализма, охраны государственной границы СССР, вновь и вновь подтверждает величайшую мудрость Ленина, его гениальную прозорливость, умение выделить главное звено в цепи и принять необходимые меры для решения неотложных задач.

Один из ленинских документов — выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП (б) от 14 мая 1921 года, на котором присутствовал В. И. Ленин. Среди множества безотлагательных, архиважных вопросов слушался один особенно дорогой для нас, пограничников, — «Об охране границ». После традиционного протокольного «постановили» помечены буквами русского алфавита меры — мудрые, своевременные, решительные. Разработанные и принятые ради того, чтобы государственная граница республики была неприступной для наших врагов. Среди этих мер:

«в) Усилить пограничные войска коммунистами».

Удивительно лаконичная строка. И в этой строке — беспредельная вера Ленина в могучую силу, в громадный организаторский талант созданной им партии.

В одном из отчетов Политического управления Реввоенсовета республики говорилось:

«Будущий историк с изумлением отметит, что, стараясь предусмотреть шансы победы, ответственные лица иной раз считали более тщательно количество имеющихся налицо коммунистов, чем количество пушек и пулеметов».

Так и было: считали более тщательно количество находящихся в строю коммунистов…

Обобщая опыт гражданской войны, В. И. Ленин писал: «Как мы действовали в более опасные моменты гражданской войны?

Мы сосредоточивали лучшие наши партийные силы в Красной Армии; мы прибегали к мобилизации лучших из наших рабочих; мы обращались за поисками новых сил туда, где лежит наиболее глубокий корень нашей диктатуры».

«Сосредоточивали лучшие наши партийные силы в Красной Армии». Это же можно сказать и о пограничных войсках.

«Усилить пограничные войска коммунистами…»

Как восприняли теперь уже далекие наши предшественники ленинский наказ, волю ленинской партии?

Они были тогда молодыми. Но в их сердцах горел огонь Революции, а рядом с партийным билетом лежал мандат: «Направляется в пограничные войска».

Чтобы усилить их коммунистами. Чтобы сцементировать ряды защитников границы. Показать пример геройства и отваги. И если потребуется — отдать жизнь за Родину, но не пропустить врага.

Расскажу коротко о судьбах трех коммунистов, пришедших на охрану границы с путевкой Ильича.

В октябре 1920 года курсанта Первых пулеметных командных курсов Андрея Косюкова приняли в члены партии. Партийный билет вручил ему комиссар. Радостный и счастливый, смотрел Андрей на партбилет и, не удержавшись, спросил:

— А у товарища Ленина такой же? Комиссар улыбнулся:

— У всех коммунистов, товарищ Косюков, партийные билеты одинаковы. Такой же и у товарища Ленина.

Много позже, в Музее В. И. Ленина, увидит Косюков партийный билет Ильича и с особой остротой и волнением вспомнит слова комиссара…

Вскоре Андрея Косюкова и его товарищей, тоже коммунистов, вызвал к себе комендант Кремля Р. А. Петерсон. Когда они вошли в кабинет, навстречу из-за стола поднялся Ф. Э. Дзержинский.

— Недобитая контрреволюция поднимает голову, — сказал Феликс Эдмундович. — Нужно быть начеку. На вас, кремлевских курсантов-коммунистов, возложена самая ответственная и почетная задача — охранять Ленина. Оправдайте это высокое доверие партии!

С того дня коммунист Косюков стал назначаться на пост № 27.

Андрей часто слушал выступления Владимира Ильича, воспринимал его слова как наказ, которым определил свою жизнь на все дальнейшие годы.

После окончания курсов красный командир Косюков получил назначение в пограничные войска. Службу свою он начал в Петрограде. Затем, окончив Высшую пограничную школу, был назначен начальником заставы 4-го Шлиссельбургского отряда. И поныне на письменном столе Андрея Алексеевича лежит кусок гранита из фундамента той, первой в его жизни заставы…

На заставу Косюков ехал зимой. Сани, ныряя в снежных ухабах, несли его к Ладожскому озеру. Стояла ночь. Деревни, лежавшие на пути, дремали в синих снегах. Собачий лай сопровождал упряжку.

Сразу же за деревней, на полуострове, Косюков увидел одинокий дом с большой трубой. Из трубы струился дымок. С трех сторон лежало намертво скованное льдом озеро. Лишь изредка потрескивал лед. Граница…

В ту первую ночь на заставе Андрей Косюков долго не мог уснуть. Одолевали тревожные думы. Начинался новый период в жизни, суровый и романтичный.

Первая встреча с пограничниками заставы оказалась не слишком веселой.

— Как живете? — спросил Косюков у пограничников.

— Живем не тужим, — отозвался один.

— Скука смертная, да куда денешься, — добавил второй.

— А как со службой, с боевой и политической подготовкой? Какое отделение идет впереди, какое отстает?

Долгую, неловкую паузу нарушил командир отделения:

— Идем одинаково…

Так вот в чем дело… Вот почему застава тащится в хвосте. Косюков собрал командиров отделений:

— Равнодушию — смертный бой!

Вначале дело шло со скрипом. Не все слушались Косюкова: подумаешь, такой же молодой, как и мы.

Помог политчас. Проводил его Косюков. Тема — «Разгром барона Врангеля в Крыму».

Он рассказал бойцам, как воевал на гражданской, как видел в бою Фрунзе, как был ранен в жаркой схватке с белоказаками, как стоял на посту № 27, охраняя самого дорогого для пролетариев всех стран человека.

С первых дней своей жизни на границе Косюков нес бойцам животворную ленинскую мысль. Весь ушел в работу с людьми, помня ленинское: «Быть в гуще…» Нужно было сколотить бойцов заставы в единую семью.

Пограничная тишина в ту пору то и дело прерывалась выстрелами. Как-то местные рыбаки сообщили Косюкову, что моторка с незнакомыми людьми ходит утром к нашему берегу. Ночью пограничники устроили засаду. На рассвете из тумана вынырнула лодка. Приблизившись к берегу, нарушители заглушили мотор. Двое неизвестных в кожаных накидках приподнялись в лодке, нацелили фотоаппараты на наш берег. Все ясно! Пограничник Проскуряков скомандовал причалить к берегу. В ответ раздались выстрелы, взревел мотор. Лодка пустилась наутек. Пограничники открыли огонь. Шпионский замысел был сорван.

В другой раз пограничники задержали в деревне неизвестного и привели на заставу. Казалось, все в порядке: документы на имя инспектора финотдела. Но печать и подпись вызвали подозрение. Задержанного направили в отряд. И не зря: «инспектор» оказался диверсантом.

В пограничных стычках оправдывал звание коммуниста Андрей Косюков.

Упорный труд принес свои плоды: застава стала передовой. Ни один лазутчик не смог проскочить там, где границу стерегли ее бойцы. Пограничники-коммунисты помогли создать на селе комсомольскую ячейку, избу-читальню. Проводили беседы среди рыбаков. Ныть и скулить в «глуши» было некогда.

В день десятой годовщины ВЧК — О ГПУ Андрея Косюкова премировали собранием сочинений В. И. Ленина. Эти тома и поныне стоят на книжной полке в ленинградской квартире А. А. Косюкова.


* * *

Петру Орлову, молодому чекисту, Вельская уездная Ч К поручила «разгрызть крепкий орешек». Волость кишмя кишела дезертирами, сынками кулаков. Петр носился по уезду от сельсовета к сельсовету. Поднимал на ноги местных комсомольцев, раздавал листовки, выступал на сходках, вел горячие споры в крестьянских избах.

Приходилось рисковать жизнью. Объявил неделю добровольной явки, но главарь банды Моченый крепко зануздал дезертиров, не отпускал. Петр поехал в деревню, где расположилась банда. Его смелость ошеломила бандитов. Он говорил с дезертирами так искренне и так подкупающе горячо, что те не выдержали:

— Раз Советская власть прощает, пойдем с нею.

Тучи сгущались, саранчой лезли белополяки. Коммунисты взяли в руки винтовки. Шли жаркие схватки с белополяками, когда из Московской ЧК пришел запрос — выделить одного коммуниста. Выбор пал на Орлова.

В Москве сказали: пограничным войскам нужны коммунисты. Сам Ильич приказал.

Так чекист Орлов стал пограничником. Прямо с курсов, из Петрограда приехал он на границу. Должность звучала внушительно: комендант участка.

И прежде досыта хлебнул трудностей Петр Орлов, но здесь, на границе, нужны были стальная выдержка и стойкость. Участок большой, а люди наперечет. Из комсомола — одни начальники застав. Жили в землянках, там, где прежде стояли кордоны царской пограничной стражи. По-фронтовому чадили коптилки. Дырявые сапоги надевали лишь те, кто шел в наряд. Транспорт — конные волокуши. На них подвозили боеприпасы, дрова, сено, доставляли в ближайший медпункт заболевшего или раненого бойца.

Дел было невпроворот. Но Орлов не растерялся. Помогли старшие товарищи — коммунисты. Здесь, на границе, встретил Орлов своего бывшего преподавателя курсов Ивана Николаевича Хропова, почетного чекиста. Хропов и его помощники часто приезжали и в комендатуру, и на заставы, учили молодых командиров налаживать охрану границы, оперативную работу, связь.

Острова в Финском заливе были пристанищем вражеских лазутчиков. Контрабанда и шпионаж намертво переплелись между собой. Нужно было закрыть нарушителям все пути-дороги.

До Орлова наряды не выходили на лед Финского залива. Этим ловко пользовались лазутчики. Орлов изменил тактику. И не зря: вскоре на льду пограничники задержали необычный санный «поезд». Обнаружили с трудом: кони, впряженные в сани, были накрыты белым покрывалом, все сливалось со снежной гладью залива. «Улов» оказался богатый: гора золотых монет старой чеканки, сорок бидонов спирта, обувь, мануфактура, рыболовные сети, оружие. Выгрузили на заставе — целый магазин.

Позже, на другом участке, Орлов усилил охрану границы во время преследования двух диверсантов. Нарушителей схватили, отобрали у них пистолеты, патроны, две бомбы большой разрушительной силы, бикфордовы шнуры, яд, карты. Один из диверсантов оказался капитаном врангелевской армии Балмасовым, второй — внуком председателя государственного совета царской России Сольским.

Тревожное то было время на границе. Одна поисковая группа сменяла другую, вылавливая террористов, любыми способами пытавшихся пересечь границу.

Шли дожди. Лесные болота вспузырились ржавой водой. Бойцы очередной поисковой группы уже выбивались из сил, когда наконец увидели в мокрой лесной чащобе силуэты двух людей. Старший секрета выдвинулся вперед и скомандовал:

— Стой! Бросай оружие!

В ответ прогремели два выстрела. Старший секрета был ранен. Диверсант набросился на него, стараясь вырвать винтовку. Пограничник изловчился, штыком пригвоздил его к земле. И тут же упал без сознания на труп поверженного врага.

Старший секрета был коммунистом. Жаль, не запомнил Орлов его фамилии…

Пограничники закалялись в боях. А в перерывах между боями налаживали свой быт. И в этом запевалами тоже были коммунисты.

Решено было на свои средства купить радиоприемник. Собрали по пять рублей (немалая сумма, если учесть, что в те годы комендант участка получал 63 рубля). Приемник поставили в клубе. Соорудили высоченную антенну — она взметнулась выше леса, — чтобы «достать» Москву. Иа торжество приехали в клуб по два пограничника с застав, собрались местные жители. И тут произошел конфуз. Приемник молчал.

Связисты кинулись искать неисправность. Шли томительные минуты, часы.

И вдруг, мигом загасив разговоры и смешки, репродуктор возвестил:

— Говорит Москва…

Никогда не забудется, как замерли люди, перестали дышать, внимая голосу советской столицы. Потом пограничники и крестьяне долго ходили вокруг приемника, присматривались к нему, как к живому существу.

А первый автомобиль в пограничном отряде! Это был лучший агитатор за Советскую власть. Начальник отряда Фролов, бывший шофер старой армии, сам сел за руль. На автомобиле объехали все заставы и почти все деревни — там, где мосты и дороги позволяли проехать. Крестьяне убеждались: Советская власть крепнет. А кулачье провожало автомобиль злобными выкриками: «Антихрист на колесах!»

Много пережили, вынесли на своих плечах коммунист Петр Орлов и коммунисты его комендатуры. А было их всего одиннадцать.

Когда Орлова переводили с повышением на другой участок, пришли к нему на квартиру бойцы. Приказ о сдаче комендатуры был подписан, чемоданы уложены. Но секретарь комсомольской ячейки Коля Богачев сказал:

— Просим вас, товарищ командир, и жену вашу, Серафиму Степановну, в клуб.

Трогательное это было прощание. Клуб, полный бойцов. Простые, бесхитростные, душевные слова. И — грамота, написанная от руки самими бойцами…

Пройдут годы, по многим дорогам мира и войны пройдет Петр Павлович Орлов, член партии большевиков с апреля 1920 года, станет генерал-лейтенантом, многих заслуженных наград будет удостоен он, но как самую дорогую реликвию сохранит он эту грамоту — грамоту от первых пограничных бойцов.


* * *

Широко известно в нашей стране имя ветерана партии, Героя Социалистического Труда Василия Петровича Виноградова.

Будучи депутатом Петроградского Совета, Виноградов встречался с Владимиром Ильичем Лениным, с оружием в руках сражался за победу Великого Октября.

Василий Петрович Виноградов — один из первых пограничников молодой Советской республики. Еще 30 октября 1918 года ему был вручен мандат Революционного военного совета республики:

«Выдан сей Всероссийским Бюро Военных Комиссаров тов. Виноградову Василию Петровичу, являющемуся Военным Комиссаром 1-го округа пограничной охраны, в том, что ему предоставляется право пользования телеграфом, телефоном, прямыми проводами и всеми средствами передвижения и связи.

Предлагаем всем лицам и учреждениям оказывать тов. Виноградову Василию Петровичу полное содействие при исполнении им служебных обязанностей».

Военному комиссару 1-го округа пограничной охраны было всего двадцать три года.

В сборнике документов и материалов «Пограничные войска СССР, 1918–1928 гг.» более десяти документов подписаны Виноградовым. Первый из них — рапорт Управления 1-го округа пограничной охраны о положении в Эстляндии и принятии необходимых мер для усиления экономической охраны границы:

«Доносим, что комиссар округа выезжал в г. Нарву в Совет Комиссаров Эстляндской Трудовой Коммуны для выяснения вопросов о границах…»

Документ, подписанный начальником округа Акимовым и военным комиссаром Виноградовым, лаконичен. Но в нем очень емко и продуманно изложен анализ сложившейся обстановки и предложены меры, способствующие укреплению границы.

В первые годы после революции северо-западная граница, укреплять которую был послан Василий Петрович Виноградов, представляла особую опасность: она ближе всех границ была к Петрограду. Чрезвычайно сложной была обстановка на границе с Финляндией. В северных районах Советской республики готовились высадиться войска интервентов Антанты. Пограничникам приходилось в неимоверно трудных условиях вести борьбу с крупными отрядами белогвардейцев и белофиннов.

С началом военных действий на этом участке границы пограничные части были переформированы в 1-ю пограничную дивизию.

Из «Приказа командования 1-й дивизии пограничных войск о результатах боев и задачах, стоящих перед дивизией» от 7 мая 1919 года:

«…За время… операции как 1-м, так и 2-м полками проявлена стойкость, которая сохранилась, невзирая даже на лишения и многодневное пребывание в боевой линии без поддержки и смены, что указывает на высокое сознательное отношение пограничников к делу защиты Советской России и их дисциплинированность… Всем начальникам напоминаю, что для успеха в выполнении поставленной задачи необходимо каждому сверху донизу знать, как можно наиболее просто выполнить и достигнуть намеченную цель, то есть знать свой маневр, для чего требуется бдительность, знание своих подчиненных и противника, забота о тех, чья жизиь вверена начальнику, наличие связи с начальником и соседями, внутренняя сознательная дисциплина, стойкость в бою и сознание своего превосходства над противником».

Под приказом стоит подпись военного комиссара Виноградова.

Василий Петрович многое сделал для укрепления северо-западной границы. В частности, значителен его вклад в создание Финско-Ладожской пограничной флотилии, в которую входили два сторожевых корабля, буксир, два паровых и шестнадцать моторных катеров.

Только в один из сентябрьских дней 1921 года суда «Копчик» и «Коршун», входившие в состав этой флотилии, у острова Сескар в Финском заливе задержали одиннадцать катеров и шлюпок с иностранными агентами и контрабандистами.


* * *

Три судьбы коммунистов-пограничников. Три судьбы, за которыми — такие же судьбы многих бойцов партии, самоотверженно выполнивших наказ Ильича: «Усилить пограничные войска коммунистами».

Коммунисты усилили, сцементировали пограничные войска, увлекали за собой беспартийных, весь личный состав на ратные подвиги во имя защиты Родины.

Как прекрасная героическая симфония звучат с виду сухие строки документа, в котором как бы типизирован легендарный подвиг советских пограничников, оказавшихся в засаде на отрезанном басмачами участке границы. Приведем его полностью:

«Из истории боевой деятельности Фрунзенского пограничного отряда (не ранее июня 1928 года).

На второй день обороны Ойтала Воробьев направил красноармейца Камышана с донесением на соседнюю заставу Ишик-Арт. Камышан отлично выполнил боевой приказ. Получив донесение, начальник заставы Ишик-Арт смог не только послать группу пограничников на выручку товарищей, но и предпринять меры по укреплению боеготовности своей заставы. Одним из таких мероприятий был вызов на заставу пограничников с поста Кашка-Су для совместной борьбы с басмачами.

Получив приказ, семь пограничников во главе с Андреем Сидоровым выехали на Ишик-Арт. День стоял пасмурный, холодный, низко ползли белесые облака, закрывая горы. В ущельях поднимался туман.

За одним из поворотов тропинки пограничники неожиданно натолкнулись на засаду басмачей. «Шашки к бою!» — скомандовал Сидоров и первым ринулся на врага.

Сбив по пути еще три засады, пограничники были уже близко к цели, но неожиданно навстречу им попался большой отряд басмачей.

Рядом с тропой оказалась зимовка, срубленная из крепкой тяньшаньской ели. Здесь и заняли оборону пограничники. Они забаррикадировали дверь, заложили камнями окна, превратив их в бойницы.

Густой цепью приближались басмачи к зимовке.

«Сдавайся!» — кричали они на ломаном русском языке.

«По бандитам — огонь!» — скомандовал в ответ Сидоров. Заработал пулемет, затрещали винтовочные выстрелы. Больше десятка бандитов было скошено меткими выстрелами. Остальные отступили. Шесть раз бросались они в атаку, но безуспешно: пограничники дружно отбивали врага.

Наступил вечер. Басмачи уже больше не пытались атаковать, но и не собирались уходить. Окружив зимовку, они грелись у костров, угрожающе помахивая кулаками в сторону осажденных.

Вдруг со стороны Ишик-Арта донеслась перестрелка.

«Помощи ждать неоткуда, там тоже басмачи», — тихо произнес кто-то из бойцов.

«Так что же, сдаваться? — в упор спросил Сидоров и сам же ответил: — Пограничники никогда не сдаются! И нечего унывать! Ну-ка, Ватник, песню!»

Ватник уселся поудобнее и высоким голосом запел любимую песню пограничников. Ее подхватили бойцы, и широкая певучая мелодия вырвалась из зимовки, понеслась мимо вражеских костров и растаяла в вечерней прохладе.

…Восемь суток горсточка героев отбивала атаки озверелых бандитов. Восемь суток никто из пограничников почти не отходил от бойниц. Они похудели, обросли, но были полны решимости продолжать борьбу до конца.

На девятый день у них вышла вся вода. Боеприпасы были тоже на исходе: оставалось всего лишь три обоймы. Еще хуже было с питанием. Выезжая с поста, пограничники взяли с собой скудный запас сухарей, и каждое утро Сидоров выдавал по полсухаря на человека, но три дня тому назад и они кончились.

На рассвете десятого дня бандиты снова ринулись на штурм зимовки. Они шли с диким воем, стреляя на ходу, но зимовка молчала. Прижавшись к бойницам, пограничники ждали сигнала командира. И вот бандиты подошли совсем вплотную. Огонь! Редко затрещали выстрелы. Ни одна пуля не прошла мимо. И на этот раз басмачи вынуждены были отступить.

Через час они повторили штурм. Подобравшись к зимовке, враги стали стучать в двери прикладами и кулаками. Сквозь окна внутрь просунулись дула ружей. Зимовка наполнилась грохотом выстрелов и пороховым дымом.

Выхватив клинки, изнуренные голодом и жаждой, пограничники бросились в последнюю рукопашную схватку.

А снаружи басмачи забрасывали дымящиеся головни на сухую камышовую крышу зимовки.

Семь пограничников погибли в огне, но не сдались врагу. Перед смертью они испортили свое оружие, чтобы оно не досталось басмачам, и на пулеметном щитке написали: «Апрель 1927 года. Да здравствует коммунизм!» Ниже шли подписи: «Андрей Сидоров, Яков Бердников, Владимир Охапкин, Иван Ватник, Валерий Свищевский, Николай Жуков, Иосиф Шаган».

Погибшие пограничники были похоронены на заставе Ишик-Арт. В память о героях, отдавших жизнь за победу коммунизма, одной из среднеазиатских застав 21 мая 1974 года присвоено имя Андрея Сидорова.


* * *

Николай Островский писал: «Сталь закаляется при большом огне и сильном охлаждении. Тогда она становится крепкой и ничего не боится».

Так и коммунисты границы родились, выросли и возмужали в пламени и пороховом дыму и закалились как сталь.

И потому там, где по дозорной тропе государства идет пограничник-коммунист, — там обеспечена высокая бдительность, там никто не посмеет нарушить границу.

Коммунисты границы, правофланговые войск, твердой поступью идут по дозорным тропам Отчизны. Идут, чтобы образцово выполнять требования Основного Закона могучей Советской державы — Конституции СССР, надежно защищать социалистическое Отечество.

Прекрасно сказал о роли коммунистов Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев на XXV съезде нашей партии:

«Советские люди знают: там, где трудности, — там впереди коммунисты. Советские люди знают: что бы ни случилось, коммунисты не подведут. Советские люди знают: там, где партия, — там успех, там победа!»

Замечательные судьбы коммунистов границы подтверждают эти слова.


Юрий Ленчевский. По путевке Дзержинского

Год 1921-й. Паровозик, нещадно дымя, тащит к Москве набитый до отказа состав. Кого только нет в вагоне: крестьяне, боязливо прижимающие к себе холщовые мешки, беженцы с тощими котомками, красноармейцы, спящие в обнимку с винтовками, рабочие с черными от въевшейся металлической пыли ладонями…

Бурлит вагон. Тема для разговоров одна: Красная Армия сломала хребет интервентам, враг выброшен с советской земли. Но до полной победы еще далеко. Голод, разруха, безработица.

— Дайте срок, и этого «врага» сбросим со счетов, — басит пожилой рабочий.

— Сбросим, — недовольно тянет толстая тетка, словно в коконе упрятавшаяся в шерстяном платке. — Что лопать прикажете, товарищи красные? Разговоры о счастливой жизни?

— Ну, тебе, тетка, голод не грозит, — вмешивается молодой красноармеец с обветренным лицом. — Тебе, тетка, попоститься даже полезно, проживешь дольше.

Командир Красной Армии Лавровский лежит на верхней полке и прислушивается к перебранке. Вот опять звучит глуховатый голос рабочего. И столько в нем силы, убежденности, что в вагоне устанавливается тишина.

— Голод, — говорит он не спеша. — Да, голод, да, разруха. Прибавьте к этому недобитых бандитов, рыскающих по лесам, шпионов всех мастей, ползущих через нашу границу. Нелегко нам сегодня. Да, нелегко! А кто сказал, что новая жизнь начинается с медовых пряников? С наших рабочих рук она начинается. Мы сами кузнецы своего счастья. И это счастье в обиду не дадим никому. Наши руки крепко держат и серп, и молот, и винтовку…

«Крепко держат и серп, и молот, и винтовку». Хорошо сказал рабочий.

Стучат на стыках колеса вагонов, поскрипывают переборки. За окном морозная ночь. Тихо в вагоне. Посапывает усталый красноармеец; опершись на оконный косяк, спит рабочий…

Лавровский пытается закрыть глаза и не может. Завтра — Москва! Завтра — встреча с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. За что такая честь? Чем заслужил ее он, товарищ Лавровский?

Перед глазами проходят одна за другой картины жизни. Детство, юность…

Навсегда впечатались в память баррикады 1905 года на Пресне, события 1917 года. В числе питерских рабочих и солдату Лавровскому посчастливилось встречать Владимира Ильича Ленина на Финляндском вокзале, а позднее, в декабре 1918 года, уже как член Всероссийского комитета рабочих артиллерийских заводов, докладывал он вождю о положении дел в артиллерийской промышленности. Эти события осветили всю жизнь Лавровского. Молодой инженер-путеец понял, что неотделим от Коммунистической партии, и тогда же вступил в ее ряды. Какое бы задание ни дала ему партия, он с готовностью брался за его выполнение.

Совсем свежи в памяти последние события. Конец 1920 года. По Рязано-Уральской дороге в голодающую Москву идут с Волги нефть, хлеб, соль, рыба. А банды Антонова не дают покоя. Что ни день, то бандитский налет, диверсия. Бандиты разрушали железнодорожное полотно, устраивали засады, пытались грабить поезда, обстреливать бойцов охраны. Частям войск внутренней службы республики (ВНУС) доводилось участвовать в боевых операциях. Одна из них едва не стоила жизни Лавровскому, но горстке красноармейцев удалось без единого выстрела обезвредить несколько десятков антоновцев.

Мысли о предстоящей встрече с Железным Феликсом не давали заснуть Лавровскому.

Да, бил он банды Мамонтова, интервентов, командовал стрелковой бригадой, охранял от антоновцев Рязано-Уральскую железную дорогу. Но разве он один такой? Сколько было рядом славных парней! А на других фронтах?

Нет, не дает ответа на его вопросы короткий приказ: «Товарищу Лавровскому. Срочно прибыть в Москву к товарищу Дзержинскому».

Неприветливо встретила Лавровского Москва. Серые тучи плыли над столицей. Под хмурым небом стояли серые здания. Люди — в серых шинелях или довоенных обносках. Шальной ветер гонял по улицам города мусор. Морозный воздух обжигал лицо, сковывал губы, хватал за пальцы. Лавровский потер рукой застывший лоб, потрепал себя по щекам, но теплее не стало. Холодно, голодно…

С Павелецкого вокзала Лавровский пешком шел на Лубянку. И вот он в кабинете Дзержинского. Небольшая комната с одним окном во двор. Прямо против дверей — письменный стол с бумагами. За ним — в накинутой на плечи шинели Дзержинский. Феликс Эдмундович что-то писал. При появлении Лавровского Дзержинский отложил бумагу, внимательно посмотрел на вошедшего. Печатая шаг, Лавровский вышел на середину комнаты.

— Товарищ председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии, красном Лавровский по вашему приказанию прибыл!

Феликс Эдмундович встал из-за стола. Подошел к нему, пожал руку, мягко произнес:

— Садитесь, товарищ Лавровский.

Разговор начался непринужденно. Феликс Эдмупдович интересовался биографией, спрашивал, с какого года в партии большевиков, на каких фронтах пришлось сражаться за Советскую власть.

Дзержинский слушал очень внимательно. Свой рассказ Лавровский закончил описанием разговора в вагоне, повторил слова рабочего: «Наши руки крепко держат и серп, и молот, и винтовку».

Феликс Эдмундович согласно кивнул головой:

— В самую точку попал рабочий. Война окончена, но война продолжается.

Немного помолчав, Дзержинский спросил:

— Вы знаете, какое сейчас положение на границе?

— В общих чертах представляю…

— Граница сегодня — арена ожесточенной классовой борьбы. Империалисты, потерпев поражение в открытом бою, перешли к активнейшей тайной войне. Яростной войне против Советской власти, в которой о-ни не брезгуют никакими средствами.

Феликс Эдмундович встал с кресла и быстро зашагал по комнате.

— Ограждать страну от проникновения агентов международного капитала, их шпионов, организаторов восстаний, поджигателей, диверсантов; пресекать в корне попытки экономической контрабандой сорвать монополию внешней торговли — вот основные задачи, которые лежат перед пограничной охраной. — И неожиданно, повернувшись к Лавровскому, спросил: — Вы понимаете, какое ответственное задание поручает вам партия?

— Понимаю, Феликс Эдмундович, — ответил Лавровский, вставая. — Приложу все силы, чтобы оправдать доверие партии.

— Другого ответа от коммуниста я и не ожидал. — Дзержинский улыбнулся и добавил: — Поедете в Псков, начальником управления войск ВЧК по охране границы. Бывали в этих местах?

— Бывал, Феликс Эдмундович.

— Значит, будете работать в знакомой обстановке.

Феликс Эдмундович обрисовал положение на этом участке границы. Он говорил о методах ее охраны, об обучении войск стрелковому делу, специальной службе, о ликвидации в пограничных районах контрабандных групп и путей, по которым шли связи контрреволюционных организаций с зарубежными разведцентрами, высказал мысль о непрерывности охраны границы в пространстве и времени, о надежной связи…

Лавровский внимал каждому слову Дзержинского.

«Он говорит по-русски трудно, делает неверные ударения. Но как он говорит!» — подумал Лавровский, слушая Дзержинского.

В начищенных старых сапогах Дзержинский ходил по комнате из угла в угол, как, вероятно, когда-то ходил по камере. Лавровский уже освоился с обстановкой кабинета, осмотрелся. Простая, обычная комната. В ней только то, что нужно для работы: стол, этажерка с книгами. Позади стола на стене в плюшевой рамке фотография Розы Люксембург. Под фотографией — небольшой плакатик:

«Дорога каждая минута!»

А на этажерке с книгами в простенькой деревянной рамке фотография мальчика. «Сын», — догадался Лавровский.

Дзержинский говорил ровным, негромким голосом. Лавровский слушал и почему-то уже не замечал акцента в его речи.

Откашлявшись, Дзержинский продолжал:

— Опасная граница. Вас ждет много неожиданного и неприятного. Условия службы трудные, а наши возможности ограниченны. Нет элементарных житейских удобств. Служба пограничников проходит под открытым небом… Но мы должны закрыть границу на замок. Ни один вражеский лазутчик не должен проникнуть к нам. Перекроем связи контрреволюционных организаций с их зарубежными хозяевами. Это наша цель. Охраной границы займутся пограничники-чекисты. Да так, чтобы ни одна капиталистическая муха не пролетела через границу.

Дзержинский чуть улыбнулся, остановился посредине комнаты. Глянул своими пронизывающими глазами.

— С чего вы думаете начать? — коротко спросил он, засунув за ремень тонкую руку с сильными пальцами.

— Начнем с изучения устава. Бойцы должны… Дзержинский пришел на помощь Лавровскому:

— В первую очередь воспитайте из командиров и красноармейцев хороших, бдительных пограничников. И чувствовать они себя должны настоящими пограничниками-чекистами. Как можно скорее войдите в контакт с местным населением. Дела пойдут лучше. Пограничник должен не только бороться с контрабандой и диверсантами, но и помогать людям. Народу осточертела война — четыре года гнили в окопах, дрались с белогвардейцами и интервентами, а сейчас воюют с кулаками. Присматривайтесь к населению и находите настоящих друзей Советской власти. Опирайтесь на них. При этом нужно проявлять максимум терпения и находчивости. Обязательно завоюйте доверие и симпатии местных жителей: они прямые и надежные помощники пограничной охраны… Мы пошлем передовые силы на границу, и задача наших пограничников — активизировать бедняцко-середняцкие слои и всех сочувствующих Советской власти и тем самым цементировать единство народа, укреплять нашу Советскую власть. Дзержинский потер лоб ладонями, добавил негромко:

— Не рассчитывайте на легкую работу.

— Я к работе привык.

Дзержинский одобрительно кивнул. Поднялся. Его ладони снова оказались под ремнем.

— Помогать вам будем, хотя возможности наши ограниченны. — И, уже прощаясь, сказал: — Если возникнет необходимость — обращайтесь к нам за помощью. Не стесняйтесь.

Окрыленный ушел Лавровский от Феликса Эдмундовича. Хотелось работать, работать и работать…

Из Москвы Лавровский выехал прямо в Псков, где находился штаб, куда он направлялся.

И снова начались боевые будни. Недобитки белогвардейщины, контрабандисты, шпионы, террористы, кулацкие банды — весь этот сброд скапливался у границы. Вооруженные стычки разгорались, часто перерастали в бои. Не то что суток — часа не было спокойного. Напряженная охрана днем и ночью как тревога без отбоев. Граница утверждалась под треск пулеметов и взрывы гранат.

Жили бойцы на границе в шалашах, землянках, старых, сторожках. На ногах — лапти да обмотки. Валенки — редкость. Их выдавали только тем, кто направлялся на обход участков. С тяжелым заплечным мешком — боеприпасы, питание, — с трехлинейкой образца 1891 года отправлялись на службу пограничники.

Не забывал Дзержинский о тех, кого послал нести нелегкий дозор. Вот отрывок из письма Ф. Э. Дзержинского в ЦК РКП (б) с предложениями об улучшении материального положения войск ВЧК, написанного в сентябре 1921 года:

«…Положение вещей в связи с приближающейся зимой требует предпринятая срочных исключительных мер, направленных к немедленному удовлетворению одной из основных потребностей войск ВЧК — в обмундировании.

Проведение этих мероприятий является тем необходимее, если принять во внимание совершенно особые условия службы войск ВЧК и исключительно важное значение выполняемых ими заданий.

Непрерывная борьба с бандитизмом, охрана всех границ, выполнение всех заданий по борьбе с контрреволюцией, шпионажем, незаконным использованием транспорта и т. д. создают условия, равные службе в беспрерывной боевой обстановке, требующей усиленных занятий и энергии.

Условия службы по охране границ заставляют обратить на себя особое внимание. При распыленности и разбросанности небольшими по численности командами, постами и пикетами по всей линии границ, при лишенности зачастую вследствие особых условий службы элементарных житейских удобств, при несении службы под открытым небом при различных климатических условиях (сырые, болотистые места) невозможно допустить неснабженность красноармейцев шинелями и прочими самыми необходимыми предметами…»

А враги изощрялись в провокациях, не пренебрегали никакими средствами в достижении своих черных замыслов.

В начале 1922 года на участке границы в районе Ниншозера, где находилось всего восемь пограничников, на дозор внезапно напала многочисленная банда белофиннов. Пограничники во главе с командиром отделения Сергиенко заняли оборону. После ожесточенной перестрелки, завершившейся рукопашной схваткой, бандиты, потеряв двадцать человек, бежали за кордон.

Подобные эпизоды на границе в те годы случались нередко. Пограничники же никогда не боялись вступить в бой с противником даже в том случае, когда силы врагов значительно превосходили наши.

Один из диверсантов преодолел границу с помощью воздушного шара на двадцатиметровой высоте при попутном ветре. Бывало и так, что шпионы и диверсанты ложной провокацией отвлекали силы пограничников на одном участке границы, а основная их группа прорывалась через другой.

Не унимались и контрабандисты.

Однажды через пункт проезда репатриантов проезжали беженцы. Документы в порядке: крестьянская семья возвращается в свои края. На подводах огромные сундуки, окованные блестящим металлом. А металл-то оказался золотом. Затея контрабандистов не укрылась от бдительного глаза пограничников. «Беженцы» заметили, что их хитрость не удалась, и выхватили оружие. Быстро справились бойцы с «мирными» репатриантами.

Не раз пытались закордонные радетели «выправить» границу в свою пользу: выходит утром командир проверять службу нарядов, а пограничный столб «переехал» на несколько сот метров в нашу сторону.

Пограничники быстро научились разгадывать хитрости врагов. Приспособились использовать в службе подручные средства. Пустые консервные банки на колючей проволоке — сигналы о проникновении нарушителей, для связи постов — шестовой «телеграф», собаки. Такими были первые технические средства и первые помощники первых пограничников. Собак на службу бойцы стали брать стихийно. Самых обыкновенных, необученных. Ценилось у них такое качество, как чутье. И собаки помогали пограничникам. В бригаде Удалова открыли школу дрессировки. Нашли специалистов. Дрессировка шла по простой схеме: брать след, не принимать пищу от чужих, замирать по команде и сигналам.

— Наши пограничники были не только хорошими бойцами и разведчиками, они оказались и прекрасными строителями, — вспоминает Борис Вячеславович Лавровский. — Русский рабочий и русский крестьянин сызмала привык держать в руках топор и молоток. Руками наших пограничников были построены казармы, здания застав и постов. Их золотые руки сработали все необходимое оборудование для пограничных застав. Мы охраняли границу, благоустраивали свой быт и одновременно напряженно учились. Стрельба, рукопашный бой, следопытство, маскировка, спорт и обязательно ежедневная громкая читка газет и книг — не так уж и много среди нас было грамотных. Учились, памятуя слова Дзержинского: «Чекист — командир и политработник, служащий примером преданности делу рабочего класса, передающий свои знания младшим товарищам, неустанно пополняющий собственные познания, чтобы лучше справиться с порученным делом, помнящий всегда, что он слуга рабочего класса и представитель боевого органа диктатуры пролетариата, — вот каким хочет видеть вас партия и Советская власть».

Каждый пограничник в те суровые годы знал об открытом письме политсекретариата войск ВЧК ко всем пограничникам — знал и следовал ему:

«Ты грамотен? — грамотными должны быть все…

Каждый, наконец, должен понять простую истину: чтобы победить, нужно учиться.

В минуту отдыха идите в клуб, школу, читальню, библиотеку. Красная пролетарская газета, книга — это снаряды, которые взорвут все преграды на фронте просвещения и заставят успокоиться наших врагов.

Пусть они знают, что красный пограничник силен не только своей винтовкой, но силен также и сознанием быть всегда верным своему рабоче-крестьянскому делу.

Кто не борется на фронте просвещения, тот есть изменник Коммунистической революции и победы рабочих и крестьян…

Да здравствует просвещение — наша сила и мощь!»

И пограничники охраняли границу и одновременно учились. Иногда до трети личного состава застав попеременно почти на месяц выезжало в учебные центры. Бойцы совершенствовались в стрельбе и пограничной службе. Не забывали и о спорте. Устраивались легкоатлетические кроссы, соревнования по плаванию, верховой езде, владению азбукой Морзе…

День пограничника-командира был заполнен до предела. Служба и служба. Учили бойцов и учились сами. А еще ликбез на заставе, помогали коммунистам деревни. Связь пограничников с местным населением, с бедняками приносила свои плоды. Пограничники помогали населению, а народ помогал пограничникам: местные жители участвовали в задержании, обезвреживании нарушителей, контрабандистов, шпионов, диверсантов.

Так на деле осуществлялось единение народа со своими защитниками, осуществлялось завещанное Ф. Э. Дзержинским — выдающимся организатором охраны Советского государства.


Николай Норейко. В борьбе с басмачеством

Память не всегда бывает услужливой: наступает время, когда из нее и маковой росинки не выжмешь. Дневников мы не вели, не до того было, да многие из нас и грамоте-то учились в боях. Сейчас даже в литературе о тех днях все реже встречается слово «ликбез». Это и понятно: теперь неграмотных нет. Нынешней молодежи оно мало о чем говорит, а в дни нашей юности слово «ликбез» произносили с уважением наряду с такими словами, как винтовка, патроны, хлеб, вода. Как свидетельствует М. В. Фрунзе, среди призванных в Красную Армию бойцов рождения 1901 года грамотных было не более 20 процентов.

А время неумолимо. Все меньше остается тех, кто участвовал в событиях, о которых я хочу рассказать, все меньше возможностей заполнить белые пятна того времени с достоверностью, подтвержденной живыми свидетелями. Оставшиеся в живых должны рассказать все, что они помнят о тех днях. На обломках царской России поднималась Россия Советская. Внутренняя и внешняя контрреволюция терпела крах. Англо-американские империалисты особенно страшились утверждения Советской власти на бывших окраинах Российской империи. Еще бы! Они знали, что означает победа идей Октября. Ведь рядом Индия — жемчужина в британской короне, рядом Иран с его богатейшими запасами нефти.

Нет такой подлости, коварства, низости, которые не были бы использованы врагами для отторжения территорий Средней Азии и Казахстана от Советского государства. Они действовали по принципу «для достижения цели все средства хороши».

А обстановка к этому располагала. Огромный край, долгое время оторванный от центра России фронтами гражданской войны, к описываемому периоду почти не имел связей даже с центрами Советского Туркестана. В труднодоступных горных пространствах Тянь-Шаня, Памира, Копет-Дага, в пустынях Каракум и Кызылкум владычествовали ханы и беки, родовые сердары, хакимы, мюхердары, амлекдары, муллы и ишаны. В своих владениях они были полными властителями и безнаказанно распоряжались имуществом, жизнью и смертью простых людей.

Трудящиеся массы — дехкане и скотоводы-кочевники — жили в средневековом угнетении. Грамотных, по официальной статистике, было не более одного процента, да и этот процент падал на духовенство. Любая живая мысль подавлялась. Все было подчинено требованиям корана, адата, шариата.

В этих условиях руками местных феодальных реакционеров и духовенства, люто ненавидевших Советскую власть, американо-английской агентуре и зависевшим от империализма реакционным кругам Турции, Ирана, Афганистана удалось спровоцировать басмачей к выступлению.

Потерпев сокрушительное поражение в открытой интервенции, враги ничего не жалели для поддержания басмачей. Они давали им оружие, деньги, присылали военных инструкторов и руководителей. Делать черное дело врагам помогало и то обстоятельство, что государственная граница с Ираном, Афганистаном и Китаем протяженностью в тысячи километров не охранялась. Выполнявшая эту обязанность царская пограничная стража частично была разгромлена, а в большинстве своем разбежалась.

В первое время Советская власть ничего не могла выделить для охраны далеких и тяжелых участков границы. Все силы приходилось отдавать фронтам гражданской войны, борьбе с иностранной интервенцией.

К 1921 году положение молодой социалистической республики в центральных районах России, да и в городах Средней Азии, стало достаточно прочным, и настало время взяться за полную ликвидацию басмачества. Для этого необходимо было прежде всего закрыть границу, потому что главной питательной средой басмачества были внешние империалистические силы. В гуще народных масс оно уже стало терять доверие, а притягательные идеи Советской власти все больше и больше овладевали умами людей даже в самых глухих уголках края.

После организации штабов войск ВЧК мы начали формирование пограничных частей, которые создавались из войск внутренней службы, частей и соединений из состава РККА.

Весной 1921 года решено было в первую очередь закрыть Ферганский участок границы с Китаем, чтобы изолировать басмачество этого района от прямой английской помощи из Синьцзяна (Кашгара) и из Афганистана и Индии через Памир.

В то время я был инспектором штаба войск ВЧК и в качестве его представителя принимал от полевых частей 9-ю бригаду Красных коммунистов. Из этой бригады сформировали 2-ю Отдельную пограничную бригаду и отдельный Памирский отряд. Командиром бригады был назначен В. Г. Гостев — член партии, бывший офицер старой пограничной стражи.

Назначение на должность комбрига Василия Георгиевича Гостева, светлая память о котором навсегда сохранится в сердцах ветеранов, его соратников, было большой удачей. Беспредельно преданный Советской власти, мужественный, он хорошо знал пограничную службу, азы которой многие из нас тогда только постигали. Под его умелым руководством были проведены все операции по восстановлению границы на этом участке; он много потрудился над разработкой службы пограничной охраны и не случайно позднее был одним из авторов первого устава пограничной службы.

Формирование первых пограничных частей в Ферганской долине проходило в исключительно сложной политической обстановке и затянулось далеко за середину лета.

Ферганская долина с давних пор была предметом особых вожделений английских империалистов. Происшедшая революция не охладила пыла захватчиков. Озлобленные враги делают ставку на басмачество, пытаясь выдать его за движение народное, чисто внутреннее, стремящееся освободиться от большевизма. Создаются многочисленные басмаческие банды — от пятисот до тысячи всадников. Командуют ими курбаши — бывшие феодалы, придворная ханская знать, а часто и самые обыкновенные бандиты.

В районе городов Ош, Андижан, Джалал-Абад в те дни бесчинствовали крупные банды курбашей Юнусали, Казакбая, Ахматпалвана, Юлчи, Парни, Тюряджана и многих других.

Долго в секрете цель наших приготовлений нельзя было удержать, потому что выполнить намеченное без участия местного населения конечно же не представлялось возможным, а у главарей шаек в городах и селениях находились свои люди. Формирование 2-й бригады и Памирского отряда проходило в условиях изнурительной борьбы.

В нашей литературе, особенно художественной, борьба с басмачеством нередко изображается как беспрерывная серия кавалерийских атак незначительных по численности красноармейских отрядов на огромные банды басмачей. Иные авторы с упоением описывают, как красные конники на бешеном галопе атакуют, а бесчисленные массы басмачей в полосатых халатах, посеченные шашками, падают или сдаются.

Нет, не так просто и легко давались победы. Мы вторгались в старый мир, несли новое, непонятное для отдельной части населения. Некоторые люди еще шли на поводу у своих коварных и безжалостных «авторитетов». Вечная борьба с нуждой, голодом, холодом наложила на них, казалось, неизгладимую печать апатии, безразличия. Слепая вера и преданность обычаям, установкам шариата делали простых людей послушным оружием в руках курбашей. И пока они не разобрались, что к чему, трудно нам было…

У курбашей не было недостатка в военных инструкторах. При них находились и набившие руку на войне бывшие белогвардейские офицеры, и английские эмиссары. А рядовой басмач, пока у него не открылись глаза, дрался упорно.

Правда, друзей у нас становилось все больше, но в условиях жесточайшего террора они не всегда могли помочь нам.

Главной базой формирования Ферганской группы пограничных войск был избран небольшой в то время городок Огд. Выбор пал на него не случайно. В городе высоченная Сулейман-гора — идеальнейшая позиция для обороны и самой природой устроенный наблюдательный пункт. Беда состояла в том, что железная дорога тогда доходила только до станции Кара-Су. Снаряжение, оружие, боеприпасы и продукты питания доставлялись с этой станции в Ош гужевым транспортом. Басмаческие банды, стремясь помешать нам, а при возможности и захватить город (такие попытки предпринимались не раз, и были случаи, когда нам приходилось отстреливаться из помещения штаба бригады), держали нас под постоянным наблюдением.

Поездка из города на станцию и возвращение назад проводились как самые настоящие боевые операции. Два раза в неделю на площади собирались все, кому требовалось ехать на станцию Кара-Су. Формировался караван, выделялись прикрытия, разведка, головная и тыловая походные заставы, боковые охранения, и «оказия» двигалась в путь.

Двадцать два километра надо было пройти засветло. На полпути, у Кашкар-кишлака, как правило, начиналась перестрелка, переходившая иногда в бой. Дойдя до станции Кара-Су, отряд сопровождения совместно с гарнизоном станции обеспечивал охранение и погрузку в поезд, а затем организовывал колонну для следования в Ош. На обратном пути все повторялось вновь. И так из месяца в месяц, по два раза в неделю. Часто возвращение в Ош завершалось похоронами командиров, бойцов и мирных жителей, погибших от рук бандитов.

Формирование отрядов проходило с неимоверными трудностями, но надо было спешить: надвигалась суровая зима, которая, как это бывает в горах, поставила бы перед нами новые сложные задачи.

Наконец в начале августа первая советская Памирская экспедиция двинулась в путь… Немало написано о путешествиях в пустыни Центральной Азии и другие места. Мы отдаем дань глубокого уважения первопроходцам — Пржевальскому, Семенову-Тян-Шанскому, супругам Федченко, Северцеву. В успешном завершении нашего похода есть и их заслуга. Но нам было не легче, а, может быть, труднее. Значение нашей экспедиции особое. Первопроходцы изучали и описывали край, его природу, а мы шли туда переделывать жизнь. А старая жизнь не хотела уходить добровольно, она огрызалась, стреляла в нас, разрушала мосты — словом, делала все, чтобы мы не смогли пройти. В остальном Памир оставался таким же, каким его впервые увидели Федченко и Северцев. Ни ханская, ни царская власть палец о палец не ударили для улучшения там жизни людей.

Памирский отряд в 300 человек, разбившись на заставы, со всеми припасами на годичный срок должен был пробиться и остаться на Памире, чтобы прикрыть границу. Через Алайский и Заалайский хребты до самого Памира его с боями провели два кавалерийских полка полевых частей и усиленный отдельный батальон войск ВЧК в 860 штыков.

Отряд прошел через Гульчу, кишлак Суфи-Курган и далее к границе, оставив в ряде мест пограничные заставы, создав тем самым преграды на путях движения басмаческих шаек и лишив их возможности беспрепятственного ухода за кордон и прорыва оттуда. Эти мероприятия способствовали ликвидации басмачества.

В ожесточенных боях под Кызыл-Коргоном, перевалом Талдык и у Ольгина луга нашим отрядам удалось нанести басмачам столь значительный удар, что они оказались как бы парализованными и большого организованного сопротивления не смогли оказать. Поэтому дальнейший переход через Алайскую долину и Заалайский хребет был менее трудным.

По Памиру пограничный отряд двигался уже без сопровождения. 300 героев-чекистов впервые в истории встали на охрану государственной границы на самом сложном и важном участке в Средней Азии. Встали там, где им было приказано, и стояли стойко, насмерть.

Первая советская Памирская экспедиция сыграла немалую роль в дальнейших событиях и особенно в становлении Советской власти в этом крае.

Население края впервые весомо и зримо ощутило, что такое власть Советов. У людей стала спадать пелена с глаз, исчезла рабская покорность перед извечными угнетателями. Росли ряды наших друзей, они увидели Советскую власть, которая сумела пробиться в считавшиеся недоступными районы и сбить с них оковы. Это был главный политический результат экспедиции.

Не менее важен и ее военный итог. Памирский участок государственной границы впервые был занят и закрыт советской пограничной охраной. Это затрудняло прямые и косвенные связи басмачей с иностранными покровителями.

Укрепление Советской власти на Памире привело к расколу киргизского басмачества. Значительная часть киргизов, возглавляемая Кадырбеком Камчибековым и Джамшитом Карабековым, не только безоговорочно перешла на сторону Советской власти, но и вступила в вооруженную борьбу с басмаческими главарями — Муэтдинбеком и Джаныбеком. Это также сыграло немаловажную роль в развертывании последующих событий.

Однако общая обстановка в Ферганской долине все еще оставалась напряженной и сложной. Открытая государственная граница с Китаем на Нарынском направлении означала, что беспрепятственное снабжение басмаческих банд, занимавших предгорные районы долины, оружием, боеприпасами и прочими предметами военной необходимости продолжалось. Все чаще среди трофеев, добытых нами в боях, стали встречаться новенькие английские одиннадцатизарядные винтовки, немецкие маузеры.

Для того, чтобы занять и остальные участки ферганской границы, надо было разгромить басмаческие банды в предгорных районах, так как выставлять пограничные посты и заставы в басмаческом окружении означало посылать их на верную гибель.

В горах владеющий коммуникациями, которые проходят по долинам рек, ущельям, перевалам, господствует и над всей окружающей местностью. Было решено овладеть важнейшими путями сообщений в предгорьях, разместить там усиленные отряды, а затем разгромить басмаческие банды и очистить от них всю Ферганскую долину. Решение это настойчиво начали претворять в жизнь. И результаты наших действий сказались довольно быстро. Басмаческие шайки стали чаще попадать под совместные удары отрядов, занимавших коммуникации, вражеские банды мельчали, разбегались.

Большим ударом для басмачества явился декрет правительства об амнистии добровольно сдавшихся. Мы старались довести его до сведения всех рядовых басмачей через наших агитаторов, через членов семей басмачей в кишлаках. Действие декрета не замедлило сказаться. Начали сдаваться сначала небольшие группы, а затем и целые отряды и банды.

Борьба с приграничным басмачеством была частью общей борьбы Советской власти и ее вооруженных сил в Туркестане, Бухарской и Хивинской народных республиках. Правительство Туркестанской республики уделяло огромное внимание единому плану, объединению всех усилий. С этой целью в Ферганскую долину приезжал главнокомандующий С. С. Каменев. С этого времени борьба с басмачами еще более активизировалась.

Экспедиция в горы Тянь-Шаня под руководством известного в те годы в Фергане командира бригады товарища Кужело, чеха по национальности, дала замечательный результат. Объединив под своим командованием киргизские отряды Джамшита Карабекова и Кадырбека Камчибекова, комбриг Кужело зажал многочисленную банду курбаши Муэтдинбека в Кичик-Алае. Не имея выхода, пытаясь соединиться с долинными отрядами курбашей, Муэтдин-бек спустился с гор в район Науката и попал в подготовленный для него капкан. В жестоких боях он был окончательно разбит и с остатками шайки сдался. Другой крупный феодал, Джаныбек Казы, не стал дожидаться своей очереди и со своей бандой откочевал в Синьцзяи.

Так в 1923 году стало возможным окончательно закрыть и этот участок государственной границы. Все крупные банды в Ферганской долине были разгромлены.

Как и везде, огромную роль в борьбе с басмачеством в этом районе сыграли органы ВЧК. Особый отдел города Ош под руководством товарища Колосова развернул активную работу среди населения прилегающей части Ферганской долины и многих горных районов. В результате умелых, мужественных действий чекистов органы власти имели своевременное и ясное представление о составе басмаческих банд, их пособниках, связях и намерениях.

Еще несколько лет продолжалась борьба с закордонными бандами — осколками разгромленного басмачества и белогвардейщины. Но все меньше и меньше оставалось желающих подставлять свою голову под пули и клинки красных пограничников.

Одновременно с разгромом басмачей в Ферганской долине и на Алае крупные операции против вражеских банд проводились в Восточной Бухаре. Тысячные банды Ибрагимбека, муллы Абдукахара, Устанбека и других, неся большие потери под ударами наших полевых частей, тоже начали мельчать. Настало время закрыть государственную границу и по Амударье и Пянджу.

Командование войск ВЧК Туркреспублики, учитывая, что 2-я Отдельная пограничная бригада на Ферганском участке свою главную задачу выполнила, решило перебросить ее на афганскую границу. Весь состав 2-й Отдельной пограничной бригады, получив на усиление 1-й Оренбургский отдельный кавалерийский дивизион и 13-й Отдельный кавалерийский эскадрон, был переведен в город Термез. Командование поручило мне снова включиться в боевую жизнь бригады, помочь ее реорганизации и занятию нового участка границы.

К этому времени мы уже накопили богатый опыт в борьбе с басмачеством в Ферганской долине. Но перед командиром бригады В. Г. Гостевым и его соратниками жизнь ставила много вопросов, связанных с организацией пограничной охраны, снабжения, установлением контактов с местными советскими органами и населением. Не решив их, нельзя было выезжать на границу.

На совещании договорились, что В. Г. Гостев останется в Термезе, а я во главе отряда в составе 1-го Оренбургского отдельного кавалерийского дивизиона и 13-го отдельного кавэскадрона пройду вдоль государственной границы.

И снова поход. Марш за маршем в июльское пекло. В густых тучах желтой пыли двигались мы вперед. В непрерывных стычках с басмачами обследовали местность, стоянки царских пограничных страж. Находили только развалины, заросшие бурьяном и тугаями когда-то цветущие поля дехкан, разрушенные кишлаки.

Трудно было, очень трудно. Но задачу надо выполнять. На местах старых пограничных страж оставляем посты силой до взвода. Идем дальше. По численности отряд уменьшается, а наскоки басмачей продолжаются. А идти надо. Однако, много раз проученные нами, они начинают нас бояться, пытаются кусать исподтишка и издалека. В такой обстановке мы дошли до кишлака Пархор, где должны были обосноваться штаб и ядро отряда. До стыка с Памирским отрядом не занятой нами границы оставалось 250 километров по высокогорной труднодоступной местности. Поставленную перед нами задачу — закрыть государственную границу и на этом участке — мы выполнили, басмачество было отрезано от своих баз за рубежом.

В это время полевые части начали окончательный разгром басмачества по всей Восточной Бухаре. Басмачи пытались укрыться и отсидеться за рубежом, но на границе их теперь встречали огнем чекисты-пограничники. Шли почти ежедневные бои с превосходящими силами противника. Тяжелым был этот первый год службы на границе. Половина людей страдала от малярии, но с бандитами сражались вместе со здоровыми и больные, и раненые.

В почти непрерывных боях, в дозорной службе выковывался у бойцов и командиров суровый характер, вырабатывались решительность и смелость, наблюдательность и бдительность, боевая дружба, взаимная выручка и преданность Родине. На героических делах первых бойцов-пограничников стали складываться боевые традиции погранохраны.

С границей я так и не расстался. Еще 35 лет прослужил в пограничных войсках Средней Азии. На моих глазах развивались и крепли боевые традиции, закладывавшиеся в первые дни и годы, вырабатывались опыт, пограничная доблесть, выковывались чудесные кадры. Из рядовых пограничников вышло много офицеров и генералов, некоторые в ходе Великой Отечественной войны доблестно командовали полками и дивизиями. Сегодня дети их и внуки стоят на страже рубежей Отчизны.


Иван Петров. Особое задание[2]

Шел 1924 год — седьмой год республики Советов. Утихли сражения на фронтах гражданской войны. Но мир никак не устраивал внутреннюю и внешнюю контрреволюцию. Без устали плелись сети заговоров.

Органам государственной безопасности удалось проникнуть в контрреволюционную организацию, ставившую целью свержение Советской власти, взять ее под контроль и на протяжении ряда лет руководить ею.

Для этой цели на советско-финляндской границе было создано «окно», через которое осуществлялся «нелегальный» переход за рубеж и на территорию СССР.

О том, как все это происходило, я и хочу рассказать.


* * *

В кабинете полномочного представителя ОГПУ по Ленинградскому военному округу Мессинга собрались его заместитель Салынь, добродушный, немногословный чекист; темпераментный, горячий до резкости начальник отдела полпредства Шаров и я, начальник кордона на советско-финляндской границе, отозванный с краткосрочных курсов.

— На вас мы возлагаем большие надежды, — после обсуждения предстоящей операции сказал Мессинг. — Самое трудное — это на время стать другим человеком. Свою роль вы должны сыграть лучше любого актера. Ваша ошибка может стоить жизни вам и товарищам. Вы — начальник кордона. И в глазах своих подчиненных, пограничников, должны оставаться им. Не дай бог, если они уличат вас в двойной игре! Если провалитесь, в лучшем случае мы уберем вас с границы, может быть, даже на время изолируем. Но это в лучшем случае. Может быть и другое: узнав об «измене», пограничники могут пристрелить вас.

Внимательно слушал я эти суровые слова. Да, предлагаемая работа была не из спокойных. Кто знает, сколько придется играть роль двуликого Януса? Одно дело участвовать в подавлении кронштадтского мятежа, носиться в лыжном отряде Тойво Антикайнена, преследуя белофиннов. Там было просто: враг известен, а рядом локоть товарища. А здесь? Даже друг может послать в тебя пулю…

— Что такое «возвращенцы», — продолжал наставлять Мессинг, — известно. Постарайтесь зарекомендовать себя таким же. Это будет первый козырь. Убедите финских контрразведчиков в желании вернуться в родную Суоми, просите их разрешить бежать в Финляндию. Откажут наверняка. Такие нужны им здесь, на границе. Но лучшим пропуском, лучшей аттестацией для будущих «друзей» будет связь с контрабандистами. Но, устанавливая с ними контакт, не мельчитесь. Ищите только тех, кто контрабандой прикрывает свое истинное занятие — шпионаж…

До глубокой ночи затянулся разговор. Установили, кто будет знать о моем задании. Договорились о номере телефона, по которому я, будущий комендант «окна», буду сообщать Мессингу о движении нужных людей через границу и получать указания. Определили круг лиц, в обязанность которым вменялась моя безопасность в нашей среде.


* * *

Напутствуемый наставлениями Мессинга и его заместителей, я направился на кордон.

Государственная граница. Ее линия ясно видна только на картах. На месте все значительно сложнее. Она извивается по буеракам, пробирается сквозь непроходимый лес, рассекает на части реки и озера, взбирается по горным кручам.

Стремительны и быстры холодные воды реки Сестры. Она — граница. Ее водная гладь — отличная дорога для лесосплава. Стоял конец апреля. По реке пошел лес. В соответствии с действовавшим соглашением финские сплавщики имели право переходить на советскую территорию, если бревна, оторвавшись от плотов, выбрасывались на наш берег.

В первый же день по прибытии на границу я медленно шел вдоль берега реки. Глаза зорко всматривались в плотогонов, настороженный слух вбирал доносившиеся с реки разговоры. Как уроженец Финляндии, я отлично знал финский язык. Вдруг послышался хруст сухого валежника. И я тут же заметил человека, уходящего в сторону от границы.

— Стой! — резко крикнул я, догнав нарушителя.

— Финн я, — ответил тот. — Плотогон.

— Вижу, что плотогон. Но почему так далеко ищешь свои бревна от берега?

— Начальник, не задерживай меня, пожалуйста, — просительно проговорил нарушитель. — Я рабочий, а власть в вашей стране — рабочая. Отпусти с богом.

На глазу у задержанного заметно выделялось бельмо. «Косой!» — вспомнилось вдруг. Эта кличка говорила о многом. «Ты такой же плотогон, как я — турецкий падишах, — рассудил я. — Контрабандист ты и отчаянный до дерзости проводник финских агентов. Ты-то мне и нужен».

— Хорошо, — подумав немного, тихо сказал я, — как человек человека я тебя понял. Но пойми и ты меня. Я финн. А к нам здесь относятся настороженно. Тяжело мне здесь. Учился в академии, выгнали. За что — неизвестно. Сегодня я начальник кордона, а кем буду завтра? Уволят, чувствует мое сердце — уволят! Куда податься? Нет ни денег, ни специальности…

Косой, услышав про деньги, встрепенулся, и его здоровый глаз блеснул радостным огнем.

«Попался! — обрадовался я. — Клюнул на самую простую приманку!»

— Денег нет, говоришь? — сказал контрабандист. — Это дело поправимое. Деньги будут. Большие! Ты поможешь мне, я — тебе. Договорились?

— В чем будет заключаться моя помощь?

— Это совсем несложно. Я доставляю контрабандные грузы на твой участок. Ты обеспечиваешь свободный переход через границу и помогаешь найти покупателей в Ленинграде. Выручка, как и риск, поровну. По рукам?

Когда сделка была заключена, Косой начальственным голосом проговорил:

— Запомни: место наших встреч — изгиб реки у старой лесопилки. Знак вызова на переговоры — косо воткнутая палка около куста. И чтобы никаких хвостов!

Я согласно кивнул.

На Гороховой улице мое сообщение встретили в штыки.

Шаров был в бешенстве:

— Кто тебе дал право без согласования с Мессингом принимать такие решения! Ты что, хочешь в самом начале завалить дело? Ишь выискался доморощенный контрабандист! А подумал ли ты, дурья голова, что Косой может устроить тебе здоровенный подвох?

В кабинет вошел Мессинг.

— Что за шум? Докладывайте.

Внимательно выслушав мой рассказ о знакомстве с Косым, Мессинг заметил:

— Про академию — лишнее. Вдруг проверят? Нельзя допускать таких оплошностей. Учтите на дальнейшее. Выходите с Косым на встречи, но только постарайтесь отказаться от разных кружев и пудры, которые он предложит, а требуйте детскую одежду. Если договоритесь — можете отправлять в детдом имени Урицкого.


* * *

Покачиваясь в такт движению, стоят в вагоне бидоны с «молоком». Около них крестьянин. У пассажиров не могут возникнуть подозрения: первые утренние поезда всегда доставляют в Ленинград молоко. На Финляндском вокзале оставляю попутчика у бидонов, а сам спешу к телефону и вызываю «покупателя». Тот не заставил себя долго ждать и, погрузив бидоны на машину, исчез в шумном городе.

Через пару часов «покупатель» вернулся, вручил финские деньги — сумму, достаточную для того, чтобы рассчитаться с Косым.

Однажды к условленному месту встреч вместо Косого пришел хорошо одетый господин. По тому, как он держался, было видно, что этот тип не из контрабандистов.

Сначала разговор вертелся о выручке от сбытых товаров, но по всему было видно, что это не главная цель его визита. Так оно и оказалось. Голосом, не допускающим возражений, он сказал:

— Нам кажется, что вы достаточно зарекомендовали себя, и теперь лавочку пора закрывать. Чем вы будете заниматься в дальнейшем, мы сообщим дополнительно.

С поспешностью, соответствующей моменту, я проговорил:

— Господин! Я не знаю, как вас величать и кто вы такой, но прошу выслушать меня. (Начиная эту беседу, я вспомнил наставления Мессинга — проситься за границу.) Не имея понятия о моих будущих заданиях, я представляю, что они, несомненно, связаны с большим риском, и поэтому убедительно прошу вас избавить меня от этого, а лучше помочь бежать в Финляндию. Мне кажется, что еще немного — и я засыплюсь. А стать арестантом — перспектива не из приятных. Помогите мне покинуть эту неспокойную должность. Честное слово, у вас я буду работать еще лучше, чем здесь, на границе.

— Этот вопрос рассмотрим в ближайшее время. Думаю, мы разрешим вам вернуться в родные края. Но к чему спешить? По нашим сведениям, а они достаточно проверены, вам ничего не угрожает. У начальства вы на хорошем счету. Службу несете отлично. Это — главное. А за риск, о котором вы говорите, — а он не больше того, чем вы рисковали до сих пор, — будем платить особо. Чтобы подготовить вам материальную базу для возвращения в Финляндию, деньги за ваши услуги будем вносить на ваш банковский счет в Выборге. Не вешайте голову, молодой человек. — И он фамильярно похлопал меня по плечу. — Не так страшен черт, как его малюют! Еще немного, и вы хорошо заживете на земле великой Суоми…


* * *

Мессинг с удовлетворением выслушал мое сообщение.

— Все идет как надо. Могу сообщить: «трест» договорился с финскими властями о том, что «окно» для контрабанды и нужд финской стороны закрывается. Пока через «окно» будут идти только письма. Потом будем принимать нужных нам людей.

…Финские власти по-джентльменски соблюдали соглашение с «трестом». Но однажды неожиданно вызвали меня на место встреч. Там меня ждали два офицера. Один из них, извинившись за причиненное беспокойство, вежливо сказал:

— Не могли бы вы узнать о судьбе одного нашего соотечественника, очевидно задержанного вашими пограничниками? — Они назвали мне фамилию, приметы.

Я пообещал:

— Постараюсь, что в моих силах. Финны поблагодарили за внимание и ушли.

Казалось, что стоило мне позвонить Мессингу, и исчерпывающие данные о разыскиваемом финне были бы получены. Но я отлично знал, что и на своей территории вести игру надо по всем правилам, дабы не быть уличенным в двойной игре вражескими соглядатаями.

Прежде чем выехать в Ленинград, побывал в комендатуре, пограничном отряде и только после этого прибыл в город и доложил Мессингу о задании финской контрразведки. Нечего и говорить, что она получила через меня нужную ей справку, хорошо отредактированную Мессингом.

Каждый день приносил мне, коменданту «окна», доказательства, что я хорошо играю свою роль. Казалось, что погрешности не допускаются. Наши пограничники и мои «друзья» за кордоном не подозревают о моей двойной игре. Но я ошибся.

Мой большой друг комендант участка Александр Кольцов, знавший об особом задании, попросил зайти к нему.

— Что случилось? — спросил я его.

— Пока ничего не случилось, — спокойно ответил Кольцов. — Но новость неприятная. Мой помощник Бомов тебя подозревает. Ему не нравятся твои частые отлучки в Ленинград, и что ему особенно непонятно — почему ты, мой подчиненный, не ставишь меня в известность об отлучках. Я его сомнения, кажется, рассеял. Сказал, что ты лечишься у зубного врача и отъезды согласованы со мной. Но на дальнейшее учти. Будь осторожен. Каждый свой шаг рассчитай, каждое слово продумывай.

Я и сам знал, что не просто обмануть бдительность советских пограничников.

Сколько приходилось проявлять изобретательности! Сколько потов сходило с меня, пока я три, а то и пять часов тратил на поездку до станции Парголово или Песчановка (в зависимости от степени важности гостя) и находился там до тех пор, пока не ликвидировал следы перехода через границу!

Опасность разоблачения подстерегала на каждом шагу. Но особенно она усилилась с прибытием на «окно» некой Шульц-Стесинской пли, точнее, Марии Захарченко. Эта неуравновешенная авантюристка была образцом коварства и вероломства. От нее можно было ожидать подвоха на каждом шагу.

Как-то раз, почти на самой границе, Шульц-Стесинская потребовала вернуться обратно к станции железной дороги для поисков оброненного ею пистолета.

— Вы обязаны вернуться, слышите? Это вам я обязана падением из саней. Не будь этого, пистолет лежал бы на месте.

— Но граница не место для прогулок, — зло ответил я. — Если вы будете настаивать на этом безрассудном решении, я откажусь от работы с вами. А кроме того, почему я не должен думать, что вы потеряли оружие с провокационной целью? Может, вы собираетесь раскрыть меня перед пограничниками?

Коса нашла на камень. Я был упрям, как финн, а эта тридцатилетняя женщина, производящая при первой встрече благоприятное впечатление, при дальнейшем знакомстве отталкивала своим чванством и спесью. Сколько высокомерия было в этой претендентке на высокую миссию — спасти Россию от большевиков!

Даже финны и те были вежливее со мной, чем эта авантюристка. Для нее я был просто холоп, которому достаточно окрика: «Иди вперед!», «Остановись!..» Трудно было сопровождать эту даму в ее «экскурсиях» в нашу страну.

Сколько нужно было иметь терпения, чтобы не нагрубить! Приходилось держать себя в крепкой узде. И я нашел отличное средство — упрямство и медлительность.

Я не знал тогда, что Шульц-Стесинская проверяла надежность «окна». И то, как я вел себя с нею, позволило белобандитке уверовать в благонадежность коменданта.

Как-то Мессинг сказал:

— Все идет хорошо, вы зарекомендовали себя «своим человеком»! Мадам Стесинская дала вам отличную оценку: «Хоть и очень упрямый, но осторожный!».

Чтобы укрепить за рубежом веру в могущество «треста», руководство ОГПУ решило выпустить из тюрьмы и переправить за границу одного родственника Врангеля. Этот умственно слабый человек для нас не представлял никакой ценности.

Доставив родственника в мое распоряжение, связник передал команду отправить его через «окно». Всю дорогу, идя позади меня, он скулил как щенок. Вот и граница. Чтобы пересечь ее, нужно было пройти через широкую поляну. Но родственник решил: зачем идти, если можно переползти? И он словно ящерица, оттопырив тощий зад, неумело работая руками, полз, обдирая лицо о землю.

В Париже и он замолвил слово за коменданта «окна»: «Хорошо меня переправил через границу».


* * *

Шел второй год моей работы комендантом «окна в Европу». Было трудно, очень трудно! И кто знает, может быть, было бы еще трудней, если бы мои действия не направляли такие опытные советские контрразведчики, как Мессинг, Стырне, Артузов… Если бы не служили щитом мои товарищи — пограничники Паэгле, Орлов, Кольцов. Это они отводили угрозу разоблачения со стороны своих же товарищей.

После инспекционной проверки «окна» Шульц-Стесинской английская Интеллидженс сервис, окончательно уверившись в безопасности перехода через границу, решила более активно вмешаться в руководство контрреволюционными элементами в России и направить к нам испытанного агента.

В начале сентября меня вызвали на Гороховую, 2. Среди известных мне чекистов, под чьим руководством я работал эти долгие месяцы, присутствовал представитель ОГПУ Пилляр.

Разве мог представить себе тот, кого здесь так нетерпеливо ждали, что ему готовится такой прием, что о его безопасности пекутся самые опытные чекисты!

— С «гостя», которого мы ждем, — сказал Мессинг, — ни один волос не должен упасть. Он нужен нам только живым.

Выбрали время и место, где «гость» с наступлением темноты перейдет границу, участок против селения Старый Алакуль; там на финской стороне находились развалины бывшей таможни. До станции Парголово «гостя» решили довезти на двухколесной финской повозке. Ее подадут к самой реке, а оттуда на станцию Парголово.

В приподнятом настроении, с мыслями о том, что наконец-то вакончится двойная игра, я возвращался на границу. Я не обижался, что от меня скрыли фамилию того, кого я обязан был принять из-за кордона. Значит, так надо. Видимо, в этом случае мне лучше было знать меньше о подопечном.

Возвращаясь, я много думал о предстоящей операции. Мне хотелось как можно лучше выполнить последнее и самое ответственное задание.

Слез в Парголове. До заставы решил пройти пешком: если по этому пути придется вести «гостя», дорога должна быть изучена во всех деталях.

Спешить было некуда. Об очередной отлучке было договорено с комендантом участка. Словно на прогулке, сбивая ивовым прутиком пожелтевшие листья на придорожных кустах, неторопливо отмерял я километры. Сколько раз бывал на этой дороге! Кажется, известно все: повороты, выбоины, ухабы, подъемы и спуски, деревянные мостики через ручейки. Теперь я знакомился с ней как бы впервые. Хотелось предугадать возможные встречи с нежелаемыми свидетелями, места, откуда можно было неожиданно услышать короткие, как выстрел: «Стой! Кто идет?» А эти три таких знакомых, таких привычных на границе слова могли быть последними не только в моей жизни, но и того, другого, которого я должен беречь пуще своего глаза.


* * *

…Меня вызвал к себе начальник погранотряда Симанайтис.

По тому, как принял он меня, по его улыбке я понял, что разговор будет приятным. Так оно и вышло.

— Новость хорошая для тебя. Центр поручил мне обеспечить тебе тылы. В ночь перехода «гостя» я снимаю охрану по пути вашего следования. Между селами Александровка и Старый Белоостров прекращу движение пограничников. Так что вам открывается «зеленая улица».

…В день, когда наконец было получено известие о том, что нужное лицо прибывает, я волновался. И это объяснимо: экзамен предстоял сложный.

Я не был любителем увешивать себя гранатами и пистолетами. Всегда довольствовался одним револьвером. На этот раз стал похож на анархиста: в деревянном футляре маузер, за пазухой вальтер, нож по самую рукоятку утонул за голенищем.

Наконец сумерки. Еще раз проверил свою экипировку. Зная, что с пути убраны все лишние люди, я все же более тщательно, чем всегда, соблюдал меры предосторожности. На мое счастье, тучи низко нависли над погрузившейся во мрак землей. Но даже при этих благоприятных условиях маскировки нельзя было позволить себе какую-либо небрежность. Я старался не выходить на середину дороги, прижимался к деревьям, останавливался, прислушивался.

На условленном месте обнаружил повозку. Убедившись, что за мной никто не наблюдает, направился к реке Сестре. Сквозь густой мрак заметил на другом берегу тени. Подал условный сигнал и стал ждать.

От группы отделился один и направился к реке. Вот он вошел в воду… Присев на корточки, чтобы лучше видеть, считал каждый его шаг. Еще несколько шагов — и он на нашей, советской земле…

Но неожиданно возникла заминка. Я услышал, как с того берега мне сказали:

— Вы нужны на пару слов.

«Черт вас угораздил! — выругался я про себя. — Зачем я вам понадобился? Что означает «на пару слов»? Если хотите меня задержать в качестве заложника, то напрасно стараетесь!»

Финн еще раз повторил приглашение. Я решил не двигаться. Чтобы оттянуть время, сказал первое, что пришло на ум:

— Я не могу бросить повозку. Да и ехать потом мокрому не очень приятно.

А сам приготовился к худшему. Расстегнул футляр маузера и решил: если тот, что стоит сейчас на нашей стороне, задумает вернуться, открою огонь. Не дам ему уйти! Буду бить по ногам, а затем на себе доставлю до повозки.

Но все обошлось благополучно. Ночной «гость» что-то сказал финнам по-английски и двинулся ко мне.

Я облегченно вздохнул и снял руку с пистолета.

— Показывай дорогу, — вместо приветствия сказал мне человек высокого роста, одетый в пальто и высокие сапоги. Я повернулся и пошел к повозке. Он последовал за мной.

Я не предполагал, что пассажир окажется таким разговорчивым. Удобно усевшись в «душегубке», он высмеивал дорогу, обещал расЧказать о ней в Лондоне.

«А будешь ли ты в Лондоне?» — подумал я.

Но разговор поддерживал, поддакивал, стараясь показать, что я человек, которому наплевать на все, лишь бы платили деньги.

Перед мостом через Черную речку я остановил повозку и сказал:

— Пойду посмотрю, нет ли на мосту пограничников.

Я решил до конца играть роль преданного человека. Проверку моста я всегда делал, когда сопровождал Шульц-Стесинскую, и хотел быть до конца «заботливым».

Покинув попутчика, я решил для отвода глаз постоять в кустах и вернуться. Но чутье подсказало мне не искушать судьбу, хотя она до сих пор и была так милостива. И я стал тщательно осматривать подходы к мосту. Это — спасло. Когда вернулся к повозке, пассажира там не обнаружил. Прежде всего напугался, но тут, чуть не вслед за мной, со стороны моста появился «беглец».

«Вот так растяпа! — подумал я про себя. — По моим следам шел враг, а я не заметил. А что бы произошло, если бы я не дошел до моста?»

…Но вот, наконец, и четвертый вагон первого утреннего поезда. Я протянул руку на прощание. Пассажир вложил мне в ладонь какую-то бумажку. После ухода поезда я рассмотрел бумажку и увидел… тридцать рублей. Крутил их так и сяк, пытаясь обнаружить какую-нибудь запись.

Докладываю по телефону о сдаче «груза», не забыл упомянуть и о деньгах.

На другом конце провода засмеялись:

— Это он, по барской привычке, чаевые отвалил!

Через несколько дней я узнал, кого так удачно проводил. Это был начальник восточноевропейского отдела разведки Великобритании Сидней Джордж Рейли.


* * *

С закрытием «окна» я почувствовал себя так, будто с моих плеч свалилась тяжелая ноша. Вновь появилось хорошее настроение, желание наверстать упущенное.

Стремясь идеально поставить охрану границы, успевал всюду: отправлял очередной наряд по охране границы, проверял посты, высылал дозоры в самые уязвимые места участка.

Я наслаждался свободой, жизнью. Только теперь понял, как тяжело было вести двойную игру. Но вместе с тем эта игра научила меня ценить жизнь, понимать ее лучше, чем понимал до сих пор.

Через неделю меня снова вызвали к Мессингу. Думаю: «Неужели опять «окно»?..»

В кабинете полномочного представителя ОГПУ на этот раз было людно. Один высокий, стройный мужчина чем-то напомнил мне заграничного «гостя».

— Считайте, что «окно в Европу» захлопнулось, — обратился ко мне Мессинг. — За поимку Рейли Феликс Эдмундович просил передать большую благодарность.

Мне крепко жали руки, дружески похлопывали по плечу. «Молодец, пограничник! Настоящий артист. Подумать только, провел самого Рейли!»

Когда закончились поздравления, Мессинг начал деловой разговор:

— Слушайте внимательно. Хозяева Рейли очень его ждут. Но выпускать нам его нет никакого расчета. Надо сделать так, чтобы за границей не знали, что Рейли в наших руках. Короче говоря, нужно снова провести Рейли через «окно». Правда, это будет Рейли номер два. Вот он. — При этих словах Мессинг указал рукой на высокого мужчину. — Все должно быть разыграно четко: вы доставляете «Рейли» к месту условленной встречи, но не доводите до границы метров сто пятьдесят — двести. Наши люди откроют огонь с таким расчетом, чтобы финны видели всю картину «убийства Рейли», но не могли прийти к нему на помощь. Слух о гибели Рейли дойдет до Интеллидженс сервис. Там решат, что вместе с Рейли в могилу отправились все известные ему секреты. Удар для них, конечно, будет тяжелым, но не вызовет большой бури: раз нет носителя тайн, значит, сохранность им обеспечена вечная.

…Опять ночной дорогой двигалась повозка. «Рейли» нервничал, волновался и я.

Вот, наконец, приехали в условленное место. Спрыгнув с повозки, мы направились к реке. Когда до нее осталось менее двухсот метров, ночную тишину нарушил крик: «Стой! Ни с места!» — и последовавшая за ними ружейная стрельба.

Словно подкошенный упал на землю «Рейли». Из засады выскочили чекисты во главе с Шаровым и бросились к «убитому».

Место, где упал двойник, незаметно полили кровью из заранее приготовленной бутылки. При свете автомобильных фар было произведено опознание «трупа». Два пограничника, схватив «тело» за руки и ноги, внесли в кабину автомашины. Длинные ноги никак не умещались в машине и высовывались через приоткрытую дверь. Так и поехали.

Когда миновали Старый Белоостров, «покойник» начал ругаться: «Совести у вас нет! Все ноги отдавили…»

«Убийство Рейли» навсегда закрыло «окно в Европу», безотказно действовавшее полтора года.

В Москве мне сообщили о награждении меня орденом Красного Знамени. Там же я узнал подробности о моем разговорчивом пассажире.

…Сидней Джордж Рейли в Москве развернул бешеную деятельность. Он требовал к себе представителей антисоветских организаций из разных городов, подвластных «тресту», проверял их, учил, наставлял, проводил совещания.

Все шло великолепно. Рейли ликовал. Он не раз повторял: «Вот как нужно работать!»

Прожженному разведчику не пришло в голову, что участники всех совещаний, представители из разных городов, которых он учил бороться с Советской властью, которым рассказывал свои планы, планы Британской империи по организации новой интервенции, были советскими чекистами.

После одного из совещаний, на котором присутствовали только руководители, Рейли отправил в Лондон открытку. Смотрите, какой он герой! Из самого сердца большевистской России пишет письма!

После совещания Рейли усадили в машину. Долго петляли по городу, пока не выехали на Лубянскую площадь. Здесь машина резко свернула вправо и въехала во двор внутренней тюрьмы.

Рейли не потерял присутствия духа: вел себя развязно, даже шутил. Он продолжал верить в могущество денег и в Британскую империю и считал дни, когда его выкупят.

На одном из допросов Рейли показали газету, где сообщалось о том, что при попытке перейти границу из СССР в Финляндию убит Сидней Джордж Рейли.

Разведчик сразу сник, сдался. Все, что он рассказал следствию, — а знал он очень много — имело для Советского государства огромную ценность.

Сдавшись до конца, он предложил свои услуги советским органам. Рейли обещал честно сотрудничать, если ему сохранят жизнь и дадут возможность вернуться в Англию.

Так закончилась операция «трест». Это было крупное поражение Интеллидженс сервис.


Евгений Рябчиков. Мой друг Никита Карацупа

У каждого писателя, работающего в жанрах документальной литературы, есть свои любимые герои — не выдуманные, не созданные фантазией художника, а реальные люди, которых литератор увидел в жизни, познал в больших делах. За полвека я много написал очерков о летчиках и космонавтах, о полярниках и испытателях новой техники, о бесстрашных ученых-экспериментаторах и строителях гигантов пятилеток, но среди всех этих замечательных людей — подлинных героев нашего времени — мне по-особому дорог и люб следопыт Никита Карацупа.

Теперь коммунист, полковник Никита Федорович Карацупа — Герой Советского Союза, почетный пограничник. Он прославился созданием своей особой школы воспитания следопытов и дрессировки собак. Его имя присвоено нескольким школам и пионерским отрядам. Знаменитого следопыта избирают в президиум торжественных заседаний. Его советы внимательно выслушивают солдаты и генералы.

Знаю я и помню героя-пограничника с той далекой поры, когда он только начинал свой боевой путь. Более сорока лет назад газета «Комсомольская правда», в которой я тогда работал, с особым увлечением рассказывала о молодых пограничниках, воспевала романтику службы на рубежах Отечества. Именно поэтому в один из дней «Комсомолка» командировала на Дальний Восток своих корреспондентов — Сергея Диковского и меня. Заранее было решено, что Сергей Диковский будет работать на морской границе и напишет о морских пограничниках, а я буду искать особо отличившегося «сухопутного» молодого пограничника.

К кому бы я ни обращался в Хабаровске с просьбой назвать имя комсомольца-пограничника, о котором стоило бы написать очерк, все называли имя Никиты Карацупы. И первый, кто это сделал, был командовавший тогда ОКДВА Маршал Советского Союза В. К. Блюхер. Он радушно принял спецкора «Комсомолки», высоко отозвался о работе газеты и по памяти назвал пятерых пограничников Дальнего Востока, о которых следовало бы написать. И эту пятерку возглавлял Никита Карацупа.

Заручившись столь авторитетной рекомендацией, я направился к командованию пограничных войск. Помню ту сердечную теплоту, с которой был принят посланец газеты комсомола, внимание и заботу, искреннее желание помочь литератору в его работе.

Так я очутился на границе.

Из кабины маленького грузовика, в котором я ехал, открылась широкая панорама долины желто-бурого цвета. Слева и справа ее окружали лобастые, медного отлива сопки. Долину пересекала узкая, вертлявая речка. Она и являлась естественной границей: на противоположной ее стороне земля была уже чужой. Несколько поодаль от пограничной реки поднимались мрачные глинобитные стены и башни древней крепости. А еще дальше, за крепостью, на сопках, в гуще порыжевших от солнца кустарников, пестрели фанзы, легкие домишки. Стоило посмотреть на них в бинокль, чтобы убедиться: яркие фанзы вовсе не мирное жилье, а замаскированные железобетонные доты с установленными в них пушками и пулеметами. Что же касается самой крепости, то она была превращена в шпионское гнездо. Лазутчики только выжидали удобного случая, чтобы тайком перебраться из нее через реку.

В излучине реки стояла пограничная застава. Что сказать о тогдашней заставе? Кирпичное одноэтажное здание в тени вязов, деревянная наблюдательная вышка, окопы, ряды колючей проволоки, конюшни, вольеры для собак, посыпанный песком плац, небольшой склад — вот, кажется, и все, что в совокупности составляло заставу. На ней мне предстояло провести не один день и не один месяц, ходить дозорными тропами, таиться в секретах, гоняться за нарушителями, слышать, как свистят пули и бесшумно движется по кустам и травам следопыт.

Вспоминаю, как произошло знакомство с Карацупой. В кабинете начальника заставы появился наконец тот, кого я ждал, — следопыт Никита Карацупа. Он был невысок ростом, худощав, крепок в плечах. Его чуть искривленные ноги, как у кавалериста, наполовину закрывала подрезанная ножницами потрепанная шинель. На яловых сапогах белела въевшаяся пыль. Шинель была стянута брезентовым патронташем, туго набитым патронами. Голову покрывал серо-зеленый суконный шлем с красной матерчатой звездой.

— Здравствуйте, я Карацупа. — Он крепко сжал мою руку. Голос простуженный, с хрипотцой. Кожа на лице впитала ожоги солнца, хлесткие удары вьюг и морозов, сырость затяжных дождей. В крутых бровях Карацупы, казалось, застыл гулкий ветер сопок и распадков. Литой подбородок придавал лицу особую строгость. Поражали глаза Карацупы — сурово-холодные, с металлическим блеском, настороженные. В первую же минуту встречи глаза его словно пробуравили меня, беспощадный взгляд изучающе скользнул по моей фигуре с головы до ног. По спине у меня побежали мурашки. Я понял: так Карацупа изучал незнакомого, впервые встречаемого человека, по профессиональной привычке оглядел он так и меня: кто я — друг или недруг? Начальник заставы Усанов улыбнулся и сказал:

— Это наш гость, корреспондент из Москвы. Приехал к нам тебя описывать.

Настороженный и суровый Карацупа опешил, покраснел и с удивлением посмотрел на меня, потом на Усанова.

— За что? — едва выдавил из себя следопыт.

— Отставить! — насупился Усанов. — Приказано, — деловито продолжал начальник заставы, — включить товарища корреспондента в твой наряд. Он будет помогать нести службу, — при этих словах Усанов не скрыл иронической улыбки, но сразу посерьезнел и уже назидательно закончил: — Учи корреспондента, показывай ему все, что нужно. И очень прошу, не отвечай товарищу корреспонденту так односложно, как обычно: «Все в порядке, все нормально». Ясно?

Карацупа явно растерялся. Он привык к тишине дозорных троп, к безмолвию секретов, и вдруг такое… Страдальчески посмотрев на начальника заставы, следопыт обреченно вздохнул, переступил с ноги на ногу и еще раз умоляюще посмотрел на Усанова.

— Приказ есть приказ. Исполняйте!

Карацупа подтянулся, отдал честь и, холодно посмотрев на меня, коротко бросил:

— За мной!

Началось с того, что, выйдя из кабинета начальника заставы, Карацупа повел меня в столовую. Не говоря ни слова, закончив обед, он отправился в казарму. Гитарист, сидевший у окна, почтительно встал в положение «смирно», махнул рукой, и бойцы, оборвав песню, вышли из спальни. Карацупа снял с себя одежду, скупыми, заученными движениями аккуратно положил на табуретку брюки, гимнастерку и лег на койку.

— Отдыхать! — приказал он мне. — Обязательно отдыхать! — И сразу уснул.

Я забрался под одеяло, но уснуть не мог. Рядом лежал волновавший мое воображение следопыт, и я разглядывал его мужественное лицо. Светловолосый, с хорошо вылепленным лбом, правильным овалом лица, он сладко причмокивал во сне, чуть похрапывал и казался простым и милым деревенским парнем.

Чернобровый боец, дежурный по заставе, заметив, что я не сплю, сел ко мне на койку.

— Снимать Ингуса будете? Это вполне правильно. Только вы на самого Никиту в смысле рассказов не очень надейтесь: буркнет два слова — и весь сказ. Меня тут приспособили к стенной газете заставы, я уж просил Карацупу: «Напиши, друг, в газетку про опыт свой». А он мне: «Рано еще про опыт говорить». А в общем-то Никита — парень хоть куда, товарищ добрый и службист хороший. Что же касаемо молчания, тут осуждать его не стоит: жизнь была тяжелая у парня, лиха много видел. Сирота, беспризорничал, потом батрачил…

Усталость, обилие впечатлений взяли свое: я уснул. А около часа ночи вскочил с койки: мне показалось, что на заставе объявлена тревога. Задыхаясь, спеша и волнуясь, я натягивал брюки, накручивал на ноги портянки.

— Спокойнее, спокойнее, — услышал я ровный голос Карацупы. — Нет тревоги, дорогой товарищ. Дежурный разбудил — идем в наряд. А теперь сними-ка сапоги. Эх… — вздохнул следопыт. — Разве так наматывают портянки? Посмотри!

Карацупа разулся, сел на край койки и ловко завертел в воздухе портянкой. Проверив, как я обулся, он сунул мне ладонь за пояс и велел ослабить пряжку; потом проверил, как я надел подсумок и держу винтовку.

— Успех операции начинается в казарме, — с неожиданной словоохотливостью сказал Карацупа. — Плохо обуешься — ноги собьешь. Мелочей нет у нас. Кому, может, ерундой покажется, мелочью — поесть или не поесть перед выходом в наряд. А от этого станется, что плохо будешь ночью видеть.

Так я начал свою службу на границе под командованием следопыта Никиты Карацупы. Не сразу, но и я стал понимать тайны следов и передо мной открылся мир неслышимых звуков. Это так важно — увидеть своими глазами, как, опустившись на землю и приложив к ней ухо, Карацупа чутко улавливал далекие шаги, разбирался в сонме звуков, как жестами объяснялся он с Ингусом — своим четвероногим другом и верным помощником, и овчарка, похожая на волка, мгновенно выполняла приказы своего хозяина. Я учился видеть невидимое, замечать обломанную ветку, примятые стебли трав и выяснять, кто же прошел: человек? Зверь? Птица? И во всех случаях учителем был Карацупа. Я видел его в деле, в той боевой повседневности, которая требовала от пограничников бдительности, готовности к бою.

Оказывается, Никита Карацупа мог толково и просто объяснять и вести обстоятельный разговор, если считал его нужным и полезным.

Я понемногу постигал пограничную науку, ходил в наряды, но ничего из ряда вон выходящего не случалось.

Однажды нас снова среди ночи поднял голос дежурного.

Карацупа первым вышел из казармы. Вскоре мы были в кабинете начальника заставы. Выстроив в шеренгу бойцов, Карацупа отрапортовал Усанову:

— Наряд готов к выходу на границу.

По едва заметной тропе, проложенной в кустарниках, мы пошли от заставы по долине к сопкам. Впереди бежал Ингус, за ним шел Карацупа, потом я, за мной — бойцы. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я уже различал кустарники, силуэты пограничников. За рекой., в крепости, уныло тявкали собаки. Ветер доносил из-за глинобитных стен запахи кухни и свалки.

Идти было трудно. Но главное по-прежнему заключалось в другом: если во время движения вдруг хрустнет ветка, то в этом был повинен лишь я; если отлетел в сторону от сапога камень, или шуршал гравий, или шелестела трава, то лишь по моей милости… Остальные бойцы, как мне казалось, не шли, а словно бы бесшумно пролетали над землей, как тени.

После каждого шороха, треска или стука Карацупа мрачно останавливался и чутко прислушивался. Пограничник молчал. «Уж лучше бы поругал…» — снова и снова думал я.

Через восемь километров я почувствовал слабость. Сердце билось часто и сильно. Ноги подкашивались, в желудке сосало, в висках стучали какие-то медные молоточки. А Карацупа шел без устали, легко, спокойно. «И так он ходит день за днем, — невольно подумал я с восхищением, — ходит не пять и не десять, а по двадцать и даже по тридцать и пятьдесят километров!»

Карацупа иногда останавливался, нетерпеливо поджидал, когда я отдышусь, и снова шагал вперед. И опять маячила передо мной его коренастая спокойная фигура.

Ингус бежал впереди. Порой он останавливался, нюхал воздух, прислушивался. Карацупа замедлял тогда шаг и тоже прислушивался.

Охватив широкой дугой часть долины и сопок, мы подошли в темноте к бревенчатому мостику. Ингус сделал стойку. Понюхав воздух, овчарка чуть слышно фыркнула. Где-то далеко квакали лягушки.

Карацупа слушал и вглядывался в скрытую тьмой сторону, где лягушачий хор нарушал сонную тишину. Следопыта явно заинтересовали лягушачьи переговоры. Он лег на землю, приложил ухо к камням. Я последовал примеру Карацупы и тоже припал к земле. Камень резал ухо, но ничего не было слышно, кроме кваканья лягушек.

— Нарушитель идет… — прошептал Карацупа.

— Где? — заволновался я,

Боец, лежавший рядом, коснулся своими горячими губами моего уха, накрыл наши головы шинелью и чуть слышно прошептал:

— Тише!..

Карацупа вскочил и, на ходу что-то шепнув Ингусу, поспешил за ним.

На бегу Карацупа успевал осматривать окропленные росой кусты. Иногда он нагибался, что-то искал в траве, ложился на землю и вновь «прослушивал» ее.

Следуя за Карацупой и Ингусом, мы вышли к ручью. Здесь след нарушителя исчез в воде. Карацупа перенес Ингуса на руках через ручей, опустил на землю и приказал ему обнюхать камни. Следа не было. Ингус, натянув поводок, повел Карацупу вверх по течению. Прошли несколько десятков шагов, и собака встревожилась: она снова взяла след. Ингус потянул в сторону от ручья, к покрытому туманом лугу.

Высокая, с серебристым отливом, трава словно застыла — такой был безветренный час. Карацупа забрался в траву, присел и снизу и сбоку посмотрел на тускло освещенную зарождавшимся утром долину. По сильной росе причудливыми мазками тянулась прерывистая темная полоса.

Следы!

Казалось, что по лугу прошел конь, причем шел он не от границы в наш тыл, а, наоборот, из тыла к водному рубежу. Не сбежал ли из табуна колхозный коняга? Но ближайший колхоз находился далеко, да и конь как-то очень странно шел к реке. Заподозрив что-то неладное, Карацупа достал из кармана сантиметровую ленточку и измерил вмятину.

— Что-то уж очень легкий конь… — в раздумье произнес Карацупа. — Задние ноги у него почему-то отстают от передних. Цирк…

По следу коня наряд подошел к старому дубу. Здесь конь зачем-то остановился, и тут мы все обнаружили странность: задние ноги коня стояли неподвижно, а передние беспокойно передвигались из стороны в сторону. Еще одну деталь приметил Карацупа: конь сорвал дубовые листочки. Но почему он не щипал траву, да такую росную и сочную, которой было столько вокруг?

С помощью увеличительного стекла Карацупа осмотрел сорванный «конем» лист и обнаружил на нем отпечаток пальцев человека. Сомнений не оставалось: никакого коня не было, со стороны границы шли два нарушителя, обутые в специальные сапоги с подковами, которые были приклепаны так, что от них оставался след, будто «конь» шел не вперед, а назад, в обратную сторону. Держась друг за друга, нарушители двигались в наш тыл, а след от их «копыт» показывал, будто они держали свой путь к границе.

Началась погоня. Ингус бежал что было сил. За ним поспевали бойцы наряда. Через несколько минут погони «конь» был пойман. Вернее сказать, пограничники схватили его передние копыта.

Перед нами предстал здоровенный парень, который, не сопротивляясь, поднял руки и пошел навстречу Карацупе.

Обыскав лазутчика, выбросив из его карманов револьвер, нож, баночки с ядом, пачки денег, Карацупа сурово спросил задержанного:

— Где второй?

Парень сделал вид, что не понимает вопроса, пожал плечами: дескать, о каком втором идет речь?

Приказав двум бойцам конвоировать нарушителя, Карацупа бегом устремился за Ингусом. А собака так и рвалась вперед, тянула за собой пограничника. Сначала она ворвалась в кусты, но там никого не было. Ингус побежал дальше. И снова прорвался через заросли: второй лазутчик мчался напролом.

Следопыт разгадал хитрость нарушителей: как только они почувствовали приближающуюся погоню, один из лазутчиков нарочно сдался в плен пограничникам и тем самым задержал их, пытался сбить с толку, уверить, что границу нарушил он один и никакого второго человека с ним не было. Этим он, конечно, помог своему напарнику, и тот сломя голову помчался через заросли.

Ингус, точно следуя по следам убегавшего нарушителя, вывел Карацупу к заросшему камышами озерку. Разгоряченная бегом овчарка хотела с разбегу прыгнуть в воду, но Карацупа удержал своего четвероногого друга. Ему важно было заранее представить себе, куда исчез лазутчик. Он, наверное, переплыл озеро, и следы его нужно искать на противоположном берегу.

Следуя за Иыгусом, Карацупа обежал вокруг озерка, но следов не обнаружил, они словно оборвались в том месте, где вторые «ноги» вошли в воду.

Водная гладь озерка была тиха и спокойна. Только в одном месте зоркий глаз следопыта приметил торчащую из воды камышинку. От нее шла едва приметная рябь. Камышинка чуть вздрогнула и застыла. Но ветра не было, и течения в озерке не чувствовалось, да и рыбы большой не водилось…

Карацупа спустил с поводка Ингуса, приказал ему плыть к загадочной камышинке, невинно торчавшей над водой. Ингус, выражавший все признаки крайнего нетерпения и злости, бросился в воду, и через минуту камышинка резко качнулась и стала вырастать. Из озерка вылез промокший человек, он с силой отбивался от вцепившегося в него Ингуса. Нарушитель выплюнул изо рта дыхательную трубку с нацепленной на нее для маскировки камышинкой и закричал:

— Уберите дьявола!

Карацупа отозвал Ингуса, ласково погладил его, а нарушителю приказал выбираться из воды.

Теперь «конь» оказался в собранном виде. У второго лазутчика нашли оружие, топографические карты, таинственный шифр, остро отточенный нож, ампулы с ядом.

В тот день, когда я стал свидетелем и участником задержания лазутчиков, добравшись до койки в казарме, я долго не мог успокоиться и все думал о школе пограничной жизни, великой и мудрой школе. Плеск речных струй, чуть слышный треск валежника, далекий шум осыпающихся песков в распадке открывали мне другую, невидимую жизнь, полную загадок, опасностей и тревог.

Узнал я и «секреты» лягушачьего кваканья. Лягушки возле самого зверя молчат, а квакают только, когда он поодаль. Человека они встречают молчанием, но стоит ему отойти, как они сейчас же подают голос. Так образуется своеобразная звуковая дорожка из лягушачьих голосов.

В суровой жизни границы, в которую я входил день за днем, месяц за месяцем, я открывал для себя и черты характера следопыта, и особенности его жизни. Все, что я раньше о нем слышал, представало делом: я видел, как он несет службу, как занимается с Ингусом и учит молодых бойцов, как радуется и грустит, мечтает и вспоминает то горькое время, когда был батрачонком.

Боевые команды обретали глубокий смысл. Я видел, как короткая, словно винтовочный выстрел, команда «В ружье!» поднимала ночью заставу и бойцы, мгновенно разбирая оружие, седлали коней и тут же исчезали во тьме. Команда «Стой! Руки вверх!» раскрывалась суровыми картинами столкновений с нарушителями, схватками и погонями. В каждом таком случае, познавая законы границы, я видел, как Никита Карацупа ходил десятки километров, стрелял на скаку, беззвучно лежал в секрете. И все, что он делал, — делал молча, спокойно, уверенно и так просто и скромно, словно не было ни риска, ни смертельной опасности.

По мере того как увеличивался список задержанных лазутчиков, враги, засевшие в крепости на той стороне реки, разрабатывали планы, как им избавиться от Карацупы и его Ингуса. В следопыта стреляли, на него набрасывали лассо, соблазняли драгоценностями и женщинами. Бандиты переходили границу только для того, чтобы, выследив, когда появится вблизи реки Карацупа, броситься на него и убить. Но все ухищрения и коварные замыслы рушились. Следопыт продолжал мужественно нести свою опасную, такую важную для Родины службу.

Я много думал о том, что сделало Карацупу Карацупой. Решающее значение имело классовое самосознание следопыта. Он, батрачонок, познавший на себе тяготы и своевольство куркулей, участвовавший в борьбе с кулачеством во время коллективизации, ясно представлял себе врага за кордоном. Комсомолец, ставший коммунистом, с особой остротой ощущал реальную опасность для Страны Советов, притаившуюся за глинобитными стенами таинственной крепости на том, чужом берегу. А те коварные ухищрения, к которым прибегали враги, те потери, которые несли пограничники, те могилы, что свято охраняются на границе, вызывали чувство ненависти к врагу, выковывали волю к победе, железный характер.

Конь, собака, винтовка, маузер — вот, кажется, и все, чем располагал в те далекие годы Карацупа. Ни вертолетов, ни вездеходов, ни широко разветвленной связи, ни радиосредств, ни приборов ночного видения, ни локаторов — ничего тогда не было из комплекса новейших технических средств, приданных пограничникам. Следовательно, чрезвычайно возрастали роль и ответственность пограничника — его мастерства, опыта, политической зрелости, классового сознания. Ведь иногда Карацупе приходилось одному решать сложнейшие задачи, которые ставились обстановкой на границе.

Забегая вперед, скажу: Никита Федорович Карацупа за долгие годы своей службы на границе задержал 467 нарушителей и уничтожил в боях 129 злейших врагов нашей Родины. В Музее пограничных войск создан специальный стенд, знакомящий посетителей с подвигами Героя Советского Союза Н. Ф. Карацупы. Стенд позволяет увидеть, как следопыт проводил многие сложнейшие операции до и после Великой Отечественной войны. Он гнался за нарушителями в тайге и горах, обнаруживал следы выброшенных на парашютах лазутчиков, пробирался по тигриным тропам в чащобе уссурийской глухомани. Погони, схватки, засады… Об одной операции я хочу рассказать подробнее. События происходили в то далекое время, о котором я уже говорил, начиная рассказ о пограничнике.

Темной ночью, получив задание проверить отдаленные «точки», Карацупа осторожно пробирался с Ингусом по дозорной тропе. Он уже был далеко от заставы, не было видно ни реки, ни огней чужой крепости. Только черные кусты вокруг, обомшелые камни да расползающаяся под ногами грязь. Казалось, все вокруг было спокойно, ничто не предвещало беды. И вдруг Ингус сделал стойку. Карацупа прислушался. Лил дождь, шумели кусты. Ни одного вызывавшего опасение звука. Ингус принялся обнюхивать землю. По состоянию собаки Карацупа понял: Ингус нашел след. Тогда Карацупа зажег следовой фонарик и, припав к земле, чтобы не быть замеченным, осветил ближайший куст. Кто-то потревожил его ветки. Кто? Кабан? Олень?.. Луч света скользнул по земле. Показался отпечаток не то конского копыта, не то сапога, подкованного металлической подковой. И тотчас в белом кружочке света появился след мягких сыромятных постолов. Тут уж сомнений не оставалось: прошли люди.

Ингус нервничал, не давал покоя своему хозяину, тянул за поводок. Но прежде чем начать погоню, важно было побольше узнать о тех, кто шел от границы в тыл.

Никита согнулся над размокшей землей и стал обшаривать ее лучом фонарика. Открытия последовали одно за другим: следы от копыт оказались вовсе не конскими, а от специальных копыт-сапог; тут же остались отпечатки подошв чьих-то тяжелых ботинок, а рядом с ними месили грязь спортивные туфли. Вывод напрашивался сам: границу нарушила банда, которая спешила в наш тыл.

Кто они, нарушители? Пришлось заняться определением размера каждого шага, формы отпечатков стопы, чтобы выяснить численность только что проникшей на нашу территорию банды.

Тут не обошлось без увеличительного стекла и сантиметровой ленточки. Под дождем, в темноте, Карацупа измерил следы и выяснил: нарушители оставили после себя так называемую прямую «линию походки» — верный признак того, что прошли охотники или военные. Только люди, которые много ходят и хорошо натренированы, выносят ногу прямо перед собой и четко ставят ее на землю. Так могут ходить бывалые охотники. Но что им делать глухой осенью в пограничном районе, да еще в пору, когда окончился охотничий сезон? Конечно же прошли не охотники, шли военные. Правда, они очень старались скрыть свою принадлежность к армии и заменили военную обувь охотничьими постолами, спортивными туфлями, ботинками и даже галошами.

Итак, шли военные. Сколько их? Куда держат путь? Несут ли они тяжести?

Еще в учебном подразделении Карацупа узнал многое о следах и запахах, о «линии походки», об особенностях отпечатков ног человека. Знал Карацупа и о том, что при медленной ходьбе длина шага человека равна семидесяти — семидесяти пяти сантиметрам. Когда человек идет обычным, так называемым деловым шагом, то длина шага измеряется уже восемьюдесятью, а при скорой ходьбе даже девяноста сантиметрами. А тут средняя длина шага прошедших нарушителей превысила сто сантиметров. Значит, нарушители бежали. Вернее, сначала лазутчики шли медленно, очень осторожно, потом ускорили шаги, а затем побежали.

Многое уже узнал Карацупа о неведомых ему нарушителях, но каждый из них имел еще свои неповторимые признаки, как неповторимы отпечатки пальцев человеческих рук. Запоминая особенности следов от сапог, башмаков или постолов, Карацупа мысленно пересчитывал их. Получалось что-то уж очень много: вот отпечаток подковки с приплющенной шляпкой гвоздя, вот рубец от пореза на гладкой подошве постолов, вафельная поверхность галоши, шипы спортивных туфель… Десять человек!..

Ночью, под дождем, вдали от заставы и один с собакой против десяти лазутчиков — было о чем подумать… Если бежать к ближайшему посту за подмогой — упустишь время, банда исчезнет, дождь смоет следы. Решать сложнейшую задачу нужно было одному, без чьей-либо помощи, и решать точно, наверняка. Велик был риск вступать одному в бой против такой силы: убьют, бросят в кусты, а сами скроются…

Очутившись в сложнейшей обстановке, Карацупа имел в своем распоряжении маузер и, что особенно важно, Ингуса. Рассчитывать приходилось на свои силы.

В такие мгновения раскрывается характер человека. На поверку выходило все: чему учили, как жил…

— Вперед! — приказал себе Карацупа и начал погоню.

Лазутчики ушли далеко. Бежать пришлось долго. Через час Карацупа заметил, как изменилась «линия походки» нарушителей: она утратила свою четкость, стала изломанной. Устали, нервничают. Правда, изломанная походка бывает еще у стариков и очень грузных людей и, кроме того, у носильщиков тяжестей. Нечего было и думать, будто все нарушители — старики или очень тучные люди. Вернее всего, бандиты несли тяжести. Это было на руку Карацупе: носильщики не смогут долго бежать и скоро выбьются из сил. Они обязательно потребуют отдыха, а на привал уйдет время. Кроме того, носильщики не так уверенны при схватке и им труднее обороняться.

Стараясь мысленно представить себе тех, с кем ему придется помериться силами, Карацупа не исключал возможности, что в банде есть и старик, какой-нибудь знаток здешних мест. Но в таком случае он должен находиться впереди «группы прорыва», а вот след показывал иное: впереди банды шел не старик, а невысокого роста, крепкий, волевой офицер средних лет. Следы от его сапог выделялись четкостью, хорошо вырезанными краями и глубокими вмятинами от каблуков. Шаг у главаря был твердый и короткий, как у невысокого роста людей, привыкших к ходьбе. Главарь шел налегке, наблюдая за каждым сообщником. Он иногда пропускал вперед всю банду, останавливался: нет ли погони? Успокоившись, занимал свое место.

Но шел и старик: он замыкал шествие. Идти ему было нелегко, и он опирался на трость. При скорой ходьбе человек обычно ставит трость рядом с носком каждого второго шага правой ноги; усталые и нервные люди, особенно в пожилом возрасте, «частят», втыкают трость торопливо, наваливаются на нее и с усилием выдергивают затем из земли. Так было и со стариком.

Естественно возникал вопрос: зачем нужен бандитам старик? Он явно не проводник и не главарь. Не является ли он главным нарушителем, ради «доставки» которого в советский тыл предпринята операция «прорыва», а вся банда — его телохранители? От этой мысли пришлось отказаться и прийти к другому выводу. «Старого человека, — решил Карацуна, — взяли с собой как «обманку». В случае обнаружения шайки и начавшейся погони его бросят». Пока пограничники будут заниматься со стариком, банда скроется. Что касается трости, то она наверняка «хитрая», стреляющая: в ней спрятано огнестрельное оружие.

Теперь самым важным становился вопрос: куда направляется банда? Мысленно представив себе местность, Карацупа решил, что, как и в ряде других подобных случаев, нарушители стремятся выйти к железнодорожной станции, вернее сказать, они метят добраться до рельсового пути, а затем незаметно пробраться и к самой станции. Дорог к станции несколько, одна другой сложнее и опаснее для лазутчиков. Банда состоит из военных, и они-то, конечно, заранее изучили пограничный район и знают: левый фланг для них недосягаем, там цепочкой стоят доты, защищенные окопами, рядами колючей проволоки и «точками» армейской охраны. На правом фланге тоже стоят в удалении доты. В сущности, есть один путь — через Глухую падь, по камням, среди скал в мрачном ущелье, которого боятся не только люди, но даже звери. И тем не менее Карацупа решил, что как бы ни пугала Глухая падь, но военные попытаются прорваться в наш тыл именно этим путем. Собственно, иного выбора у них и не было. А это открывало Карацупе возможность пойти банде наперерез через Дикое болото.

В свое время по приказу командования Карацупа специально изучал Дикое болото, искал кабаньи тропы и с большим трудом обнаружил места, которые позволяли, прыгая с кочки на кочку, цепляясь за кусты, пускаясь в брод, форсировать преграду. Следопыт исключал возможность движения банды через Дикое болото, — если она и направится этим путем, то обязательно завязнет в болотной жиже. Пройти здесь мог только он один, но это означало огромный риск: достаточно неверного шага во тьме — и болото засосет…

Что делать? Какое принять решение? Все мгновенно взвесив, Карацупа прекратил преследование банды по ее следам и круто повернул в сторону Дикого болота. Этому воспротивился Ингус. Он, видимо, решил, что хозяин ошибся, потерял след, и решительно потянул поводок. Карацупа успокоил собаку и побежал с ней к болоту.

Дождь утих, но гудел ветер. Туман скрывал камыши на болоте. С трудом отыскав кабанью тропу, Карацупа побежал по ней, но быстро осекся: ноги тонули в жиже, цеплялись за траву и корневища. Пришлось перейти на быстрый шаг. Ингус задыхался. Карацупа и сам устал, чувствовал, как учащенно бьется его сердце. Даже тужурка стала казаться непомерно тяжелой. Пришлось пожертвовать кожаной тужуркой. Вскоре следопыт сорвал с себя и шерстяную фуфайку, выбросил из карманов даже перочинный нож. Легче не стало. Совсем выбилась из сил собака. Карацупе пришлось подхватить на руки измученного Ингуса. Прижимая его к груди, следопыт тяжело шагал по болоту. Дождь припустил с новой силой, слепил глаза, по лицу хлестали камышовые стебли.

Сил становилось все меньше, и Карацупа вынужден был сделать короткую остановку. Он опустил овчарку на болотистую землю, погладил и что-то шепнул на ухо Ингусу. Собака прижалась к ноге хозяина. Они стояли во тьме под дождем в камышовых зарослях, и только стук их сердец нарушал тишину Дикого болота.

— Вперед! — снова приказал себе Карацупа и, тяжело передвигая ноги, тронулся в путь.

Расчеты оправдались: Карацупа добрался до горловины Глухой пади, как только там же прошла измученная трудным переходом банда. Карацупа прежде всего пересчитал следы: все были вместе, все десять человек. Никто не отстал, никто не свернул в сторону.

Теперь Ингус принялся за свою привычную работу: он обнюхал следы, узнал их, дал понять Карацупе, что они на верном пути, и потянул за поводок. А идти пограничнику стало совсем трудно. Он обессилел и с трудом дышал. Пришлось сбросить и сапоги с портянками. Ногам стало легче, и шаг стал бесшумнее, но невидимая тяжесть сильнее давила на грудь и спину. В голове что-то глухо стучало, тикало, перед глазами возникали круги, но нужно было заставлять себя передвигать ноги и двигаться вперед с прежней осторожностью, чтобы ни одним звуком, ни одним опрометчивым движением не выдать своего присутствия.

На что надеялся Карацупа? О чем он думал? Какие строил планы?

Догнав банду, Карацупа решил главную задачу — вышел на самих нарушителей и теперь при всех случаях, даже не вступая в бой, он не упустит их из поля зрения. Нарушителям не уйти. Карацупа рассчитывал и на то, что с момента его выхода с заставы прошло много времени, к условленному часу он не вернулся и теперь его должна разыскивать «тревожная группа». Но когда она подоспеет? Не ждать же подмогу… Что, если… Карацупа уже задерживал в одиночку группы в три и даже пять человек. А здесь — десяток…

Переход через Глухую падь измотал и нарушителей. Они давно сменили бег на «затянувшийся шаг», делали остановки. Настала минута, когда Карацупа услышал впереди тяжелое дыхание людей, шарканье ног, обрывки проклятий. Банда была уже рядом. Взять ее можно было только хитростью. Выждав удобную минуту, босой, без куртки, исхлестанный ветром, весь мокрый от дождя, Карацупа сделал глубокий вдох, спустил с поводка Ингуса, выхватил маузер и бросился к банде:

— Стой! Руки вверх!

Не давая опомниться бандитам, следопыт закричал:

— Загаинов, заходи справа! Козлов, Лаврентьев — слева! Остальным бойцам на месте! Окружай, Ингус! Бери, ату!

Все было так неожиданно, что бандиты заметались. Главарь, как самый опытный, тотчас юркнул в кусты, но в ту же минуту взвыл: Ингус сбил его с ног и прокусил руку. В следующую минуту Ингус повис на спине другого нарушителя.

Бандиты не могли разобраться, откуда свалилась на них такая напасть. Кто командует пограничниками? Где они находятся и сколько их? Еще невидимый нарушителям, Карацупа приказал им бросить оружие и поднять руки. Для проверки выполнения приказа он присел книзу и увидел силуэты нарушителей. Растерянные, они боязливо тянули руки вверх, озирались по сторонам.

Небо и земля вдруг засверкали лунным светом: тучи разошлись и месяц взглянул на долину. Карацупа, промокший до нитки, сверкал лунным серебром и казался каким-то фантастическим существом. Он вышел к банде с поднятым маузером. И по его приказу на землю полетели кинжалы, банки с опиумом и ядом. Но главарь, разгадав хитрость Карацупы, упал на землю, и потянувшись за пистолетом, закричал:

— Бей его!

Плохо пришлось бы следопыту, не будь рядом Ингуса. Сильным прыжком он бросился на главаря, вцепился ему в шею, и тому оставалось только просить пощады.

— Поднять руки! Построиться!.. — охрипшим голосом приказывал следопыт.

— Обманывает!.. — завопил старик. — Обманывает… Бей его! Души…

В старика Карацупе стрелять не пришлось: его сбил с ног Ингус.

— Кто нарушит мой приказ — застрелю! — крикнул разъяренный Карацупа. Он был в ту минуту так страшен, что никто и не стал ему перечить.

А по Глухой пади, ломая кусты и осыпая камни, бежали на выручку Карацупе бойцы тылового дозора. Как и рассчитывал следопыт, долгое отсутствие его вызвало на заставе тревогу и на подмогу был выслан наряд.

— Загаинов, дорогой! Заходи вперед! — крикнул что было силы повеселевший Карацупа. — Бери их в кольцо, окружай!

При свете луны нарушители увидели не одного Карацупу, а целый пограничный наряд. Сопротивляться было бессмысленно, и нарушители, подняв руки, поплелись под конвоем на заставу.

Карацупа взял на руки Ингуса и, прижимая его к своему телу, устало пошел за колонной. Вдруг Ингус встрепенулся и лизнул щеку следопыта. Карацупа прислушался: невдалеке слышался перестук копыт, дыхание коней, на полном скаку к пограничникам спешили всадники. Взлетела к небу сигнальная ракета, и ее пиротехнический свет слился с ярким светом луны.

Только ли тогда рисковал своей жизнью Карацупа? Только ли тогда провел он дерзкую операцию, вошедшую в историю пограничных войск? Вся его жизнь — на дозорных тропах, в секретах, в суровых походах по сопкам и тайге, по ручьям и болотам. Опасность? Да, жизнь его — риск, опасность, дерзание. Ответственность? Да, величайшая! Ответственность за границу Родины, за ее мир, покой, за труд своих земляков. Один неверный шаг, упущенное мгновение — и враг, хитрый и коварный, проникает на родную землю. Поэтому в стране так и ценят воинов в зеленых фуражках, — на них можно во всем положиться. Они выполняют свой долг до конца, до последней кровинки. Не дрогнут, не отступят и не упустят.

Не могу не повторить цифру 467 — столько задержал Никита Федорович Карацупа нарушителей. Трудно представить себе все бесконечные погони, засады, схватки, которые скрываются за этой феноменальной цифрой. Еще более разительная цифра — 129 — стольких нарушителей Н. Ф. Карацупа вынужден был уничтожить в боях на границе. Тут я должен сделать пояснение. По установившимся на границе законам и правилам пограничник не должен уничтожать нарушителя: он обязан доставить его живым на заставу. Это очень важно — живой лазутчик: это тот «язык», который расскажет о том, кто его засылал, какие давали ему задания, с кем он должен был держать связь. Но у этого закона есть исключения: если враг угрожает жизни пограничника, если пограничника готовы схватить и унести за кордон, — только в таких, самых исключительных, обстоятельствах разрешается пустить в ход оружие. Сколько же раз над головой Карацупы нависала смертельная опасность, если он вынужден был 129 лазутчиков уничтожить в кровавых схватках!

В годы Великой Отечественной войны почетный пограничник коммунист Никита Федорович Карацупа выполнял особо важные задания командования. После Победы над врагом участвовал в восстановлении западной границы. Со своей спецгруппой следопытов Карацупа появлялся там, где требовалось увидеть невидимое, обнаружить затерянные следы, выискать притаившихся фашистских последышей.

Разительно изменилась техника в пограничных войсках: Карацупу с его боевой группой не раз доставляли к месту событий на самолетах и вертолетах, в ход пускались новейшие технические средства связи и обнаружения нарушителей.

После войны я не раз бывал у Карацупы на границе, — он окреп, раздался в плечах, засеребрились его виски, взор стал более суровым и строгим, а тело усыпано шрамами. Как и прежде, Карацупа неразговорчив, — граница требует безмолвия. Но как интересно, ярко и точно ведет он занятия, сколько приводит он примеров (их в его памяти множество)!

Сотни раз смотрел Карацупа в глаза смерти. Сотни раз был он на грани гибели, но не уходил с границы, продолжал свое дело. И по его стопам пошел в дозор сын Анатолий — он тоже стал пограничником.

Вовек не забыть мне тот день, когда после поступления в пограничное училище Анатолий Карацупа принимал присягу. Гремел оркестр. Шелестели боевые знамена. Генералы произносили напутственные слова. Молодые, полные сил и дерзания, будущие воины границы произносили клятву-присягу. И тогда встретились отец с сыном. Никита Федорович, в форме полковника, сверкающий орденами и медалями, принимал присягу у сына. Я смотрел на них и думал о преемственности традиций, об эстафете подвигов, о великом долге коммунистов, который так ярко и полно выражен в одной лишь семье Карацупы.


Константин Ермаков. Парторг принимает бой

— Командир, куда ты пойдешь после службы? Наверно, учиться?

— Еще не знаю. Может быть, так и останусь пограничником.

— А я учиться буду. Работать и учиться. Хочу знать столько же, сколько ты.

— Этого мало. Я очень немного знаю. Дети должны столько же знать…

— Как это?

— Я ведь учителем был. В Барнауле. Есть такой город на Алтае. Ну а учитель все свои знания должен передать детям…

Помолчали. Сонно лепетал что-то Веселый Ключ, маленькая речушка. Гомонили птицы в прибрежных кустах.

— А почему ты военным хочешь стать?

— Этого я еще не решил. Ну а если рассуждать в принципе, то считаю очень важной службу в армии. Неспокойно сейчас в мире, Митя. Ох как неспокойно! Сам знаешь, как здесь японцы лезут на провокации в последнее время. Неспроста это. А на западе?

— Верно. Только детей учить тоже надо кому-то.

— Надо. Вот и я думаю, как быть. Впереди еще год, — Краев вдруг улыбнулся какой-то особой, светлой улыбкой. — Ты знаешь, меня сын дома ждет. Чудный хлопец.

Он откинулся на траву, в глазах у него отразилось голубое небо.

Высоко над заставой, под самыми облаками, описывал медленные круги огромный орел.

— Смотри, Сюков, наш, степной. Интересно, какая судьба занесла его в эти сопки? Вот уже второй год вижу, как он кружит над заставой.

— Наверно, гнездо где-то рядом свил.

— Может быть. А может, хочет понять, что тут делают люди. Орлы — очень мудрые птицы.

Они были чем-то похожи друг на друга — командир отделения Александр Краев и его подчиненный Дмитрий Сюков. Не внешне. Их роднила между собой общность характеров. Оба немногословные, склонные к раздумьям. Оба глубоко в душе прятали тоску по родным краям и семьям. Обычно Краев и Сюков не принимали участия в разговорах солдат о доме, о демобилизации. Александр молчал потому, что не любил выставлять напоказ свои переживания, тоску по жене и сыну. Сюков — потому, что вообще предпочитал больше слушать, чем говорить.

Остриженный, как и все солдаты, наголо, он тянул самокрутку, смотрел прямо в глаза рассказчику и, казалось, думал о чем-то своем, проверял свои собственные мысли.

— Ты почему, Сюков, молчишь все время? — спросил его как-то Краев.

— Да так… Неречист я, командир. Рос в деревне. Там уважают того, кто работает руками, а не языком. Вот и привык молчать.

Они часто уходили вдвоем к Веселому Ключу и там под шелест ив, под птичьи песни вели свои неторопливые беседы. Учительская работа оставила неизгладимый след в характере Краева. Ему необходимо было рассказывать, открывать людям то, что знал он сам, о чем успел прочитать в книгах, которые привозил из библиотеки части. В молчаливом Дмитрии Сюкове Александр находил благодарного слушателя. Иногда Краеву казалось, что перед ним сидит не его ровесник, не солдат, а барнаульский школьник.

Сюков незаметно для себя попал под влияние Александра и тосковал, когда того не было на заставе. Их отношения постепенно переросли в дружбу.

Однажды они были вместе в наряде на границе. Краев рассказал ему об алтайских степях, о том, как цветут там весной алые маки, как колышутся волнами под ветром травы, о жаворонках, поющих в небе свои бесконечные песни. Дмитрий слушал, по своему обыкновению, молча, потом словно выдавил из себя:

— А у нас клеверища медом пахнут… и пчелы гудят.

И, застеснявшись, поддал носком сапога валявшийся на тропе камень с такой силой, что тот с треском пролетел сквозь листья кустов и ударился где-то далеко в пади.

А сегодня принес в казарму цветы. Первые весенние подснежники. Никогда прежде он не обращал на них внимания.

Свободных минут для разговоров выпадало немного. Александр Краев был занятым человеком. Подготовка к занятиям с отделением (оно, кстати, считалось лучшим в части), чтение книг, различного рода беседы с солдатами отнимали у него почти все свободное время. Кроме того, он был самым авторитетным консультантом для офицеров, которые в те годы проходили общеобразовательную подготовку на заставах и сдавали зачеты в части.

Этим людям, имевшим немалый опыт охраны границы, знавшим запах пороха, школьные учебники задавали такие головоломки, что они вынуждены были или звонить по телефону, или лично приезжать на заставу Веселый Ключ к Краеву.

Некоторые пробовали его сманить к себе, но он отшучивался, объясняя, что не может расстаться с Веселым Ключом и своим земляком орлом.

Особенно крепко сдружились они с начальником соседней заставы Сиянхе Павлом Николаевичем Мишиным. Их сближению способствовало и то, что у них была общая партийная организация. Мишин с одобрения остальных трех коммунистов предложил избрать Краева парторгом.

Эта должность не прибавила новых забот Александру. Он давно уже был партийным организатором и политработником. Начальник заставы Останин называл его своим комиссаром.

Парторг Краев чувствовал, что и офицеры и солдаты относятся к нему по-особому. Порой это не нравилось ему. Он никогда не стремился выделиться. Но такова уж жизнь. Она сама расставляет всех по своим местам.

Александр, если бы даже захотел, не смог бы жить иначе. Прирожденные способности воспитателя, политработника вели его к людям. Сам не замечая того, он воздействовал на их умы.

На заставе собрались ребята преимущественно из сельской местности. Различные причины помешали им приобрести более или менее полезные знания. Они как губки впитывали в себя все новое.

Парторг покорял товарищей способностью говорить о самых обычных вещах так, что они представали в новом качестве, обретали значительность.

Своеобразным клубом для таких бесед была курилка во дворе заставы. Там по вечерам собирались почти все пограничники. Дымя махоркой, они вели степенные разговоры, которые мало-помалу переходили в спор. На повестку дня ставились вопросы самые неожиданные, начиная от житейских и кончая научными.

В тот день Краев пришел к солдатам, когда диспут достиг «наивысшей» точки: бедность доводов уже подменялась силой голоса.

— Вранье все это! — горячился один из солдат. — Не бывает такого.

— Давай у командира спросим!

— Давай…

— В чем у вас дело? — поинтересовался Краев.

— Да вот Никола говорит, будто есть бессмертные люди. Это правда?

Краев засмеялся.

— Ну и тему же для разговора вы выбрали.

— А что, вопрос очень даже важный, — заметил Николай.

— Так вот, — сказал парторг, — я о бессмертных читал в книге английского писателя Свифта. Он доказывает, что бессмертные — самые несчастные люди на свете. Николай, видимо, тоже слышал об этой сказке.

— Вот это здорово: человеку дано вечно жить, а он несчастен, — удивился солдат.

— Тебе бы такое, — пошутил кто-то. — Ох и поспал бы ты! Кругом засмеялись: за Николаем водился такой грешок.

— А бессмертие все-таки есть, — продолжал Александр задумчиво. — Миллионы… миллиарды людей прошли по земле и канули в вечность. Время стерло имена многих из них, а творения их разума, их рук живут. Они — бессмертны. Книги, города, машины, сама преображенная земля — все это бессмертная память о наших предках.

Краев обвел взглядом притихших пограничников, обнял за плечи севшего рядом с ним Науменко.

— Мало отпущено человеку времени для жизни. Очень мало. Именно поэтому мы особенно должны ценить каждую минуту. По-разному живут люди. Некоторые к каждому явлению в жизни, к каждому делу подходят с мыслью: «А какая же мне от этого польза?» О таких людях забывают уже через год даже родные. Другие… другие принимают бой.

Парторг вдруг выпрямился, заглянул прямо в глаза Николаю Науменко.

— Мы тоже оставим след на земле. Какой он будет — зависит только от нас.

Опустив стриженые головы, солдаты молчали. Они были слишком молоды, чтобы серьезно задумываться о цели жизни. Но в дошедших до их сердец словах парторга они почувствовали что-то тревожное.

На границе, где с опасностью свыкаются, как свыкаются с тишиной, безлюдьем, голосами птиц, солдаты особенно ценят ту жизнь, которую они оставили за горами и полями, от которой отделены тысячами километров, сотнями тревог. Отсюда, издалека, заметней становятся допущенные когда-то ошибки и промахи. Они кажутся особенно обидными.

Может быть, поэтому так любят солдаты вспоминать о прошлом и почти никогда не говорят о настоящем. О службе они будут вспоминать потом с теплой грустью. Они еще оценят эти дни, сделавшие их взрослыми, закалившие их так, как не могут закалить годы той, в общем-то довольно беззаботной, жизни.


* * *

30 апреля 1935 года на заставе Сиянхе проходило партийное собрание. Коммунистов было четверо: два начальника заставы, два командира отделения. Доклад делал Павел Николаевич Мишин. Он был краток и касался в основном обстановки на границе.

За последнее время участились провокационные вылазки со стороны японцев с целью захвата наших пограничных нарядов. Отмечалось появление наблюдателей, которые изучали систему охраны границы. Против застав Сиянхе и Веселый Ключ расположился довольно крупный гарнизон японо-маньчжуров.

— Судя по всему, соседи попытаются испортить нам праздник. Такая уж натура у них, — сказал в заключение Мишин. — Вывод мы должны сделать один: надо держать ухо востро. Сегодня вечером необходимо провести собрания личного состава, объяснить людям обстановку.

— У меня такое предложение, — встал Краев, — мы, коммунисты, в праздник должны возглавить пограничные наряды на самых опасных направлениях и лично обеспечить высокую бдительность…

— Ну что ж, товарищ парторг. Завтра часов в десять встречаемся у пади Прямая, — пожимая на прощание руку Краеву, сказал Мишин. — У меня к тебе есть разговор. Тяжеловато геометрия поддается… Словом, завтра поговорим.

— Хорошо. Если чуть запоздаю, подождите.

Дежурный поднял Краева с постели, когда на востоке чуть брезжил рассвет. Захватив из пирамиды свою винтовку, он осторожно прошел в сушилку. Там уже сидели красноармейцы Сюков, Копычко, Кальников, уходившие вместе с ним на границу.

— Эх и гулянка же будет сегодня у нас в деревне! — ни к кому не обращаясь, сказал Кальников. — Первое мая!

Ему не ответили. Сюков, как всегда молчаливый и сосредоточенный, протирал масляной тряпкой патроны. Копычко усиленно начищал ствол трехлинейки.

— Наверное, никто и не вспомнит, что красноармеец Кальников Первого мая 1935 года охранял границу, — продолжал Кальников. — Чудно жизнь устроена, ей-богу.

— Маша твоя вспомнит, не волнуйся, — пробормотал Копычко, разглядывая ствол винтовки на свет лампы.

Дмитрий Сюков вдруг отложил обоймы с патронами и подошел к Краеву.

— Знаешь, командир, а я понял, о чем ты вечером в курилке говорил, — почти шепотом сказал он. — Ты о нас говорил. Мы ведь тоже так: один за всех… И никто, может быть, не узнает, что и как. И в газетах не напишут. Верно?..

— А ты что, боишься? — сверкнул глазами командир.

— Не обижай, командир, — нахмурился Сюков, — не первый день меня знаешь.

Краев смущенно погладил приклад винтовки.

— Извини, не хотел тебя обидеть. Ты знаешь, когда военком объявил, что меня пошлют на границу, я всю ночь не спал. Все думал: справлюсь ли я, хватит ли сил выдержать такую ответственность? Граница — это постоянный бой. Это когда надо быть готовым принять пулю в сердце, но, прежде чем умереть, суметь задержать, уничтожить врага. Железные люди здесь нужны, а мы — обыкновенные. Справимся ли, когда будет нужно?

В сушилку заглянул дежурный:

— Пора, товарищ командир!


* * *

Много повидала на своем веку пограничная тайга, много тайн схоронила она в своей чаще, распадках и скалах. И, наверно, не случайно такими старыми, искореженными кажутся дубы и березы.

Сейчас уже не различишь, что за следы остались на их стволах: то ли лось чесал о них свои могучие рога, то ли молния угодила, то ли это зажившие шрамы от пуль и осколков гранат.

Тайга видела, как покидал в последний раз родную заставу Александр Краев. Не шелохнувшись стояли по бокам дозорной тропы молодые дубки, березы протягивали к нему свои налитые весенним соком ветви. Веселый Ключ торопился рассказать пограничникам что-то тревожное. Краев и его товарищи молча вслушивались в лепет старого верного друга, но не могли понять его языка.

А дозорная тропа уводила их все дальше и дальше.

Светало. Спавшие ночью на склонах сопок туманы поползли вверх, образовав над распадком матовый колеблющийся шатер. Поднимаясь все выше и выше, туман превратился в кучевые облака. Длинными вереницами, похожими на стаи огромных лебедей, они поплыли куда-то в наш тыл, туда, куда бежал Веселый Ключ.

«Словно ночной секрет с дежурства снимается», — подумал Краев.

В тайге гомонили на разные голоса птицы, горласто приветствуя весну, а ему казалось, что вокруг тишина. Слух как бы отфильтровывал непривычные на границе звуки от прижившихся здесь. Ему хорошо был знаком и голос кукушки, отсчитывавшей кому-то годы жизни, и барабанная дробь дятла, приветствовавшего зарю нового дня, вскрики бекаса, пикировавшего на верхушки дубов.

Он остановился. По желтой щетке тростника, покрывавшего русло Веселого Ключа, мчались две дикие козы. Время от времени они останавливались, испуганно оглядываясь назад, и снова взмывали в прыжках.

Подошел Кальников.

— Товарищ командир, слева дымом тянет, — доложил оп. — Вон там, видите, тайга вроде бы в тумане.

Действительно, в стороне пади Прямой, там, где Краев назначил встречу с начальником соседней заставы, тайга пряталась за сизой вуалью. Все острее ощущался сладковатый запах горелой травы.

— Ветер с границы. Значит, пожар начался у японцев, — размышлял вслух Александр. — А козы?

— Козы бегут с Веселого Ключа, — заметил Сюков. — Если там пожар, мы уже видели бы дым.

Пограничники молчали. В верховьях ручья мог бродить тигр, могло упасть подгнившее дерево или свалиться со скалы камень и своим грохотом напугать чутких животных. Но могло быть и другое.

Краев снял с плеча винтовку, передернул затвор. Товарищи последовали его примеру.

Все это было подозрительно: пожар, напуганные козы. Пожар мог начаться случайно. А если японцы огонь пустили преднамеренно, рассчитывая, что пограничники будут его тушить и оставят без прикрытия другие участки? Очень удобный момент для перехода границы.

Ближе к верховьям ручья лес был мельче и реже, лишь отдельные высокие деревья поднимались над зарослями кустов. Все более покатыми становились склоны сопок. Словно морщины покрывали их старые овраги и ложбины, замаскированные кустарником.

Осторожно, без единого шороха, шел вперед наряд. До линии государственной границы оставалось меньше километра, когда слева от них вздрогнули кусты и оттуда выскочил на тропу японский солдат. Не оглядываясь, он бросился бежать к границе. Через мгновение к нему присоединились еще двое.

— Не стрелять! — крикнул Краев. — Сюков действует справа. Копычко — со мной, Кальников прикрывает тыл. Брать живыми!

Яростно колотилось в груди сердце, хлестали по плечу ветки деревьев. Несколько раз он падал, проваливаясь в прикрытые травой рытвины. Соленый пот заливал глаза.

«Вперед! Вперед! Успеть отрезать их от границы!» — пульсировала в висках кровь.

Японцы свернули с тропы, и теперь их серые куртки мелькали среди зарослей тростника. До седловины с пограничным столбом им оставалось пробежать сотни три метров.

Когда грохнул первый залп и над головой взвизгнули пули, Краев упал в густую траву. Рядом повалился Копычко.

— Товарищ командир, смотрите, — выдохнул он.

Но Краев уже и сам видел, как на другом краю поляны словно из-под земли выросла цепь японцев.

— Началось… — прошептал Краев.

Он подтянул к себе винтовку, поставил прицел «три», затем обернулся к товарищу.

— Беги на заставу. Доложи начальнику, что границу перешла банда японцев. Попытались заманить в засаду наряд. Пусть шлет поддержку.

— Товарищ командир, как же вы?.. — начал было Копычко.

— Быстрей! — прервал его Краев. — Дорога каждая секунда. Нас мало. Надо, чтобы успели…

Копычко посмотрел в побледневшее лицо командира и все понял: Краев решил принять бой, закрыть путь отступления самураям за границу. Солдат вынул из подсумков обоймы и положил их рядом с командиром.

Отползая, он услышал, как позади него грохнул выстрел, второй, третий. На поляне послышались крики. Затрещали ответные выстрелы. Где-то в стороне прокатилось эхо еще двух выстрелов из трехлинеек.

«Сюков с Кальниковым», — понял Копычко.


* * *

Павел Николаевич Мишин не дождался парторга в условленном месте. Несколько часов он вместе со своими пограничниками боролся с огнем, стараясь не допустить его распространения на нашу территорию. А когда огонь был укрощен и Мишин взглянул на часы, шла уже вторая половина дня.

— Значит, Саша пошел другим маршрутом, — решил он. На заставе его встретил дежурный.

— На Веселом Ключе был бой с японской бандой. Краева и Сюкова до сих пор не могут найти, — доложил он.

Павел Николаевич вместе с отделением пограничников помчался к месту схватки. Дорогу показывал встретившийся по дороге Копычко.

В верховьях Веселого Ключа стояла тишина. Даже птицы не пели, напуганные грохотом недавнего боя. Сухой камыш был поломан. То и дело под ногами звенели гильзы, виднелись пятна крови. Полосы помятой травы вели к границе.

Красноармеец Кальников показал, в какой стороне он в последний раз слышал выстрелы Сюкова и Краева. Начались поиски.

Долго не могли отыскать героев. Только на следующее утро с помощью служебной собаки был обнаружен Дмитрий Сюков. Он лежал под изрешеченным пулями дубом, опустив голову на винтовку. Вначале пограничники подумали, что он жив…

Александра Краева пуля настигла у самой седловины. Он все еще сжимал в руках рукоятку затвора, не успев дослать в ствол очередной патрон. От того места, где его застала смерть, по траве тянулся кровавый след. Товарищи обнаружили, что у него прострелено колено, пробито навылет плечо. Третья пуля попала в грудь, где лежал партийный билет, где билось горячее сердце коммуниста. Эта рана оказалась роковой. Уже истекающий кровью, он закрывал путь отступления вражеской банде. Он сражался один против тридцати и не отступил. На последнем пути парторга, обозначенном кровью, товарищи находили стреляные гильзы, пустые обоймы. В некоторых местах, откуда он вел огонь, кустарник был выкошен пулями. Израненные белоствольные березы плакали мутными слезами.

Бледный стоял над телом командира красноармеец Копычко. Он впервые видел, как пролилась на границе кровь, почувствовал дыхание смерти.

— Командир справился, — тихо сказал он.

— Что? — не понял его начальник заставы Останин.

— Парторг с нами беседу проводил вчера утром. Он сомневался, справится ли, когда надо будет. Говорил, что на границе железные люди должны быть…

— Железо не выдержит, — проговорил Мишин. — Люди выдержат. Такие, как он.

У Краева с трудом удалось забрать винтовку. Мертвый, он по-прежнему крепко держал ее в руках.


* * *

Мне довелось побывать там, где служил и где похоронен Александр Захарович Краев. Вечером в коридоре заставы построились на боевой расчет солдаты, и вдруг:

— Сегодня в наряд на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик заступают: командир отделения Краев…

Вот уже пятое десятилетие он первым стоит в списках личного состава заставы. Пятое десятилетие правофланговый произносит проникающие в самую глубину души, потрясающие скрытым в них величием подвига слова:

— Командир отделения Александр Захарович Краев пал смертью храбрых при охране рубежей Советской Родины 1 мая 1935 года.

С одним из пограничников мы пошли к Веселому Ключу. Он по-прежнему бормочет что-то тревожное, будто предупреждает об опасности. Высоко над заставой, у самых облаков, описывал медленные круги огромный орел.

— Наш, степной, — сказал задумчиво солдат. — Интересно, что заставило его поселиться в этих сопках…


Май Котлярский. Обретешь в бою

Июль 1938 года. Японские милитаристы уже захватили значительную территорию Китая, в том числе Маньчжурию, превратив ее в плацдарм для нападения на СССР. Подразделения японской армии, флотилии на Амуре и Уссури, погранстража устраивали бесконечные провокации, конфликты на советской границе.

Одной из таких провокаций явилось вторжение японских войск на советскую территорию у озера Хасан. Их ближайшей целью был захват района, прилегающего к заливу Посьета, откуда открывался путь к Владивостоку. Заслоном перед ними встали немногочисленные пограничные заставы Посьетского погранотряда.

Из донесения заместителя начальника Посьетского погранотряда 19 июля 1938 года:

«Японское командование Хунчуна заявляет открыто о намерении взять боем высоту Заозерная».

Из сообщения начальника погранвойск:

«20 июля 1938 г. против участка Посьетского пограничного отряда отмечено появление новых войсковых групп японо-маньчжур в районе высоты западнее оз. Хасан».

Выписка из приказа Посъетскому кавалерийскому погранотряду:

«Как успешно окончившим школу младшего комсостава, присвоить звание отделенных командиров… Батаршину Гильфану… Чернопятко Ивану…»

Из рассказа Ивана Чернопятко:

«Батаршин и я из Донбасса. До призыва работали маркшейдерами на Голубовке.[3] Конторки наши метров сорок друг от друга. Мы с Гильфаном вместе в кино и на танцы ходили, ухаживали за девчатами. Мы с ним друзья: из одной ячейки комсомола, одна у нас шахта, одна специальность и одно желание, где служить, если призовут. В 1936 году осенью мы пошли в райвоенкомат на комиссию. Там объявили, что есть места в полку поближе, в нашей области. Я говорю: «Нет, пошлите меня на Дальний Восток, на границу». Гильфан просил то же самое.

После выпуска из школы младшего комсостава меня назначили в маневренную группу. И не на отделение, а сразу младшим комвзвода. Вскоре командир уехал — оставили за него. Уже несколько месяцев я возглавлял 20 пограничников… Ответственность велика. Доверие поднимает. Стараюсь изо всех сил. И тут команда — «В ружье!». Вывел взвод в подкрепление заставы на сопке Заозерная. В помощники мне дали Батаршина. Мы оба этому обрадовались».

Из приказа командира 40-й стрелковой дивизии 24 июля 1938 года:

«В связи с данными о сосредоточении… около полка пехоты, полка конницы с артиллерией и об усилении состава японских и маньчжурских частей на границе приказываю:

1. Немедленно привести все части дивизии в полную боевую готовность…»

Из рассказа Ивана Чернопятко:

«24 июля на рассвете боеготовность нашего гарнизона на Заозерной проверяли начальник Посьетского погранотряда полковник Гребенник и комиссар отряда Игнатов. Хоть и бывает, что в сутки спишь не больше часа, зато окопы полного профиля, и проволочные заграждения, и фугасы, заложенные на подступах под руководством начинженерной службы лейтенанта Виневитина, командование одобрило. Граница идет прямо по гребню. Здесь мы и заняли позиции: если полезут самураи с маньчжурами, не смогут держать нашу территорию под огнем. Комиссар отряда предупредил: враг явно затевает небывалую провокацию — разведку боем прочности наших рубежей. Это проверка и нас самих, чего мы стоим. Я спросил Игнатова: «Можно перед боем вступить в партию?» Он ответил: «Вступай! Мы тебя примем. Да вот оформить вряд ли теперь успеем… Так что обретешь в бою право назваться коммунистом!»

Из донесения Посьетского погранотряда 24 июля 1938-года:

«…Со скатов высоты Заозерная в пос. Хомоку прибыло 4 чел. в штатском платье с кожаными сумками через плечо… собрали переодетых в гражданские костюмы 38 японо-маньчжур и инсценировали демонстрацию возмущения по поводу «захвата сопки советскими пограничниками»; на улице Хомоку производили киносъемку инсценированной демонстрации…

Вывод: киносъемка производилась с целью клеветнической кампании в печати по адресу СССР».

Из приказа по войскам Краснознаменного Дальневосточного погранокруга 24 июля 1938 года:

«В связи с подготовкой японцами крупной провокации на участке Посьетского отряда приказываю:

…Оружие применять только в случае бесспорного нарушения неприкосновенности государственной границы».

Сопка Заозерная.

Ночь на 31 июля 1938 года

22 часа 25 минут.

Так вот что значат боевые действия! Идут вторые сутки. И вторые сутки он не спит. Время помчалось — надо везде успеть, хоть разорвись. Минуты летят, словно их выстреливают из пулемета.

Как был туго подпоясан — с кобурой пистолета, противогаз, сумки с гранатами на ремне, через плечо полевая сумка и бинокль, — бухнулся Чернопятко навзничь в каменистую выемку у окопа. Хоть глаза не закрывай — так угольно чернело низкое небо.

Накрапывал дождь. А Иван растянулся с блаженством: целый час ему разрешено поспать! Но прежде чем он ухнул в пропасть сна, в разгоряченном сознании промелькнуло только что пережитое…

Солнце било, когда взвод Ивана примчал сюда по тревоге. Сероватый с подпалиной голый гребень Заозерной приподнят на полтораста метров; впереди распахнулась ширь до синей линейки моря на горизонте. А глаза притягивались к участку границы, за который он теперь в ответе. Там, внизу, уже на маньчжурском краю, ржавые болота. Озерки как осколки разбитого зеркала. Пески с буроватой колючкой. И жалкие глинобитные фанзы нищей деревушки Хомоку вдоль пыльной дороги.

Петля мутновато-тусклой реки Тумень-Ула огибает этот кусок суши — полуостров, сверху похожий на широкий треугольник.

Полоска его основания и есть частичка нашенской земли. В середине этой полоски возвышается Заозерная. А за плечами на километры раскинулось озеро Хасан. Меж топким его берегом и границей — два узких, в 150–200 метров, коридора: на севере — у сопки Безымянной, на юге — близ Пулеметной горки. А если перережут эти перемычки? Западня?

Вот почему и напали захватчики сначала на Безымянную. Внезапно. Средь бела дня. Используя густой туман, закрывший седловину.

В лоб на Безымянную, делая короткие перебежки, высыпали цепи быстрых фигурок в мундирах цвета хаки. Мелькнули коричневатые квадратные ранцы за спиной, башмаки, гетры. Впереди в куцых плащах офицеры — в одной руке пистолет, в другой палаш. За ними торопились шеренги солдат с длинными винтовками наперевес.

Сквозь окуляры бинокля солдаты показались на миг механическими, да и вся рота — какой-то игрушечной. Но уже в следующий миг стал ясен ловко задуманный японцами план: фронтальный маневр этой роты был отвлекающим. Сквозь белые клубы тумана, окружая вершину Безымянной с флангов и тыла, вплотную к огневым точкам нашего наряда вынырнули десятки других вражеских солдат.

Вмиг бой перешел в рукопашную. Одиннадцать наших пограничников во главе с лейтенантом Алексеем Махалиным, а тех — больше сотни. Так что по десятку на одного.

Бинокль выхватывал то удар штыком, то взмах клинка, то огненную вспышку гранаты. Иван с трудом удерживался, чтобы не побежать туда, к своим, на помощь. А тут еще ребята в один голос:

— Товарищ командир! Пошлите нас на Безымянную…

На выручку наряду Махалина отправил Чернопятко пять бойцов с двумя ручными пулеметами. Возглавил эту пятерку комсорг Гильфан Батаршин. На помощь махалинцам кинулись и пограничники с заставы Пакшекори, и бойцы подразделения Красной Армии.

Одиннадцать во главе с заместителем начальника заставы Алексеем Махалиным, окруженные на вершине, дрались насмерть. Ни один не дрогнул. Махалин и четверо пограничников погибли. Оставшиеся в живых были ранены, но продолжали сражаться. Всю ночь японцы уносили со склонов сопки трупы своих солдат из пограничной стражи.

Подкрепление, брошенное на сопку, вышибло налетчиков. Шестеро наших раненых были спасены. Вот оно, войсковое товарищество в бою! Это Иван понимал. А все же почему так неохота было ему расставаться с Гильфаном? Да и словом перекинуться не пришлось — все бегом. Правда, разве мужчины в дружбе изъясняются? Лишь на миг их глаза встретились: темные, с антрацитовым блеском — Батаршина и светло-карие, спокойные — Ивана…

Кто мог знать, останутся ли они живы в ту ночь? Кто угадал бы, что Батаргдин отличится в бою за Безымянную? Вызволит группу наших тяжелораненых на Заозерной. И наконец, спасет жизнь начальнику заставы лейтенанту Терешкину. Мог ли Иван предвидеть, что, свершив это, его корешок неразлучный, станет Героем Советского Союза?

А вот одно знал наперед: Гиль Батаршин — парень настоящий. Ну а остальное, считал Иван, подразумевается само собой.

22 часа 45 минут.

Взрыв. Второй… Иван вскочил, ничего не поймет. Тьма. В лицо бьет сырой ветер.

— Товарищ командир! — раздался из окопа голос Быкова. — Враг ударил по той стороне сопки двумя ружейными гранатами.

Бросился Иван к начальнику заставы. Лейтенант Терешкин предположил: неприятель либо прощупывает перед атакой, либо, наоборот, отвлекает.

Иван бегом к Сидоренко, старшему группы пограничников на Заозерной. Тот приказал:

— Взводу усилить охрану, разведать свой левый фланг по линии границы и с тыла.

И еще старший лейтенант обнадежил: вскоре должна подойти поддержка с заставы Подгорная.

В разведку Иван решил идти сам, взяв с собой троих надежных ребят и проводника с Рексом — лучшей розыскной собакой, которая могла очень пригодиться у подножия сопки, вдоль берега, заросшего высокой травой и камышом.

1 час 35 минут.

Ночь черна как деготь. Да еще плотный туман. И ни звука. Бесшумные и невидимые, спускаются пограничники по скатам высоты. Внезапно собака настораживается. Все замирают.

В тишине доносится шорох. Неясное постукивание. Да, ползут… Их несколько. Послышалось учащенное дыхание… Не наши ли это с Подгорной?

— Стой! Кто идет? — окликнул Иван.

Молчание. Спустили с повода Рекса. Он рванул во тьму. Через мгновение раздался вопль. Несколько черных фигур призраками метнулись к границе. Вслед им полетела граната.

Бросились вперед: оказалось, Рекс намертво схватил за горло того, кто полз первым, остальных уложила граната, брошенная Иваном.

Так сняли разведку противника, углубившуюся на нашу территорию.

Неслышно тронулись дальше во тьму. Насыщенная липким туманом, она казалась засасывающе вязкой.

1 час 55 минут.

По-прежнему темь хоть глаза выколи. Сырой туман. Наверно, поэтому Ивану и другим разведчикам почудились какие-то странные звуки. Услышали их, подходя к проволочному заграждению. Шум сдавленный, приглушенный. Приблизились.

Разная бывает темнота. Родные потемки в отчем доме — нигде не спится слаще. Зовущая темь земной глубины, забоя, где должен ты взять отбойным молотком, выдать на-гора нужный стране уголек. И вот эта тьма: шевелится в ней невидимо, движется на твою землю смертельно враждебное тебе множество, побрякивая оружием, негромко звеня манерками и что-то шепча на чужом языке…

Иван резко окликнул — там все стихло. Мертвая пала тишь.

Он выстрелил из пистолета. Молчат. Бросил гранату — ничего. Другую… Не выдержали самураи, поднялась, загалдела целая толпа. Перебивая ее, громко раздались повелительные крики офицеров. Сотни теней метнулись врассыпную. Иван понял: его с товарищами обходят, берут в кольцо.

— Огонь по правому флангу!

Огоренков тотчас бросил гранату. Быков, Нарожный, Тощилин ударили из винтовок. Тьма озарилась сотнями ответных вспышек. Заискрил короткими очередями пулемет.

Определив, где правый край затягиваемой противником петли, Чернопятко приказал своим по одному выходить из окружения. Сам отполз последним.

А японцы яростно молотили и молотили в тумане по склону, с которого их вспугнули.

Что есть духу бросился Иван к Сидоренко. В численности обнаруженного противника старший лейтенант даже усомнился. Переспросил. И немедля передал по телефону в отряд:

«Госграницу нарушили подразделения полевой японской части. Около 200–300 штыков. Накапливаются для атаки с юго-восточного направления».

2 часа 30 минут.

Чернопятко выполнил приказ — доразведать левый фланг на всю глубину. После короткой стычки с неприятелем выяснилось: до 500 вражеских солдат просочилось на узкую полосу границы — береговая черта озера Хасан, с тыла окружая защитников Заозерной.

Иван отправил своих четырех бойцов на позицию, передав взводу:

— Открыть патронные коробки пулеметов! Заправить ленты. Приготовить гранаты к бою…

Все же было командиру разведчиков лишь двадцать три — решил он сам сбегать вниз, к боевому охранению тыла своего участка. Здесь, а не на гребне предстояло ребятам первыми встретить врага. И точно, встретили — огнем «максима».

Теперь, боясь опоздать к самому горячему, поспешил молодой командир на вершину сопки, где пролегала линия границы. К замыкающему, крайнему окопу левого фланга. Тут пологий подъем, — скорее всего, самураи полезут сюда.

Сколько же было наших пограничников, встретивших врага? Высоту защищали застава Терешкина, взвод Христолюбова и взвод Чернопятко — 70 человек.

Наступал же в ту ночь на Заозерную пехотный полк. Еще около полка наседало на Безымянную. Эти части входили в 19-ю пехотную дивизию — острие японского боевого порядка. Всего в провокации участвовали десятки тысяч японцев: две пехотные дивизии, пехотная и кавалерийская бригады, несколько танковых, артиллерийских, пулеметных и других частей усиления, а также авиация.

На каждого защитника Заозерной наступало 30 самураев.

3 часа 12 минут.

Туман поредел. Иван огляделся. С южного берега озера из темноты высыпало множество приземистых фигурок, быстро скользивших к гребню высоты. До них оставалось метров пятьдесят.

Окопы на удар противника с тыла не были рассчитаны, хотя лейтенант Виневитин — молодец! — «на всякий случай» велел слегка загнуть фланг, окантовав юго-восточные склоны низкими проволочными заграждениями — «спотыкачом».

— Атака с тыла! — крикнул Иван. — Без команды не стрелять!

Японцы поняли, что обнаружены. Словно услышав его приказ, бежавшие впереди основной массы офицеры подали какие-то команды. Тотчас вся лавина послушно разом в сотни голосов заорала, завыла пронзительно.

И набегающие эти ряды полыхнули вспышками пальбы. Затенькали, зацокали по камню пули.

Похолодело у Ивана в груди. На фланге всего пятнадцать хлопцев. А этих… много приближается, слишком много!

Сереющая в предрассветном мареве лавина мчится пригнувшись, винтовки вперед, примкнуты длинные штыки-ножи.

Повторил своим яростно:

— Не-е стреля-я-ять! Гранаты к бою!

Ясно, под огнем у ребят чешутся руки. Вон Быков вскакивает. Швагер запал в гранату вставил. Зуев в напряжении сжал рукоятки «максима»,

Но Иван Чернопятко командирским чутьем понял — выручит одно: поближе подпустить и…

Вот она, орущая толпа. Палят на ходу.

Щетина штыков… Сейчас!

Но тут, не добегая метров двадцать, атакующие швырнули гранаты. Колючими факелами брызнули над землей десятки изжелта-багровых разрывов… Повезло — бросали в темноте, наобум.

Наконец-таки! Изо всех сил вырывается:

— Ого-онь!

Взахлеб бьется длинная строка «максима», гулкий перестук ручных пулеметов. Дружные ружейные залпы и гранаты в лоб совпали с рывком неприятеля к нашим окопам.

Огонь с пограничной меткостью. Таких снайперов-пулеметчиков, как Зуев, Кошкин, связной Захаров. Да почти в упор!

Непрошеные валились со стонами и вскриками, оседали на колени, откатывались назад, перемешивая последующие цепи, с разбегу некоторые добегали до «спотыкача» — запутывались в колючей проволоке, падали, ползли… Здесь их и настигали пули пограничников.

Иван целился из пистолета в прорывавшихся ближе и как хорошо отлаженный механизм метал гранаты.

Напавшие швыряли свои гранаты, похожие на наши «лимонки», одна из них шмякнулась у ног Ивана.

Стальная груша с нарезкой у его сапога… Две секунды. Взрыв японской «груши» — через две секунды. Нагнулся. Схватил. Кинул в японцев. Увидел, как она рванула в гуще неприятельских солдат.

Потом он стал отбрасывать обратно хозяевам и другие гранаты.

Огоренков, Тощилин, Зуев и другие бойцы тоже начали проворно переадресовывать «груши». Убойная сила неприятельских гранатных залпов уменьшилась, но это не означало, что удавалось отбрасывать все. Появились во взводе первые раненые, И убитый.

Взрывом гранаты Ивана бросило на землю. Посчастливилось: только контузило.

Вскоре почувствовал: хлюпает в сапоге что-то. Оказалось — пуля прошила мякоть ноги. Быстро сделал сам перевязку.

Внезапно стрельба оборвалась. Иван увидел: откатились вояки вниз, за южные скаты. Значит, сколько их ни было, а не одолели?

— Ребята, первый приступ отбили! Дозарядить оружие. Сейчас снова пойдут.

Туман держал отвратительную гарь японской мелинитовой взрывчатки. Ел глаза кислый пороховой дым.

Не стреляли. Тишина эта почудилась Ивану шаткой, вкрадчивой.

Сколько же времени? Оказалось — 3 часа 20 минут. Не поверил: неужели прошло всего восемь минут, как началась атака противника с тыла?

— Товарищ командир! Лезут с маньчжурской стороны! — доложил наблюдатель.

Верно. Об этом оповестил с фронта мощный ружейно-пулеметный огонь. Было похоже, что начался общий штурм по всему участку вдоль сопок Заозерной и Безымянной.

С бруствера Иван различил: из тьмы, снизу, старательно и быстро, словно полчища черной саранчи, ползут фигуры в овально вытянутых касках.

С вершины гребня донесло голос начальника заставы Петра Терешкина:

— Постоим, други, за советскую землю!

5 часов 30 минут.

Тягостнее не бывает — видеть, как сраженным падает на землю твой товарищ.

Горестнее нет горечи, когда на твоих глазах слабеет, истекая кровью, такой же парень, как ты, твой ровесник, слабеет, распахнув ворот с зелеными родными петличками, все больше и больше белеет лицом, уходя…

Так пусть не сетуют те, однообразные, будто с одной колодки, манекенчики, что попадают под шахтерски тяжелую Иванову руку. Когда осколком снаряда вывело из строя дегтяревский пулемет, а те, словно саранча, все лезли и лезли, — схватился Иван за ствол и стал крушить врагов. Чужие солдаты от него разбегались в страхе.

Слышались стоны, причитания на чужом языке, кто-то рыдал истерично, многие, столбиками встав на колени, молились среди десятков убитых и покалеченных — тех, кто пришел завоевать эту землю, а сейчас пепельно-серыми грудками усеял юго-восточные скаты высоты Заозерной.

В жестокой контратаке левый фланг отбил вражеский удар со стороны Дигашели.

Чудовищное численное превосходство снова не помогло противнику.

Побежал Иван в палатку к раненым — разжиться винтовкой. Но не отдают ребята. Мол, сделают нам перевязку — мы снова в бой… Попросил тогда бойца из своего взвода Валова, раненного очень тяжело. А тот:

— Товарищ командир, винтарь не отдам. Вы меня отнесите на линию огня, сам я буду стрелять.

И еще одним раненые поразили Ивана. Пограничники с пулевыми или осколочными ранениями в голову, грудь, живот лежали молча. Многие набивали патронами пулеметные магазины и ленты.

Был миг — ужасом объяло Ивана. Старательные фигурки в хаки сумели незаметно подтащить станковый пулемет «гочкис», быстро и деловито установили его на треногу. Бросилось это Ивану в глаза лишь в ту последнюю долю секунды, когда пулемет, дергаясь длинным рубчатым стволом, отрывисто загукал, выплевывая веер пуль.

Пал на землю ничком, вжался в нее лицом, локтями разбросанных рук, грудью, коленями. Ощутил ее каменистость, влажный дух и прогорклый запах пыли… На мгновение какое-то Иван не то чтобы вспомнил, а скорее подсознательно отметил родственность этого восприятия с очень близким: так чувствовал он землю в штреке, ведущем в земное нутро…

В следующую секунду у кого-то из пограничников под рукой оказалась граната, и смолк пулемет, подавившись взрывом.

Страшно ли в бешеной круговерти взрывов, стрельбы, жалящих насмерть кусков металла? Да. Но думать о том не приходилось — дрался во всю силу крепкой своей натуры.

Что вело его в бою? О сокровенном не кричат. А наверное, это было оно. У каждого, пожалуй, самое святое чувство — чувство Родины. Оно включает огромное твое пространство — степи, горы, тайгу, берег океана, ту безбрежную даль, в которую глядел и не мог наглядеться в окошко вагона, пока отстукивал он колесами дороженьку от Донбасса до Приморья.

И оно же — то, как раньше семья жила в развалюхе и голодала, а теперь батька — уважаемый человек, мастер угольного забоя, и стали жить, как дай бог каждому.

И рефреном звучало в душе Ивана сказанное комиссаром — «Обретешь в бою».

Останется ли жив? Не знал. Эх, краешком глаза — если бы он мог! — глянуть из той огненной ночи в будущее…


* * *

Нет, Иван просто не поверил бы, скажи ему кто-нибудь! «Твое мужество в бою будет отмечено особо». — «Да быть того не может, — удивился бы. — А что я такое сделал особое? Не подставлять же шею под те гранаты или самураев тесак! Ну и не бежать же со своей, кровной земли…»

Между тем его самоотверженная, с полной отдачей боевая работа не могла быть не замечена. Он трижды возглавил группу разведчиков, каждый раз добывал сведения, первостепенные для победы в бою. Умело, расчетливо, с тактической сметкой командовал взводом, отбив пять атак противника. И трижды вел за собой людей, контратакуя. Накрепко сплавились в нем храбрость с командирской твердостью, личный пример с хладнокровием, столь важным в трудную минуту для подчиненных. Наконец, в горячие часы отчаянной ночной схватки он собственноручно «успокоил» многих, карабкавшихся на сопку с той стороны, стреляя из станкового и ручного пулеметов, как виртуоз гранатометчик и мастер рукопашного удара. Будучи не единожды ранен, он продолжал сражаться.

Мог ли Иван знать заранее, какую заслужит высокую честь? Под пулями не до почестей. Выполни боевой приказ. Убей врага. Выручи своего. И сам останься жив. Вот и все.

Иван Чернопятко стал одним из тех пяти пограничников, которые первыми в пограничных войсках удостоены звания Героя Советского Союза.

Михаил Иванович Калинин вручил Чернопятко Золотую Звезду № 101.

За умелое командование взводом в бою при многократном численном перевесе врага присвоено ему воинское звание «лейтенант».

Назначен начальником погранзаставы.

Принят слушателем в Военную академию имени М. В. Фрунзе.

Его именем названа улица в Горске на Донбасщине, улица, где бегал он еще мальчишкой и где продолжали жить его мать и отец.

В родном Посьетском, после боев — Краснознаменном погранотряде, едва подлечился в госпитале, торжественно приняли Ивана Чернопятко в партию. И за то, что не щадил в бою ни крови, ни самой жизни, суждено ему незабываемое.

Весну 1939 года страна встречала радостно, приподнято, утверждая веру в будущее. В марте открылся XVIII съезд партии Ленина. Как заведено, суммировались итоги труда народа. Обсуждался план третьей пятилетки. Делегаты одобрили курс Советского правительства — против разжигания новой войны и вместе с тем за укрепление обороноспособности Родины.

Настал миг — в едином порыве встали все в Большом Кремлевском дворце. Под боевыми знаменами, чеканя шаг, приветствовать съезд коммунистов вошли шеренги делегации Красной Армии и Военно-Морского Флота.

Настала тишина. Все увидели на трибуне съезда рослого, с литыми плечами и молодого (многим даже показалось — просто юного) командира в зеленой фуражке. И тут объявили: первое слово, от пограничных войск страны, имеет участник боев у озера Хасан Герой Советского Союза лейтенант Чернопятко.

Делегаты съезда, как записано в стенограмме, встретили его так: «Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают. Возгласы: «Да здравствуют пограничники!»

О чем он говорил? Самому Ивану казалось, что обращается он к ребятам, с которыми работал на Голубовском руднике. К своему отцу. К матери Алексея Махалина и других полегших за Родину.

Гордо назвал Иван своих бесстрашных товарищей, первых пограничников, Героев Советского Союза: командир отделения Гильфан Батаршин, лейтенант Василий Виневитин, лейтенант Алексей Махалин, лейтенант Петр Терешкин.

Закончил он свое слово к съезду партии стихами. Теперь они кажутся пророческими, клятвой тех, кто вскоре встретил в дозоре на западных рубежах зыбкий рассвет 22 июня 1941 года:

И если тревога охватит границы, То, в жаркую схватку идя, До полной победы готовы сразиться, Ни жизни, ни сил не щадя.

Вот таким оно было — поразительное и вместе с тем закономерное будущее Ивана Чернопятко. Но ведаем это мы теперь, спустя много лет. Ведаем, прервав рассказ о боях на сопке Заозерной в ночь на 31 июля 1938 года. А тогда… Для Ивана та огненная ночь не прерывалась.

6 часов 37 минут.

Патроны кончались. Посланный за ними Захаров не вернулся. Еле отбившись последними гранатами, Чернопятко и Волков оставили себе по одной.

Правее, где дрались пограничники во главе с начальником заставы Терешкиным и лейтенантом Христолюбовым, огрызался короткими очередями единственный уцелевший «максим». А еще дальше, с оконечности правого фланга, отстреливались человек десять под командой политрука Долгова.

В строю оставалось не более двадцати пограничников. Иван знал, что почти все они ранены.

Раскаленному схваткой Ивану показалось: дрогнуло небо. Рассекши его, качнуло и сдвинуло тьму острое лезвие рассвета.

И, будто стараясь остановить зарождавшийся день, с другого берега реки, из темноты, загремела канонада. Ее поддержали пушки, установленные совсем близко, в Хомоку, у подножия Заозерной. Сопка содрогалась от разрывов, со смрадом и багровым пламенем кромсавших ее.

Наземное наблюдение и аэрофоторазведка уточнили: с рассветом 31 июля по Заозерной, Безымянной и подходам к ним открыли огонь 40 батальонных, полковых и 10 тяжелых, дивизионных орудий.

Артиллерия против горстки пограничников! 50 пушек против 20 солдат. По две с лишним на брата…

Это последняя надежда захватчиков. Прикрываясь пушечной пальбой, нападавшие бросились на штурм уже не фронтальными колоннами, а более подвижными группами, по-видимому полувзводами. Тут осколками снаряда и разбило ручной пулемет, ранило Ивана.

Под ураганным огнем связист Волков подтащил ящик гранат. Бросать их Иван научил Волкова по-своему: сдернуть с предохранителя и не сразу бросить — дать сработать рычагу; щелкнув, он надавит на боек, тут надо сразу, метнуть — и граната срабатывает в самой гуще врага.

Или так: увидят, как ползут снизу, — не бросают гранату, а спускают ее по склону; пока докатится — и взрыв.

Как кость в горле эти гранатометчики для штурмующих. Сразить старались их из ручных пулеметов, выцеливали их снайперы, обкладывали огнем из миномета. Чернопятко с Волковым притихли, не шевельнутся. Очередная группа решит, что с ними покончено, рванется вперед — а тут им снова в упор полетят гранаты.

Вот так вдвоем с Волковым они и сражались. А когда патроны и гранаты кончились, швырнул Иван в ближних к нему со злости камень — те в разные стороны шарахнулись, ожидая взрыва…

Осколками снарядов были ранены почти все герои Заозерной, многие по два раза. Пал умелый и мужественный командир старший лейтенант Сидоренко. Чередовались у «максима» лейтенант Терешкин и замечательный пулеметчик Тараторин: ранят одного — стреляет другой. Сменялись, пока снарядом не разбило «максим». Был тяжело ранен Терешкин. Тараторин погиб, когда перевязывал командира.

Лейтенанта Христолюбова почти одновременно ранило в руку и голову. Выбыли из строя отважные пулеметчики: Зуев, Ермолаев, Жиленков. Сраженный осколком в голову, упал Чернопятко, и тут же пуля еще раз пробила ногу. Это было в ту ночь его четвертое ранение.


* * *

Что упал Иван, залитый кровью, не знал его друг Гильфан Батаршин. Не знал. А все же именно в те тяжкие минуты, во тьме, под вражеским огнем, искал Ивана, спешил ему на помощь.

«Заводной» — давно уж прозвали так ребята комсорга Батаршина за неуемную его энергию. Казалось, помимо обычных человеческих сил парня «дозаряжает» какой-то дополнительный аккумулятор высокого напряжения. Бывало, все безмерно устали — а Гильфан у товарища, что послабее, часть груза себе на плечи взвалит. А если кому-то в наряде или работе достается что-то потруднее, Гильфан мгновенно сам за это берется.

И вот ночной бой, где дороже всего умение сориентироваться в обстановке, сметка, напористость. Нет, не зря горячего, быстрого, с «заводным» характером Батаршина назначили во главе группы бойцов в секрет — передовой наблюдательный пост на наиболее опасных подступах со стороны противника. Седловинка меж двух сопок. Лишь незаметная точечка среди камней в зарослях тростника, на самой нити границы. Но именно отсюда командир отделения Батаршин обнаружил хитроумный маневр врага. Создавая видимость подготовки к атаке на Безымянную, неприятель на самом деле бросил со стороны ее сотни штыков на штурм Заозерной.

Главная ставка захватчиков — на внезапность, на неожиданный удар с фланга — была бита благодаря своевременному и точному сообщению Батаргаина. А вскоре он сам пулеметным огнем окатил первые вражеские цепи, пытавшиеся просочиться к тонкой береговой полоске Хасана и тем самым отрезать гарнизон Заозерной.

Заозерная… Гильфан понимал, что она — основная цель врага. А там, на гребне сопки, в каменистой земле был окоп, отрытый его руками. Там дрались и гибли товарищи, нет, братья его с первого дня службы на границе. Там бился — единая с Гильфаном шахтерская кровь и плоть — неразлучный корешок Ваня Чернопятко… Конечно, он крепь Ивана знал, знал, что стреляет тот без промаха, да и мало кто сдюжит удар его пудового кулака. Вначале он за Ивана как-то и не беспокоился. Но дрогнуло сердце, когда на сопку обрушился шквальный орудийный огонь и увидел Гильфан, как вражеская солдатня старается добить наших раненых…

Будто кольнуло зловеще: а если ранен Ивам? Что там сейчас, на Заозерной?

Батаршин не мог еще знать, что в это время выбыл из боя начальник заставы Петр Терешкин. Пуля пробила ему руку; второй раз ранило — разворотило ключицу взрывом гранаты, угодившей под «максим», из которого он строчил по врагу; а вовсе вывел из строя осколок снаряда, раздробив левое бедро. Бинты уже кончились, перевязали его, разорвав простыню. Но начальник заставы прежде всего заботился не о себе — доковылял до палатки, где лежали раненые его бойцы. Поднял всех, повел вниз к Хасану, идя замыкающим.

Близился рассвет. Бой еще продолжался. Хотя на позициях Заозерной оставалось буквально несколько пограничников, противник после огромных потерь в живой силе все никак не осмеливался пойти на решительный приступ и лишь сыпал на сопку град артиллерийских снарядов. Зато, заметив группу раненых — они брели, белея повязками, поддерживая друг друга, тяжелых несли на носилках, — враг открыл по ним сильный пулеметный огонь. Терешкин приказал залечь, рассредоточиться по двое-трое и ползком пробираться вниз, к озеру, и далее на сборный пункт, к высоте 68,8. Туда, как он знал, подтягиваются силы резерва и армейские подразделения.

И Петр Терешкин, слабея, снова пополз последним, когда убедился, что ни один раненый боец заставы не оставлен.

Охоту вражеских солдат за ранеными Гильфан Батаршин заметил на скатах правого фланга Заозерной: сверху за камнями двое торопливо устанавливали пулемет, а со стороны, наперерез ползущим раненым, короткими перебежками приближалось около взвода юрких фигурок в хаки и высоких касках.

Мгновенно Гильфан прицелился и длинной очередью из ручного пулемета срезал обоих за камнями, у тупо задравшегося дульца с «грушей». Тут же Батаршин перекинул сошки своего «дегтяря» на другую сторону и ударил в лоб юрким — те заметались, побежали в разные стороны. А он еще метнул туда, где их было больше, гранату.

— Что, не нравится? — кричал им Гильфан. — Шакалы! Мародеры! Не нравится из охотника стать дичью?..

Враг бежал. А под прикрытие пульсирующего огонька его пулемета к Гильфану потянулись свои. Еще горя этой скоротечней схваткой, он помог пострадавшим в бою достигнуть берега, каждого спрашивая:

— Где Иван Чернопятко?..

Нет, эти бойцы с вечера его не видели: они были на правом фланге, а Иван — на левом…

Отбивая наскоки отдельных группок врага, пытавшихся охватить Заозерную с тыла, Батаршин с Еменцовым двигались в камыше вдоль подошвы сопки. Патроны в дисках пулемета кончились, теперь Гильфан сжимал в одной руке лишь гранату, а в другой — наган. Продвигаясь вперед, они обнаружили двух раненых из тех, кого вывел из палатки Терешкин. Вмиг обрушились на Гильфана и радость, и боль: ребята твердо сказали, что Иван жив, весь изранен, в тяжелом состоянии, но товарищи вынесли его с поля боя. Не оставили никого.

— А лейтенант Терешкин где? — спросил Гильфан. Кто-то из раненых протянул неуверенно:

— Нас-то он направил, поторапливал… А сам вроде бы тоже пополз позади…

— Вроде бы! — вскипел Батаршин. — Да вы что? Потеряли начальника заставы?! А если он в их лапы попадет? Или изойдет кровью один в этой осоке?

Батаршина будто обожгло: а что, если лейтенант смог сползти вниз, а здесь силы его оставили? Помочь некому. Надо проверить кустарник…

И хотя вокруг, на сопке, по берегу и в озере, густо рвались снаряды и становилось все светлее, а значит, неприятель легче мог их заметить, хотя Гильфан понимал, что им самим с каждой минутой сложнее будет выбраться, он первым, а за ним остальные поползли осматривать заросли.

И Гильфан наткнулся на лежавшего в траве, обессилевшего от потери крови и уже терявшего сознание лейтенанта Терешкина.

Вот что вспоминал позднее сам начальник заставы героев на Заозерной:

«— Вас перевязать надо, — были первые слова Батаршина, но перевязать оказалось нечем.

— Ну хорошо, — решил Батаршин, — мы вас, товарищ начальник, доставим в тыл или вместе умрем.

Они смастерили носилки из двух винтовок и плаща. Когда меня на них положили, я почувствовал невыносимую боль от ран… В это время три снаряда упали в озеро неподалеку. Японцы нас обнаружили. Пришлось пробираться ползком… На высоте, что восточнее Безымянной, заметны люди. Наши это или нет, мы не знаем… Батаршин вызвался проверить.

— Я пойду к ним один; если это японцы — я брошу гранату и покончу с собой; если свои — приду к вам на помощь».

Оказалось — свои! Танкисты, двигавшиеся на выручку защитникам Заозерной. Прямо на танке они подвезли раненых к реке. Через нее лейтенант Ратников, Батаршин и другие пограничники вплавь доставляли на себе раненых товарищей и их оружие на тот берег, где находился санитарный пункт.

Восемь раз переправлялся так через реку Гильфан Батаршин. Возможно, сил ему добавило известие, что Иван Чернопятко уже здесь, жив и даже будто бы заверил медиков, что помирать пока не собирается…


* * *

Рассвет наступил, словно единым взмахом отодвинув липкий сумрак, тьму, столь любимые всеми, пытающимися нарушить советскую границу, всеми — от мелких контрабандистов до матерых агрессоров. В режуще-ясном, чистом свете утренней зари особенно четко виделись события минувшей ночи.

Пограничники свой долг выполнили с честью: выиграли сдерживающий бой с чудовищно превосходящими силами врага, дав возможность выдвинуть к границе части Красной Армии.

31 июля, в 6 часов 37 минут, командующий Краснознаменным Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза В. К. Блюхер приказал открыть по захватчикам артиллерийский огонь.

Весь мир помнит, с каким позором бежали от высоты Заозерной горе-завоеватели под сокрушительными ударами советских стрелковых частей, артиллерии, танков и боевой авиации.

Из сообщения штаба Краснознаменного Дальневосточного погранокруга:

«…Громадные потери, понесенные противником в боях 31 июля, настолько его потрясли, что… японские генералы не нашли ничего лучшего, как объявить в своих газетах, что пограничники на высоте Заозерная были «прикованы цепями к столбам».

Из доклада политотдела Управления краснознаменных пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа о Посъетском погранотряде в дни провокации у озера Хасан:

«Сразу же после боя в ночь на 31 июля подали заявления о приеме в ВКП(б) раненые комсомольцы товарищи Шляхов и Бигус, и после этого приток заявлений не прекращался…

В партию был принят 51 чел., а комсомол вырос почти на 300 чел.».

Испытание прочности дальневосточных рубежей страны окончилось для «завоевателей» и претендентов на земли советского народа плачевно. Захватчиков изгнали с советской земли.

Иначе и быть не может, если грудью своей закрывают Родину-мать ее сыны.

Теперь мы хорошо знаем, что провокации на дальних рубежах задумывались захватчиками как своеобразный «экзамен». Вот как объясняли их уже после Великой Отечественной войны.

Из показаний офицера японского генштаба Танака Рюнти Международному военному трибуналу в Токио, 1946 год:

поражение у озера Хасан «заставило серьезно задуматься о готовности японской армии к большой войне».

Из выводов сотрудника госдепартамента США Дж. Макшерри:

«Демонстрация советской мощи в боях на Хасане и Халхин-Голе имела далеко идущие последствия, показав японцам, что большая война против СССР будет для них катастрофой…»

Так грозным эхом отозвалось мужество тех, кто дрался у озера Хасан и на реке Халхин-Гол.

…В 1941 году Чернопятко и Батаршин досрочно закончили военную академию. Весь свой боевой опыт, все знания отдали они защите Родины в дни Великой Отечественной войны.

Настал победный 1945 год. Народы всей земли потребовали осудить зачинщиков минувшей мировой войны, навечно заклеймить и сам акт агрессии как преступление против человечества. В Нюрнберге состоялся процесс над главными нацистскими преступниками, в Токио — процесс по делу главных японских военных преступников. В Токио вместе с другими свидетелями были вызваны из СССР два пограничника, двое из тех, кто первыми с оружием в руках встретил нападение захватчиков у озера Хасан.

Американской защите не удалось обелить поджигателей войны на Дальнем Востоке — неопровержимые свидетельства участников боя у озера Хасан были учтены трибуналом.

Как же были счастливы Иван и Гильфан, сидя рядышком в самолете! В нашем самолете, с красными звездами. Наконец-таки они летели домой! Однако над Японским морем разыгрался ураган. Когда до родного берега оставалось всего около полусотни миль, самолет тряхнуло с чудовищной силой, и он, потеряв управление, рухнул в штормящее море…

Но по-прежнему рядом их имена — «Гильфан Батаршин» и «Иван Чернопятко». На бортах двух белоснежных океанских судов. В Находке — порту приписки. Или в дальних морях. Рыбаки-дальневосточники назвали именами героев-пограничников два больших траулера. Команды судов вместе выходят на путину, ловят рыбу, соревнуются.

И когда дозорные с берега, с палубы сторожевика или с борта вертолета узнают эти белоснежные корабли, пограничники говорят уважительно:

— Наши службу несут.


Владимир Беляев. Первый контрудар на Сане

Мы сидим недалеко от Перемышля — города тысячелетней давности, возле советско-польской границы, с подполковником пограничных войск Александром Тарасенковым. На висках у Тарасенкова густо пробивается седина. Его сухощавое лицо прорезывают морщинки. Четыре ордена Красной Звезды и боевые медали украшают грудь офицера: войну он прошел честно, не щадя ни сил, ни своей крови. Боевой путь Александра Тарасенкова начинался как раз на узких улицах Перемышля, где накануне Великой Отечественной войны он служил политруком пограничной комендатуры, расположенной в самом центре города, на набережной Сана, откуда открывался вид на Засанье, оккупированное гитлеровскими войсками.

Вечером 21 июня Александр Тарасенков сдал дежурство по комендатуре и вышел на улицу.

Идя по набережной к себе домой, политрук заметил в толпе гуляющих на противоположном, немецком берегу Сана двух гитлеровских военных с генеральскими погонами. Они шли по Кляшторной улице к Сану и повернули направо, к набережной Костюшко. С высоко поднятыми подбородками, лениво размахивая стеками, они смотрели из-под лакированных козырьков фуражек поверх встречных прохожих, и те, зная, что с оккупантами шутить опасно, давали им дорогу.

У разрушенного гужевого моста военные остановились, и тот, что был ростом повыше, оглянувшись вокруг, стал объяснять что-то своему спутнику, указывая стеком на советскую сторону. Но вдруг второй, что пониже, встретился взглядом с Тарасенковым. Немец тронул за локоть своего высокого спутника, и они пошли дальше, мимо разрушенного моста, все тем же ленивым, прогулочным шагом…

Много раз впоследствии вспоминал Тарасенков эту откровенную, нахальную генеральскую рекогносцировку накануне вторжения. Принимая под свое «командование» плененных в Сталинграде генералов армии фельдмаршала Паулюса, Тарасенков долго всматривался в лицо каждого и был почти уверен, что среди них могли оказаться и те, которые вечером перед началом войны цинично прикидывали, где бы лучше переправить через Сан части первого удара…

В тот же вечер Тарасенков встретил старшего лейтенанта Поливоду. Все пограничники любили этого веселого, общительного командира с волевым загорелым лицом.

— Сдали дежурство, Александр Алексеевич? — спросил Поливода у Тарасенкова, крепко пожимая руку политрука.

— Умаялся, — признался Тарасенков. — Пришлось выдержать женский штурм.

— Какой такой «женский штурм»? — не понял Поливода.

— Да на завтра назначен слет женщин всего отряда. Пока разместили всех, пока накормили — хлопот было. А мужья по-холостяцки день отдыха завтра проведут…

— Так, может, мы на рыбалку сходим? — оживился Поливода. — Артель подбирается хорошая…

Давний любитель рыбной ловли, Тарасенков охотно принял предложение Поливоды.

С мыслью о рыбной ловле Тарасенков поднялся в свою квартиру и распахнул окно.

Погода стояла хорошая, предстоящий день обещал быть безоблачным.

Как и большинство командиров, Тарасенков жил на набережной. Два окна его квартиры выходили прямо на Сан. Из этих окон просматривалось почти все Засанье — третья часть Перемышля, занятая гитлеровцами. Справа Засанье упиралось в Винную гору. Еще правее, огибая гору с севера, уходило на Краков ровное шоссе. То и дело, поглаживая лучами света стены домов, мчались вдоль границы на Краков и обратно военные машины.


* * *

Из рассказа польского историка Яна Рожанского[4] Капитан Биркляйн — шеф ортскомендагуры в «Дойч-Пшемысль», разместившейся в казармах прежнего 38-го пехотного полка, сидел за рабочим столом своего кабинета. У него было пресквернейшее настроение. Прошло всего два дня, как он вернулся из Тарнова, куда ездил на совещание к начальнику группы армий «Юг» фон Рундштедту. На совещании обсуждался план «Барбаросса». Час назад капитан получил телефонограмму, что по этому же вопросу в Перемышль прибывает группа штабных офицеров с целью на месте уточнить некоторые детали.

Одноэтажный домик по улице Красинского, в котором располагалась служба военной разведки «абвера», был известен немногим офицерам вермахта, собиравшимся здесь по вечерам. Они были в военной форме, но чуть ли не всегда без знаков различия. Бывали здесь и штатские лица. Сохранение тайны места расположения службы абвера обеспечивало стоящее напротив здание гестапо. Его старался обойти стороной каждый житель города. Тут-то и состоялось очередное совещание, касающееся кампании «Барбаросса».

В кабинете с затемненными окнами, за столом, заваленным многочисленными картами и эскизами, сидели пять офицеров. На совещании присутствовали также трое мужчин в гражданской одежде. Один из офицеров (это был майор) докладывал:

— Согласно приказу шефа отдела абвер-II генерала Лахаузена, мы должны перед назначенным часом усилить акции саботажа и диверсий на стороне противника, чтобы окончательно дезорганизовать его. Я имею точные указания, касающиеся Перемышля. Конкретнее — его железнодорожного моста, шоссейного и железнодорожного узлов. В директивах заострено внимание на величайшем значении путей, идущих на Львов и Винницу. Железнодорожный мост в Перемышле непременно должен быть захвачен неповрежденным. Для этого к определенному времени будет подан бронепоезд, который облегчит молниеносный захват моста. Для поддержания выполнения этой операции сформирован батальон диверсионной дивизии «Бранденбург-800», часть которого выступит в форме солдат Красной Армии, Для совместных действий с ним выделяется и другой наш батальон — «Нахтигаль» под командованием старшего лейтенанта Херцнера.

Того, с чем я ознакомил присутствующих господ, вполне достаточно, чтобы понять, какое серьезное значение намечающейся кампании придает генеральный штаб. Наиважнейшей в данный момент задачей абвера-II относительно форпоста Перемышль является постоянное наблюдение за фортификационными строительными работами Советов вдоль реки Сан и постоянная информация обо всех изменениях. Для господ из отдела абвер-III имеются следующие указания: совместно с гестапо, а также с офицерами отделов штабов корпусов, дивизий и полков надо усилить контроль за границей, не допуская перехода на неприятельскую сторону разного рода информаторов из польского подполья.

Ровно в 4 часа утра вспышка орудийного залпа озарила Засанье и склоны Винной горы. Прошелестев в небе, тяжелый немецкий снаряд со страшным грохотом разорвался на советской стороне, вблизи почтамта. Сперва кое-кто подумал: «Быть может, случайность, ошибка?» Далеко за Винной горой у гитлеровцев был артиллерийский полигон. Нередко они на рассвете начинали там стрельбу.

«А быть может, опять взорвались артиллерийские склады?» — подумали другие, мгновенно вспоминая, как совсем недавно, ранней весной, по невыясненной причине стал рваться боезапас в казармах нашей воинской части, расположенной на шоссе из Перемышля в Медыку. Тысячи окон были выбиты в домах Перемышля в то утро.

Но когда спустя минуту снаряды стали рваться в разных районах Старого города, на территории комендатуры и заставы лейтенанта Потарыкина, расположенной в центральной части Перемышля, тревожное, холодное слово «война» вошло в сознание каждого пограничника.

С первых же попаданий загорелись штабы военных частей, казармы, и вскоре зарево пожара поднялось над холмами Перемышля.

В канонаду вплетался нарастающий гул. Клейменные черными крестами гитлеровские самолеты пересекали линию Сана и волнами летели в глубь советской земли.

Тысячи немецких бомб обрущивались с воздуха на орудия, военные склады и места дислокации советских артиллерийских частей, что располагались на восток от Перемышля.

В нараставшем грохоте войны воины всех пограничных застав заняли свои места вдоль Сана.

Самым важным боевым объектом на участке был расположенный в центре города железнодорожный мост, соединявший линию Львов — Краков.

Начальник штаба комендатуры старший лейтенант Бакаев послал в дот, построенный у обочины дороги неподалеку от моста, четырех пограничников.

К мосту была послана группа под командой лейтенанта Нечаева. Ей приказали оседлать мост и не позволить противнику переправляться на советскую сторону. К мосту были брошены также бойцы заставы лейтенанта Потарыкина. Одну из групп пограничников повел начальник клуба погранотряда политрук Евгений Краснов.


* * *

С советской стороны города еще не последовало ни одного выстрела. Немецкие наблюдатели докладывали, что гарнизон отступает на юг и восток. В недоумении были генерал Маркс и офицер, уполномоченный по транспортным делам 17-й армии: вопреки информации железнодорожного разведбюро, мост до сих пор не взлетел на воздух, все еще не был использован ни один из обсуждавшихся вариантов по его захвату.

В 6 часов утра от командования корпуса поступила телефонограмма:

«С помощью разведки выяснить обстановку под Перемышлём и в направлении Медыки».

При такой постановке вопроса командир 228-й пехотной дивизии полковник Кюхлер в 7 часов 10 минут утра отдал приказ о нанесении удара по мосту.

Для захвата железнодорожного моста командир 3-го батальона полковник Киссель назначил взвод саперов и часть 12-й пехотной роты. Сформированные в ударную группу, вооруженные автоматами и множеством гранат, солдаты беспрепятственно достигли середины моста. Но когда перешагнули через нанесенную краской белую черту, разделявшую мост на две половины, они тотчас же попали под сокрушительный огонь советских пограничников. Возглавлявший ударную группу фашистский лейтенант рухнул на мост. Остальные захватчики стали искать спасения между металлическими фермами. Через несколько минут ударная группа была ликвидирована.

Среди немногих солдат, которым посчастливилось отступить на прежние позиции, был контуженный ефрейтор. Он отрапортовал, что ему удалось перерезать кабель, который, вероятно, соединял взрывчатку с детонатором, предназначенным для взрыва моста. Эта информация была чистейшей выдумкой: ничто не указывало на то, что мост заминирован.

После этого поражения офицеру по транспортным делам 17-й армии ничего не оставалось, как сообщить в транспортный отдел группы армий «Юг» следующее:

«Железнодорожный мост в Перемышле по-прежнему находится в неповрежденном состоянии. Попытка создания вблизи него предмостных укреплений закончилась неудачей».


* * *

Через три минуты после раздавшихся первых выстрелов пограничники заняли свои позиции. Атаку немецких частей принял на себя 92-й пограничный отряд. Вскоре влился в бой и батальон пулеметчиков. Находившаяся в Средместье 14-я застава несла охрану участка протяженностью 4210 метров.

Весь личный состав заставы под командованием лейтенанта Александра Потарыкина составлял всего 64 человека. Они получили приказ уничтожать гитлеровцев только на советской территории.

Для обороны железнодорожного моста был направлен заместитель начальника заставы лейтенант Петр Нечаев с пятью солдатами. Левый фланг, напротив Замковой горы, защищала группа пограничников под командованием старшины Николая Привезенцева. Начальник заставы с отделением сержанта Александра Калякина занял позицию у разрушенного пешеходного моста.

В серой мгле, затянутой дымом пожаров, через мост и вброд по неглубокому Сану пошли густые цепи гитлеровцев. Другие переправлялись на советскую сторону по воде, на резиновых надувных лодках.

Группа политрука Краснова и пограничники лейтенанта Нечаева добежали до моста, когда на нем уже показались первые гитлеровцы.

В грохоте орудийной канонады, освещаемые вспышками выстрелов, гитлеровцы развернутым строем бежали по мосту.

— Огонь! — раздалась команда Евгения Краснова.

Открыли огонь и нечаевцы.

Минута, другая — и на пути у гитлеровцев образовались горы трупов их солдат. Несколько раз дело доходило до рукопашных схваток.

Немцы пытались добраться хотя бы до середины моста, но убийственный огонь пограничников пресекал их бег. Вражеские артиллеристы вели по советской стороне огонь из орудий малого калибра прямой наводкой, однако им не удалось подавить огневые точки пограничников.

Свыше двух часов отбивали пограничники атаки врага, пытавшегося оседлать мост.

Но вот небольшая группа гитлеровцев, видимо специально отобранная для захвата моста, перебралась на наш берег. Они подбежали к железнодорожной будке. Лейтенант Нечаев четверых фашистов срезал очередью из автомата. Оставшиеся три эсэсовца бросились к нему.

Нечаев выхватил гранату, однако враги были уже так близко, что он даже размахнуться не успел. Граната взорвалась у него в руке. Двое фашистов были убиты, один тяжело ранен.

Пулеметчик Кузнецов бросился к смертельно раненному лейтенанту Нечаеву, поднял, чтобы унести в железнодорожную будку, но Нечаев едва слышно приказал:

— К пулемету. Бей эту сволочь!..

Кузнецов повиновался предсмертному приказу командира. Он побежал на мост, с разбегу упал у «максима» и начал косить фашистов, которые, воспользовавшись замешательством, уже бросились было к нашему берегу.

Но внезапно пулемет заело. Задержка! Пока Кузнецов окровавленными руками пробовал устранить неисправность, шесть бойцов вместе с политруком Евгением Красновым вели огонь из автоматов.

— Держаться до последнего патрона! — приказывает Краснов.

Но патроны на исходе. Все гранаты брошены на немецкую сторону моста. Краснов перезаряжает последний диск автомата. В это мгновение гитлеровцы бросаются врукопашную. Вот они уже на нашей стороне. Один из гитлеровцев бьет Краснова тесаком. Смертельно раненный политрук падает на залитые кровью доски моста. В это время опять заработал пулемет Кузнецова, к мосту стали подтягиваться новые подкрепления из резерва комендатуры.

И на этот раз атака гитлеровцев была отбита.

Пока основные силы пограничников не давали врагам захватить мост, лейтенант Потарыкин удерживал свой участок. Оказавшийся в городе к началу боев политрук 18-й заставы Виктор Королев был назначен политруком заставы Потарыкина и командовал третьей группой пограничников, оборонявших участок на берегу Сана.

Артиллерия противника усилила огонь. Снаряды все чаще рвались в кварталах Старого города. Тяжелый снаряд попал в угол здания комендатуры, взметнув облако розовой пыли. Связь комендатуры, с заставами давно прервана. Население попряталось в подвалах, и лишь самые отчаянные смельчаки помогали пограничникам, перевязывали раненых.

Потерпев поражение на железнодорожном мосту, гитлеровцы решили переправиться через Сан у села Пралковцы. Но и там пограничники заставы, которой командовал лейтенант Жаворонков, отбили вражеский натиск. Тяжело раненный политрук Молчанов залег у пулемета и, пока Не была отбита атака гитлеровцев, не прекращал огня.

Пограничный наряд, которому поручили вести боевое наблюдение в тенистом парке под Замковой горой, заметил, что через Сан на надувных лодках переправляется группа людей в гражданской одежде.

Тарасенков сообщил о появлении неизвестных начальнику Перемышльского пограничного отряда майору Тарутину.

— Отогнать или захватить живыми! Но огонь первыми не открывать! — приказал Тарутин.

Старший лейтенант Бакаев вместе с Тарасенковым возглавили группу пограничников, направленную вслед за неизвестными нарушителями.

Пятнадцать пограничников осторожно пробирались кустами по саду. Они приблизились к аллее, усаженной высокими кедрами. Аллея круто шла в гору. Миновав развалины старинного замка королевы Ядвиги, пограничники услышали шум и пение на веранде летнего ресторана, расположенного на склоне Замковой горы, там, где сейчас стоит памятник Тадеушу Костюшко.

Звон бокалов и хриплые выкрики «хайль Гитлер!» окончательно рассеяли сомнения: не беглецы от гитлеровцев, а матерые диверсанты переправились на советский берег. Твердо уверенные в успехе, они пировали в расположенном на отшибе ресторане.

Пограничники полукольцом охватили ресторан, и командир отделения Копылов, выдвинувшись вперед, потребовал, чтоб гитлеровцы сдались.

Верзила в зеленой шляпе с фазаньим перышком, прищурив глаза, некоторое время тупо смотрит на Копылова, а потом, вскинув черный автомат, дает короткую очередь.

Одна из пуль пробивает Копылову левое плечо, и он падает под старую липу.

Тут шквал меткого огня пограничников прерывает пир.

Наступил полдень. Радио принесло из Москвы в дымный, пылающий Перемышль тяжкое слово «война». Все стало ясно: отныне возврат к мирным дням возможен только после окончательного разгрома врага.

В то утро пограничники были единственной военной силой в Перемышле. Регулярные части гарнизона незадолго перед вторжением ушли на маневры. Именно поэтому, теснимые во много раз превосходящими их отборными гитлеровскими войсками, бойцы и офицеры Перемышльского погранотряда вынуждены были к вечеру кое-где отойти от набережной.

Уже после полудня советские войска, подтянутые из лагерей, занимают оборону километрах в шести за городом, начинают рыть окопы, устанавливать орудия. Примерно часов в шестнадцать по позициям немцев в Засанье открывает огонь полевая артиллерия. Ближе к вечеру и тяжелые орудия, выехавшие на позицию между Нижанковичами и Добромилем, поддерживают пограничников огнем.

Ведя жестокие уличные бои, первые уличные бои Великой Отечественной войны — предвестники будущих трудных схваток на улицах Одессы, Севастополя и Сталинграда, пограничники Перемышля к вечеру получили приказ отойти на перегруппировку в район городского кладбища. Связь со штабом к этому времени уже прервана, и защитники Перемышля еще не знали тогда, что по приказу, полученному из Львова, основные силы пограничников еще в 14 часов 30 минут отошли на юго-восток, в район Нижанковичей.

Остатки маневренной группы под командованием старшего лейтенанта Поливоды соединились возле кладбища с бойцами комендатуры, которых привел Тарасенков. Сюда пришли также одиночные бойцы и офицеры, остававшиеся в гарнизоне, и железнодорожники, и покинувший город одним из последних секретарь городского комитета партии Орленко. Были здесь и директор городского краеведческого музея, ставшая медицинской сестрой, и работники советских учреждений. В общей сложности у кладбища собралось около 230 человек, способных владеть оружием. Все они были включены в сводный пограничный батальон. Костяком этого батальона явилась городская пограничная застава Потарыкина.

К вечеру в батальоне был получен приказ: гитлеровцев из города выбить и восстановить границу по Сану. Командовать сводным пограничным батальоном приказывалось старшему лейтенанту Поливоде, комиссаром отряда назначался политрук Тарасенков. Батальону была придана пулеметная рота. Обещана поддержка огнем артиллерии. Гражданское население предстояло эвакуировать в тыл, в первую очередь женщин и детей. Материальные ценности, которые нельзя увезти, сжечь.

В ночь на 23 июня, когда основная масса бойцов готовилась нанести противнику решительный удар, несколько отважных пограничников были посланы на разведку в город.

Трижды в течение ночи пробирался в кварталы, занятые гитлеровцами, писарь и переводчик комендатуры Богданов. Он хорошо говорил по-немецки и имел много знакомых и друзей среди местного населения. Ему удалось проникнуть в штаб гитлеровской части. Богданов убил двух штабных офицеров, захватил их форму, документы, карты и все это доставил Поливоде. Во время вылазок в город Богданов установил расположение подразделений противника, занявших Перемышль, и места, где они устанавливали огневые точки.

Храбрый разведчик, один из первых разведчиков Великой Отечественной войны, Богданов под утро ушел в четвертый поиск, но наскочил на засаду. Отстреливаясь от наседавших фашистов, он стал отходить, но погиб в этой уличной схватке от осколков гранаты, брошенной на него с крыши.

Политрук Виктор Королев вместе с пограничником Морозовым, переодевшись в гражданское платье, проникли в город со стороны бойни. Их глазам представилось страшное зрелище. «Победители» грабили магазины, частные квартиры, тут же на улицах расстреливали евреев.

В 9 часов утра, располагая сведениями о противнике, добытыми Богдановым, Королевым и другими разведчиками, пограничный батальон приступил к выполнению поставленной ему боевой задачи.

Занявшая Перемышль 101-я немецкая дивизия приводила в порядок свои части и подразделения, сильно потрепанные при переправе через Сан. На главных магистралях города — по улицам Словацкого и Мицкевича — немцы установили орудия и пулеметы. Из них можно было простреливать все подступы к Средместью.

Очень сильно был укреплен центр Средместья — район Пяти Углов. На каждом из углов было по два пулеметных расчета.

В центре, на площади, стоял тяжелый танк, а все подвалы прилегающих к площади домов были превращены за ночь в доты.

Старший лейтенант Поливода правильно распределил свои силы: часть батальона стала охватывать город с северо-востока, от села Водче, там, где Сан образует большую излучину, а другая часть — с юго-запада, спускаясь в Средместье по склонам Замковой горы через тенистый парк. Обе группы должны были соединиться в самом центре города.

Всю ночь гремел военный оркестр в том самом летнем ресторане, где накануне бойцы старшего лейтенанта Бакаева уничтожили диверсионную группу. Денщики подтерли кровь, доставили туда запасы спиртных напитков и закусок, и пир шел горой. Как раз в те минуты, когда утомленные и пьяные музыканты выдували томное танго «Айн таг фюр ди либе» («Один день для любви»), неожиданный взрыв гранаты оборвал затянувшийся кутеж.

Ресторанчики и магазины, рынок возле городской ратуши, старинные дома площади На Браме также были переполнены веселящимися гитлеровцами. Подобно карающей молнии бойцы батальона Поливоды врывались туда и били ошалелых фашистов из автоматов, штыками.

Одвовременно советские артиллеристы усилили обстрел Засанья. Они взяли в вилку казармы двух полков немецкого гарнизона, под Винной горой и повели беглый огонь по всему расположению военного городка.

Снаряды попали в нефтехранилище, уничтожили большие запасы немецкого горючего. Все Засанье заволокло густым дымом пожара.

Несколькими снарядами был разрушен гестаповский застенок, находившийся рядом с магистратом. В этом застенке находился чех с Волыни Богумил Капка, боец Интернациональной бригады, сражавшейся с фашистами в Испании. Через территорию, занятую гитлеровцами, он пытался пробраться к себе на родину, в Волынскую область, на советскую сторону, но был захвачен гестаповцами. Теперь, под гул артиллерийской канонады, воспользовавшись паникой, Капка вместе с другими узниками вырвался из застенка и, переплыв Сан, очутился на советской стороне, в самой гуще боя.

Сильно укрепленный немцами район Пяти Углов сковывал продвижение пограничников к Сапу. Взять его штурмом было очень трудно.

В отряде пограничников оказался руководитель общеобразовательной подготовки офицер Лымарь. Учитель по профессии, в мирное время он казался тихим, неспособным к строевой службе, человеком. Теперь же Лымарь первым вызвался разрушить главный опорный пункт обороны противника вблизи Пяти Углов. Он захватил с собой четверых бойцов, много гранат и с тыла забрался на крышу четырехэтажного дома, что выходил фасадом на площадь Средместья. Сопровождавшие его бойцы перебрались на соседние крыши. По условленному знаку сверху, с крыш, на пулеметные расчеты врага полетели связки гранат. Пулеметы врага замолкли. Начался штурм опорного пункта Пяти Углов. Тяжелый танк с подбитой гусеницей стал разворачиваться на месте. Из него, выбрасывая в стороны гранаты, выскакивали гитлеровцы. Одну из гранат сумел схватить на лету политрук Виктор Королев и швырнул ее обратно в танкистов.

Немецкий корректировщик; засевший на чердаке костела близ набережной, попытался было направлять огонь немецких батарей в места скопления пограничников. Его заметили советские артиллеристы и прямым попаданием в костел заставили замолчать.

За ночь гитлеровцы установили пулеметы на островерхих башнях гарнизонного костела и теперь вели оттуда сверху прицельный огонь по рынку и Кафедральной улице. Виктору Королеву приказали снять гитлеровцев, забравшихся на крышу храма. Вместе с четырьмя пограничниками, прижимаясь к стенам домов, используя мертвое пространство, он подобрался к дверям костела. Окованные железом и закрытые наглухо, они не поддавались. Пулеметные очереди, доносившиеся с высоты, заглушали удары прикладов, которыми пограничники безуспешно пытались разбить старинные двери костела. И лишь когда Королев дал из автомата очередь по дверям епископской резиденции, из окна выглянула перепуганная бледнолицая монашка в белой шляпе с растопыренными полями и сказала, что в здании никого нет.

— Открывайте, посмотрим! — приказал Королев.

В подвале здания пограничники обнаружили седого епископа греко-католической церкви Иосафата Коцыловского. Он сидел в мягком кресле под неоштукатуренными кирпичными сводами подвала, видимо желая переждать здесь обстрел. Когда Королев потребовал от епископа ключи от гарнизонного костела, Коцыловский заявил, что это уже не его парафин, что гарнизонный костел и соседняя латинская кафедра подчинены римско-католическому епископату, а он — глава греко-католической украинской церкви в Перемышле.

Разгоряченные уличными боями Королев и его товарищи не очень-то разбирались в тонкостях религии. Не знали они еще тогда, что Иосафат Коцыловский, в прошлом австрийский офицер и бывалый разведчик, первым в Перемышле, как только гитлеровцы переправились через Сан после полудня 22 июня, вывесил с балкона своего дома гитлеровское знамя со свастикой и желто-голубой флаг украинских националистов с «трезубом». Однако вид столов в подвале, покрытых белоснежными скатертями, уставленных винами и закусками, прямо говорил, для кого все это предназначено. И Королев, вытирая пот со лба, зло бросил, указывая на столы:

— А это ваша парафия, пане епископ? Для гитлеровцев закусочку приготовили? И выпивок? Не поторопились ли случайно? Время летнее. Могут протухнуть ваши запасы.

Тяжело дыша, епископ молчал. Да и что мог сказать он советским воинам, этот прожженный иезуит, уже полностью разоблаченный гитлеровским флагом, что трепетал над его балконом?

С улицы доносились пулеметные очереди. Пришлось оставить епископа с его яствами и продолжать выполнять боевое задание.

Вскоре пулеметы на костеле замолчали. Казалось, путь к набережной уже открыт. Но после нескольких перебежек обнаружилось, что и за улицей Рея из одноэтажного особняка около крепости немцы ведут огонь из двух пулеметов. Пограничники Королева подползли со стороны парка к дому незамеченными. В окна полетели гранаты. Пулеметы замолчали.

Ближе к вечеру гитлеровцы начали вброд переправляться через Сан обратно.

И тут вдруг ожила огневая точка заставы Нечаева — в уступе скалистого берега Сана, правее железнодорожного моста.

Когда во второй половине дня 22 июня фашисты стали просачиваться в город, сюда, захватив с собой пулемет, спрыгнули пограничники Ткаченко, Ржевцев и Водопьянов. Они решили беречь патроны и открывать огонь лишь в случае крайней необходимости, Теперь же, услышав радостную музыку контрудара, они поняли, что этот час наступил.

Просматривая почти все течение Сана в районе Перемышля и особенно вражеский его берег, освещенный закатным солнцем, пограничники, не жалея последних патронов, разили кинжальным огнем удиравших в Засанье гитлеровцев.

Под покровом ночи отряды красноармейцев бесшумно достигли немецких постов и начали атаку. Враги, как об этом дальше пишет Ян Рожанский, были застигнуты врасплох. Большинство гитлеровцев были пьяны. Население города, разбуженное выстрелами, помогало красноармейцам информацией о расположении врагов. Таким же образом ворвались атакующие через входные ворота из улицы Снегорского (ныне Дзержинского) на Францишканскую (Тысячелетия) улицу, где их взору предстала невиданная картина: семеро «победителей» восседали в витрине продовольственного магазина и распивали водку и вино, закусывая сладостями, взятыми прямо с витрины. Потребовалась всего одна граната, чтобы ликвидировать «веселую компанию». Так же был уничтожен немецкий пост около лестницы, ведущей с улицы Гродской к Рынку.

Опомнившись от неожиданного нападения советских бойцов, гитлеровцы заняли позиции в каменных домах площади На Браме, улицах Словацкого и Мицкевича, а также у железнодорожного моста. После короткого боя 3-й батальон занял Рынок и отрезал здесь гитлеровцам доступ к Сану.

Наибольшего успеха добилась группа красноармейцев, атаковавшая врага с востока. Немцы спасались бегством вплавь через Сан в районе Бушковичей и через понтонный мост в Гуречке.

Молва о ночном бое в Средместье вызвала у фашистов панику и страх. Не зная сил и намерений неприятеля, гитлеровцы в суматохе отступили из Засанья, опасаясь уличных боев.

Преследуя убегавших врагов, небольшой отряд советских бойцов пересек реку в районе скотобойни. С изумлением смотрели жители одного дома по улице Боролевского на троих воинов с красными звездами на шлемах. Уставшие советские бойцы, попросив напиться, сердечно поблагодарили хозяев и пошли дальше, В ату ночь многие жители левобережной части города встречались с советским патрулем, который, обойдя улицы Рогозинского, Боролевского, 3 Мая, Святого Яна (Мархлевского), Грюнвальдскую, без потерь повернул обратно за Сан.

С наступлением нового дня борьба обострилась: шли бои за каждую улицу, велись сражения в каменных домах и их дворах. А на железнодорожной станции не раз доходило до штыковых атак. В каменных домах по улице Рокитнянской шли жестокие бои за овладение каждым этажом. Неприятель любой ценой не хотел уступать занятых позиций, надеясь на помощь из Засанья. Но неоднократные попытки гитлеровских подкреплений пересечь Сан парализовались огнем из советского блиндажа, находившегося в районе скотобойни, личный состав которого за все время пребывания гитлеровцев в городе не покинул своей боевой крепости и до наступления контратаки не обнаруживал своего присутствия. Тогда перемышльское гестапо выволокло из близлежащих жилых домов восьмерых поляков и приказало им плыть на лодках через реку и доставить на левый берег немецких солдат. Если же они не выполнят задания, гестаповцы грозили расстрелять их семьи. Наблюдавшие за этой сценой советские бойцы прекратили огонь…


* * *

К вечеру 23 июня почти все гитлеровцы были выбиты из центральной части Перемышля. Лишь кое-где раздавались их одиночные выстрелы с чердаков. Навстречу запыленным воинам в зеленых фуражках выбегали местные жители. Со слезами на глазах бросались они к своим освободителям, звали к себе в квартиры. Благодаря помощи местного населения было организовано питание бойцов и командиров сводного отряда. Всех раненых тоже разместили по частным квартирам. Заботливые перемышлянки вместе с врачами города много сделали для того, чтобы поскорее возвратить в строй всех тех, кто был ранен в уличных боях.

В сводном батальоне, изгонявшем гитлеровцев из города, вместе с пограничниками были партийные и советские работники. Среди них можно было видеть секретаря городского комитета партии П. В. Орленко. Коммунисты городской партийной организации были в первых рядах. Они шли в атаки на дома, в которых засели немцы, а когда захватчики были отброшены за Сан, принялись налаживать нормальную жизнь в городе.

Большинство пограничников по приказу старшего лейтенанта Поливоды вновь заняли позиции на Сане. Бойцы рыли дополнительные окопы, восстанавливали порванные вражескими снарядами проволочные заграждения.

Штаб Поливоды расположился в здании районной милиции, но уже утром 24 июня артиллерия гитлеровцев нащупала его, и пришлось перекочевать в здание типографии, метровые стены которой могли выдержать даже прямые попадания снарядов.

Тем временем пограничная застава, которой командовал лейтенант Потарыкин, разместилась в конторе городского жилищного управления, напротив школы Мицкевича.

Лейтенант Потарыкин узнал, что в доте у железнодорожного моста по-прежнему находятся четыре пограничника, посланные туда в первые минуты войны Бакаевым. Когда пограничники вынуждены были отходить, четыре храбреца, засевшие в доте, мешали гитлеровцам наступать, а затем, когда они откатывались через Сан, бойцы дота косили их из пулемета. Рано утром 23 июня, еще до начала контрудара, один из немцев подполз к амбразуре дота и предлагал советским воинам сдаться, но в ответ на его предложение последовала пулеметная очередь.

Пробраться к этому отдаленному доту было опасно: подступы к нему простреливались из Засанья, но тем не менее, когда стемнело, лейтенант Потарыкин послал защитникам маленькой комсомольской крепости боеприпасы и продукты. До сих пор, к сожалению, неизвестны фамилии героев — защитников дота, которые и после второго отхода пограничников продолжали вести огонь по гитлеровцам. Сколько дней они держались? Погибли ли с оружием в руках или замучены в фашистской неволе? Все эти вопросы предстоит еще изучить нашим историкам.

Осенью 1958 года я узнал еще об одном факте беспримерного героизма. Во время решительного контрудара две большие группы пограничников прорвались с развернутым красным знаменем в Засанье и стали громить гитлеровцев в окопах, вырытых на склонах Винной горы.

Почти все пограничники погибли там, на вражеском берегу, но нанесли значительный урон фашистам.

Пограничники, укрепившиеся на берегу Сана, отбивали бесчисленные попытки врага переправиться в Старый город. Тогда гитлеровцы изменили тактику и внезапно ночью открыли сосредоточенный прицельный огонь по подвалам домов на набережной, где, используя ночные часы тишины, отдыхали советские воины. Приходилось под страшным обстрелом, не оставляя никого в резерве, всем составом пограничной заставы выбегать из укрытий и занимать места в прибрежных окопах.

«Такие ночи, — писал мне бывший политрук пограничной заставы Потарыкина Виктор Королев, проживающий теперь в городе Бологом, — стоили нескольких месяцев, а быть может, и нескольких лет жизни. В окопах рядом с живыми пограничниками лежали уже мертвые, сжимая оружие в холодеющих руках. Подобное напряжение могли выдержать только люди, для которых любовь к Родине была превыше всего…»

Около 17 часов 23 июня правобережный Перемышль был полностью очищен от гитлеровцев. Фашисты понесли серьезные потери: на улицах города, в домах и во дворах осталось лежать около двухсот убитых вражеских солдат. Много их оказалось в плену. Большое количество разного вида оружия попало в руки красноармейцев. Советские власти при поддержке населения восстановили три пекарни, несколько столовых и ресторанов, наладили телефонную связь и снабжение города водой. Жители вместе с солдатами рыли окопы, ходы сообщения, строили огневые позиции, баррикаду на улице Мицкевича. В типографии на улице Чацкого была выпущена дивизионная газета «На страже».

Военным комендантом города стал старший лейтенант Поливода. Он получил задание немедленно эвакуировать женщин и детей, в первую очередь тех, которые проживали в домах прибрежных улиц, находящихся под постоянным огнем вражеской артиллерии. Большинство домов на этих улицах уже имели серьезные повреждения и пылали.

В сквере напротив памятника А. Мицкевичу состоялось скромное, но торжественное захоронение героев первых боев. Здесь были похоронены лейтенант Нечаев и политрук Краснов, погибшие при обороне железнодорожного моста.

На следующий день, 24 июня 1941 года, советское радио и печать коротко сообщили:

«Стремительным контрударом наши войска вновь овладели Перемышлём».

Сообщение об освобождении Перемышля было передано по радио и опубликовано в печати во всех странах, борющихся с гитлеризмом, а также в большинстве нейтральных государств.


* * *

В правобережной части Перемышля жизнь населения приняла новую, трудную, военную форму. Артиллерийский обстрел не прекращался, и почти все население города днем и ночью пребывало в подвалах и погребах. Медицинский персонал городских больниц с большим самопожертвованием ухаживал за ранеными горожанами и красноармейцами.

Окопавшись вдоль Сана, красноармейцы днем и ночью стерегли границу от очередной попытки прорыва ее врагом. Но слишком малы были силы, находившиеся в Перемышле. Самый большой урон фашистам наносила советская артиллерия, расположенная на близлежащих холмах. Она успешно обстреливала вражеские военные объекты и прицельным огнем предотвращала попытки концентрации сил.

Фашисты постоянно перебрасывали через Сан (иногда с помощью самолетов) новые диверсионные группы. Несколько раз они пытались форсировать реку около Красиц, намереваясь с этой стороны окружить Перемышль.

Оборонявший этот участок 3-й батальон 197-го полка успешно отбивал атаки.

Орудия бетонированных укреплений, расположенных в окрестностях Красичина, и батальонная артиллерия прицельным огнем отвечали на неприятельский огонь.

В ночь с 25 на 26 июня Тарасенков направился в Добромиль. Километрах в пятидесяти от Перемышля машину остановил боец в зеленой фуражке. Неподалеку от этого часового располагался объединенный штаб войсковых и пограничных частей: Тарасенков разыскал майора Тарутина и доложил ему:

— Государственную границу держим на старой линии, как и до войны. Боевая задача выполнена.

— Мы это знаем, — сказал Тарутин, — я только что был в Нижанковичах.

После короткого совещания с армейскими командирами начальник отряда майор Тарутин передал новый приказ. Смысл его заключался в том, чтобы силами пограничников и артиллерийских батарей любыми способами разрушить железнодорожный мост через Сан. Пожимая на прощание руку Тарасенкова, майор Тарутин сказал:

— Очень, очень добрый знак, что мы снова овладели Перемышлём! Эта победа имеет огромное моральное значение для всей страны. Держите город! Передайте Поливоде, что завтра же вышлю подкрепление…

Не зажигая, фар, машина понеслась обратно в осажденный город. Изредка, на трудных участках пути, Тарасенков перебирался из кабины на крыло и, чиркая спичками, освещал дорогу.

Поздно ночью подъезжали они к типографии. Тарасенков отыскал Поливоду и передал ему приказ начальника отряда.

— Любыми способами, говоришь? — медленно повторил Поливода, осунувшийся и постаревший за последние дни. — Ну что же. Раз надо, то моста не будет.

Сообщения Советского информбюро о попытках противника прорваться на Бродовском и Львовском направлениях объяснили, почему майор Тарутин решил пожертвовать мостом…

В ночь с 26 на 27 июня советский гарнизон усилил артиллерийский огонь. Гитлеровцы восприняли это как начало готовящейся атаки на Засанье. Огонь не умолкал до полудня 27 июня. Затем защитники Перемышля выступили на Нижанковичи — Добромиль — Самбор — Стрый. Около шести часов утра 27 июня город покинул смешанный батальон — последний боевой оплот под командованием старшего лейтенанта Поливоды. В городе остались только мелкие отряды, упорно сражавшиеся до утра 28 июня. Перед отходом из города саперная часть майора Кульницкого подготовила к взрыву склады, важнейшие военные объекты и дороги. Для взрыва железнодорожного моста использовали дрезину, загруженную взрывчаткой. Она достигла начала моста, когда последовал взрыв страшной силы. Разрушению подверглись бетонный фундамент и стальные конструкции моста.

До поздней осени 1941 года фашисты не могли восстановить разрушенный пограничниками мост. Именно поэтому было прервано движение поездов по очень важной для противника магистрали Краков — Львов. Врагу пришлось пускать поезда кружным путем.

Поздним вечером 27 июня, после прекращения обстрела вражеских позиций советской артиллерией, гитлеровские наблюдатели доложили, что позиции частей Красной Армии пусты и что советские войска отступили на юг.

Хотя после шести дней жестоких боев искалеченный Перемышль оказался в руках гитлеровцев, борьба на Перемышльском участке еще не была завершена. Личный состав дота, расположенного на берегу Сана, под командованием лейтенанта Чаплина сражался с фашистами до 28 июня. Много неудачных попыток предприняли гитлеровцы, чтобы уничтожить это укрепление артиллерийскими снарядами разного калибра. Это не принесло желаемого результата. А от прицельного огня маленькой советской крепости по-прежнему гибли вражеские солдаты.

Тогда гитлеровцы применили термитные снаряды. Только это помогло им овладеть дотом, в котором остались в живых всего трое советских бойцов. Фашисты доставили их в здание гестапо. Там их казнили.

Контратака и героическая оборона Перемышля советскими частями в июне 1941 года широко комментировались по радио и в печати многих стран. Так, 27 июня 1941 года английские газеты на своих первых страницах писали:

«Русские контратакуют», «Перемышль отбит», «Перемышль снова в советских руках», «Русские противодействуют»…

30 июня — а не 24-го, как предусматривалось планом «Барбаросса», — гитлеровские части вошли во Львов.

За неудачное проведение кампании на этом участке фронта командующего 17-й немецкой армией генерала фон Штюльпнагеля сместили с поста. Его место, и тоже ненадолго, занял генерал Хот.


* * *

Стояла темная ночь. Густой, теплый туман полз от Сана. Сводный отряд шел форсированным маршем. За сутки отряд сделал марш-бросок на девяносто километров и соединился с остатками других пограничных застав и штабом 92-го пограничного отряда.

В лесной тишине были подведены итоги исторических боев за Перемышль. За пять дней сводный батальон Поливоды истребил свыше пятисот гитлеровских солдат и офицеров. Потери противника ранеными и пленными составили около семисот человек. К тому же, ведя арьергардные уличные бои, пограничники причинили немало других потерь наседавшим гитлеровцам.

Героически сражались защитники Перемышля и под Любенем Великим, обороняли соседний аэродром, грудью прикрывали подступы к Львову. Они не только обеспечивали отход артиллерийских частей, но и храбро шли в контратаки. В очень трудных арьергардных боях под Любенем Великим смертью героя погиб начальник сводного батальона старший лейтенант Григорий Степанович Поливода и был тяжело ранен подполковник Тарутин, убитый впоследствии в бою с гитлеровцами в селе Роги, близ Умани.

За героическую оборону Перемышля, образцовое выполнение боевых заданий, за проявленное мужество Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июля 1941 года 99-я стрелковая дивизия первой в Великой Отечественной войне была награждена орденом Красного Знамени. Орденами и медалями наградили многих командиров и солдат дивизии, 92-го погранотряда и батальона ополченцев.

Немеркнущей военной славой покрыли себя в боях на холмах Перемышля советские пограничники. Навсегда остались в памяти народной простые и скромные советские бойцы в зеленых фуражках, верные защитники священных рубежей Родины — участники исторического контрудара в огневом июне 1941 года.


Иван Бузыцков. Флаг над заставой

Два дня из огненных 1418 дней… Никогда не сгладятся в памяти события 21 и 22 июня 1941 года, хотя каждый из остальных 1416 дней войны памятен тоже своими зарубками в сердце…

Но те первые дни — особые. Насмерть бился личный состав 5-й заставы 25-го Кагульского пограничного отряда с прорвавшимся через границу врагом.

Я в ту пору командовал пулеметным отделением и вместе со своими друзьями-пулеметчиками не один раз за 48 часов отражал яростные попытки врага форсировать Прут.

…Смертоносный артиллерийский и минометный шквал с беспощадной жестокостью сметал с лица земли все живое. Казалось, это последний налет, после которого едва ли возможно организованное сопротивление на нашем «сухом пятачке». Несколькими снарядами снесло часть крыши казармы. Флаг, почти год гордо реявший над заставой, изрешеченный осколками снарядов, склонился и упал.

— Эх, не уберегли! — с сожалением произнес военком комендатуры старший политрук Бойко, когда увидел через амбразуру дзота, как падает флаг. Наскоро сменив повязку на раненой ноге, он вышел из душного, заполненного едким пороховым дымом и паром пулеметного дзота. В дверях столкнулся со старшим лейтенантом Тужловым и ефрейтором Александром Путятиным.

— Товарищ старший политрук, сбит флаг заставы, — доложил взволнованный Тужлов.

— Вижу, Василий Михайлович, вижу!

— Вот ефрейтор Путятин и пограничник Шарафутдинов просят разрешения снова поставить флаг на место. Я считаю, это нужно сделать.

Ефрейтор Путятин выступил вперед. Вся его невысокая, худощавая фигура и смуглое лицо были покрыты пылью и копотью.

— Разрешите, товарищ старший политрук, мне с Шарафутдиновым… Я этот флаг поднял в 1940 году, когда мы первыми пришли сюда. Мы с Шакиром моментально водрузим его на место. Пусть враг поймет, что застава не покорится!

— Хорошо, действуйте, но только осторожнее.

— Есть действовать! — отчеканил ефрейтор.

Пограничники ползком преодолели открытую поляну, пересекли двор заставы и скрылись в подъезде казармы. На площадке второго, последнего этажа они остановились. По стенам и крыше дробно барабанили пули. Через небольшое круглое окно с выбитыми стеклами им хорошо были видны двор заставы и подступы к зданию с тыльной стороны. Оставив товарища на лестничной площадке, ефрейтор Путятин по узкой металлической лестнице влез на чердак.

Работал он быстро, сноровисто. Все готово. Разогнулся, рукавом гимнастерки вытер вспотевшее лицо, прислушался к шуму боя. По-прежнему, не умолкая ни на минуту, в районе заставы рвались снаряды, с той и другой стороны строчили пулеметы, хлопали винтовочные выстрелы. Александр решительно шагнул вперед, встал на «плечо» дымохода и, продев флаг сквозь пролом, высоко поднял его над крышей. Полотнище встрепенулось, расправилось. Переливаясь, заполыхало на ветру.

Через минуту над заставой от окопа к окопу, от дзота к дзоту неслось дружное, громкое «Ур-р-р-а-а! У-р-р-а-а!».

Пули опять засвистели и зажужжали вокруг флага. Путятин уже собрался было спуститься вниз, но резкий толчок в плечо заставил его вздрогнуть. Рука безжизненно повисла. Из-под обшлага гимнастерки потекли ручейки горячей крови. Он опустился на колени и, превозмогая боль, подполз к люку, крикнул:

— Шакир, помоги слезть!

Через несколько минут рядом выросла атлетическая фигура пограничника Шарафутдинова. Подхватив могучими руками раненого Путятина и две винтовки, он с минуту зорко осматривался вокруг, потом решительно спустился на землю и быстро пошел через двор заставы к калитке.

Застава, оборонявшаяся на небольшом «сухом пятачке», окруженная со всех сторон болотом, зарослями камыша и кустарников, в окопах, наполовину залитых подпочвенной водой, и таким образом лишенная возможности даже небольшого маневра, несла значительные потери. Погибли пограничники Хомов и Старков. Были ранены старший политрук Бойко и Александр Исаев, ефрейтор Филиппов, пограничники Садыков, Ворона.

В этот день во время сильного артиллерийского и минометного обстрела заставы осколок вражеского снаряда не обошел и меня. Он впился в предплечье правой руки. Теперь вся надежда осталась на левую руку.

Во второй половине дня 23 июня противнику снова удалось занять шоссейный мост через Прут, продвинуться вдоль железной дороги в тыл и захватить Зеленую рощу. Кроме того, на правом фланге участка заставы, примерно в районе стыка с 4-й заставой, там, где Прут большой дугой врезается в нашу сторону и подходит к подошве хребта, крупное пехотное подразделение противника, сбив небольшой пограничный заслон и форсировав реку, стало наступать в направлении станции Прут.

На этот раз для всех пограничников, действовавших в районе заставы, сложилась крайне неблагоприятная обстановка. Создалась реальная угроза окружения. Между тем горстка пограничников заставы, многие из которых были ранены, контужены, измотаны двухдневным беспрерывным боем, но верны воинской присяге, продолжала самоотверженно защищать священный рубеж своей Родины.

Откровенно, с полной убежденностью скажу, что никто из нас об отступлении со своего «сухого пятачка» и не думал. Наоборот, мы ожидали, когда подкрепление подойдет сюда, к нам. С пехотой противника мы воевали вполне уверенно, и она была нам уже не страшна, а вот артиллерия и минометы очень сильно портили нам настроение, и большинство потерь мы несли от их огня.

Снова сильный минометный и артиллерийский налет. В расположении заставы беспрерывно, один за другим, взметая вверх темные столбы, рвутся снаряды, мины, надсадно клокочут вражеские пулеметы. Личный состав заставы укрылся, кто где мог: одни остались сидеть в полуразрушенных дзотах, другие — в окопах и ходах сообщения, а мои расчеты — в пулеметном дзоте и окопах, отрытых прямо в насыпи шоссейной дороги. В одном из этих окопов сижу и я. В нашем расположении падают и рвутся с треском снаряды — один, второй, третий… С трудом поднимаю отяжелевшую голову. Сквозь кровавую пелену, застилающую глаза, вижу, как поднимаются ввысь столбы разрывов. Мгновенно возникла тревожная мысль: неужели оглох? Вяло трясу отяжелевшей головой — тишина! Кисти рук окровавлены, левая нога налита свинцом и совершенно бездействует. Осматриваюсь по сторонам, пытаюсь понять, что произошло. Ползу ближе к зданиям заставы с надеждой встретить здесь товарищей, укрывшихся в окопах, щелях и колдобинах от артиллерийского и минометного огня. Неожиданно кто-то обхватил меня сзади под руки и молча потащил. От боли я потерял сознание, а когда пришел в себя, то увидел склонившегося надо мной пограничника Младенцева, который пригоршнями лил мне на голову окопную воду. Я силился понять, что он говорит, но ничего не слышал, мотал головой и тоже что-то пытался говорить. Он улыбался и согласно кивал головой.


* * *

К исходу дня 23 июня к границе подошли и развернулись на юго-западных скатах Лысого хребта главные силы 108-го кавалерийского полка Красной Армии под командованием подполковника Васильева. Полковая артиллерия немедленно открыла огонь по пунктам сосредоточения войск противника в Богданештах, Фалчиу и по боевым порядкам его передовых подразделений, снова захвативших небольшие плацдармы в районах железнодорожного и шоссейного мостов через Прут.

Теперь бой шел почти на всем трехкилометровом пространстве, простирающемся от железнодорожного моста до расположения заставы и шоссейного моста через Прут. Пограничники, действуя небольшими группами, с трудом сдерживали бешеный натиск фашистских войск.

С наступлением темноты по приказу командования подразделения пограничников под прикрытием артиллерийского огня батареи старшего лейтенанта Ф. А. Герасимова стали с боем организованно отходить в тыл на рубеж боевых порядков передовых подразделений Красной Армии, развернувшихся на северо-восточных склонах возвышенности в районе Стояновки.

Обстановка осложнилась. Захватив мосты, противник мог в течение ночи перебросить через Прут на нашу сторону не только пехоту, но и кавалерию, артиллерию и танки, а с рассветом атаковать еще редкие и недостаточно укрепившиеся подразделения Красной Армии. Надо было во что бы то ни стало уничтожить мосты через Прут.

Началась срочная подготовка к боевой операции. Капитан Василий Федорович Агарков, высокий, немного сутуловатый, с посеревшим от усталости мужественным лицом, обходил строй пограничников, проверял их оружие, снаряжение, внимательно всматривался в воспаленные глаза, осунувшиеся и усталые лица бойцов. Многие из них были ранены.

Закончив проверку, обращаясь к бойцам и командирам, он сказал:

— Перед вами, товарищи, поставлена важная и трудная задача — уничтожить, взорвать железнодорожный и шоссейный мосты через Прут. Мосты заняты фашистскими подразделениями. Поэтому вряд ли удастся пройти к ним незамеченными. Местность вы знаете хорошо, однако действовать нужно осторожно, сноровисто и решительно. Там, где можно, старайтесь обойтись без стрельбы, смелее пускайте в ход штыки и приклады. Опыт в этом деле у вас уже есть. Желаю успеха!

Поздний вечер, небо затянули тяжелые тучи, стал накрапывать дождь. На северо-востоке сверкали молнии, доносились далекие раскаты грома.

Подготовленные боевые группы вышли на свои исходные позиции.

Группа Бойко и Дутова, удачно используя заболоченные густые заросли вдоль Прута, незамеченной подобралась к шоссейному. мосту с правого фланга. Цель была близка. Именно здесь предстояло выполнить самую трудную задачу — бесшумно снять охрану моста, заминировать его и взорвать. Действовать «в лоб» нельзя, так как мост с левого, советского берега усиленно охранялся. Командиры приняли решение провести операцию с противоположного берега. Для выполнения этой задачи выделили энергичного и смелого ефрейтора Александра Петунина, который хорошо знал всю обстановку, мост и прилегающую к нему местность, ефрейтора Павла Соснина и пограничника Николаи Младенцева.

Смельчаки, усвоив поставленную перед ними задачу, отправились вплавь на противоположный берег Прута. Плыть им было тяжело. Намокшее обмундирование, оружие и боеприпасы тянули вниз, а быстрое течение реки уносило все ближе и ближе к мосту. Наконец Александр, самый высокий, коснулся ногами дна реки, подал руку и подтянул к себе плывшего за ним Младенцева. Тут же к ним подплыл и Соснин.

Стоя по грудь в воде, друзья пристально всматривались в правый берег, возвышавшийся отвесной стеной. Где-то там, наверху, среди ветхих избушек, расположен пулеметный дот, из которого фашисты поливали заставу свинцовым дождем. В, проблесках слабого лунного света, еле пробивавшегося сквозь плотную завесу дождевых туч, маячили острые макушки высоких прибрежных пирамидальных тополей и фермы моста. Бредя по грудь в воде вдоль обрывистого берега, пограничники с большой, осторожностью подошли к прибрежной мостовой опоре, осмотрели и ощупали ее со всех сторон, потом начали осторожно подниматься вверх. Каждый метр движения по скользким от дождя вертикальным сваям, лежням и распоркам давался им с большим трудом. Израненные руки и ноги повиновались плохо. Преодолев последние метры пути, под самым настилом моста друзья остановились, чтобы собраться с силами, наметить план дальнейших действий. Но не успели они как следует отдышаться, как до их слуха донесся топот. С каждой секундой он все нарастал… Бойцы насторожились. Вот уже отчетливо стали слышны голоса команд и легкий кашель.

— Неужели обнаружили нас? Вот влипли! — беспокойно сказал Павел Соснин.

— Обожди, Паша, не каркай раньше времени, слышишь, топают мимо, наверно, жмут к железнодорожному мосту, там идет сильная перестрелка, — спокойно ответил Петунии.

Топот быстро удалялся и вскоре затих. Все облегченно вздохнули.

Петунии первым поднялся на край моста, за ним вылезли остальные. Осмотрелись. Охраны не было, постовая будка пуста, даже телефон снят. Прижимаясь к сырому деревянному настилу, бойцы осторожно поползли вдоль перил к своему, советскому берегу; Вот настил моста кончился, и сразу под животами, коленями и локтями захлюпала жидкая грязь. Впереди обозначился высокий бруствер знакомого хомовского окопа. Пограничники осторожно подползли ближе к нему. На площадке стоял ручной пулемет, ствол его был направлен в советскую сторону. В глубине просторного окопа блестели мокрые каски фашистов. Медлить было нельзя…


* * *

По приказу старшего политрука лейтенант Дутов с сержантом Тимушевым немедленно организовали оборону моста с обеих сторон, а минеры сержанта Сибирцева приступили к закладке зарядов под опоры моста.

Через полтора-два часа две первые опоры моста были заминированы. Все отошли в безопасное место, выбранное под обрывистым берегом Прута. Стоя в воде среди камышей, все ожидали команды на взрыв.

Положив руку на плечо рядом стоявшего Сибирцева, Дутов тихо сказал:

— Ну, сержант, крутни свою адскую машину!

Бойцы с нарастающим волнением ждали взрыва. Секунды казались минутами, у всех в мыслях одно: вдруг не сработает?

Внезапно громыхнул секущий взрыв, вслед за ним глухой раскат и темный отблеск огня. От мощного толчка под ногами содрогнулась земля, и гулкое эхо пронеслось над Прутской низиной. По воде, прибрежным зарослям зашлепали падающие комья земли, камни и деревянные обломки ферм моста.

Взрыв моста для противника был настолько неожиданным и ошеломляющим, что на протяжении получаса в его стане стояла тишина. Потом предутреннюю тьму распороли взметнувшиеся ввысь десятки осветительных ракет, и тут же надсадно заклокотали тяжелые пулеметы. Били они наобум, в основном по взорванному мосту и подступам к нему. Но было уже поздно. Боевая группа вышла из зоны досягаемости вражеского огня. Незамеченной миновала боевые порядки противника и вышла на скаты Лысого хребта, на рубеж расположения своих войск.

Перед вечером 25 июня Стояновская группа приступила к выполнению боевого задания по взрыву железнодорожного моста. Несомненно, и старшие командиры, снова отправлявшие эту группу, и командиры Тужлов, Нестеров, Бархатов, Луценко хорошо понимали, что на этот раз им предстоит действовать в еще более сложных условиях, так как после взрыва шоссейного моста противник примет срочные меры к более надежной охране железнодорожного моста.

Пока боевая группа выходила в исходное положение, наша артиллерия вела огонь по железнодорожному мосту и подступам к нему.

Атаки фашистов становились все более яростными и ожесточенными. Однако после мощного огня наших артиллерийских и минометных батарей по его боевым порядкам подошедшая Стояновская боевая группа вместе с подразделениями 108-го кавполка устремилась в атаку, выбила противника с занимаемой позиции, захватила инициативу и стала теснить его к железнодорожному мосту.

Стемнело. Сопротивление врага на флангах ослабело, однако по линии железнодорожной насыпи бой шел с прежней силой и, чем ближе подразделения подходили к мосту, становился все ожесточеннее.

Вот и мост. Пробиться к нему с ходу невозможно. Из окопа, в котором утром 22 июня мужественно оборонялись красноармейцы Николай Карташов и Курман-бай Садыков, сейчас строчил фашистский тяжелый пулемет, а с флангов из-под самого моста били ручные пулеметы. Учитывая сложившуюся обстановку, Тужлов приказал сержанту Василию Михалькову и заместителю политрука Сергею Калинину с группой бойцов ефрейтора Алексеева, пограничниками Черновым, Журавлевым, Овсянниковым, Костиным, Теленковым, Бабенко и Денисовым уничтожить вражеский пулемет, занять окоп, закрепиться в нем и дать красную ракету — общий сигнал для атаки на мост.

Отлично зная условия местности, Михальков и Калинин повели своих товарищей вдоль скатов высокой железнодорожной насыпи прямо на пулемет, прикрываясь от его огня «зоной непростреливаемого пространства», продвигаясь только согнувшись. Вот и пулемет врага! До него не более 30–40 метров, но эти метры могут стоить жизни. Он то короткими, то длинными очередями надсадно бил вслепую по прилегающей местности, особенно вдоль насыпи железнодорожного полотна. Ему вторили легкие пулеметы на флангах. Михальков и Калинин подготовили гранаты. Улучив момент, когда пулемет затих, они одновременно бросили в окоп по две гранаты. Взрыв, второй, третий. Как только взорвалась четвертая граната, по команде Михалькова «Вперед!» бойцы бросились к окопу. Через минуту прислуга пулемета была уничтожена, окоп захвачен.

— Ракету, быстрее ракету! — крикнул Михальков Теленкову.

Ввысь взвилась красная ракета, справа и слева застрочили пулеметы, часто захлопали винтовочные выстрелы, раздались взрывы гранат. Группы Тужлова, Бархатова, Луценко, Нестерова, действуя с флангов, вышли к реке и стали успешно продвигаться к мосту. После непродолжительной ночной рукопашной схватки у предмостья враг был выбит с предмостового «пятачка».

Минеры немедленно приступили к закладке зарядов под верхнюю часть прибрежной опоры. Несмотря на сильный пулеметный и артиллерийский огонь противника, гибель многих товарищей, они быстро справились со своей задачей. Через час мощный взрыв потряс землю, и тут же первый пролет моста со скрежетом рухнул вниз.

Брезжил рассвет. С сознанием честно выполненного приказа Стояновская боевая группа начала организованный отход в тыл к споим. На полпути она встретила сильный заслон противника. В течение всего дня 26 июня пришлось в окружении вести огневой бой и отражать атаки превосходящих сил врага. Только с наступлением темноты, используя труднопроходимые участки болотистой местности, группа сумела найти брешь в боевых порядках противника и, унося с собой погибших и раненых товарищей, вырваться из кольца окружения, сохранив организованность, дисциплину и боевой дух.

В ходе этой трудной операции Стояновская группа понесла большие потери. Погибли ефрейтор Шеин, пограничники Тихий, Вихрев, Фиактистов, Костин, Родионов, Данилов, старший лейтенант Нестеров и политрук Бархатов из 108-го кавполка, пятнадцать красноармейцев, имена которых остались неизвестными. Многие были ранены, в том числе пулеметчик Алексеев, заместитель политрука Сергей Калинин, старший лейтенант Тужлов.

Это была последняя боевая операция, последний бой пограничников 5-й, 4-й и резервной застав 1-й комендатуры 25-го Кагульского пограничного отряда на вверенном им для охраны и обороны участке государственной границы.

По официальным данным, за время боев на этом участке границы совместно с подразделениями 108-го кавполка пограничники уничтожили более тысячи солдат и офицеров противника.


Михаил Паджев. Боевое крещение

Участок границы, который охранял наш 94-й пограничный отряд, где я был начальником 10-й заставы, считался очень трудным. Это были глухие места Карпат с немногочисленными дорогами, пролегавшими в основном через Ужокский, Верецкий и Вышковский перевалы. Дороги вели во Львов, Винницу, Стрый, Тернополь, Бердичев. На правом фланге, где проходила граница с оккупированной фашистами Польшей, заставы стояли на реке Сан. Далее государственный рубеж шел по горным хребтам, за которыми лежала хортистская Венгрия. Тут было большинство застав отряда, в том числе и наша, 10-я.

О 10-й заставе говорили тогда как о труднодоступной. И действительно, добраться до нее было нелегко, особенно зимой. Весной, летом и осенью путь был легче: машиной до села Кривки, а там пешком или на лошади до высоты, расположенной выше уровня моря на 902 метра, где и стояла застава.

Однажды, когда подходил к концу первый месяц моего пребывания на заставе, я, вернувшись с границы, увидел в канцелярии незнакомого человека.

— Младший политрук Скляр, — представился он, легко поднявшись со стула, — назначен к вам заместителем по политчасти.

С виду политрук больше походил на командира. Его отменной выправке можно было позавидовать. Но вот он улыбнулся, и на смугловатых щеках проглянул легкий румянец, возникли две ямочки — ни дать ни взять добрый, застенчивый молодой человек.

Так началась наша совместная служба с Максимом Антоновичем Скляром. Исключительно спокойный, внимательный, сердечный, Максим очень скоро стал признанным комиссаром заставы. Как-то ладно у него все получалось. Он не ждал, когда его попросят, сам приходил к людям на помощь, умел предупредить беду, все вовремя увидеть, заметить. Можно было только благодарить судьбу, что на заставу прибыл такой политработник.

Максиму шел тогда двадцать четвертый год. Родом он был из сибирского села Исиль-Куль Омской области. Рано остался без отца, подростком начал трудиться в колхозе. Окончил Петергофское пограничное военно-политическое училище имени К. Е. Ворошилова. Там вступил в партию. Все свои силы Скляр отдавал беспокойной пограничной службе, работе с людьми. Помогая мне во всем и везде, он, казалось, не знал усталости, радовался любому успеху, искренне переживал неудачи.

Мы многое успели сделать. Построили склад, сушилку, баню. Значительно усилили границу в инженерном отношении: протянули вдоль нее проволочный забор, прорубили в лесу просеки, сделали на легкодоступных направлениях завалы. Был создан и оборонительный район, заработала на участке заставы телефонная связь.

Многое, очень многое делалось Коммунистической партией и Советским правительством для дальнейшего подъема всех отраслей народного хозяйства, укрепления обороноспособности страны, постоянной готовности к отражению империалистической агрессии. Принимались энергичные меры по увеличению нашего военно-экономического потенциала, — создавались крупные государственные резервы, во все возраставших количествах выпускались вооружение, боевая техника, боеприпасы, росла численность армии и флота, совершенствовалась организационная структура Красной Армии. Помнится, газета «Красная звезда» отводила целые страницы сообщениям о тактических учениях, писала о маршевой подготовке, новых чертах современного военного искусства, форсировании различных водных преград, действиях механизированных войск.

— И граница жила напряженной жизнью. Не проходило дня, чтобы на заставе не объявлялась тревога. Иногда они случались по три-четыре раза за ночь. Среди задержанных были агенты, иностранных разведок, бандиты из организации украинских националистов, контрабандисты. Помню, в конце февраля или начале марта 1940 года пограничный наряд задержал нарушителя, пытавшегося прорваться из-за кордона. Это был отлично тренированный лыжник, и пограничники немало попотели, пока настигли его. У неизвестного были изъяты документы, в которых содержались сведения, весьма пригодившиеся органам госбезопасности. Путь лазутчика лежал во Львов, где он должен был встретиться с представителями антисоветского подполья.

С наступлением весны 1941 года все явственнее чувствовалось дыхание войны. В поисках убежища через границу шли люди, не желавшие жить под фашистским сапогом. Это была массовая эмиграция чехов, словаков, евреев. Перебежчики буквально наводняли заставы. Ежедневно задерживалось по двадцать и более человек, а на фильтрационном пункте отряда в иные дни число их доходило до нескольких тысяч…

Обстановка на границе усложнялась. Приготовления к боевым Действиям чувствовались во всем. На сопредельной стороне появились дополнительные армейские посты наблюдения. В село Латорка прибыл взвод пехоты противника. Вскоре в близлежащей роще стали производить какие-то работы: стучали топоры, слышался шум падающих деревьев. От церкви в Латорке был протянут в рощу телефонный кабель. Потом прибыли еще два взвода регулярных войск. Наряды докладывали, что по ночам у самой границы солдаты роют окопы. Окопы, щели, ходы сообщения были отрыты всего в пяти-шести метрах от пограничных столбов. Ко второй половине мая три усиленных взвода и вражеская стражница полностью оборудовали позиции. В окопах круглосуточно дежурили пулеметчики.

Обо всем этом мы информировали коменданта капитана Щербакова. В свою очередь он сообщил, что армейские подразделения противника появились и против участков других застав, там тоже отрыты окопы, установлены пулеметы. Комендант распорядился усилить наблюдение за наиболее опасными направлениями, а в ночное время для охраны заставы кроме часовых выставлять станкопулеметный расчет.

Наступила суббота 21 июня 1941 года. Утром, когда еще не высохла роса на траве, мы с командиром отделения служебных собак сержантом Зайцевым возвращались на заставу. Нарушений границы за прошедшую ночь да и предыдущие не было. Отмечалась только необычная тишина на той стороне. Еще несколько дней назад солдаты на сопредельной стороне покинули окопы и отошли в тыл.

По служебным делам в этот день я ездил в Кривку. Вернулся на заставу во второй половине дня. Пограничники мылись в бане, гладили выходное обмундирование, пришивали подворотнички. Большинство бойцов собралось во дворе заставы. Командир станкопулеметного отделения сержант Иван Беляев играл на гармошке. Максим Скляр и секретарь комсомольской организации рядовой Геннадий Вьтогов сидели неподалеку, обсуждая, как лучше провести очередной выходной день. Толчинский инструктировал агитаторов. Созвонившись с соседями и комендантом, я стал составлять план охраны границы на предстоящие сутки.

К вечеру во двор высыпала вся застава. Через раскрытое окно канцелярии было видно, как Толчинский о чем-то говорил с бойцами. Разговор шел оживленный, временами доносился смех. Потом вновь запела гармошка. К заставе подходили девушки — дочери сельских активистов. За ними стайкой приближались подростки. Вскоре на поляне перед заставой закружились пары.

В эту последнюю предвоенную ночь приказ на охрану границы пограничным нарядам отдавал я. На участке по-прежнему было спокойно. Наряды докладывали, что за линией границы все тихо. В три часа ночи на дежурство заступил Максим.

Оставался всего один час до начала наступления немецких войск на нашу страну.

Теперь известно, что 21 июня Гитлер направил Хорти письмо, в котором сообщал о начале войны против СССР. Однако в письме не было прямого приглашения Хорти также вступить в войну. В планы немецкого командования не входило немедленное участие Венгрии в боевых операциях. По политическим соображениям Гитлер считал целесообразным заставить венгерские правящие круги «бороться» за право воевать против «большевистской России». В этом случае Германия могла не брать на себя обязательств относительно будущих территориальных компенсаций Венгрии. Только на второй день после нападения Германии на СССР правительство Венгрии было «приглашено» принять участие в войне против Советского Союза. Этим и объясняется, что на участке 94-го пограничного отряда, большинство застав которого располагалось на границе с хортистской Венгрией, в первые дни войны противник не предпринял активных действий, хотя его войска были сосредоточены на дорогах Ужокского, Верецкого и Вышковского перевалов.

Весть о начале войны застала меня дома. Когда появился Скляр и, тряхнув меня за плечо, сказал: «Кажется, началось», я понял, что случилось что-то серьезное. Обычно я не надевал клинок, стоявший в углу комнаты. На этот раз и его прихватил с собой. Связисты уже опробовали телефон на командном пункте в подвале заставы. Пулеметчики и стрелки заняли траншеи. В пять утра позвонил капитан Щербаков. Комендант распорядился вскрыть секретный пакет, стянуть с границы наряды. Я доложил, что застава заняла оборонительный район, но противника не видно.

— На других участках такая же картина, — заметил комендант, — по вто ничего не значит, будьте готовы к отпору, об изменениях в обстановке докладывайте немедленно.

Сразу после разговора я вскрыл засургученный печатями конверт и нашел в нем документ, в котором излагалось, что следовало делать в случае войны. Заставе, в частности, предписывалось трое суток удерживать государственную границу, затем, с подходом частей Красной Армии, отойти в глубь нашей территории, к городу Стрыю. Познакомив с содержанием пакета Скляра, ставшего к тому времени уже политруком, я сказал:

— Ну, Максим, начнем выполнять, что нам предписано.

И, открыв сейф, где хранились документы, заранее собранные в небольшие брезентовые мешки, приказал старшине Вершинину, пограничникам Хретинину и Вьюгову вынести документы во двор и сложить в железную бочку, что стояла между заставой и конюшней. Затем Вьюгов облил мешки бензином, я зажег спичку и бросил в бочку.

В полдень было передано официальное сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Оставив в окопах дежурных пулеметчиков, я собрал пограничников на митинг. Первым выступил Толчинский. Невысокий, ладно скроенный политрук, успевший за эти дни понравиться пограничникам своей общительностью и жизнерадостностью, говорил с подъемом:

— Поклянемся же, товарищи, что мы не посрамим пограничной чести и ни на шаг не отступим от границы. А если потребуется, отдадим жизнь за нашу советскую землю!

Потом выступали другие. Бойцы давали клятву не отступить, тут же писали записки о верности Родине и вкладывали их в медальоны. Старшина заставы Михаил Вершинин зачитал заявления о приеме в партию. Их написали сержант Иван Беляев, пограничники Георгий Лючев, Геннадий Вьюгов. Их примеру последовало около двадцати человек. 22 июня дважды на заставе проходило партийное собрание с одинаковой повесткой дня — прием в партию. Однако события развернулись так, что многие из бойцов героически погибли, так и не получив партийных билетов.

Я часто думаю о том, как высок был боевой дух пограничников. И не только тех, кто уже прослужил на границе значительный срок и познал нашу тревожную службу, неоднократно вступал в схватки с нарушителями государственной границы, но и молодых пограничников, по сути еще вчерашних школьников, рабочих, колхозников. Им было немногим более восемнадцати лет, а на границе они прослужили всего несколько месяцев. Однако все были полны решимости вступить в бой с врагом, какими бы силами тот ни располагал. Каждый из бойцов сознавал, что за его спиной колхозные поля, заводы, города и села любимой Родины.

28 июня мы получили приказ, согласно которому нам следовало прибыть в местечко Синевудско-Верхнее, где сосредоточился наш отряд.

До станции Синевудско-Верхнее добрались поздним вечером следующего дня. Близ железнодорожного туннеля дымил бронепоезд. Подразделения отряда располагались на высоте, поросшей сосняком. Здесь же стояли повозки, табунками паслись кони, повсюду сидели и лежали бойцы. Мы разыскали свою комендатуру. Никто не знал, надолго ли мы тут остановились, будем отходить или наступать, какова обстановка на фронте, где немцы.

Над лощиной лениво плыл туман. Затих людской гомон. Мрак сплошной пеленой окутал все вокруг. Лишь где-то вдали слышались затяжные вздохи бомбежки.

Вот уже сколько лет прошло со дня нашего боевого крещения, а память удерживает каждую подробность первого столкновения с противником. Не раз приходилось встречаться с теми, кто участвовал в том бою. И они вспоминали о первой схватке с врагом, словно она была только вчера…

Наверное, лучше всего начать рассказ о том первом бое со строк документа: «В 1.00 от командира 13-го стрелкового корпуса получен новый приказ: силами 2, 3 и 4-й пограничных комендатур запять прежний участок границы».

Около двух часов ночи меня разыскал связной из штаба отряда.

— Вас и политрука заставы срочно вызывает майор Врублевский.

В штабной палатке уже находился наш комендант капитан Щербаков. Он стоял у входа, а за складным походным столом на небольшом зеленом ящике для штабных документов сидел начальник штаба нашего пограничного отряда Врублевский.

Мы доложили о прибытии.

— Очень хорошо, — сказал Врублевский, — как настроение у пограничников?

Я сказал, что бойцы заставы готовы выполнить любой приказ; единственное, что гнетет их, — это отход от границы без боя.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся Врублевский и разгладил ладонью лежавшую перед ним карту, — получено сообщение, что части Красной Армии перешли в наступление. Нам приказано занять прежний участок государственной границы. Ваша застава пойдет первой. Двигаетесь через город Сколе и село Тухольку до места дислокации штаба комендатуры. Там ожидаете подхода остальных застав.

Врублевский немного помедлил, скользнул взглядом по карте и обратился к капитану Щербакову:

— Выделите в распоряжение лейтенанта Паджева три автомашины. Выступаете через тридцать минут.

Полученный приказ пограничники заставы восприняли с нескрываемой радостью. Особенно бойцы гордились тем, что командование отряда доверило выступить первыми личному составу 10-й заставы.

— Ну вот и снова домой, — заметил пограничник Хретинин. — Зря, братцы, роптали. Наш оборонительный район еще сослужит нам добрую службу.

Не мешкая, мы забрались в автомашины и двинулись к границе. Рано утром уже были в Сколе. А затем, отъехав от города километров шесть, достигли окраины села Корыстышева. И тут где-то впереди глухо ударили горные пушки. Видимо, они уже были пристреляны по дороге. Несколько разрывов один за другим ковырнули булыжник в сотне метров от головной машины. Мы дали задний ход и, свернув за выступ горы, остановились.

Внезапный артиллерийский огонь обескуражил нас. До конечного пункта нашего пути, села Сможе, оставалось еще около двадцати пяти километров, а противник уже вынуждал нас приостановиться. Мы решили не лезть напролом, а получше осмотреться. Неожиданно услышали голоса, слова команд, но из-за шума воды сливающихся здесь рек не сразу поняли, свои это или чужие. Если свои, то почему нам ничего об этом не сказали? Если чужие, значит, мы угодили в ловушку.

Прислушиваемся и начинаем разбирать!

— Тре-мя… ми-нами… беглый… огонь!

Фыркают мины. Так бьют наши 82-миллиметровые минометы. Переглядываемся со Скляром и осторожно, кустами начинаем пробираться туда, откуда доносились голоса. За узкоколейкой, неподалеку от электростанции, пятеро красноармейцев в касках суетятся у миномета. От противника их скрывает высотка, поросшая ельником.

— Кто такие? — спросил я сержанта. — С кем ведете бой?

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил он.

Оказалось, бой вела рота одного из полков 13-го стрелкового корпуса.

Сержант направил нас к командиру.

Лет тридцати старший лейтенант, раскрасневшийся от возбуждения, встретил поначалу настороженно, но, узнав, кто мы и как сюда попали, стал отвечать на вопросы дружелюбно и охотно. Его «командный пункт», если можно так назвать неглубокий свежевырытый окопчик, где он располагался полусидя, находился на скатах небольшой высотки. Объяснив, что нам необходимо выйти к границе, я поинтересовался, что собой представляет противник, обстрелявший из пушек наши машины, а сейчас, как видно, ведущий огонь по боевым порядкам роты, есть ли у старшего лейтенанта с кем-нибудь связь и как вообще он тут оказался со своими людьми.

Командир роты выслушал меня и сказал:

— Связи я ни с кем не имею. Вот уже около двух часов ведем бой, лишился почти всех командиров взводов и отделений… Вокруг лес. Заросли. Впереди узкая лощина. Ни черта не видно, откуда и кто стреляет.

Стало ясно: противник, силы которого неизвестны, опередил нас. Мы предложили командиру роты, потерявшему управление из-за гибели почти всех командиров, прекратить бой и перейти в резерв. Застава тем временем выйдет на рубеж атаки. Пусть атаку поддержит минометный расчет. Вскоре пограничники сменили в окопах красноармейцев. С нашей стороны огонь прекратился. Стали наблюдать за противником, его огневыми точками.

Впереди текла быстрая, но мелководная река Орава. Вдоль берегов ее высились горы, покрытые могучим хвойным лесом. Цепляясь за камни у самого берега, деревья как бы взбирались по склонам к вершинам, образуя глубокую узкую лощину. На правой стороне реки, пересекая ее в нескольких местах, проходила насыпь шоссейной дороги. Виднелись мосты, до ближайшего из которых было метров семьсот — восемьсот. Слева по лощине километрах в трех проглядывали редкие крыши домов какого-то селения. Оттуда и били артиллерия и минометы. Судя по звуку выстрелов, огонь вели три горные пушки и два миномета среднего калибра. Чуть ближе слышался стук тяжелого пулемета. Пулеметная трескотня раздавалась и от шоссе, но огневые точки там пока обнаружить не удалось. Беспорядочно бухали винтовки. Эхо так разносило по горам звуки выстрелов, что казалось, будто стрельба идет со всех направлений. Установили, что перед нами не менее пехотной роты противника, усиленной огневыми средствами.

Показалось солнце. Пробившись сквозь туман, висевший над бурлящим потоком, его лучи скользнули по вершинам елей, окрасив все вокруг в теплые розовые тона. Мы изготовились к атаке, намереваясь под прикрытием тумана незаметно сблизиться с противником. По моей команде пограничники, как один, поднялись в рост и дружно с криками «ура!» ринулись вперед. Это было ошибкой. Надо было атаковать молча, до поры до времени не выдавая себя. Но так действовать нас учили в мирное время. Стремительный бросок заставы почти сразу был остановлен сильным ружейно-пулеметным огнем. Бойцы залегли. Правее меня за бугром торопливо устанавливали ручной пулемет пограничники Фирсов и Макаров. Левее, в кустарнике, рассредоточивалось отделение сержанта Худякова.

Заработали станковые пулеметы. Командиры пулеметных отделений сержанты Беляев и Смолянец сосредоточили огопь по мосту и шоссейной дороге, откуда слышалась наиболее частая стрельба. Постепенно наш огонь становился все организованнее. На пулеметные очереди и винтовочные выстрелы противника пограничники отвечали дружными залпами.

Поблизости кто-то торопливо бил трассирующими. Оказалось, это снайпер Сергеев пулю за пулей посылал в сторону моста. Он указывал цель. Я тоже положил на ладонь самозарядную винтовку, сделал несколько выстрелов и только тут увидел, как прямо от ноды натягивается и обрывается огненная пить. Так вот откуда палит по нас вражеский пулеметчик! Он лежит прямо в воде и снизу вверх обстреливает нашу цепь. Приказываю сосредоточить огонь на опоре моста, от которой замечена трасса.

Пулемет замолк.

Противник не выдерживает нашего интенсивного и меткого огня и отходит к селению. Подаю сигнал. Пограничники во главе со Скляром устремляются вперед. За ними поднимаются остальные. Нас хорошо поддерживают минометчики. И вдруг, перекрывая шум боя, раздается протяжный, полный мольбы крик:

— Бра-а-ты, не стреляйте! Бра-аты-ы-ы…

Лежа на перекате реки, к нам простирал руки раненый пулеметчик. Всего минуту назад этот солдат прижимал нас к земле, и только волею случая никто не был убит человеком, лишь сейчас, перед угрозой смерти, вспомнившим слово «брат».

Мы замешкались, чем незамедлительно воспользовался противник. «Жвик-жвик-жвик!» — проносится близкая пулеметная очередь. Посвист пуль выводит нас из минутного оцепенения и бездействия.

Чувства чувствами, а надо думать, как выбить врага и дать возможность подразделениям отряда выйти к границе.

Укрываясь в лесу, за кучами щебня на дороге, в придорожных кюветах, противник стремится остановить нас. Кажется, простреливается каждый метр. Особенно сильный огонь справа, от бетонной водоотводной трубы, проложенной под шоссе. Оттуда кинжальным огнем во фланг бьет вражеский пулемет. Мы едва отбегаем в сторону, как длинная очередь врезается в камень и пули, отрикошетив, с визгом летят вверх.

Сквозь кусты вижу, как ко мне пробирается политрук Скляр.

— Разрешите фугануть в трубу пару гранат? — кричит он.

Не успеваю сообразить, как Максим намерен это сделать, а он уже исчез. Слышен только его голос:

— Лючев! Выогов! Ефимов!

Вслед за политруком пограничники ползут к шоссейной дороге.

— Стой! Стой! — кричу я, поняв, что Скляр решил возглавить группу. Но он уже не слышит меня.

Бойцы ловко подползли к дороге и, перевалившись через небольшой бугорок, скрылись в кювете. Минометчики тоже перенесли огонь на дорогу. С сухим треском там рвутся мины. От разрывов в воздухе висит сумеречный туман. Кто-то вскакивает, перебегает ближе к шоссе. Не пойму, то ли Скляр, то ли кто-то из бойцов. Рядом с трубой взметнулась земля. Потом еще взрыв ручной гранаты. Горловину трубы заволакивает дымом. Пулемет замолкает.

По лощине в одиночку и группами удирают вражеские солдаты. Мелькает в кустах знакомая фигура Максима. Он возбужден, его лицо мокро от пота, из-под фуражки на лоб спадает прядь волос. Пограничников все больше и больше охватывал азарт боя.

На подступах к селу противник вновь остановил нас. На этот раз он засел в подвалах домов, закрепился на склонах прилегающих к селу высот. Принимаю решение частью сил обойти населенный пункт. Передаю командование заставой Скляру, а сам с группой бойцов углубляюсь в лес. Но что это? Там, где дорога, зажатая рекой, идет по крутому обрыву, движется целая вражеская колонна — человек триста, впереди артиллерия. В упряжках четверки белых откормленных лошадей. Что делать? Нас в десять раз меньше. Приказываю установить станковый пулемет. Была не была. Рядом ложатся ручные пулеметчики, изготовились и стрелки.

— С рассеиванием по фронту, прицел три — огонь!

Захлебываясь, дробно стучит наш «Максим». К его стуку добавляется треск легких пулеметов и винтовок. В колонне противника замешательство. Кто-то из бойцов кричит: «Бей гадов! Ни черта они нам не сделают!» Станкопулеметчики пропускают всю ленту. С визгом вскакивают на дыбы кони, мечутся люди. Услышав нашу стрельбу, минометчики тоже ударили по колонне. Внезапность налета и меткий огонь сделали свое дело. Бросив на дороге две пушки и убитых, противник в смятении бежал.

Осталось выбить тех, кто засел в домах. Поднимаемся в атаку. Нас поддерживают пограничники во главе с политруком Скляром. Вскоре первые уже достигли утопающих в зелени хат. Слышатся отдельные выстрелы. Потом все затихает. Пограничники ведут пленных. Наперебой докладывают, кто взял офицера, кто капрала, кто солдата. Появляется Скляр. Его серый прорезиненный плащ забрызган грязью. На лице копоть, ссадины. Мы смотрим друг на друга, еще не веря, что выиграли бой, и устало валимся на землю. Шутка сказать: с момента, как по нас ударили вражеские пушки, прошло ни много ни мало — семь часов.

Подошел командир роты. Стали решать, что делать дальше. Продвигаться или ждать подхода остальных застав? Выяснилось: среди пограничников заставы нет даже раненых, зато боезапас на исходе. Посоветовавшись, решили обо всем донести в штаб отряда, а самим занять здесь оборону. Донесение вручили Андрею Ермакову, старшему из шоферов, и отправили машины в тыл.

Противник нас больше не беспокоил. Пограничники лежали в цепи, обсуждая подробности минувшего столкновения. Кто-то мечтательно сказал:

— Вот вернутся машины, привезут патроны и гранаты и часа через три на заставе обедать будем.

— До заставы еще далековато, — вмешался командир отделения сержант Смолянец. — Пожалуй, и к ночи не доберемся.

Все, однако, сходились в одном: к границе обязательно выйдем. Мы с Максимом тоже прикидывали, сумеем ли к вечеру оказаться на своей заставе. О другом думать не хотелось. Еще бы: выиграть бой и даже не иметь раненых!

От приятных раздумий нас отвлек шум моторов. Из-за поворота показались автомашины с пограничниками. К нам прибыла поддержка. Появились начальник штаба комендатуры капитан Гладких, начальник оперативного поста старший лейтенант Стряпунин, начальник заставы лейтенант Аникин.

— Ну как, орлы, настроение? — спросил капитан Гладких. — Дали жару? Только я не вижу, чтобы здесь шел бой.

Он оглядел бойцов заставы и только тут заметил окровавленные бинты на раненых красноармейцах, стоявших чуть поодаль от пограничников. Вид раненых смутил капитана. Без прежней шутливости он сказал:

— Получайте, лейтенант Паджев, боеприпасы, сейчас прибудут остальные заставы.

Вскоре появились на корпусном броневичке майор Врублевский, батальонный комиссар Авдюхин и представитель штаба 13-го стрелкового корпуса. Внимательно оглядев пограничников и красноармейцев, представитель штаба корпуса спросил:

— Кто здесь старший?

Гладких посмотрел на меня: дескать, ты тут воевал, ты и докладывай, но потом, одернув гимнастерку, приложил руку к козырьку фуражки:

— Начальник штаба третьей комендатуры капитан Гладких. Противник отбит. Есть пленные. Застава потерь не имеет.

Следом за Гладких доложил командир армейской роты. Врублевский приказал привести пленных.

Пока шел допрос, в район боя подошли остальные заставы. Командование решило: роту и часть застав оставить во втором эшелоне, а нашей заставе и заставе лейтенанта Аникина продолжать наступление.

Мы с Аникиным построили людей. Развернуть заставы в цепь в узкой лощине не представлялось возможным. Кому-то нужно было идти по дороге.

— Твои люди устали, — сказал Аникин, — вот и идите по дороге.

Сначала противник не подавал никаких признаков жизни, но потом стал сдерживать нас на выгодных для него рубежах. Временами, однако, огонь прекращался, и тогда казалось, что это были последние выстрелы и уже ничто не сможет нарушить устоявшуюся тишину. Возможно, это, а возможно, вера в удачу притупили нашу бдительность. К тому же очередная пауза в самом деле затянулась. Мы шли неторопливо, спокойно поглядывая на густые заросли, плотной стеной тянувшиеся вдоль дороги. Впереди шли сержант Худяков, пулеметчик Фирсов и я. В ста метрах сзади держалось отделение Худякова. Дальше, поотстав, продвигались пограничники с политруком Скляром.

Мы миновали уже не один поворот, как вдруг где-то впереди, со склона горы, раздалась автоматная очередь. Только тут мы увидели прямо перед собой за кучей щебня ствол вражеского пулемета. Неожиданная стрельба, по-видимому, отвлекла внимание пулеметчика, и эта заминка спасла нас. Сержант Худяков вырвал из сумки гранату и метнул ее в камни. Застучал пулемет Фирсова. Вражеский пулеметчик так и не ответил.

Но тут из леса на дорогу между нами и остальными пограничниками выбежала группа вражеских солдат. Это было настолько неожиданно, что я на мгновение растерялся, не зная, что предпринять. Слышу стук кованых сапог, учащенное дыхание бегущих. Еще секунда, и они захватят нас. Мы с Худяковым бросаемся к обочине. А Фирсов, повернувшись лицом к солдатам, прямо с рук открыл по ним огонь из пулемета. Ошеломленные, солдаты бросились наутек.

Неожиданно пулемет Фирсова умолк. В магазине кончились патроны. Пограничник резко отвел рукоятку назад, потом двинул вперед, нажал на спуск, но бесполезно: пулемет молчал. Поняв, что с пулеметом что-то случилось, вражеские солдаты бросились к Фирсову. Но он не растерялся и хладнокровно стрелял из нагана в одного, другого, третьего. Затем установил своего «дегтярева» на дороге, снял пустой магазин, поставил заряженный, но не успел изготовиться к стрельбе, как раздалась длинная очередь…

Вражеские солдаты опять показываются на дороге. Мы открываем огонь, нам вторят подоспевшие бойцы заставы. Вместе с Худяковым подползаем к Фирсову. Гимнастерка его вся в бурых пятнах. Мы поднимаем пограничника и выносим его из зоны огня.

Гибель товарища заставила посуроветь лица бойцов. Противник пытался сбить нас с дороги, но это у него не получилось. Застава лейтенанта Аникина вышла во фланг вражескому подразделению. Группа пограничников, в числе которых был и заместитель политрука Аркадий Углицких, атаковала его с фронта. Потом врага преследовали пограничники оперативного поста старшего лейтенанта Стряпушша. Фашистские солдаты поспешно отошли к границе и бежали за Верецкий перевал.

Так закончился этот бой. «Выполняя приказ, — говорится в одном из документов, — 10-я и 11-я заставы в районе села Корыстышева вступили в бой с пехотным батальоном противника. Бой длился с 4.00 до 18.00. Враг отступил, оставив свыше 40 убитых. Заставы захватили 3 орудия, 5 станковых и 6 ручных пулеметов, военное имущество. В плен взято 11 солдат противника. Потери 10-й и 11-й пограничных застав в этом бою: убит — 1, ранен — 1».

Сегодня хорошо видно, как мало значил для судеб войны наш первый бой у села Корыстышева. Это был бой местного значения. Вокруг нас дрались целые армии. Именно там, севернее и южнее, разворачивались невиданные доселе напряженные и драматические сражения, в которых участвовали десятки и сотни тысяч людей. Но для пограничников заставы и отряда это было первое серьезное испытание, и они вышли из него с честью. Уже здесь, у границы, бойцы показали, что они умеют драться с врагом и побеждать его. Их преданность Родине, стремление во что бы то ни стало разбить вторгшихся в пределы Советской страны немецко-фашистских захватчиков были доказаны мужеством и храбростью. Не без гордости вспоминают об этом бое. Когда к концу войны мне вновь пришлось оказаться в этих местах, жители близлежащих сел вспоминали, как удирали отсюда фашисты через Верецкий перевал в июне 1941 года.


Виталий Мельничук. Семья отважных

В лаконичном донесении о первых боях на границе, опубликованном в июньском номере журнала «Пограничник» за 1941 год, сообщалось, что на одном из участков 13-й заставы Каларашского погранотряда «мужественно сражалась с фашистскими налетчиками жена заместителя начальника заставы по политчасти Татьяна Сова». Строки эти запомнились, но окончательно толкнуло на поиск письмо из Молдавии о том, что в приграничных молдавских селах Саратены, Обилены, Нимцены доныне живет молва о Татьяне Сове, отважной жене замполита заставы…

И я стал искать в архивах сведения о младшем политруке Тимофее Ульяновиче Сове и его жене Татьяне Григорьевне, узнал, что родом они из села Яковлевка, под Харьковом. Но на сорок втором годе все обрывалось. Немногие оставшиеся в живых ветераны Каларашского погранотряда тоже ничем не могли помочь. К кому еще обратиться? К красным следопытам! Тогда и написал я пионерам Яковлевской школы письмо с просьбой узнать что-нибудь о семье бывшего пограничника.

Через неделю получил ответ: «Очень обрадованы вашим боевым заданием. Будет сделано!» А еще через неделю новое письмо: «Отряд красных следопытов Яковлевской школы докладывает: ваше задание выполнено! Сейчас возвращаемся из Мерефы, от сестры Татьяны Совы. Остановились на опушке, на костре печем картошку и пишем вам письмо. Тимофей Ульянович и Татьяна Григорьевна живы. Они в Днепропетровске…»

Так ребята помогли мне найти героев войны. Вскоре я встретился с ними и услышал их рассказ о незабываемых годах Великой Отечественной, о ее первых опаленных днях…


* * *

В субботу вечером 21 июня младший политрук Сова, как обычно, стал собираться на границу. Таня уже привыкла к тому, что Тимофей каждую ночь часа на три уходит в дозор. Но на этот раз ей бросилось в глаза, что он готовится особенно тщательно.

— Когда вернешься, Тима?

— Только к утру.

Младший политрук был, как всегда, спокоен. Ни взглядом, ни слоном ему не хотелось тревожить жену, хотя из штаба отряда уже был получен приказ: быть в повышенной боевой готовности, возможно вторжение. С начальником заставы лейтенантом Алексеем Давиденко они предприняли все необходимое. По приказу коменданта Давиденко будет всю ночь на заставе, а он, Тимофей, — на участке во главе усиленного пограничного наряда с ручным пулеметом.

Проводив мужа до калитки, Таня вернулась в избу. Безотчетная тревога охватила ее. Впрочем, основания для беспокойства давали не только слухи, ходившие по селу, но и приметы куда более важные: всю последнюю неделю пограничники заставы днями и ночами рыли окопы…

Не зажигая огня, Таня присела к столу, обвела тоскливым взглядом полупустую комнатку, которую они с Тимофеем сняли у местного жителя Ивана Снигура. Своей квартиры у них не было, да и застава пока еще размещалась в палатках. Но скоро эта неустроенность должна была кончиться. Рядом с Саратенами, в четырехстах метрах левее села, вырос типовой комплекс заставы. На завтра назначено переселение туда, сегодня уже перенесли в казарму часть имущества.

Под утро Таня забылась тревожным сном, и приснилось ей, будто она снова в Харькове, где училась в медицинском техникуме… Оглушительный взрыв прервал забытье, она вскочила, не понимая, что происходит. Где-то на улице страшно громыхало, изба дрожала, со звоном сыпались стекла.

Быстрее на заставу!..

Лейтенанта Давиденко она нашла в окопах. Над головой с ревом проносились на восток самолеты, где-то в стороне Бужор ухали взрывы. В Саратенах горело несколько домов.

— Алексей Леонтьевич, что творится?

— Война началась.

— А где Тима?..

— На границе. Бой ведет, — отозвался Давиденко. — Вот что, Таня, собирай вещи и уезжай в тыл. Я уже приказал готовить повозку.

— Как? Даже не попрощавшись с Тимой?

Давиденко рассеянно глянул на нее и, не сказав ей больше ни слова, пошел по окопу, отдавая команды.

«Что с Тимой? Жив ли он?» — думала Таня, и слезы навертывались на глаза.

Младший политрук Сова 21 июня в 23 часа вышел с девятью бойцами к берегу Прута на левом фланге участка заставы. Пограничники залегли у дамбы в ивняке. Были отчетливо слышны приглушенные голоса на другом берегу, лязг металла, всплески воды. Фашисты, видимо, подтянули крупные силы, а у пограничного дозора всего десять человек, ручной пулемет, девять винтовок да по пять гранат на каждого.

Сова позвонил на заставу, доложил лейтенанту Давиденко обстановку и с его разрешения вызвал к дамбе наряды левого фланга.

Уже стало светать, когда на противоположном берегу притихли.

Тимофей думал о Тане. Из головы не выходило: почему осталась на заставе, а не уехала в Харьков?.. На недавнем совещании в комендатуре советовали жен и детей отправить в тыл. Но совет — не приказ…

Полгода назад, увозя Таню из Харькова на границу, Тимофей тревожился: удовлетворит ли ее жизнь в глуши? Много внимания ей уделять он не сможет, служба есть служба.

Но Таня не стала скучать. Она лечила больных в окрестных деревнях. Руководила пионерской организацией, на заставе увлеклась стрельбой и верховой ездой. У нее появилась «своя» лошадь по кличке Косынка, на которой она лихо скакала, удивляя даже опытных кавалеристов.

Мысли о Тане внезапно оборвал гул самолетов, вынырнувших откуда-то из-за Прута. Бомбардировщики с черными крестами пронеслись над головой, и в следующую минуту утреннюю тишину раскололи взрывы бомб. От артиллерийской канонады задрожала земля.

А затем на реке появились вражеские лодки и плоты с солдатами. На солдатских касках играли багряные блики поднимавшегося над горизонтом солнца.

Тимофей осмотрел свою группу. Все лица были обращены к нему: бойцы ждали, что он скажет.

— Держитесь спокойнее, братцы. Слушать мои команды. Когда лодки пересекли фарватер, младший политрук приказал открыть огонь. Ударили пулемет и винтовки, передняя лодка опрокинулась, два плота столкнулись и преградили путь остальным. Под градом пуль фашисты падали в воду.

Первая попытка врага форсировать Прут провалилась. Не удалась и вторая. Но патроны у бойцов уже были на исходе. Когда гитлеровцы предприняли третью попытку, их встретили только гранатами. Это несколько задержало, но не остановило высадку. Справа и слева от дамбы противник начал массовую переправу.

Тимофей позвонил на заставу:

— Потерь не имею. Боеприпасы кончились. Можем драться только штыками.

Давиденко, помедлив, ответил:

— Отводи свою группу к заставе.

От дамбы было видно, что село горит. Черный дым окутал Саратены. «Что с Таней?» — хотел спросить Тимофей, но удержался. Надо было думать, как вывести свою группу из образовавшегося мешка. Справа и слева гитлеровцы уже продвигались вперед и направлялись к месту новой заставы, обходя заболоченную старицу, покрытую зарослями камыша. Пограничникам оставался единственный путь на заставу — через болото. Тимофей повел их этим путем, и они опередили врага.

Добравшись до переднего края обороны, младший политрук доложил начальнику заставы о прибытии группы. Тут же увидел Таню.

— Ты живой… Не ранен? — плача, обнимая мужа, приговаривала она.

— Зачем ты здесь? — Тимофей слегка отстранил ее от себя, стесняясь бойцов. Она стояла перед ним, смущенная от его суровости, но в ее глазах он увидел не только тревогу за него и нежность, но и нечто новое: твердость, решимость.

— А где же быть фельдшеру? Здесь уже перевязочный пункт организован. Буду вместе со всеми.

Тимофей посмотрел на ее непокрытую голову, легкое платье, туфли на каблуках, — ну и боец…

Давиденко, как всегда, подтянутый, спокойный, в глазах — решительность. Без лишних слов сказал Тимофею:

— Рад, что все вернулись живыми и невредимыми. Давай за дело. Бери свою группу и иди на правый фланг опорного пункта, а я — на левый.

Но Тимофей посоветовал собрать все силы на левом фланге, против которого сосредоточивалась основная масса солдат врага. Давиденко согласился с предложением замполита и оставил на правом фланге только одно отделение с ручным пулеметом.

Фашисты сосредоточивались у протоки, тянувшейся от старицы по всему левому флангу. Застава молчала, чтобы преждевременно не раскрыть свою оборону. Гитлеровцы повзводно стали переходить протоку вброд. Видя, что по ним никто не стреляет, они осмелели и пошли толпой. Те, кто выбрался на берег, спокойно выливали воду из сапог, выжимали брюки. Потом послышалась команда офицера, и около сотни солдат, развернувшись в цепь, двинулись в направлении новой заставы.

— Не стрелять! — приказал Давиденко. — Пусть подойдут ближе, подставят свой фланг.

Когда вражеская цепь оказалась почти на прямой менаду опорным пунктом и пустыми постройками заставы, лейтенант скомандовал:

— Огонь!

Застрочили пулеметы, загремели винтовочные залпы. В мгновение ока вся рота оказалась на земле. Потом стало видно, как уцелевшие гитлеровцы перебежками отходят к протоке, бросаются в воду.

Давиденко приказал прекратить стрельбу, и противник, так и не разгадав, где основные силы пограничников, обрушил ожесточенный огонь на территорию новой заставы.

Между тем у протоки продолжали накапливаться подразделения гитлеровцев. Враг явно готовился к решительной атаке. Попытаться бы расстроить ее, но ружейный огонь на таком расстоянии мало что даст… Тимофей вспомнил о десяти снайперских винтовках, но накануне вечером их отнесли на новую заставу.

Сова посоветовался с Давиденко. Решили послать за винтовками трех добровольцев — самых сильных и ловких. Но когда Михаил Епишкин, Борис Шалыгпн и Василий Золотенков выскочили из траншеи и перебежками бросились к новой заставе, от протоки по ним ударили тяжелые пулеметы.

— Назад! — приказал Давиденко. Пограничники вернулись.

— Разрешите мне пойти за винтовками.

Лейтенант Давиденко обернулся к подошедшей к нему Татьяне Сове.

— Сейчас не до шуток.

— А я и не шучу. Меня могут принять за крестьянку…

— Отставить. Идите на перевязочный пункт.

Таня молча подбежала к старшине Бизякову, взяла у него ключи от казармы и выскочила из окопа.

Все замерли и лишь молча следили за ней.

Когда Таня была уже далеко от окопа, со стороны протоки донеслись редкие хлопки выстрелов, но было трудно понять, по ней ли стреляют. Таня добежала до крыльца, скрылась в казарме… Томительно тянулись минуты. Но вот Таня показалась на крыльце с большим свертком в руках. Сначала побежала, а затем перешла на шаг, сгибаясь под тяжестью ноши.

Она успела пройти уже полпути, когда от протоки застрочили пулеметы. Таня снова побежала, прижимая к груди тяжелый сверток. И вдруг споткнулась и упала. Но тут же поднялась и снова побежала. Справа и слева от нее пули взбивали пыль…

Когда Таня упала уже совсем близко, Тимофей не выдержал и вскочил на бруствер.

— Куда? Назад! — закричал Давиденко.

Двое бойцов успели схватить Тимофея за плечи и ремень и не дали броситься под пули.

А Таня поднялась и побежала снова. Вот она уже у траншеи. Сержант Епишкин и ефрейтор Шалыгин выскакивают ей навстречу и только успевают подхватить ее на руки, как Татьяна теряет сознание. Епишкин развертывает портьеру, и пограничники видят четыре снайперские винтовки.

— У одной приклад пулей раскололо, — тихо говорит Епишкин. Медленно приходившее сознание постепенно возвращало Таню к действительности. Она открыла глаза и увидела склоненное над нею бледное лицо Тимофея.

— Ты не ранена?..

— Кажется, нет.

— Сумасбродка!..

— Не ругайся, Тима, мне было так страшно, — прошептала она. Слезы текли по ее щекам, плечи вздрагивали, как в лихорадке.

Алексей подошел сзади, присел на корточки возле Тани, молча пожал ей руку и улыбнулся. Потом встал, оглядел пограничников.

— Там, где прошла женщина, боец и подавно должен пройти, — произнес он. — Кто пойдет за остальными винтовками?

Откликнулись все. Алексей послал троих. Снова застучали вражеские пулеметы, но теперь положение изменилось. У пограничников появились снайперские винтовки, их раздали лучшим стрелкам, и вскоре пулеметы противника замолчали.

Бойцы, посланные на новую заставу, благополучно вернулись и принесли остальные шесть снайперских винтовок и несколько ящиков с патронами и гранатами.

В это время наблюдатели доложили, что на правом фланге из-за болота появились два взвода противника. Давиденко перебросил на правый фланг второе отделение с пулеметом.

Начался сильный артиллерийский обстрел, снаряды рвались впереди и позади окопов, от осколков и пуль осыпались траншеи, едкий дым от горящих домов застилал все вокруг. Еще не замолчала вражеская артиллерия, как батальон гитлеровцев, выйдя из-за старицы, развернулся и тремя цепями пошел в атаку. На левом фланге в тыл заставы прорвался взвод фашистов.

Создалось отчаянное положение.

— Выход один, — сказал замполит начальнику заставы, — давай мне одно отделение с переднего края, и я пойду с ним в тыловую траншею. Продержимся час-другой, а там подоспеют наши части.

— Действуй, комиссар.

Начался бой в окружении. Оставался только узкий коридор, соединявший опорный пункт заставы с селом. Появились раненые, пока их было трое. Возле них хлопотала Таня.

По «коридору» на помощь к пограничникам стали подходить мужчины и парни из села. Они просили дать им хоть какое-нибудь оружие. У старшины Бизякова нашлись старые трехлинейки.

Группе младшего политрука Совы пришлось тяжело. Враг догадывался о ее малочисленности и остервенело атаковал, пытаясь в лоб взять позицию отделения. В момент, когда фашисты были уже перед самой траншеей, у Шалыгина случилась задержка в пулемете.

— Ну что же ты, Боря? — стараясь перекричать пальбу и крики атакующего врага, воскликнул политрук. — Ребята, гранатами — огонь!..

Полетели гранаты. Ожил пулемет Шалыгина. Раскатисто гремели ружейные залпы. Атака фашистов захлебнулась. Остатки вражеского взвода откатились назад, но на помощь им подоспел еще взвод, накатывалась новая атака.

— Ишь ты, вернулись, забыли спросить, как нас зовут, — зло смеялся Шалыгин. Цыганские глаза Бориса лихорадочно блестели, густые черные пряди выбились из-под фуражки на лоб и сделали его смуглое лицо мальчишески озорным. Он вылез по пояс из траншеи и, показав фигу наступающим, крикнул:

— А вот этого не хотите?!

Он был ленинградец, из детдома. Невысокий ростом, крепкий, всегда веселый, острый на язык.

— Вот как нас зовут! — скрипнул Шалыгин зубами и застрочил из пулемета.

На переднем крае тоже шел ожесточенный бой. Давиденко пытался связаться с Бужорами, где находилась комендатура, попросить поддержки, но связи не было с самого утра. Поколебавшись, он подошел к Тане:

— Я бы послал в Бужоры кого-нибудь из бойцов, но, сама видишь, каждый на счету. Помоги.

По ходу сообщения Таня пробралась за село, где в укрытии находились лошади, вскочила на Косынку и поскакала в Бужоры.

В комендатуре она никого из командиров не застала. Ей сказали, что все на границе, ведут бой у села Коту-Мори.

— А не слышно, где Красная Армия? — спросила она у телефониста.

Боец пожал плечами.

Той же опасной дорогой Таня вернулась на заставу. Лейтенант Давиденко, с нетерпением ожидавший добрых вестей, помрачнел, услышав рассказ Татьяны, но тут же крикнул бойцам:

— Крепче держитесь, ребята. Поддержка вот-вот должна подойти!

Спустя час из тыла действительно подошли подразделения Красной Армии, совершившие шестидесятикилометровый марш. Они с ходу ударили по противнику и прижали его к Пруту на всем участке заставы.


* * *

29 июня пришел приказ отойти на новый рубеж.

Отходили к Днестру. Когда подходили к Оргееву, в небе появились «юнкерсы». Лейтенант Давиденко приказал занять оборону и окопаться.

Ждать долго не пришлось. Со стороны большака, прикрываемого 13-й заставой, вырвались гитлеровские мотоциклисты. Их было больше двадцати. Враг рассчитывал с ходу вклиниться в район обороны комендатуры и рассеять пограничников. Но фашистов встретил ружейно-пулеметный огонь. Многие мотоциклисты сразу покатились в траву, остальные продолжали мчаться вперед, ведя на ходу яростную стрельбу. За мотоциклистами подходили новые силы. Перевес на стороне врага был не менее чем трехкратным.

Показались бронемашины. Одна из них пошла прямо на заместителя политрука Золотенкова. Метрах в десяти от него в пулеметной ячейке находился Шалыгин.

— Вася, не робей! — крикнул он Золотенкову. — Ломай ее связкой!

Золотенков зажал в руке связку гранат, приподнялся и швырнул ее, но вдруг ткнулся лицом в бруствер. В следующее мгновение раздался оглушительный взрыв. Бронемашина вздыбилась и рухнула на бок с развороченным бортом. Из нее повалил рыжий дым.

Заметив Золотенкова, неподвижно уткнувшегося в бруствер, Таня поползла к нему под градом пуль. Издали трудно было догадаться, что это женщина: ее уже зачислили в штат комендатуры на должность старшего военфельдшера, и она носила военную форму. Добравшись до Золотеикова, Таня приподняла его голову и перевернула бойца на спину: пулевое ранение в грудь. Вся гимнастерка в крови. Но еще жив!

Быстро разрезав у Золотенкова окровавленную гимнастерку, Таня забинтовала ему грудь и, положив его на плащ-палатку, потащила в тыл.

Яростно сражались пограничники. Были подбиты еще две бронемашины и уничтожено несколько десятков гитлеровцев. Иван Абрамов и Егор Полухин были трижды ранены, но продолжали вести огонь. В критическую минуту лейтенант Давиденко и младший политрук Сова подняли заставу в контратаку, их примеру последовала вся комендатура, и враг отступил.

Вечером хоронили погибших бойцов. На митинге выступил Тимофей Сова. Произнесенные им слова кипели в груди у каждого пограничника.

— Придет час расплаты, — сказал Тимофей. — Мы ничего не забудем и не простим врагу. Мы еще вернемся на родную границу. Лучшие из нас не даром отдали свою жизнь. С нами партия! Мы победим!

Еще короче было выступление Бориса Шалыгина:

— Над могилой павших товарищей клянусь до конца мстить фашистам. Я подаю заявление в партию, чтобы завтра идти в бой коммунистом.

В тот вечер в парторганизацию комендатуры поступило сорок восемь заявлений.

Уже стемнело, когда военком комендатуры Серафим Насонов зашел в медпункт навестить раненых, поговорить с бойцами. Уходя, сказал Тане Сове:

— Никогда бы раньше не подумал, что в такой хрупкой девчушке может оказаться столько мужества. Самые мужественные сегодня подали заявления в партию. А что ты думаешь на этот счет?

Таня вспыхнула:

— Я бы с радостью, но кто же даст мне рекомендации?

— Я первый, — сказал Насонов. — У нас в комендатуре не найдется человека, который бы не поручился за тебя.

На другой день, уже в Оргееве, в час недолгого затишья, провели партийное собрание. Татьяну Сову, Бориса Шалыгина и еще нескольких бойцов приняли кандидатами в члены партии.


* * *

Каларашский погранотряд в составе 9-й армии в силу обстоятельств выполнял роль арьергарда, то и дело вступая в бои с передовыми подразделениями фашистов.

Комендатура, в которую входила 13-я застава, оказалась на одном из самых тяжелых участков. Своих сил у комендатуры было мало. Но по пути к ним присоединялись отставшие от своих частей пулеметчики с пулеметами, артиллеристы с орудиями и даже танкисты с танками. Комендант старший лейтенант Антон Валькевич принимал их под свое командование, и постепенно у пограничников оказалось восемь танков, две батареи полковых орудий, три бронемашины.

В начале августа остановились у села Песчаного, на севере Одесской области. Антон Валькевич стал готовиться к обороне: приказал вырыть три линии траншей, танки зарыть в землю в центре обороны, батареи расставил на флангах.

Два дня и две ночи шла напряженная работа, люди выбились из сил, но оборона была готова к сроку.

Впереди расстилалось пшеничное поле. Боевое охранение, прикрытое стеной золотистых, налитых зерном колосьев, высматривало врага…

Около полудня на дороге, пересекавшей поле, появились мотоциклисты в сопровождении двух бронемашин. Это была вражеская разведка. Валькевич не хотел раньше времени раскрывать противнику свою оборону и приказал не стрелять. В бой вступило только боевое охранение — пятеро бойцов во главе с Борисом Шалыгиным. Борис дал несколько длинных очередей из пулемета, два передних мотоциклиста кубарем полетели в кювет.

Фашисты не предполагали встретить здесь кого-нибудь. У передней бронемашины поднялась крышка люка, из него высунулся офицер. Поднес к глазам бинокль и водит по сторонам. Шалыгин хлестнул пулеметной очередью по люку, и офицер свесился вниз.

Гитлеровцы скоро поняли, что им преграждает путь горстка советских бойцов. Дерзость этой горстки привела их в бешенство. Они развернули бронемашины и стали прочесывать пшеницу.

Алексей Давиденко по распоряжению Валькевича послал связного передать Шалыгину, чтобы отводил свою группу назад.

— Отходите, я прикрою вас, — сказал Шалыгин товарищам, находившимся с ним.

Никто не тронулся с места. Все понимали, на что идет Шалыгин.

— Ну что стоите?! — прикрикнул он на них. Затем усмехнулся. Лихорадочные огоньки сверкнули в его черных глазах. — Мне легче, чем другим, по мне панихиду служить некому.

Он бросился вперед, туда, где шуршали в пшенице сапоги фашистов. Борис перебегал в пшенице с места на место и косил гитлеровских солдат длинными очередями. Над ним свистели пули, одна впилась ему в ногу, но и раненный, он продолжал бой. Он играл со смертью, презирая ее. В момент, когда вторая пуля, ударив грудь, опрокинула его на спину, рядом проходила бронемашина. Фашист-водитель развернул ее и повел на Шалыгина.

Сразу все затихло в пшенице. Гитлеровцы выехали на дорогу и скрылись.

Узнав о гибели Шалыгина под колесами бронемашины, младший политрук Сова замер, кровь отхлынула у него от лица. Он медленно снял пропыленную, пробитую пулями зеленую фуражку, за ним и все бойцы заставы обнажили головы. Минуту стояли молча. Потом Тимофей прошептал:

— Прощай, Боря. Мы живы только потому, что у нас есть такие бойцы, как ты. Мы золотом напишем твое имя в списках коммунистов, не вернувшихся с войны.

Из-за пшеницы показались танки. Развернулись широкой цепью и идут прямо на передний край обороны комендатуры, а за ними движутся густые цепи автоматчиков.

Старший лейтенант Валькевич приказал артиллерии открыть огонь. Первыми заговорили танки, зарытые в землю. Они били прямой наводкой. Потом загрохотали полковые орудия, застрочили пулеметы, загремели винтовочные залпы, отсекая вражескую пехоту от танков. Загорелась одна стальная громада с паучьими крестами на башне, потом другая, третья… Но враг продолжал наступать, не считаясь с тяжелыми потерями. И пограничники несли большой урон. Уже были выведены из строя четыре танка, замолкла батарея на правом фланге. К вечеру фашисты ввели в бой новые силы — десять танков и роту автоматчиков. Завязалась смертельная схватка.

Решив, что санинструктор справится с ранеными в хате и без нее, Таня уговорила военкома Насонова взять ее на танкетку и с ним доехала до третьей траншеи. Здесь Насонов оставил Таню, а сам поехал вперед. Валькевич готовил контратаку силами 12-й и 13-й застав. В критической обстановке военком вместе с младшим политруком Совой решили возглавить бой.

Перебежав через поле, Таня оказалась у второй траншеи и стала разыскивать раненых. Она видела, как вражеские танки и автоматчики ворвались в первую траншею, как отступили бойцы комендатуры. Над полем боя стоял сплошной грохот.

В сгустившихся сумерках на правом фланге, куда уехал Насонов и где с самого начала боя находился Тимофей, послышалось знакомое, родное «ура!». 12-я и 13-я заставы перешли в контратаку.

Таня пошла по траншее на правый фланг, но по пути ей приходилось задерживаться, чтобы перевязать раненого и доставить его в безопасное место. Пока добралась до правого фланга, стало уже совсем темно. Стрельба заметно ослабела. Тогда Таня, уже не остерегаясь, направилась туда, где, как она полагала, должны быть контратакующие заставы. В темноте наткнулась на стонавшего раненого. Наклонилась к нему — начальник штаба комендатуры Наумов. Осколочное ранение в бедро, потерял много крови. Быстро сделала перевязку и стала думать, как доставить Наумова в село. Начальник штаба рассказал позже о гибели военкома Насонова, сраженного вражеским снарядом.

Вдруг справа послышался гул мотора. Таня всмотрелась в темноту и с трудом различила танк. Фашистский! Ползет прямо на них… Она подхватила под мышки Наумова, отползла с ним к воронке и притаилась в ней. Танк пролязгал гусеницами совсем рядом и круто повернул в сторону. Затем Таня помогла Наумову выбраться из воронки, подставила ему свое плечо, и они побрели в сторону села.

Она не помнит, долго ли они шли. возможно, лишь несколько минут, но Тане они показались вечностью. Неожиданно перед ними оказался овраг, но она поняла это только тогда, когда вместе с Наумовым скатилась в него.

Танк ушел. Наступила тишина. Даже выстрелов не было слышно. Выбравшись из оврага, Таня и Наумов медленно побрели по нолю. Темная южная ночь поглотила все, где свои, где чужие — не понять. Время от времени Таня останавливалась и кричала в черную пустоту:

— Есть кто раненый?..

Удалось найти пятерых бойцов. Она перевязала их, и дальше все отправились вместе.

Минут через двадцать их подобрала полуторка и повезла в ближайший городок.

Недолго ехали они в темноте. Вдруг неведомо откуда залетевший снаряд разорвался перед самой машиной…

Наутро Тимофею сообщили: Таня убита.

Он не поверил. Спрашивал всех: «Кто видел ее убитой?» Двое подтвердили: взорвался снаряд, машина полетела в кювет, все погибли. Другие говорили, что машина подорвалась на мине…

Младший политрук Сова не помнил, куда он шел, когда его остановил Антон Валькевич.

— Я сейчас из больницы, — сказал он.

Тимофей плохо слушал коменданта, в ушах звенело одно: Таня убита…

— Я сейчас из больницы, — повторил Валькевич. — Раненых проведал. Жена привет тебе передает.

— Спасибо, — вяло ответил Тимофей и вдруг вскричал: — Как — жена? Сказали же, что она убита!..

Широко раскрытыми глазами, в которых были и надежда, и только что оглушившая его боль, и боязнь новой ошибки, смотрел он на улыбавшегося коменданта.

— Жива твоя Таня. И долго будет жить. Всего только контузия. Отважная она у тебя. И счастливая.


Александр Авдеенко. Следопыт

Я люблю границу, люблю писать о ней и о тех, кто делает ее недоступной для врага.

На дозорной тропе перед контрольно-следовой полосой, у пограничного столба я всегда испытывал острое чувство гордости, счастье, что живу в СССР.

Немало дней и ночей провел я на государственной границе. Бесконечная цепь цветущих долин, зеленых и снежных гор, больших и малых рек, морских берегов, тайги, лугов, степной целины. Десятки тысяч пограничных знаков: красно-зеленых, бетонных четырехгранников с Государственным гербом СССР из зеркальной сверкающей стали. Тысячи лиц друзей, побратимов. Герои пограничных будней, охраняющие передний край Родины.

Много я сказал о них за двадцать с лишним лет. Но нет ощущения, что полностью высказался, исчерпал тему…

Где вы теперь, мои друзья-пограничники? Что изменилось в вашей жизни с тех пор, как мы подружились с вами? Знаю — все как один пошли в гору. Начальники застав стали комендантами, штабными работниками отрядов, повышены в звании. Некоторые и поныне служат на давно обжитых местах. Другие охраняют границу на севере, востоке или западе. Отслужившие свой срок рядовые и сержанты вернулись к мирному труду: строят гидростанции, добывают нефть, уголь, руду, варят сталь, тянут железнодорожные пути через тайгу к Тихому океану. Многие из них воздвигали корпуса Камского автомобильного гиганта. Где работать особенно трудно, где закладывается фундамент ударной стройки, вы обязательно встретите бывших пограничников.

Пограничник в настоящем, пограничник в прошлом — это всегда боец переднего края, запевала, впередсмотрящий, правофланговый, человек, на которого можно положиться во всем.

Всю жизнь я писал о людях, хорошо известных мне, особенно близких моему сердцу: шахтерах, сталеварах, доменщиках, прокатчиках и пограничниках.

Разные обязанности и одна цель у рабочих, производящих народное добро, и солдат, охраняющих государственную границу.

Я воспринимаю их как братьев. Роднит рабочих и солдат трудовой и боевой героизм, преданность Родине, любовь к делу рук своих. Пограничники, как правило, до призыва в армию работали на заводах, стройках, шахтах, фабриках. На границу они принесли свою рабочую молодость, веру в дело рук своих.

Вот почему я с одинаковой радостью встречался с рабочими Магнитки и пограничниками высокогорных карпатских застав.

Многое связывает меня с пограничным следопытом Смолиным.

После того как была опубликована документальная повесть о нем «Следопыт», я получил огромное количество писем. В каждом из них читатель воздавал должное Смолину: его солдатскому таланту, мастерству, героизму, смекалке, доблести, чутью границы.

Каждое такое письмо, естественно, находило самый доброжелательный отклик в душе автора: мне хотелось еще рассказать советским людям о человеке, кто тридцать с лишним лет доблестно охраняет наш труд, покой и благополучие. Мое желание не осталось безответным: в один прекрасный день Александр Николаевич Смолин снова оказался в моем доме. Я снова как бы заново, как бы впервые взглянул на старого друга и открыл в нем под давно привычным покровом истинную сущность, достойную удивления, восхищения. Человеческое в человеке проступает неотвратимо, светит и греет, как луч солнца.

И я по-прежнему произношу имя славного следопыта с первоначальной свежестью.

Смолин Александр Николаевич. Младший побратим Никиты Карацупы. Такой же прославленный, даровитый следопыт, как и Карацупа. Гроза нарушителей. Любимец западной границы. Наставник нескольких поколений молодых пограничников. Подтянутый, ладный крепыш. Под военным кителем угадывается и чувствуется сильное, натренированное тело атлета, тело гимнаста. Красивое лицо с многолетним загаром к тому же еще и неотразимо обаятельно. Доброжелательность, простота, скромность, мужественная открытость, честность, правдивость и высочайшее человеческое достоинство светятся во взгляде, в улыбке, во всем облике Смолина. Что ни скажет, всему веришь. Каждое его слово доходит до сердца и души.

Начало нашему советскому образу жизни положено миллионами Смолиных — ударниками, гвардейцами переднего края трудового и ратного фронта. Немыслима наша жизнь без таких запевал, как Смолин. Вся красота человека эпохи социализма отразилась в пограничном труде Смолина.

Вот с какими мыслями встретил я своего долгожданного друга.

В течение нескольких дней, вечеров, а иногда и ночей не умолкал неторопливый, чуть окающий волжский говор прославленного следопыта. О многом вспоминал Смолин в последнее паше свидание. Рассказы его в основном относятся к жизни границы в первые послевоенные годы. Один из них я помещаю в этой книге.

Не вся длинная солдатская дорога Смолина на границе была гладкой. Попадались на ней и ухабы. Вот об одном таком случае, когда нарушитель перехитрил знаменитого следопыта, и пойдет дальше рассказ.

В хорошем, привычном настроении был Смолин в ту памятную ночь. Вышел он в очередной наряд. Сопровождал его младший наряда Олег Каменщиков.

Большинство нарушителей для перехода границы предпочитают ночь. Как правило, в одиночку пытаются пересечь рубеж. Одиночки менее заметны, они скороходистее, им легче скрыться на какой-нибудь явочной квартире, в запасном схроне или в лесах и оврагах, хорошо им известных.

Был тогда сильный, с дождем ветер. Тяжелое небо висело низко, как породная кровля в забое. Фонарь освещал только крохотный кусок земли под ногами пограничников. Шумели и гудели вершины деревьев. Пройди нарушитель в двух-трех метрах от пограничников — и они бы не услышали.

Пограничник в любых погодных условиях, при любых трудностях должен хорошо видеть, хорошо слышать. Хороший пограничник не подставляет грудь врагу, но и не дает застать себя врасплох. Слаб и уязвим человек, совершающий неправое дело. И потому чаще всего пограничники выходили победителями даже в неравном бою, даже в самых неподходящих для себя условиях.

И потому при всей кажущейся беззащитности, окруженные и придавленные темнотой, дождем и тучами, Смолин и Каменщиков не чувствовали себя на границе одинокими. Они уверенно шагали вдоль рубежа, изучали КСП — контрольно-следовую полосу.

Все было в порядке между первым и вторым погранзнаками, все было хорошо и дальше, до самого явора, растущего отдельно, в лощине. Тут фонарь в руках Каменщикова дрогнул, заметался над КСП.

— Следы, старшина! — вскрикнул он хриплым от волнения голосом.

— Вижу, — спокойно отозвался Смолин.

— Туда, в сопредельную сторону проложены. Ушел, собака!

— Не обижай собаку и с выводами не спеши. И не ори, пожалуйста. Вот так. А теперь давай покурим.

— Так вы же…

— Помню, помню. Я, брат, не курю, только так, балуюсь. Цигарка, даже не раскуренная, помогает думать в правильном направлении.

Смолин, однако, не достал папиросы.

— Туда, говоришь, ушел?

— Ну да! Вот отпечаток каблуков.

— Это еще ничего не значит. Нарушители, бывает, ходят задом наперед. Позвони на заставу, сообщи о прорыве.

Каменщиков убежал, путаясь в полах длинного плаща и гремя его одубевшей брезентовой тканью, а Смолин стал изучать следы. Вернулся напарник, и старшина поделился своими выводами:

— Да, здорово похоже на то, что нарушитель перемахнул отсюда туда. Но только похоже. Надо проверить. Будем прорабатывать обратный след. Пошли!

Держа собаку на коротком поводке, пригнувшись к земле, насколько мог, он медленно продвигался в наш тыл.

Смолин хорошо знал, какой именно след оставляют нарушители, идущие задом наперед. Человек, идущий нормально — лицом вперед, каблуки опускает на землю свободно, под определенным строгим углом. Тот же, кто прибегает к ухищрениям, не может поставить каблук прямо, не скосив его вправо или влево. Не выходит прямая линия, как ни старается.

След, оставленный недавно прорвавшимся нарушителем, не имел ни одной из этих примет. Был он ровно, одинаково точным.

— Н-да, не только похоже. Туда перебежал, — сказал Смолин. За время службы Каменщикова это был первый случай такого нарушения. Он спросил:

— И что в таких случаях мы должны делать? Сообщить о незаконном переходе?

— Сообщать еще рано. Сами обязаны до конца разобраться.

— А что вам не ясно, раз след не в нашу сторону?

— Я чувствую что-то неладное. — Он по-собачьи повел носом, улыбнулся, пошутил: — Запах следа нарушителя не в ту сторону, а в эту. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что след все-таки ухищренный.

— Но почему вам так кажется? Просветите, товарищ старшина!

— Еще не знаю. Никаких данных, кроме чистого подозрения.

— Но откуда оно? Из нутра? Так, что ли?

— И нутро пограничника не последнее средство в борьбе с нарушителями. Я же тебе говорил об этом. Если есть сомнения, я не должен доверять первому взгляду.

— И что вы собираетесь делать?

— Проверим след с помощью Джека. Давно это надо было сделать. — Он потрепал замшевые уши собаки. — Ну, псина, давай поработай. Решающее слово — твое. Давай ищи. След!

При словах «след ищи!» Джек обычно резко преображался. Уши твердели, как флажки, поднимались кверху, шерсть на холке дыбилась. Но сейчас собака почему-то вяло отреагировала на привычную команду. Плохо расслышала? Смолин громко повторил:

— След! Ищи!

Джек немного оживился. Понюхал землю в одном месте, в другом, в третьем, побежал вперед, по ходу проложенных следов. Вернулся назад. Остановился как бы в раздумье, потом опять побежал вперед.

Джек привел пограничников к самой кромке заслеженной КСП. Смолин натянул поводок и, глядя на вспаханную полосу, раздумчиво произнес:

— Н-да, ходок грузноватый, пудов на восемь. Видишь, следы глубокие. Или с поклажей на горбу прошел. Здоровый мужик. Сапоги сорок четвертого размера женщины не носят. Часа три назад он был тут.

— Вот и все, — Каменщиков засмеялся. — Был да сплыл. На этот раз, товарищ старшина, подвело вас нутро. Мы проморгали. Так, что ли?

— Не так, Олежка. Пока мы еще не исчерпали своих возможностей.

— Не сдаетесь, значит? И какие же они, эти возможности?

— Еще раз проработаем обратный след. На всю глубину. Двинулись!

И опять пошли навстречу следам нарушителя.

Рассветало. Ветер утих. Дождь прекратился. С деревьев все еще падала тяжелая капель. Трава была мокрой, и в выбоинах мутно поблескивала вода. Джек тащил по следу, местами видимому, местами начисто смытому. Пришлось прибавить скорость, чтобы поспевать за ним. Поведение собаки заставило Смолина сильно засомневаться, что нарушитель ушел туда. Смотрел себе под ноги, на полупризрачную тропу нарушителя и ждал, когда появятся отпечатки огромных сапог, повернутых каблуками на запад, в сторону границы, а носками на восток, к нам в тыл.

Одолели километр, еще километр, потом еще, а следы были все такие же, как и на пограничной КСП, — прямые, ровные, с большими промежутками, четкими, свидетельствующими о том, что здоровенный мужик шел без оглядки, делая широкие, твердые, уверенные шаги. Смолин не сдавался.

Любил Каменщиков Смолина, восхищался его мастерством, однако сейчас он не понимал и не одобрял его упорства. Куда несется? На что надеется?…

Смолин, угрюмо помалкивая, с низко опущенной головой шел за Джеком.

— Три километра протопали — и ничего! Не может он такое расстояние пройти задом и ни разу не оступиться, не допустить промашки.

Задетый за живое словами напарника, Смолин сердито сказал:

— Теоретически не может, а практически… чем черт не шутит. Взошло солнце. Затихла капель. Птицы стали подавать голоса. Сняты плащи. Гимнастерки, просыхая, дымятся легким теплым парком. А пограничники все пробивались и пробивались по бесконечной лесной просеке, размоченной дождем. Что-то тянуло, что-то толкало Смолина вперед и вперед.

Одолели и четвертый километр. Вот здесь и выдохся Смолин. Признал себя побежденным. По инерции он прошел еще примерно сотню шагов. И вот в это самое время, когда хотел не солоно хлебавши повернуть назад, увидел перевернутый след: каблуки на запад, носки на восток.

— Есть!.. — дико закричал он. — Я же говорил! Я же чувствовал!..

Вероятно, Колумб, увидя землю Америки, меньше радовался, чем он.

— Дошли все-таки!

Каменщиков, не веря своим глазам, стоял на коленях и рассматривал новый след. Да, все верно. Сапоги устремлены не к границе, а прочь от нее. Ну и Сашка! Ну и хват! Ну и следопыт! Выговорить все, что чувствовал, о чем думал, был бессилен. Смотрел на друга, качал головой, растягивал рот до ушей и ничего не говорил.

Смолин вскочил и побежал. Откуда и силы взялись! Понесся за ним и напарник.

Рано радовались друзья. Неожиданности ждали их там, где пограничники собирались пожинать плоды победы.

Просека уперлась в край поляны, которую пересекала хорошо наезженная проселочная дорога. Джек повел пограничников влево. Следы нарушителя не проглядывались. Но Джек легко находил их на твердой затравевшей обочине и резво бежал вперед с высоко поднятой головой. Словно наверстывал то, что потерял на границе. Проселок все круче и круче спускался в просторную низину. Блеснула вода трех прудов, разделенных греблями с могучими яворами.

За прудами, на противоположном склоне, белела громада свежевыбеленной церкви и горел на солнце новенький позолоченный крест. Печально знаменитое Межгорье. Половина селян, преимущественно мужчин, добровольно и недобровольно скрывались в горах, лесах, схронах.

— Логово бандеровцев! — присвистнул Каменщиков. — Самое подходящее место для нарушителя. — Повернул к Смолину озабоченное лицо: — Что будем делать? Имеем мы право с двумя автоматами, да еще у всех на виду, лезть в эту берлогу? Может, подождем подкрепления с заставы?

— Так-то оно так, конечно, по… Следы выветриваются. Нарушитель может воспользоваться попутной машиной.

«А мы с тобой можем напороться на автоматную очередь», — подумал Каменщиков. Язык не повернулся произнести эти слова вслух. Не принято среди пограничников говорить об опасности. Все, что они делали, было связано с риском для жизни.

Каменщиков не хотел погибнуть даже смертью храбрых, но сознаться в этом было выше его сил. Скрывал, что боится пули, и часто, отводя от себя подозрения товарищей в трусости, первым лез туда, куда и не надо было соваться.

— Смотри в оба, Олег! Заряди автомат. Приготовь гранаты. И не тащись следом за мной — не то обоих сразу укокошат. Отстань метров на сто. Прикроешь в случае чего.

Каменщиков все сделал так, как ему было велено. Идя позади следопыта на почтительном расстоянии, глядя в его пропотевшую спину, он с тоской и завистью думал: «Ну и человек!.. Ему все нипочем. Шагает по опасной дороге, как по Львовскому тротуару. Почему же я боюсь? Стыдно, Олег! Возьми себя в руки! Перестань клацать зубами. Выше чуб!»

Минутная слабость налетела на молодого бойца и, ничем не поживившись, отступила. Глаза его видят дорогу далеко вперед, прощупывают обочины, заросшие желтыми подсолнухами и высокой густой кукурузой. Чуть где повернется к солнцу желтая шляпка подсолнечника и зашуршат кукурузные бодылья, он вскидывает автомат. Думал он сейчас не о своей гибели, а о том, как прикроет огнем товарища.

Село с белой церковью и золотым крестом приблизилось. Уже можно посчитать окна в белых хатах. Слышно на трех прудах гусиное гоготанье. Видны и мокроголовые ребятишки, бултыхающиеся около берега. Куда, в какую хату приведет собака? Как там встретят непрошеных и нежеланных гостей?

Джек не новел пограничников в село. Покинул проселочную дорогу, спустился по откосу вниз, на коровий выпас, и побежал по его краю дальше, к лощине.

Из слежавшейся плотной насыпи выглядывало широкое жерло водосточной трубы. Сюда и привела собака. Остановилась, вздыбилась шерстью. Все. Не успел нарушитель добраться до села, пограничники наступили ему на пятки. Сам себя беглец загнал в капкан. Сидя в темной трубе, не окажешь действенного сопротивления. Пули просвистят по прямой, вдоль бетонной облицовки. Ни одна не заденет преследователей.

Смолин не спешил лезть в трубу. Застыл рядом с ней, неуязвимый для обстрела.

Каменщиков подбежал и почему-то шепотом спросил:

— Тут он, да?

— Наверное, — Смолин прижал приклад автомата к животу и, осторожно просунув кончик дула в водосток, скомандовал во весь голос:

— Эй ты, вылезай!..

И умолк, прислушиваясь. На распаренном, счастливом лице выступила привычная непроизвольная улыбка. Помолчал с минуту, повторил приказание:

— Вылезай, отбегался!..

Тишина. Слышно только, как шелестит легкий сквознячок в пролетной трубе да журчит слабый и ленивый ручеек по бетонному и покатому дну.

— Вылезай, шкура! Не то пулями выкурим. Считаю до десяти. Раз, два, три…

В трубе никакого движения. Дует сырой ветерок. Лижет вода бетон.

Смолин чуть отступил и хотел дать короткую очередь. Не убойную, а так, для острастки. Каменщиков перехватил автомат старшины.

— Что вы!.. Схватим его целеньким. Живой нарушитель стоит дюжину мертвых. Это же ваши собственные слова. Посторонитесь!

И прежде чем Смолин успел остановить его, он упал на землю и по-пластунски, работая руками и ногами, полез в трубу.

Выстрелов, как ожидал Смолин, не последовало. Вместо них раздался растерянный голос напарника:

— Вот это номер! Никого!

Смолин чертыхнулся и вместе с Джеком, просящим поводок, бросился в трубу. Да, нарушителя нет. Оглядевшись, увидел листок бумаги, вырванный из ученической тетради и покрытый карандашными каракулями. Взял его, выполз на дневной свет. Одна лишь строка была в послании нарушителя. Буквы крупные, корявые, написанные впопыхах: «Ищи ветра в поле».

Подписи не было. Обращения — тоже.

— Н-да!.. — с досадой произнес Смолин. Руки его комкали листок. Каменщиков взял у него записку, распрямил на ладони, прочитал раз, другой, третий.

— Действительно, «н-да!». Ну и нахал! Ну и артист! Думает, ушел. Думает, в полной безопасности.

— Что ж, будем искать и ветра в поле!

Джек взял выходной след на другой стороне трубы. Пробежал через ложбину и ручей. Поднялся на дорожную насыпь и повел по большаку в село. Не добежав метров двести до крайних хат, крытых белым оцинкованным железом, сделал несколько петель и остановился. Следа дальше не было. Смолин прохаживался по дороге, пытался прочитать ее таинственные письмена, начертанные неизвестно кем и когда. Немало было тут всякой всячины: клочья соломы, коровьи кизяки, подсохший конский навоз, отпечатки подков, коровьих и овечьих копыт, босых ног, тележных колес. Был и след грузовой машины: шины новые, в елочку, две задние и одна передняя.

Уехал, как видно, нарушитель. Куда? Кто его подхватил?

— Пошли! — не своему напарнику приказал Смолин, а самому себе. Глушил отчаяние. В глубине души он уже не верил в благополучный исход операции. Понял, что перехитрил его нарушитель.

— Ну, куда теперь? — спросил Каменщиков.

Хорошо работал солдат ногами, богатырское имел сердце, но мыслями не поспевал за Смолиным.

— Теперь двинем прямым курсом на Звонари, но все-таки на всякий случай для перестраховки сначала здесь пошуруем.

Они долго шли по главной улице Межгорья. Заворачивали в переулки. В каждый двор заглядывали. Искали свежие следы машины или подводы. Выспрашивали старого и малого. И всюду им, будто сговорившись, отвечали:

— Ни, мы никого не бачили.

В некоторых хатах двери были настежь распахнуты, а внутри — ни единой живой души. Попрятались мужики, бабы, детвора. Не желают не только разговаривать с пограничниками, но и видеть их.

Лай дворняжек поднялся над всем селом, из края в край — Джек всех растревожил, хоть и не подавал голоса.

— Вот тебе и пошуровали! — уныло сказал Каменщиков, когда они выбрались на противоположную от ставков восточную окраину Межгорья. — Что ни хата, то и схрон, что ни селянин, то скрытый бандеровец.

— Хватил ты через край, Олег. Много чести для Бандеры — все село сделать своим сообщником. Запуганы селяне, замордовалы. Душой на нашей стороне, а шкурой — на той. Дай срок, освободим их из-под кровавого каблука. К тому дело идет.

Каменщиков ни с того ни с сего вдруг предложил, глянув на крайнюю, под оранжевой черепицей, с расписными ставнями хату:

— Зайдем, а? Серпастыми и молоткастыми рублями потрясем — может, тронем хозяюшку и вынесет она нам глечик с молоком и краюху пшеничного.

— Ну, если заходить, так не в этот дом, а вон в ту халупу под соломой. Бедняки добрее.

Неудачный они сделали выбор. Хозяйка халупы не имела коровы. И хлеба испеченного не оказалось у нее. Завтра будет печь. Все сокрушалась, что обедняла. В самый последний момент, когда с ней уже распрощались, она вдруг всплеснула ладонями:

— Постойте, сыночки! Я к соседке сбегаю. Возьму молочка и паляницу.

Шурша ситцевыми юбками, простоволосая, босая, с потрескавшимися черными пятками, она кинулась в дом под оранжевой черепицей. Скоро она, улыбаясь беззубым ртом, показалась на крылечке дома, не вызвавшего симпатий у Смолина. Закивала головой, замахала руками.

— Идите сюда, сыночки!.. Есть молочко, хлеб, борщ. Идите скорей, не цурайтесь. Моя соседка Марина — вдова. Муж погиб на войне, царствие ему небесное.

Много слов зря потратила чья-то добросердечная, преждевременно состарившаяся от нужды и горя мать. И половины хватило бы, чтобы уговорить голодных пограничников зайти поесть. Они вошли в дом вдовы Марины. Хозяйка, русоголовая, в полотняной расшитой рубахе, в черной домотканой юбке, в черевичках на босу ногу, суетилась по горнице. Набросила на стол полотняную скатерку, выхватила из горячей печи чугун с борщом. Раскидала по столу глубокие, в цветочках тарелки. Сыпанула пригоршню деревянных ложек. Искромсала на крупные ломти пшеничную, чуть присыпанную мукой паляницу.

— Сидайте, будь ласка, угощайтесь! Голос у нее певучий, добрый, голос друга.

Прежде чем сесть за стол, Смолин попросил хозяйку дать чистой воды для Джека. Достал пойлушку, которую всегда, отправляясь в наряд, прихватывал с собой. Налил в нее колодезной холодной воды, напоил собаку. Усадил ее у порога и опять попросил хозяйку:

— Марина… не знаю, как вас по отчеству.

— Трофимовна, — подсказала она.

— Можно нам руки помыть?

— Можно.

Убежала в соседнюю комнатушку. Вернулась с тазиком, ведром воды и длинным расшитым рушником.

— Нет, мы сами, Марина Трофимовна.

Освежившись, пограничники сели за стол. Чувствовали они себя паршиво. Стыдились друг другу в глаза посмотреть. Молчали. И ели не по-солдатски: чересчур медленно. Хозяйка стояла, прислонившись спиной к притолоке, подперев белой полной рукой подбородок, и, улыбаясь, смотрела на них, будто век не видела, будто навеки запоминала их лица.

Смолин, доедая вторую тарелку борща, уныло думал: «Такие, значит, пироги. Пробивались в одну сторону, а попали в другую. Н-да! Вот тебе и бандеровское Межгорье! А почему, спрашивается, Марина так расщедрилась на хлеб, на соль и ласку? Почему радуется? Первый раз видит нас. И последний. Тут что-то не так. Ну и ты! Ну и даешь! Человек к тебе со всей душой, а ты, дикобраз, дулю ему за спиной показываешь».

Поели и поднялись.

— Спасибо, Марина Трофимовна, за угощение. Мы пойдем дальше. Неотложное у нас дело. Извиняйте.

На этом хотел распрощаться, но не сдержался и добавил:

— Ищем нарушителя границы. Здоровый дядька в сапогах. На бричке в ваше село приехал. Или на грузовике. Вы, часом, не видали такого?

Просто так спросил, для очистки совести и, может быть, даже по инерции.

Хозяйка, не меняя позы, не отрывая белой полной руки от подбородка, не переставая улыбаться, сказала своим ласковым, певучим голосом одно только слово:

— Видала.

Смолин смотрел на нее испуганными глазами и не мог ничего вымолвить.

— Видала! — повторила женщина.

Смолин не верил своим ушам. Шутит, конечно. Переглянулся с Камешциковым, который тоже растерянно молчал.

— Где вы его видели? Когда?

Марина слегка повернулась и повелительно бросила через плечо:

— Выходь, Микола!

Из боковушки, пригибая под перекладиной голову, боком вышел здоровенный мужик. Он был чисто выбрит, намыт, с еще не просохшими волосами. Могучие плечи прикрывала вышитая по вороту рубаха. Смотрел на пограничников и тоже, как и Марина, загадочно улыбался:

— Добрый день, товарищи!

Голос басовитый, сильный, привыкший приказывать и командовать.

Пограничники не ответили. Их руки одновременно потянулись к автоматам, стоявшим между колен. Микола заметил их движение и еще шире улыбнулся.

— Не беспокойтесь, товарищи. Оружие не понадобится. — Повернулся к Марине, попросил: — Тащи сюда мое добро.

Хозяйка убежала в боковушку и принесла ворох старой одежды, да еще и автомат и три гранаты впридачу. Положила все это к ногам пограничников и опять заняла свое место у притолоки. Улыбка сияла на ее молодом и красивом лице.

Мужик пнул ногой свою амуницию.

— Тут все мои бебухи, все трекляте життя. А вот и пропуск в завтрашний день. — Достал из шаровар мятую, потертую газету, выложил на стол.

Смолин развернул «Правду Украины». В глаза сразу бросился напечатанный крупным шрифтом Указ Президиума Верховного Совета Украинской ССР об амнистии и трудоустройстве членов так называемого объединения украинских националистов при условии их полного разоружения и добровольной сдачи органам Советской власти.

— Явился с повинной! — сказал мужик, переступая с ноги на ногу, когда Смолин поднял на него глаза.

— Допустим, — произнес Смолин свое любимое словечко. — А почему ты не явился с повинной к нам на заставу?

— Чтобы больше веры было в мой пропуск.

— Ну, а если бы мы сюда не забрели, в этом случае ты бы что делал?

— Пришел на заставу. Я туда дорогу добре знаю.

— А записка, которую ты нацарапал: «Ищи ветра в поле»? Почему ты, идя с повинной, решил поиздеваться над нами?

— Не для вас я ее написал. Сообщнику, Петру.

— Где он?… Вы вдвоем переходили границу?

— Так. Нас было двое. Но через кордон мы перешли самостоятельно, каждый по своему маршруту. Договорились встретиться завтра ночью у дороги в Межгорье, в трубе.

— Он тоже с повинной пришел?

— Куда там! Зверюка. Службист безпеки. Гестаповец. Вешал и расстреливал.

— Он где перешел границу?

— Около Ковалей.

— А явка?

— Там же.

Многое прояснилось для Смолина, однако еще и еще напрашивались вопросы:

— Ты домой от трубы как добрался?

— На подводе.

— Что за подвода? Попутная? Или заказанная из-за кордона?

— Свояк Роман Горбань в лес ездил по дрова. Прихватил по дороге. Случайно так вышло.

— Прихватил, замаскировал и благополучно доставил прямо сюда?

— Нет. Сначала на свое подворье привез. Оттуда я домой перебрался.

— Тебя видел кто-нибудь?

— Ни одна душа. Я умею прятаться.

— Да, умеешь… Твой свояк Роман знает, что ты явился с повинной?

— Нет. Голова его еще темная, забитая бандеровской брехней.

— А твоя, значит, прояснилась?

— Так. Еще до этого Указа. Не по дороге мне с бандерами. Поздно, дурак, спохватился. Эх, товарищи! Не заслуживаем мы амнистии, по правде сказать. Много зла натворили на своей земле. Советское правительство пожалело нас. Век будем благодарить нашу владу за такую милость.

Смолин сурово посоветовал:

— Если хочешь, чтобы тебе верили, поменьше произноси пустых слов и больше говори правды о себе и бандеровском подполье. Пока ты не имеешь никаких прав хвалить Советскую власть. Ну чего ты вылупил глазищи? Не понял?

— Понял!

— Вот и хорошо. Теперь перекур. — Смолин достал пачку измятого, немного подмоченного жарким потом «Беломора», протянул хозяину: — Кури, если курящий.

— Курящий, как же! В схроне нельзя не баловаться табаком, не пить горилки. Пропадешь от смутных думок.

Дымили, молчали, разглядывали друг друга. Думали каждый о своем, конечно. Все несложные мысли Миколы были отпечатаны на его лице: «Получу или не получу амнистию?»

А Смолин думал о том, какая же сила у Советской власти. Запуганных, затравленных еще со времени фашистской оккупации людей держат бандеровцы в страхе и повиновении, кровью обагрили не одну селянскую хату, в которой нашлись смельчаки, пытавшиеся подать голос против насильников. Но слово правды находит дорогу к людскому сердцу. Дошло оно сегодня до Миколы, завтра, может, Роман прозреет. И настанет день, когда в Закарпатье и духу не останется от бацдеровского отребья. И заживут люди свободно и спокойно. Мудрый указ выпустило правительство, правильную ведет стратегию — человек должен жить по правде, знать свои права и верить, что власть их охраняет. А здесь, у границы, он, боец переднего края, и есть представитель власти и потому обязан во всем досконально разобраться.

Каменщиков, стойко молчавший, не вытерпел, хмыкнул, возмущенно дернул головой:

— Протягиваешь руку за амнистией, а сам ловчишь. Странно! Микола ничуть не обиделся, улыбался во весь рот.

— А что ж тут непонятного? По-моему, дело ясное как божий день. Цену я себе набивал. Хотел показать пограничникам, что я не какая-нибудь мелюзга. Потому и с оружием явился.

Каменщиков продолжал:

— А зачем тебе надо было писать такую записку Петру? Свести с ним старые-счеты?

— Так, товарищ, так! Ненавижу я этого гестаповца. Давно зуб на него точу.

— Вот и это подозрительно.

— Хватит вопросов, Олег, — вмешался Смолин. — Во всем остальном разберемся вместе с капитаном Кондрашиным.

Капитан Кондрашин слишком хорошо знал Смолина как умного, дальновидного, беспощадного к врагам и справедливого к своим пограничника, поэтому близко к сердцу принял все рассказанное им, глубоко задумался и после долгого молчания сказал:

— Не верю я твоему будто бы раскаявшемуся «крестнику», Не подходит Микола под Указ. Хитрит. Изворачивается. Хватается за Указ, как утопающий за соломинку. Такое у меня ощущение.

— Ошибаетесь, товарищ капитан. Вы не принимаете во внимание обстоятельства, при которых Микола был задержан, как он со мной вел себя, как и что говорил. Если бы вы тогда были рядом с нами, то вы, как и я, поверили бы ему…

Микола сидел в канцелярии заставы, не ведая о том, как решалась его личная судьба на многие годы вперед. — Курил, томился и ждал.

Капитан Кондрашин продолжил допрос и, слушая показания нарушителя, все более и более убеждался в правоте Смолина. Да, Микола раз и навсегда разрубил все связи с бандеровским подпольем, да, искренне раскаялся, да, хочет честным трудом искупить вину перед советским народом.

Окончательно он поверил Миколе, когда был схвачен его действительно опасный сообщник, перешедший границу в районе Ковалей. Все предварительные показания Миколы подтвердились.

Так решилась судьба Миколы. Он и его жена Марина и поныне живут невдалеке от границы. Работают в колхозе. Родили и вырастили трех дочерей и двух сыновей. Одного из мальчиков назвали Сашей. В честь Александра Смолина.


Александр Тараданкин. На дальнем берегу

Эту историю и теперь вспоминают в своих лекциях преподаватели пограничных училищ. А наглядные подтверждения, предметы экипировки агента: резиновый комбинезон, желтый водонепроницаемый костюм, ласты, оружие — уже более четверти века экспонируются в Центральном музее пограничных войск на Большой Бронной в Москве. Так или иначе события, происшедшие на сахалинском берегу в августе 1952 года, оставили свой след в летописи славных дел защитников советских рубежей послевоенного периода.


1

Первый тревожный сигнал о том, что берега эти на особой примете у кого-то по ту сторону океана, поступил еще в марте. Может быть, сочли: раз остров Сахалин — далекая окраина, то и ступить здесь легче на нашу землю. А может статься, учитывали близость Японии. С нее, мол, и основной спрос будет, как с сопредельного с СССР государства. Во всяком случае те, кто сбросил на эту страну атомные бомбы, вовсю пользовались правом сильного, и международные нормы соседства государств их мало трогали.

В марте пограничным кораблем под командованием капитан-лейтенанта Петра Фуртаса была задержана японская рыболовная моторная шхуна. Она под покровом ночи пыталась достичь берега Сахалина. Но, замеченная уже в советских водах морскими пограничниками, стремительно стала уходить прочь. Фуртас проявил решительность, дал предупредительный выстрел и настиг нарушителей.

В команде задержанного судна было пятеро. Трое сразу вышли к пограничникам. Одного командир досмотровой группы лейтенант Иван Варваркин отыскал в кормовом отсеке за ящиками — тот прикинулся спящим, — пятый был в машинном отделении. При осмотре трюма пограничники обнаружили увязанные в водонепроницаемую пленку две переносные рации американского образца с запасными аккумуляторами, тут же три пистолета и несколько мешочков, туго набитых консервированными продуктами. Создавалось впечатление, что все это приготовлено как чей-то багаж: возьми и неси. Можно было предполагать в связи с этим, что судно забрело в наши воды отнюдь не случайно.

В тот же день офицер отряда капитан Михайлов допросил задержанных. Наибольший интерес представляли двое. Они тоже именовали себя рыбаками, но больше причитали, проклинали горькую свою судьбу и сетовали на то, что сбились с курса. Однако на третий день «пассажиры» решили не упорствовать и признались, что были посланы на остров со специальным заданием. Им, до войны прожившим на Сахалине несколько лет, было дано задание высадиться на остров. Выдавая себя за местных жителей, осмотреть берег и определить наиболее удобные, «тихие» места для последующей заброски сюда кого-то еще. Результаты своих наблюдений и рекомендации надлежало сообщить по радио. После этого они должны были укрыться, как им советовали, «затеряться среди населения» острова и ждать сигнала, когда и где их подберет судно. Сообщили они также, что перед отъездом их инструктировал высокий, сухопарый человек, скорее всего американец, довольно бойко говоривший по-японски.

На вопрос, знал ли об их поездке кто-либо из японских властей, задержанные ответили отрицательно.


2

Застава эта и поныне стоит неподалеку от берега, на который катит свои волны самый большой на планете Тихий океан. Как и прежде, внимательно слушают солдаты в зеленых фуражках приказ на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Но характер службы претерпел с той поры немалые качественные изменения: пришла на помощь новая техника, помогающая обнаруживать нарушителя задолго до того, как он попытается сделать первый шаг по нашей земле. И шаг этот обычно становится последним. Тогда же пограничникам больше приходилось рассчитывать на себя, на зоркость глаза, на чуткость уха, на предвидение, если хотите, обстановки, которая может сложиться. Я не хочу этим отрицать необходимость и теперь воспитывать все эти качества, но тогда на них был основной расчет.

В ту пору командовал заставой коммунист, капитан Михаил Арсентьевич Ионенко, человек бывалый, перевидавший разные границы страны и накопивший богатый опыт воспитания подчиненных ему людей в духе славных чекистских традиций.

До того как попасть на Сахалин, нес службу Ионенко и в горячих песках Туркмении, и на карпатских кручах. По лицу Михаила Арсентьевича трудно было определить его чувства, настроение, но за внешним бесстрастием скрывались беспокойная душа, вечное горение делами. А ам нет конца, если сам их ищешь. Принимая любую заставу, Ионенко уже считал ее своим домом, своей семьей, обосновывался крепко, словно жить здесь собирался до конца жизни. Маленькие гарнизоны, которыми он командовал, всегда сверкали чистотой и новизной, хоть подчас размещались в строениях, поставленных невесть как давно. Новизну им придавали и наполненность солдатской жизни, хорошо поставленная партийная и комсомольская работа, умение командира четко и разумно привязать ее к пограничным будням. Каждому находилось дело по сердцу и способностям, солдаты вечно что-то строили, мастерили. Хорошо удавалось Ионенко, подбросив подчиненным какую-нибудь добрую идею, вдохнуть в них и свою страсть к пограничной службе, неуспокоенность коммуниста, умение понять человека, поддержать, помочь в трудную минуту.

Вот и здесь, на сахалинской заставе, буквально к каждому Ионенко искал свой подход — пусть не боятся люди открыть командиру душу. И не для того это ему хотелось, чтобы увидеть в ней какие-нибудь изъяны, а чтобы уразуметь, кого что заботит, у кого какое увлечение. Он знал по опыту, как это важно. И в таких своих взглядах на воспитание солдат полностью сходился с заместителем по политической части старшим лейтенантом Николаем Петровичем Фрусловским. Руководство отряда не раз отмечало эту гармонию в мыслях и действиях офицеров заставы. Мелочей нет. Пойми каждого, сумей помочь. Окупится сторицей. Лучше овладеет солдат пограничной наукой.

Парни приходят разные: кто после школы, а кто уже поработав на производстве. Привыкли не сидеть без дела, без того, чтобы не привнести в жизнь коллектива какую-то пользу из пусть небольшого трудового своего опыта. Конечно, главное — учеба, служба, но не сдержишь в людях доброго хозяйственного начала, чувства, воспитанного отцом, матерью, заводом, колхозом. И это офицеры отлично понимали.

Не давалась, скажем, Куприяну Трифонову стрельба из автомата. Старался солдат отчаянно, тренировался, а получалось хуже, чем у других. Лепит в «молоко», и все тут. Посочувствовать?.. Нет, тут командир не должен высказывать сочувствия. Ионенко и Фрусловский делали нарочно недовольный вид, хоть знали — дело поправимое и все наладится со временем. А меж собой говорили о Трифонове самые добрые слова: и отзывчивый парень, и старательный, и хозяйственный, и тем, что доверила ему Родина охранять свои рубежи, гордится. Но вот смеются над его промахами товарищи. Да еще используют, так сказать, не совсем честный прием. Смеются: «Стреляешь, как сапожник. Тебе бы гвозди забивать». А гражданская профессия Куприяна и в самом деле сапожник. «Что бы такое предпринять?» — думали офицеры. Как-то Ионенко сказал старшине, чтобы тот раздобыл сапожный инструмент и поговорил с Трифоновым. И неожиданно получилось доброе дело. Решил солдат наводить свой порядок в деле обувки. Увидит, у кого каблук скривился, — снимай сапог. Нечего в ремонт посылать, сам справлюсь. Быстро и ладно все починит: теперь ступай. И подшучивать товарищи перестали — ведь хорошую нагрузку человек сам на себя взял. А что касается стрельбы, то и это наладилось у Куприяна, взял курс на отличника.

Что-то общее с Трифоновым было заложено и в натуре ефрейтора Леонида Прилепко. Мастер на все руки: и слесарь, и столяр, и каменщик — в общем, строитель широкого профиля, что угодно может сделать. Служба службой, а в свободное время Прилепко обязательно должен был что-то мастерить: характер такой, иначе ходит, словно обиженный жизнью. Ионенко разрешал. Всем польза.

Каждый вносил в жизнь заставы свою лепту, чтобы сделать пограничные будни интереснее. Важно было только поддержать. И займет человек свое особое место в коллективе.

Совсем не похож на других был, например, Николай Хлыстенков, тракторист с Урала. Этот очень скоро, как попал на заставу, стал душой свободных от службы вечеров. Что твой Василий Теркин. Остроумен, за словом в карман не лезет. Начнет разные истории рассказывать — заслушаешься: откуда только у парня берется!

Сказками приворожил комсомолец и сына Ионенко — Валерку. Малыш ходил за Хлыстенковым буквально по пятам, откровенно высказывая свою влюбленность, ловил каждое слово. А когда приходилось Николаю нести службу у заставы, Валерка брал игрушечное ружье и становился рядом. Снять с поста его мог только дежурный. Валерка отлично усвоил военные порядки.

…Сигнал той мартовской ночи поднял по тревоге многие заставы, в том числе и заставу Ионенко. До тех пор пока не последовала команда «отбой», почти весь личный состав стоял на охране берега. Михаил Арсентьевич и Фрусловский проверяли, как несут службу пограничники, и остались довольны. Некоторые подробности ночной тревоги выяснились к утру, и когда Ионенко рассказал о случившемся солдатам, почувствовал, как посерьезнели люди. Он видел выражение их лиц, когда они затаив дыхание слушали своего комсорга сержанта Павла Шилкова. Он с Прилепко в тот час морской погони был в наряде и с высокой скалы видел в бинокль сине-фиолетовые лучи прожекторов пограничного корабля, видел силуэт шхуны-нарушителя и вспышку предупредительного выстрела. Многие из солдат, даже заканчивая службу, так и не побывали в «настоящем деле». А тут каждый почувствовал себя уж если не участником, то во всяком случае свидетелем события. На священную советскую землю крался враг. И если бы пришлось кому встретить его, встретил бы, как учили, как подобает воину границы.


3

Лето на Сахалин пришло с дождями и туманами. Оно было здесь мало похоже на то чудесное время расцвета природы, которого так ждут. На деревьях робко проклюнулись листочки, не спешили украсить мир цветы, лишь травка упорно пробивала свои светло-зеленые стрелки сквозь рыжий свалявшийся ковер прошлогодней осени. Низкие серые облака то лениво ложились на сопки, то темнели, сыпали мелким дождем.

После обеда Ионенко вместе с Фрусловским отправился на границу. По распоряжению начальника отряда они должны были обойти весь свой участок и еще раз обстоятельно обследовать его состояние, особенности и усилить охрану.

Кстати, об особенностях. Незадолго до этого Иоиенко сделал для себя несколько весьма важных и неожиданных открытий. По общему мнению, наиболее сложным для охраны местом был скалистый мыс, далеко выступающий в море. Северная сторона его пологая и заканчивается небольшим песчаным пляжем. Очень удобно для высадки с моря: вести круговое наблюдение мешали скалы. Тут требовалось усиление. Однако залив южнее мыса оказался значительно опаснее. Берега тут были покрыты густыми зарослями сахалинского бамбука и карликовой березы. Посреди залива метрах в пятистах от берега тянулась гладкая каменная гряда, выступающая над поверхностью воды на два-три метра, — своеобразный естественный мол… За ней вполне могла бы укрыться легкая морская лодка. Наряд, старшим которого был Шилков, заметил лодку начальника заставы только тогда, когда она вынырнула из-за скалы. Пограничники убеждали, что, несмотря на ветер, дувший в их сторону, звука мотора они не слышали. Невнимательность? Нет, Шилкова в этом не обвинишь.

Начальник заставы удивился: как же так? Немедленно решил провести опыт. Оставшись с пограничниками, отправил моторку назад. Как только она миновала гряду, звук исчез. «Чудеса» эти были новостью для всех — ведь и раньше тут велись обследования. А открытие сделали вот только теперь. Видимо, залив имел какую-то акустическую особенность. И Михаил Арсентьевич наметил дополнительные наиболее удобные места для наблюдения. На один слух-то теперь нечего было рассчитывать.

В этот раз детальному обследованию должен был подвергнуться залив севернее мыса. Поручив приглядывать за конями Трифонову, офицеры решили пройти с километр пешком и, кстати, проверить, насколько бдительно несет службу наряд.

Осторожно перебирая мокрые кусты, они вышли в падь с быстрой прозрачной речушкой, которая весело бежала к морю. До его берега отсюда осталось метров около ста. Ионенко остановился, подождал Фрусловского и, когда тот поравнялся с ним, тихо сказал:

— А наших что-то не видно…

Недоуменно огляделись по сторонам. Никого? Ионенко дал знак, и они, пригнувшись, отправились дальше туда, где долина расширялась. Внизу показался темный лоскут моря.

— Стой, пропуск! — остановила их требовательная команда. Они узнали Хлыстенкова.

Ионенко, а за ним и Фрусловский поднялись в рост.

— Здравия желаю! — поприветствовал с другой стороны второй пограничник. И тут же, поправив автомат на плече, Хлыстенков доложил: — Товарищ капитан, на охраняемом участке границы Союза Советских Социалистических Республик нарушений не обнаружено.

— Молодцы. А я было уж начал сомневаться, — улыбнулся Ионенко. — Как же вы так незаметно?..

— А мы давно вас заметили. — признался Хлыстенков, — только решили подпустить поближе. И, между прочим, прикинули, как вы пойдете. Вышло все точно.

Как ни придирчивы были офицеры, но лучших мест для наблюдений и засады, которые избрали пограничники, найти они не смогли. Залив и берег с их НП просматривались хорошо, даже несмотря на слякотный, серый день…

К вечеру тучи разорвало и на горизонте проглянуло солнце. Закат был фантастически красив. А когда солнце совсем утонуло в море и стало смеркаться, на воде показались знакомые силуэты колхозных сейнеров с отличительными огнями на мачтах и бортах. Они медленно удалялись от берега, чтобы утром вернуться с добычей.

Пока офицеры ехали на заставу, созрел план, как и что нужно дополнить в организации службы нарядов и какие провести беседы с солдатами. Фрусловский предложил провести комсомольское собрание, специально посвященное этому вопросу, на нем послушать, что смогут предложить пограничники. Такое уж дело — чем больше умов в нем будет участвовать, тем лучше. Ведь люди каждый день ходят в наряд, и у каждого наверняка есть свои наблюдения и предложения.

— Обязательно подскажите Шилкову тему такого собрания, — заключил Ионенко. — Чем скорее мы его проведем, тем лучше. И вот еще что, Николай Петрович. Свяжитесь со своими активистами из колхозников, с нашими добрыми помощниками. Надо усилить бдительность этого второго заслона. Если судить по тому, что говорил на последних совещаниях начальник отряда, если судить по активности тех, кто проповедует усиление «холодной войны», время мы переживаем непростое. Возможны разные осложнения. Не случайно от нас требуют еще и еще раз все как следует изучить на своих участках работы.

Собрание комсомольцев провели через три дня после того разговора. Как и ожидали офицеры, разговор получился деловой, интересный. Несколько человек, в том числе и Шилков, вызвались провести беседы с колхозниками. К тому же приспела пора второго сенокоса. Дожди окропили землю обильно, и августовские травы стояли сильные. Бригады колхозников работали на лугах поблизости от берега. Там с ними удобно было встретиться и поговорить во время перерыва.


4

Офицер похлопал по плечу человека в странном одеянии, отдаленно похожем на водолазный костюм. Потом открыл люк:

— Пора! Желаю удачи. Пошел!

Разве только морские обитатели могли видеть в эту ночь, как от веретенообразного судна, приплывшего сюда невесть откуда, отделился барахтающийся комок. Через несколько секунд он уже качался на волнах под темным небесным куполом. А судно исчезло как призрак. Луны не было, и звезды поэтому казались большими и яркими.

Человек — а это был человек — судорожно сорвал с лица резиновую, с большими стеклами маску. Дыхание его было тяжелым. Он жадно глотал воздух, постепенно приходя в себя. Отдохнув, огляделся: справа, милях в двух, на фоне неба проступала темная полоска берега.

Стал вспоминать все, что ему было рассказано о заливе, в который должен попасть, и в каком порядке нужно действовать дальше. Герметизированный костюм, слегка наполненный воздухом, хорошо держал на воде. Отстегнув от пояса свернутый рулоном гофрированный мешочек из тонкой резины, он нашел сосок и начал дуть. Дул долго, с остановками, переводя дыхание. И вот рядом уже качался небольшой легкий плотик, похожий на пухлый простеганный тюфяк. Потом человек стянул с себя вещевой мешок и положил его сверху. Подталкивая плотик рукой, поплыл к берегу.

Слева черной стеной далеко в море уходил узорчатый мыс, напоминающий развалины крепостной стены. Человек останавливался, замирал в воде, прислушиваясь и оглядываясь. Он осторожничал, и эта осторожность, видимо, подсказала ему решение двигаться прямо в залив. Там было темно, и эта темнота успокаивала. А где-то за берегом робко нарождалось утро. Оно давало знать о себе чуть посветлевшим краешком неба.

Медленно перебирая руками воду, он думал, и мысли боролись одна с другой, и в этой схватке ни одна не могла добиться перевеса…

Было холодно. Резина намяла руки. Покачиваясь на больших и гибких волнах утреннего прилива, он обошел камни.

Как быстро светает! Конечно, в июне ночи короткие. Огден просчитался во времени. А берег подходящий, есть где укрыться. Теперь недолго…

И вдруг ему стало страшно, так страшно, что захотелось кричать. А что, если его уже заметили и ждут? Он перестал грести и с ужасом уставился на берег. Потом повернулся и быстро, как мог, поплыл назад к скале. Только одна мысль теперь мучила его: спрятаться! Он сам не знал, чего так испугался, судорожно перебирал руками и плыл назад в море. Добравшись до скалы, уцепился и повис на небольшом выступе, перевел дух. Стало уже совсем светло. Теперь нечего было и думать о береге. Оставалось ждать следующей ночи. Прикрепил мешок к поясу, лег спиной на плотик.

За день он успел о многом вспомнить и многое передумать. (Позднее его показания дали возможность воссоздать эти думы вражеского агента, и я использовал их в этом очерке. — А. Т.)

* * *

…У него была путаная биография и уголовное прошлое. Таких быстро находят соответствующие службы как возможных кандидатов для ведения агентурной войны против СССР.

Он здорово пришелся по вкусу американскому полковнику Филлу… Скоро ему дали новое имя, отчество и фамилию — Александр Михайлович Воробьев. С той поры он, Евгений Голубев, начал вживаться в свою новую биографию, которую ему сочинили. А теперь наступал кульминационный ее этап…


5

В ту ночь к заливу, что южней скалистого мыса, были направлены в наряд Павел Шилков и Николай Хлыстенков. Над морем шевелился туман, жался к воде, скрывая легкую зыбь. Ее было видно лишь у берега, где туман отступил. Вдали, над белой пеленой, выделялось продолговатое пятнышко — вершина скалы. Луна, выкатившись на небо еще засветло, теперь уже собиралась на покой.

— Спустимся ниже, пройдем берегом, а потом по своей тропе, — предложил Шилков.

Пограничники начали спускаться к воде. Туман мешал наблюдать за морем и тем, кто дежурил сегодня на мысе. Там вспыхнул прожектор. Его луч медленно ползал из стороны в сторону, и белесая кисея пугливо расступалась. А в заливе было по-прежнему темно.

Но вот с берега потянул теплый, пахнущий травами ветерок и начал теснить туман в море. И сразу стало видно дальше. Солдаты поднялись на знакомую тропку, хоженую-перехоженую. Километр — поворот, и опять километр. Движения бесшумны, размеренны, ноги привычно находят дорогу. Глаза широко открыты: берег, море, снова берег, снова море.

В третьем часу ночи на примелькавшейся чешуе воды пограничники заметили темный предмет. Увидели его одновременно. Остановились. Может быть, показалось? Нет, ошибки не было. Значит, надо проверить. Таков закон службы! Не раз приходилось солдатам часами наблюдать приближение какого-нибудь бревна, бочки, — да мало ли что могут принести морские волны!..

По молчаливому согласию пошли вдоль берега. Они знали: здесь существовало небольшое течение, и предмет, привлекший их внимание, должно было прибить к острову метрах в ста левее. Может быть, они и не придали этому обычному в общем-то обстоятельству такого значения и не насторожились бы, если бы не всплеск. Черная черточка на воде изменила направление, забирая в сторону. Нет, это было не бревно и не доска, а живое существо, которое двигалось не по воле волн, а расчетливо выбирая место, где удобнее выйти на берег.

— Спускайся кустами, — тихо сказал Шилков.

Заросли низкорослого бамбука были густыми, как камыш на болоте. Приходилось их раздвигать и делать это очень осторожно, чтобы не наделать шума. Оказавшись метрах в двадцати пяти от песчаного плеса, пограничник!! укрылись за кустом.

Продолговатое бесформенное тело несколько минут лежало на берегу неподвижно. Потом слегка приподнялось над песком и, словно ящерица, поползло к кустарнику.

Это был, конечно, человек. У солдат уже не оставалось сомнений. Но человек весьма необычного вида — какое-то чудовище. Никогда раньше подобного им встречать не приходилось. Голова, казалось, не имела шеи, а вросла в непомерно большие плечи, талия отсутствовала, толстые слоновые ноги заканчивались огромными ступнями. Несмотря на то что неизвестный находился от пограничников еще на значительном расстоянии, было слышно тяжелое его сопение.

Вот он поднялся, замер, стал оглядываться, поворачивая не голову, а всю свою толстую тушу. Не заметив, видимо, ничего подозрительного, опустился на колени. Начал рыть яму в земле, а потом подтащил к себе лежавший у воды четырехугольный пухлый черный коврик. Раздался звук, похожий на долгий выдох. Коврик, скатанный в рулон, исчез в яме. Предмет, издали казавшийся шаром, стал теперь рюкзаком: нарушитель стащил с него какую-то мягкую оболочку и тоже спрятал ее в земле.

Глаза пограничников, хорошо натренированные видеть в темноте, не упускали ни одного движения незнакомца. То, ради чего они служили тут и о чем больше знали по рассказам бывалых офицеров границы, совершалось теперь на их глазах. Не условный, «учебный», а самый натуральный живой нарушитель находился в нескольких метрах и готовился зашагать дальше по священной советской земле.

Шилков решил, что больше ждать нечего, и рванулся вперед. Мигом он очутился за спиной незнакомца:

— Встать! Руки вверх!

Человек вскочил, словно подброшенный сильной пружиной. В темноте были заметны взметнувшиеся над головой светлые пятна ладоней. Но они тотчас исчезли — нарушитель, согнувшись, метнулся в чащобу, раздался треск ломающихся ветвей.

— Стой! Ни с места! — раздался оттуда голос Хлыстенкова. Пятясь, незнакомец теперь снова оказался рядом с сержантом, в спину его уперлось дуло автомата.

Захват нарушителя был проведен так, словно происходили обычные занятия. И только позже пограничники, рассказывая об этом, по достоинству оценили усилия своих командиров, столько времени тративших на отработку различных вариантов задержания.

А сейчас Шилков четко выполнял то, что положено делать в таких случаях.

— Не двигаться! Ноги шире! Еще шире! — командовал он. Сержант достал ракетницу, и в небо взвились вестницы тревоги: граница нарушена!

Задержанный безропотно выполнял все приказания. Сержант включил электрический фонарь и, осветив пришельца, внимательно осмотрел резиновый костюм: шлем обтягивал голову, оставляя открытым только лицо — бледное, с воспаленными глазами.

— Кто такой? — спросил Шилков.

— Мне, ребята, к рыбакам было нужно! — на чистом русском языке ответил незнакомец. — Я к ним, знаете ли…

Он сам почувствовал, насколько нелепыми и неуместными были эти слова, явно придуманные заранее, но для другого случая. Он замолчал.

— Оружие есть?

— Есть.

— Где?.. Стоп! Не шевелиться! Рук не опускать! Отвечать: где?

— Под костюмом. На груди карман…

Шилков долго шарил рукой по холодной, гладкой и все еще мокрой резине, разгадывая секрет, откуда надо расстегивать костюм. Отстегнул клапан и под ним нащупал язычок замка тугой «молнии».

Распустив ее, засунул руку внутрь, добрался до кармана, вытащил из-за пазухи пистолет, разрядил его.

— Еще есть?

— Есть, газовый. Он в заднем кармане брюк.

— А туда как пробраться?

— Нужно снять весь костюм.

Послышался конский топот, треск ломающихся кустов. Пограничники увидели спешащих на помощь товарищей. Почти в те же минуты из зарослей выбежали люди с косами и вилами в руках. Хлыстенков распознал в них жителей рыбачьего поселка, комсомольцев, с которыми встречался на вечерах и лишь недавно беседовал на сенокосе. «Второй заслон», — вспомнил он снова капитана Ионенко.

А вот и сам командир. Ионенко спрыгнул с коня, бросил поводья на куст.

— В одиночку прибыли или есть попутчики? — спросил задержанного.

— Один.

— Вплавь, значит? И долго плыли?

— Нет, меня подвезли.

— Ну, ладно, все разговоры будут после. Конвоируйте его на заставу!

О захвате нарушителя было немедленно доложено в отряд. Это произошло 18 сентября 1952 года.


6

Действия наряда, организация службы на заставе капитана Иопенко были тогда оценены высоко. Следствие показало, что был задержан крупный агент американской разведки, прошедший тщательную подготовку. Сумей он тайно проникнуть на нашу землю и внедриться, много бы бед мог он принести.

За умелые действия по обнаружению и захвату агента американской разведки Голубева Павел Шилков и Николай Хлыстенков были удостоены медали «За отличие в охране государственной границы СССР».

Времени прошло с той поры много, но имена их помнят. Они значатся в Центральном музее пограничных войск, и, конечно же, этих отличных воинов всегда помнят на Сахалине, в родном отряде, пограничники заставы на дальнем берегу.


Александр Сердюк. Ветви старого дуба


1

— Застава, на которую вы сейчас поедете, — напутствовал начальник пограничного отряда, — у нас особенная, именная. Может, слыхали когда-нибудь о младшем сержанте Алексее Новикове? Беспримерный поединок на берегу Буга, у векового дуба… Так вот эта застава носит его имя. Очевидцев сражения там, конечно, не встретите, воды-то утекло сколько, однако рассказать вам и теперь расскажут. Даже очень обстоятельно, с подробностями, ведь такое не забывается. Живут имена героев, живут и их подвиги…

Действительно, на заставе так потом и было. В первый же вечер, на боевом расчете, капитан Олейняк, придирчиво оглядев шеренгу стоявших перед ним пограничников, начал перекличку с имени Алексея Новикова. И тогда, чуть выждав, правофланговый затаившего дыхание строя громко, словно повторяя слова приказа, ответил:

— Младший сержант Алексей Новиков погиб смертью героя при защите государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

Так отвечают здесь каждый день. Из месяца в месяц. Из года в год. И солдаты, стоящие в строю, хорошо понимают, что значит этот ответ. Их предшественник, однополчанин, исполнил свой долг до конца. Каждый, кто служит на заставе его имени, обязан быть готовым к тому же.

В комнате Славы на большом, в полстены, стенде заботливо собраны все достоверные свидетельства этой короткой жизни. Описание боя по-штабному лаконичное и точное, фотографии разных лет. Вот один из самых первых снимков: Алеша Новиков вместе со своими однокашниками — учениками четвертого класса. На детском лице удивление и восторг. Широко открытые глаза пытливо всматриваются в мир. А в нем, этом мире, еще так много неузнанного… Годы детства и отрочества летят незаметно. Алексей вырастает, меняется. На следующей фотографии он уже в белой рубашке с галстуком, новенький модный пиджак ладно сидит на широких, раздавшихся плечах: студент Пермского педагогического института. И вот уже в форме бойца пограничных войск.

Возмужавшее, посуровевшее лицо, перетянутая портупеей гимнастерка, треугольнички на зеленых петлицах. Оборотная сторона снимка хранит надпись: «На память дорогим родителям от Алеши. 17.5.41 г.» На память… Таким он и остался навсегда. Большие, пытливые глаза жадно смотрят в мир…

Есть на стенде еще один снимок — пейзаж. Будто облюбованный глазом художника уголок природы: излучина реки с живописными берегами, вековой дуб-исполин, распростерший над водой свои ветви…

— У этого дуба сражался и погиб Новиков, — говорит ефрейтор Владимир Комаров. — Как случилось это, давайте лучше расскажу на месте, у Буга. Там по-иному чувствуешь…

Владимир Комаров — земляк Новикова. Он секретарь комитета комсомола, кандидат в члены партии. Никто лучше его не расскажет о той героической схватке, подробности которой ефрейтор собирал по крупицам.

От ворот заставы две дороги: одна — направо, к границе, другая — в тыл. Едва рассвело, на границу уезжает наряд проверять контрольно-следовую полосу. Ночью ничего подозрительного замечено не было, и тем не менее… Вместе с нарядом — собака овчарка. Высунула из бокового окошка остроносую морду, настороженно поводит ушами. Знает службу — не впервые.

Утренний сумрак рассеялся, тени исчезли. Вот теперь самое время осмотреть следовую полосу, лишний раз убедиться, что ночная тишина не была обманчивой.

У линии границы машина сбавила скорость, прижалась левым бортом к неширокой полоске вспаханной и тщательно заборонованной земли. Ефрейтор Комаров и водитель внимательно разглядывают ровные, аккуратно проложенные бороздки. Малейшее подобие следа, неглубокая вмятина или округлая ямочка — машина останавливается, и солдаты тщательно осматривают участок следовой полосы. Молча переглянувшись, садятся в машину, и мы едем дальше. Ночь хотя и прошла без происшествий, однако полоса местами все-таки оказалась подпорченной.

— Ишь, занесла его нелегкая, — неодобрительно покачал головой ефрейтор. — Шныряет тут взад-вперед.

Это он о лосе. Копыта у него крупные, шаг широкий, размашистый.

— Боронуй теперь после него, лазит без разбору, — ворчит водитель.

— Таких нарушителей у нас хоть отбавляй, — поддерживает его Комаров. — Крупных и мелких. Заберется, скажем, тот же дикий кабан, и мало того, что полосу всковыряет, так еще и сигнализационную систему потревожит. Волей-неволей летишь на участок — надо же удостовериться, кто пожаловал… Лис в этих местах много, зайцев, коз, барсуков. Поди разберись, особенно ночью, кто там сквозь заросли продирается… Зверью здесь опасаться некого. Охотники не бродят с ружьями, а пограничники не только не подстрелят, но даже спасут, ежели что. Подобрали мы тут как-то дикого козленка, принесли на заставу. Маленький, беспомощный. Раздобыли ребята для него соску, коровьего молока. Ничего, освоился, посасывает себе. И к нам все ласкался. А подрос — стал характер показывать, видно, природа в крови заговорила. Затосковал. Отпустили. Теперь живет где-то здесь, на берегу. И конечно же следы свои нам оставляет. Чтоб не забывали.

Темна вода в Буге: белорусские болота вливают в нее, как заварку, кофейный настой с торфяников. Поток, мощный и быстрый, подтачивает берега, срезает одни выступы, намывает другие, неутомимо, без устали перетаскивает с места на место тонны мелкого, сыпучего песка.

Берега реки — в зарослях кустарников. А дальше, с той, польской, и нашей стороны, — поля, залитые солнцем. Жизнь мирная и тихая, берега переглядываются приветливо, опрокинутое между ними небо глубокое и чистое. Внешне ничто не напоминает, что эта река — граница. И лишь память возвращает в прошлое, рисует иные картины, в другие краски окрашивает берега.

Ефрейтор Комаров, сойдя с машины, первым продирается сквозь кусты. Останавливаемся с ним там, где река, делая изгиб, как бы собрала свои силы, подтянулась, сделалась стройнее. Гитлеровцы избрали это самое узкое место для переправы. С того, противоположного, берега они спустили лодки и понтоны, а перед тем основательно «обработали» наш берег из пушек и минометов. Били по дислоцировавшейся здесь 15-й заставе Брестского погранотряда, по штабу комендатуры, по железнодорожной станции. Снаряды и мины с шелестом проносились над высокими кронами дубов, столетия тому назад посаженных в нескольких метрах от реки. Фашисты прекрасно видели эти дубы, однако они не знали, что в одном из них, толстом, в три обхвата, — у самой земли громадное дупло, а главное, что в том дупле засел пограничник с ручным пулеметом. Такая огневая позиция его вполне устраивала: сектор обстрела широкий, все русло Буга и подступы на том берегу как на ладони: там, справа, ближе к воде, — раскидистая верба, поодаль — одиноко стоящие, точно рассорившиеся, деревья, на левом фланге, на пригорке, — здание старого монастыря.

— Хорошо знал Алексей Новиков эти места, — рассказывает ефрейтор, — полтора года служил на границе. Командовал отделением. На его счету было более десятка задержаний. Перед самой войной командование, в порядке поощрения, предоставило ему отпуск на родину. А съездить Алексей не успел…

Комаров смотрит на забужские просторы, на здание монастыря, одиноко возвышающееся слева, — там, у его замшелых от времени стен, посреди цветочной клумбы, был после боя похоронен пограничник. Медленно повернувшись, шагает к дубу.

Хочется постоять возле великана, прикоснуться ладонью к его шершавой, изрезанной глубокими морщинами коре, взглянуть на не стертые временем следы осколков и пуль. Хорошо бы забраться в дупло, выпрямиться там во весь рост, представить, как на этом самом месте стоял Алексей, как из этого дупла, точно из амбразуры дота, строчил его пулемет… Исполин будет все так же поскрипывать старыми, завязанными в мощные узлы сучьями, шелестеть листвой своей богатырской кроны, а рядом с ним, под песчаным берегом, ни на минуту не затихнет вечный плеск волн.

И под этот шум жизни воображение воскрешает картину хотя и не виденную, но воссозданную по крупицам чужих воспоминаний и скупым строкам пожелтевших архивов…


2

Стоны казармы вздрогнули от близких взрывов. Новиков вскочил и увидел яркие вспышки за окном.

— В ружье! — крикнул дежурный, стараясь заглушить грохот.

— Ставницкий! Быстрее! Ставницкий! — позвал младший сержант.

— Я здесь! — Ставницкий был на заставе поваром, а по боевому расчету — вторым номером у пулеметчика Новикова.

— За мной!

Новиков выхватил из пирамиды ручной пулемет, Ставницкий — диски с патронами.

— К переправе! — на бегу крикнул младший сержант.

— Есть к переправе!

Участок, отведенный отделению Новикова для обороны, был очень ответственный: самое удобное для форсирования Буга место — напротив дубовой рощи. Здесь надо ждать врага прежде всего.

Пограничники не ошиблись. Едва Новиков установил на сошках пулемет, как увидел: на той стороне Буга закопошились серо-зеленые фигурки. Из-за деревьев и из кустов они вытаскивали понтоны и лодки, приготовленные ночью.

— Ставницкий, — негромко сказал командир, — твое дело — боеприпасы. Чтоб в дисках все время были патроны. Понял?

— Так точно.

— Остальные заботы за мной. Причалить не должна ни одна лодка.

— Они уже спускают их на воду, начинают грести…

— Ничего, — Новиков прижался щекой к прикладу. — Пусть начинают.

По Бугу хлестнула длинная очередь. Бурые фонтанчики, взметнувшиеся недалеко от вербы, побежали вверх по течению. Лодка, вырвавшаяся было вперед, попала под свинцовую струю и, круто развернувшись, стала бортом к берегу.

Новиков снова и снова нажимал на спуск. Пулемет то замолкал на секунды, то снова бился, захлебываясь огнем.

Ставницкий снял опустевший диск, поставил новый.

— Вот вам еще, — процедил сквозь стиснутые зубы младший сержант. — Добавка от нашего повара. Получайте!

Лодки не достигли даже середины реки. Прошитые пулями резиновые баллоны шли ко дну. Другие опрокидывались и, поблескивая мокрыми днищами на солнце, скользили вниз по течению. Солдаты, отчаянно барахтаясь, поворачивали назад, к берегу.

Первая попытка была отражена. Новиков опустил на землю приклад пулемета, отполз за ствол дуба. С тыльной стороны его была железная скоба, вбитая в дерево и служащая как бы ступенькой лестницы. Он подтянулся и, удерживаясь на одной руке, поймал самый нижний, толстый и прочный сук. Мгновение — и он уже сидел на нем верхом. Отсюда, с этой своеобразной смотровой площадки, обзор гораздо лучше, и младший сержант мог теперь заглянуть даже за прибрежный кустарник. Но ничего утешительного он там не увидел.

— Дело, брат, дрянь… Похоже, что в Пермь я уже не поеду.

— Думаешь, еще полезут? — настороженно спросил Ставницкий.

— Тут и думать нечего. Их там как саранчи. А застава уже горит, — Новиков озадаченно потер лоб. — Да, заваривается каша.

— Что же теперь делать, Алексей? Новиков ответил вопросом:

— А ты как думаешь? Приказа отступать нам не было. И, наверно, не будет.

— Значит, стоять.

— Вот именно. Будем стоять насмерть. Давай, Коля, на заставу.

— Она же горит…

— Все равно. Нужны патроны. Еще ящик патронов. Понял?

— Слушаюсь!

Проводив солдата, Новиков влез на свою «смотровую площадку» с пулеметом, так как оттуда он мог стрелять на более дальние дистанции. Выстрелы гремели по всему участку заставы. По-прежнему шелестели над головой снаряды и мины. Но теперь разрывы ложились все ближе к берегу, гитлеровцы явно пытались нащупать огневые точки, которые мешали их переправе.

Пристроиться с пулеметом на дереве было непросто. Сломав перед собой несколько веток, он хорошо разглядел тот берег и скопление фашистов за кустами. Целился долго. Потом так же долго не снимал палец с крючка, нажатого до отказа. Когда диск, сделав полный оборот, опустел и пулемет умолк, из-за Буга донеслись приглушенные расстоянием крики. Фигурки, только что толпившиеся у берега, рассыпались по полю.

Но «ответ» ждать долго не пришлось. Вот уже одна, вторая мина упала в дубовой роще. По стволам защелкали осколки и пули. Били из автоматов, с дальнего расстояния и неприцельно, по площади, однако и такой огонь представлял опасность. Опять искать защиты у дуба? Прятаться в его дупле? Что ж, пожалуй. Для одного бойца не такая уж и плохая крепость.

— Товарищ младший сержант… Алексей. Помоги… Новиков вздрогнул. Ставницкий? Ранен? Младший сержант огляделся. Из неглубокой лощины к нему полз повар. Еще не распечатанный, полный патронов ящик он с трудом волочил за собой. Доски ящика почернели и обуглились.

— Выхватил все-таки… Из огня выхватил, — еле слышно проговорил Ставницкий.

— Коля, ты ранен? — Новиков бросился к солдату, обхватил его за плечи.

— Я сам…Возьми только ящик… Мне уже не под силу…

— Куда ранило? Надо перевязать…

— Все… Мина… Тебе теперь одному придется…

— Коля!

Ставницкий высвободил руку, державшую ящик, еще чуть-чуть прополз к дубу и, внезапно и как-то очень глубоко вздохнув, затих.

— Коля, Коля! Он уже не ответил.

Это была первая смерть, которую Новиков в этот день видел.

Суетливыми движениями рук младший сержант расставил сошки пулемета, направив его в сторону реки. Там, на воде, уже чернели округлые бока резиновых лодок, холодно, неярко поблескивали макушки касок, мелькали среди брызг лопасти весел.

Новиков ударил по лодкам короткими, прицельными очередями. Сначала потопил переднюю. Потом, шумно выпуская воздух, вместе с солдатами опрокинулась и следовавшая за ней. Он перенес огонь на остальные. Вываливаясь из лодок, тяжело шлепались в воду и тут же исчезали в ней раненые и убитые, и лишь немногие, бросив оружие и отчаянно взмахивая руками, плыли обратно, к берегу.

— Это вам за Ставницкого! — Оп вытер лицо, залитое потом.

В дупле было душно, пахло пороховыми газами, от накалившегося ствола растекался перегретый, смешанный с гарью воздух. Но из дупла не высунуться. Фашисты заметили, откуда бьют по их переправе, и теперь вели уже прицельный огонь. По роще снова ударили минометы. Закружились срезанные осколками листья, полетела свежая щепа. На траву, рядом с дуплом, бурой трухой сыпалась отбитая со ствола кора.

Огневой налет продолжался около часа. Вслед за ним возобновилась переправа, третья по счету. И снова заговорил пулемет Новикова. И опять захлебнулась в мутной воде Буга атака гитлеровцев.

Над рекой воцарилась тяжелая тишина. Она была хуже боя. Что еще предпримет враг? Какие силы бросит в атаку? Ударит опять в лоб или изменит тактику? Томительно текло время. Как хотелось, чтобы подоспела подмога! Но откуда ее ждать, если там, в тылу, тоже идет бой?

Последняя атака началась под вечер. Фашисты скопились за рощей. Выпустили несколько мин, переждали, потом еще. Одна мина взорвалась у самого дупла. Спину и плечи точно обожгло кипятком. По коре дуба змейкой поползло пламя. И тогда, предчувствуя успех, гитлеровцы разом вскочили и, стреляя из автоматов, ринулись к дереву.

Новикова едва вытащили из дупла. Он терял сознание.

— Переправить на тот берег! — распорядился офицер.

Пограничника дотащили до Буга, бросили в лодку. Приволокли в здание монастыря. Офицер попытался допросить пленного.

Алексей так и не разомкнул губ.

Схоронили Новикова служители монастыря. По древнему обычаю в могилу положили Алексея без гроба. Как воина, погибшего на поле брани.


3

Сегодня эта граница спокойна. Но тот факт, что лежит она теперь между двумя дружественными государствами, отнюдь не означает, что именно здесь не попытаются нарушить ее лазутчики. Расчет ведь бывает и такой: авось здесь менее бдительны, удастся и проскользнуть. Отчего бы и не рискнуть, не попробовать? Пограничники это учитывают. И они всякий раз уходят в дозор, настроив себя на вполне вероятную возможность встречи с врагом. С этим же настроением они отмеряют за ночь не один километр вьющейся вдоль границы тропы, угадывая ее либо на ощупь, либо каким-то своим особым чутьем. С этим же настроением они часами лежат в засаде, мокнут под дождем, от которого даже в их добротной одежде к рассвету не остается ни одной сухой ниточки, до боли в ушах вслушиваются во все многообразие звуков, которыми наполнена пограничная тишина.

А если вдруг тревога, то каждый стремится попасть на свой рубеж как можно быстрее и перекрыть его не позже расчетного времени.

Боевые тревоги здесь хотя и не столь уж часты, но застава живет их ожиданием. Команда «В ружье!» поднимает солдат, отдыхающих ночью в казарме, всякий раз внезапно и никогда — неожиданно. Пограничник, рассказывая об этом, употребит именно это слово — «внезапно». Он не назовет тревогу неожиданной потому, что на собственном опыте убедился: ею может обернуться любая секунда.

Вечером на заставе начинаются новые пограничные сутки. И служба по охране границы, и учебные занятия, и вся жизнь этого небольшого, внешне даже кажущегося обособленным гарнизона течет по иному плану. Иначе распределены на новые сутки силы и средства заставы, неизменным осталось лишь одно — боевая задача. Капитан Олейняк на боевом расчете сформулировал ее так:

— Личному составу и впредь не допустить безнаказанного нарушения государственной границы. Каждому солдату проявлять высокую бдительность, действовать четко, смело и решительно…

Сумерки опускаются над границей. Тускнеет опаленное солнцем небо, расплываются на его фоне очертания наблюдательной вышки, часовой, прохаживающийся по ее верхней площадке, все чаще поглядывает вниз, готовясь вот-вот сойти на землю. Из группы солдат, собравшихся под акацией покурить, — ночью, в наряде, уже не сделаешь ни одной затяжки — почти незаметно, бочком выскальзывают те, кому пора собираться на службу. Надо в последний раз проверить оружие, осмотреть постовую одежду да еще заглянуть на кухню. Электрические котлы и титан действуют там, можно сказать, круглосуточно, подкрепиться у повара всегда найдется чем.

Дежурный все чаще поглядывает на часы. И вот он уже стучится в комнату начальника заставы:

— Товарищ капитан, очередной наряд к получению задачи на охрану границы готов.

Капитан Олейняк, еще не дослушав рапорт, порывисто встает из-за стола, надевает фуражку и, привычно расправив под портупеей гимнастерку, следует за дежурным. На ходу, как бы между ирочим и тоже лишь в силу привычки, приглаживает свои черные, короткие, аккуратно подстриженные усы. Потом, между делом, Олейняк расскажет, как решил обзавестись ими еще в пограничном училище. Досталось же ему тогда от офицера-воспитателя, пока последний не узнал, что дело тут вовсе не в подражании моде. У курсанта Олейняка имелась на то особая причина. Он был очень похож на своего отца, так говорила мать, потому что Иван никогда в жизни отца не видел. Для полного сходства недоставало только усов. Парень еле дождался той поры, когда стало возможным их отрастить, — уж очень хотелось ему повторить живые черты отца, не вернувшегося с войны. Когда в училище узнали действительную причину, его поняли и оставили в покое…

Перед тем как поставить наряду задачу, Олейняк спросил солдат, хорошо ли они себя чувствуют, отдохнули ли перед службой, все ли захватили с собой — запасные магазины к автоматам, ракетницу, телефонную трубку…

В наряд уходит на этот раз и ефрейтор Комаров. Сейчас его черед стеречь пядь земли, за которую сражался Алексей Новиков. Я смотрю на подтянутого, сосредоточенного солдата, и в памяти снова проходит недавняя поездка к Бугу, взволнованные слова на месте боя у дуба-великана, рассказ Владимира о себе. И как-то по-иному, необычно понимается много раз слышанная фраза: «Уходит на охрану границы». И хочется вместо нее сказать: «Уходит на охрану страны…»

Владимир Комаров — тоже из Перми. Станция Кын, на которой жил до службы Алексей Новиков, рядом с городом. Именно туда он посылал свою последнюю карточку на память родителям — Анне Дмитриевне и Александру Ивановичу.

— Когда в Перми узнали о подвиге своего земляка, многие из города туда ездили, особенно мы, молодежь, — рассказывал Комаров, — а потом стало традицией посылать служить на эту заставу пермяков. Вот и меня послала Пермская комсомольская организация, — Комаров смущенно улыбнулся, торопливо добавил: — И не только меня. Шестаков Александр, например… Брезгин. Все трое здесь по комсомольской путевке. Это, мы считаем, большая честь для нас — служить на заставе имени героя и земляка. И если уж на ней служить, то только с полной отдачей сил.

— Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! — торжественно и четко произносит начальник заставы.

— Приказано, — строго повторил ефрейтор Комаров, — выступить на охрану границы. Боевая задача наряда…

Он слово в слово повторил, на какой фланг следовать, где расположиться, как поддерживать связь с соседними нарядами и дежурным, какое направление перекрывать в случае тревоги.

И вот уже с улицы в плотных, сгустившихся сумерках послышалась команда:

— Заряжай!

Лязгнули сухо затворы. Четкие, но тихие шаги на вымощенной бетонными плитками дорожке вдруг сменились гулкими ударами твердо, на полную ступню опускаемых ног. Солдаты строевым шагом приблизились к обелиску между деревьями, видневшемуся в пучке света, падающего из окна, и разом остановились. Тишина. Сейчас они выйдут на дозорную тропу, которая хранит след их мужественного предшественника.

И снова тот же гулкий, усердно печатаемый шаг и лишь за воротами заставы — обычный, быстро удаляющийся.

— Кто поведет следующий наряд? — спрашиваю возвратившегося Олейняка.

Капитан заглядывает в график.

— Александр Башманов, сержант. Специалист он у нас редкий, таких пока немного. На службу ходит со сложным и хитро устроенным прибором. Без солидной подготовки его не применишь — тут и теория, и практика нужны. Не просто всякие там ручки вращать, а соображать в физике, знать ее законы… Времена, когда пограничник рассчитывал только на помощь овчарки, давно прошли…

Разговорился сержант Башманов не сразу. Понять его, конечно, можно было: техника, с которой он имеет дело, не только хитрая и сложная, но и деликатная. Как о ней расскажешь? Что требуется от него в наряде? И видеть, и слышать в любое время суток и при любой погоде. Главным образом темными ночами и в ненастье. Правда, ветер и дождь создают помехи, но выбери позицию умело — и их не будет.

— Пограничник я, можно сказать, ночной, — шутит Башманов, — вся служба в темное время. Трудно было, пока не привык. А потом ничего, втянулся, будто так и надо. И ночь уже вроде бы как и не ночь. Дадут выходной — до утра не заснешь. Ночи тут особенные, темнища — в двух шагах ничего не видно. Вдобавок места низкие: болота да кустарники… Но получается вроде бы надежно. Настоящие нарушители, правда, мне пока не попадались, а вот учебных, посланных с целью проверки, засекал.

— Его уже много раз поощряли, — поспешно вставляет капитан Олейняк, прислушиваясь к скупому рассказу сержанта. — Признан лучшим старшим пограничного наряда. Специалист второго класса. Готовится сдать экзамен и на первый. Кроме того, помощника своего подтягивает, ефрейтора Василенко, теорию с ним штурмует.


4

Ночь на участке заставы снова прошла без происшествий. На рассвете капитан Олейняк, как и прежде, выслал наряд проверить контрольно-следовую полосу. Сам же засобирался в тыл, к своим добровольным помощникам.

Выходим на крыльцо. Из-за крайней избы недалекого отсюда поселка выкатился ярко-оранжевый диск солнца. Облитые его ранними лучами деревья кажутся золотистыми.

— Конечно, понимаю, — продолжает начатый разговор Олейняк. — Вам бы хотелось увидеть заставу, так сказать, в чрезвычайной ситуации. — Он помолчал, удерживая на лице все ту же лукавую улыбочку. — Скажем, наряд, осматривающий контрольно-следовую полосу, вдруг обнаруживает след нарушителя. Я поднимаю заставу «в ружье», выбрасываю на линию границы группы прикрытия, ставлю задачу добровольной народной дружине, докладываю в штаб отряда… И пошло… Короче говоря, у вас на глазах развертывается самая настоящая поисковая операция. Занимательно! Нас, пограничников, больше устраивает, когда на границе не случается происшествий. Главное в нашей службе — труд. Ежечасный, каждодневный, лишенный внешнего эффекта. Требующий полной отдачи сил. Не только физических, но и духовных. Каких больше — определить невозможно.

Олейняк помолчал, собираясь с мыслями, вспоминая что-то, видимо, уже далекое, и, слегка щурясь под упавшими на его лицо лучами утреннего солнца, продолжал:

— Я ведь за свои девять пограничных лет повидал многое. Где только не служил! Начинал в Заполярье, потом — Средняя Азия, потом — Закавказье, Карпаты и так далее… География обширная. И повсюду жизнь состояла из обычных трудовых будней, внешне так схожих… Те же ночные бдения, ежедневные хождения по дозорным тропам, тщательный осмотр местности. Человеку постороннему, не пограничнику, это может показаться слишком однообразным и скучным, но мы, представьте себе, не скучали. Каждый выход на границу — это своего рода испытание, проверка твоих сил, как физических, так и духовных. Тебе бывает даже самому интересно увидеть, на что способен. И если иной раз что-то не так вышло, в чем-то оплошал — такое в душе недовольство на самого себя разыграется, что потом, в следующий раз, откуда только и ловкость, и черт знает какие силы возьмутся! Помню, стажировался я в Талышских горах. Как курсанта, начальник заставы послал меня ночью проверить службу нарядов. Ночи в горных ущельях темнющие. А тропы узенькие, крутые, все камни да камни. И — то вверх, то вниз… До того я каждую тропочку помнил, что мог с завязанными глазами по участку пройти. Чем не романтика!

За недалекой рощицей, высветленной утренними лучами, послышался шум «газика». Капитан быстро обернулся на этот хорошо знакомый ему звук и обрадованно сказал:

— Возвращаются с проверки каэспе… Значит, все в порядке, как и должно быть.

«Газик» лихо подкатил к воротам и остановился.

— Ну, поехали. Заедем сейчас к одному из наших новых помощников из отряда ЮДП. Саша Вакулич — сын стрелочницы, живет на станции, в здании вокзала. Окна его квартиры смотрят на границу в самом прямом смысле. Там до Буга рукой подать…

Здание, в котором живет семья Вакуличей, добротное, из красного кирпича. По одну сторону — перрон, железнодорожные пути, по другую — тенистый палисадник, пологий спуск к реке. Кусты ольхи, акация, верба. Над берегом, прикрытым густыми зарослями, кудрявятся шапки дубов-исполинов. Саша видит их из своего окна. А еще видит он светло-бурую ленту контрольно-следовой полосы и примостившуюся рядом с ней дорогу. Саше давно известно, что по этому проселку никто, кроме пограничников, не ходит и не ездит и что появляться там больше никому нельзя.

Однажды утром он собирался в школу. Позавтракал, сложил учебники и тетради и, повязав пионерский галстук, подошел к гардеробу с встроенным в дверцу зеркалом. Надо же глянуть на себя перед школой. В это зеркало он видел также и все то, что было за его спиной: окно, часть палисадника, разросшуюся внизу рощу и даже небольшой отрезок пограничной следовой полосы. Он невольно залюбовался отразившимся в зеркале пейзажем и вдруг заметил человека, пересекающего полосу. Человек был в штатском. Саша резко обернулся к окну. Нет, нет, ему не показалось, там действительно кто-то шел.

Саша недолго соображал, что ему нужно делать. Он тут же выбежал из квартиры — дверь осталась распахнутой, — скатился вниз по лестнице и через считанные секунды уже торопил дежурного по станции:

— Дяденька, звоните… Сейчас же на заставу звоните. Это нарушитель. Самый настоящий…

К звонку со станции пограничники отнеслись с полным доверием. «Газик» с тревожной группой летел стрелой. Завидев его, человек в штатском заметался было на берегу, юркнул в кусты, но вскоре вылез оттуда с поднятыми вверх руками… Он так и не догадался, кто первым заметил его и каким образом о его попытке нарушить границу стало известно на заставе.

Саша рассказывал, немного смущаясь присутствием незнакомого человека. Мальчик показал, подойдя к окну, где пытался перейти границу нарушитель, а я невольно взглянул на рощу. Постой, постой, да ведь это та самая роща! Вон и тот дуб-исполин, под которым лежал с пулеметом Новиков. Оказывается, дорога, опоясавшая участок заставы, здесь, у станции, как бы сомкнулась, точно кольцо. Дорога у самой границы… Она пролегла через крепость, непокоренную прежде и зорко оберегающую труд и покой Отчизны теперь.


Марк Кабаков. Баллада о командире

У каждого моря свой цвет, своя соленость и волнующая череда дат, событий, имен, имя которой — История. Накатываются на дюны свинцовые волны Балтики, и в рокоте их доныне слышен и властный голос Петра, и громовое «Даешь!» буревестников Революции — легендарных братишек с «Авроры».

Недвижна в гранитных ущельях фиордов блекло-голубая вода Баренцева моря, и кажется, вот-вот прорежет ее игольный след перископа и опрокинут безмолвие полярного дня взрывы торпед гвардейских подводных лодок.

Темно-зеленой стеной вздымаются валы на Тихоокеанском побережье, но взгляд невольно ищет в бешеной толчее воды белые паруса корветов и шхун отважных мореходов-первооткрывателей.

А когда перебирает гальку в Цемесской бухте или у Севастопольских равелинов лазурная, разогретая солнцем волна, то в ее ласковости давняя боль за корабли, которые шли на дно с гордым сигналом: «Погибаю, но не сдаюсь».

Черное море… Раскаленный песок евпаторийских пляжей и натруженные спины одесских причалов. Море аргонавтов и море алых парусов Александра Грина. Едва уловимый в пряном запахе бриза аромат крепчайшего кофе и заморского табака… Может быть, поэтому ночью, когда звезды и ходовые огни покачиваются в черном зеркале бухты, а за молом взлетают посеребренные луной белые гребни наката, приходят на ум затверженные с детства строки:

Двенадцатый час —
Осторожное время.
Три пограничника,
Ветер и темень.
Три пограничника,
Шестеро глаз —
Шестеро глаз
Да моторный баркас…

Наверное, так оно и было в двадцатые годы, когда Багрицкий писал эти звонкие строфы «Контрабандистов». Много воды утекло с той поры. И уж не моторные баркасы, а быстроходные пограничные корабли заступают на бессонную вахту у невидимой кромки морской границы. А контрабандисты остались. И не только контрабандисты… Совсем недавно, например, обнаружили морские пограничники фелюгу под чужим флагом. На корабле взлетели вверх флаги международного свода сигналов: «Застопорить машины, лечь в дрейф!» И отрезая путь нарушителю в нейтральные воды, выскочил из-за мыса катер. А когда осмотровая группа спустилась в трюм фелюги, то в лучах карманных фонарей под рыбацкой снастью была обнаружена контрабанда… Но это было происшествие.

— Вот когда происшествий нет, тогда у нас все в порядке, — так сказал мне командир корабля Виктор Петрович Костенецкий.

Коренастый, широкоплечий, с коротким ежиком каштановых волос, стремительный в движениях капитан третьего ранга удивительно соответствовал своему кораблю: тоже небольшому, чуть осевшему в воде и в то же время порывистому каждой линией своих обводов.

— Если нарушитель видит, что пограничники начеку, то он только очертя голову полезет в наши воды. Ну вот как эта фелюга, — Виктор Петрович чуть насмешливо улыбнулся, протянул руку к биноклю.

Мы возвращались в базу, и полоска входного мола уже заметно белела на густом ультрамарине залива.

— Правый малый назад! — негромко обронил Виктор Петрович.

— Есть правый малый назад! — как эхо донеслась отрепетованная команда.

Костенецкий опустил бинокль, обернулся:

— А вы заходите вечерком. Представлю вам свое семейство, поговорим…

Я охотно согласился.

Квартира Костенецкого в двух шагах от части. Да у пограничников иначе и быть не может. Ночью ли, днем ли, в праздник и в будни ты обязан незамедлительно быть на корабле, едва такая необходимость возникнет. А кто знает, когда она возникнет?.. И хотя в уютной квартире Костенецких ничто о такой готовности не напоминало, Зоя Ивановна нет-нет да и взглядывала на мужа, едва он начинал говорить по телефону. А резкая трель телефонного звонка, так схожая с сигналом аврала, то и дело прерывала нашу беседу.

В тот запомнившийся вечер говорили мы о многом: и об океанских дорогах, и о моряцких судьбах, и, разумеется, о книгах, которых у моих гостеприимных хозяев было великое множество.

— Есть у меня книга с автографом автора, — Виктор Петрович протянул мне сборник стихов, и я прочитал:

«Товарищу В. П. Костенецкому на добрую память. Константин Симонов».

— Давно это было, в 1963 году, Я тогда служил на Севере, командовал пограничным катером. В дозоре все-таки выпадала свободная минута, хотелось почитать Симонова, очень люблю я его стихи, а книг нигде в продаже нет. Вот я, недолго думая, и написал об этом в Москву, в Союз писателей. Прошло некоторое время, и получил я объемистый пакет, а в нем «Избранная лирика».

Маленькая дочурка, такая же синеглазая, как отец, все пыталась вскарабкаться на колени к папе и требовала, чтобы поговорили и с ней. Зоя Ивановна хотела увести дочку в детскую, к игрушкам, но тщетно. И родители смущенно улыбались, как бы извиняясь, что так получается. И ощущалась в комнате та атмосфера взаимной уважительности и теплоты, которая свойственна только очень дружным семьям.

Кубанцы Зоя и Виктор жили в одной станице и учились в одной школе. Но пути из родной станицы пролегли для них поначалу в разные стороны. Виктор поступил в Ростовское техническое училище, но когда пришла пора идти служить, заявил в военкомате: только на флот.

И уже через полгода, окончив школу младших авиационных специалистов, стал летать стрелком-радистом на одном из боевых самолетов Северного флота. Море, казалось, было рядом, да только под крылом. И давняя мечта о море опять не давала покоя. Но добился своего. Был направлен прямо из части в училище и в мае 1957 года надел наконец-то фланелевку с заветными якорями на погонах.

1960 год самый памятный для Костенецких. Виктора приняли в партию. Зоя окончила педагогический институт, они поженились. А потом? Потом привычная для жены пограничника жизнь, которая ей самой кажется такой обыкновенной…

Виктора после окончания Высшего военно-морского училища имени С. М. Кирова направили служить в морские части погранвойск. И стали мелькать один за другим военные городки. На Севере родился сын, Игорь, на Балтике — дочь. Дети, дом, работа. И бесконечное, тоже ставшее привычным ожидание прихода корабля. Единственного, на котором служит муж…

На следующий день я с Виктором Петровичем снова должен был выйти в море. Уже по тому, как вскочили, завидев командира, моряки в курилке, по улыбкам, которые осветили матросские лица, когда мы подошли поближе, нетрудно было догадаться, что Костенецкого здесь любят и уважают. Меру этого уважения мне предстояло еще узнать… Взревели дизеля, и, отбрасывая острым форштевнем набухшую синевой воду, корабль вышел за боны. Он шел на обследование района, прилегающего к границе. В знойном мареве я различил в бинокле силуэт другого пограничного корабля. Тот нес службу на соседнем участке.

— Сейчас пограничные корабли оснащены новейшей техникой, — с гордостью произнес Виктор Петрович, — ну, а с ней, естественно, приходит и новая тактика использования корабля. Я этим сейчас и занимаюсь. В свободное, так сказать, время.

— Научная статья?

— Начал я со статьи, а сейчас вроде диссертация получается…

И пока корабль шел в район, Костенецкий рассказал мне такое, что, честное слово, даже без лестной аттестации командира бригады я бы все равно стал писать именно о нем, ибо, на мой взгляд, в нем, как в фокусе, отражены лучшие черты современного флотского офицера.

Три года назад, когда Костенецкий учился на Высших офицерских курсах, ему поручили сделать доклад о способах маневрирования пограничных кораблей. Доклад получился таким, что на кафедре предложили писать статью на такую же тему. А когда статья была написана, то и диссертацию.

Виктор Петрович возвратился на Балтику, где служил помощником командира корабля, и снова началась непрерывная череда дозоров, вахт, кратких стоянок — и опять море, граница… А он уже числился соискателем и даже был назначен научный руководитель его работы.

Существует в математике теория, которая называется теорией случайных процессов, а в ней метод с весьма пышным названием: «Монте-Карло». Его-то и нужно было применить Костенецкому. Но вычисления, лежащие в основе метода «Монте-Карло», производят обычно с помощью электронно-вычислительных машин. А где взять ЭВМ в море? Да и нужно еще уметь работать на ней. И Костенецкий решил проделать все вычисления вручную. Когда полгода спустя он приехал в Ленинград и показал на кафедре, где предстояла защита, свои расчеты, видавшие виды специалисты ахнули и вначале попросту усомнились в результатах такой работы. Запустили данные Костенецкого в машину — и та показала полную идентичность полученных Виктором Петровичем данных.

— Ну, а где вы время-то взяли? — спросил я у Костенецкого.

— Когда несли службу, я как помощник чередовался на вахте с командиром. Таким образом, какой-то резерв времени у меня был. Вставал ежедневно в три часа утра и до одиннадцати считал. Как видите, все просто…

Да, действительно, все просто, если ясно видеть впереди цель и идти к ней своим курсом, ни на метр не сворачивая в сторону, как бы трудно тебе ни было.

Корабль Костенецкого молод. Совсем недавно экипаж отметил годовщину того незабываемого дня, когда на кормовом флагштоке был поднят военно-морской пограничный флаг. Молоды и его офицеры: заместитель командира корабля по политической части, великолепный спортсмен старший лейтенант Олег Олешко; румянощекий, всегда улыбающийся помощник командира капитан-лейтенант Евгений Евдокимов и штурман Николай Мельников, лишь недавно окончивший училище. О матросах и говорить нечего.

И тем не менее в историю корабля они уже успели вписать славные страницы. «Отличный корабль», «Победитель Ленинской вахты воинской славы», первое место по результатам учения в составе соединения, почетное право принять и нести вдоль границы Всесоюзную комсомольско-молодежную эстафету в честь 30-летия Победы.

Старшина первой статьи Виктор Решетняк, комсомольский вожак корабля, когда я попросил его рассказать, как экипаж принимал эстафету, принес мне в каюту целый альбом с фотографиями:

— Эстафету мы принимали в Керчи, в день рождения В. И. Ленина. Накануне начальник войск округа вручил всему экипажу нагрудный знак «Отличник погранвойск» II степени. А днем на центральной площади построили нас перед трибуной, подъехал бронетранспортер, и офицер-пограничник вручил нашему командиру эмблему эстафеты. И тут же с трибуны было объявлено, что эстафета передается капитану третьего ранга Костенецкому, отец которого погиб, защищая город-герой Керчь. А мы даже и не знали этого, — и Решетняк сокрушенно тряхнул льняными кудрями.

И я тоже не знал, что капитан артиллерии Петр Никитович Костенецкий сражался с фашистами в том самом городе, где 33 года спустя его сыну была оказана такая великая честь.

— Он очень хороший человек, капитан третьего ранга, — доверительно сказал мне старшина. Немного помолчал и добавил: — Капитальный командир…

Это же слово «капитальный» по отношению к Костенецкому я услышал и от замполита. Не могу поручиться, что этот эпитет точно отражает командирские качества Виктора Петровича, скорее всего, оно просто в ходу у пограничников, но что-то основательное, «капитальное», в Костенецком действительно есть. Несколько дней жил я на его корабле и ни разу не слышал, чтобы Виктор Петрович повысил голос, учинил, что называется, «разнос», говорил с кем-нибудь в неуважительной форме.

— Доверяет командир морякам. А если тебе человек доверяет, разве его подведешь? — так объяснил мне старшина команды мотористов, рассудительный мичман Гринцов причину того непререкаемого авторитета, которым пользуется командир у экипажа.

Разграфленные корабельным распорядком, выверенные штурманским хронометром, опускались дни в красную на закате черноморскую воду, и блаженная прохлада нисходила на палубы и причалы. Загорались огни — яркими гроздьями на берегу, одинокими светляками в горах. В полночь огни гасли, и только кинжальные лучи прожекторов вспарывали на мгновение черный полог ночи. Граница продолжала жить своей жизнью: настороженной и зоркой. Тянулся рядом с лунной дорожкой белопенный след, мерная дрожь сотрясала стальные листы палубного настила. Корабль нес службу по охране государственной границы СССР. Я проходил по боевым постам и каждый раз ловил себя на мысли, что лицо вот этого старшего матроса мне знакомо, что старшину первой статьи с такой хитроватой и в то же время располагающей улыбкой я уже видел на фотографии. Действительно, прав был Витя Решетняк, когда утверждал, что Доска почета Краснознаменной части наполовину состоит из экипажа Костенецкого.

Недаром капитан второго ранга Ленар Айметдинов, когда я попросил его охарактеризовать Костенецкого как командира, на минуту задумался, а потом убежденно сказал:

— Он мыслит. И не просто о том, чтобы выполнить приказ, а чтобы выполнить его как можно лучше.

А политработник Николай Буров, сам в прошлом старпом пограничного корабля, добавил:

— Умеет работать с людьми, жить их нуждами. И еще высочайшая добросовестность — ив море, и на берегу. Во всем.

Пожалуй, на этом можно было бы поставить точку в моем рассказе о Костенецком, если бы не одна встреча в Москве. Прошел год, и поначалу яркие до предела своею необычностью пограничные будни уже стали тускнеть в моей памяти.

Но вот однажды на улице Горького я, что называется, нос к носу столкнулся с хорошо одетым парнем с копною льняных волос на голове.

— Решетняк?!

— Он самый, — улыбнулся бывший старшина. — А я вас сразу узнал.

Мы разговорились. Естественно, что первым делом я спросил его о Костенецком, благо Решетняк только-только уволился в запас.

— А он уже полгода нами не командует.

Коля говорил так, как будто служба его еще продолжалась.

— Как же так?

— Капитан второго ранга теперь начальник штаба. И кандидатскую диссертацию защитил.

В голосе Решетняка явственно звучали нотки гордости и радость за своего командира. И я от души порадовался вместе с ним. Виктор Петрович Костенецкий продолжал идти своим курсом.


Альберт Усольцев. Замполит


ИЗ ПИСЬМА РОДИТЕЛЕЙ

«Уважаемый товарищ командир! Отвечаем на Ваше письмо. Во-первых, горячо поздравляем нашего сына с торжественным для воина днем — днем принятия Военной присяги! Наш родительский наказ сыну такой: пусть служит честно.

Насчет характера. Покладистый, уступчивый. Имеет склонность к технике: нравится ему копаться в моторах, отлично владеет мотоциклом. До призыва хотел учиться на шофера. Увлекался спортом: имеет четыре почетные грамоты по спортивной гимнастике, диплом по боксу. Участвовал в художественной самодеятельности, играл на гитаре. Родители Владимира Рыжакова».


ИЗ ФОТОЛИСТОВКИ, ВЫПУЩЕННОЙ ПОЛИТОТДЕЛОМ ОТРЯДА

«Второй год служит на заставе ефрейтор В. Рыжаков. Трудно было привыкать к службе, воинскому коллективу. Но завидное упорство, трудолюбие дали свои плоды. Отличник, активный общественник, он одним из первых стал старшим пограннаряда. Член ВЛКСМ. Соревнуясь за выполнение решений XXV съезда КПСС, Рыжаков взял повышенные обязательства и успешно с ними справился. Пограничник, равняйся на комсомольца Рыжакова!»


Две фразы: «Пусть служит честно» и «Пограничник, равняйся на комсомольца Рыжакова!» — разделяют четыреста дней нелегкой пограничной службы в условиях Заполярья.


Четыреста дней. А сегодня ефрейтор Рыжаков пришел к заместителю коменданта по политчасти капитану Тихонову:

— Товарищ капитан, с просьбой я к вам…

И замолчал. Замполит не торопит. Он догадывается, какая у Рыжакова просьба. Помнит, помнит Валерий Борисович этого пограничника с тех пор, как пришел он с учебного пункта: не очень четкий в выправке, настороженный, скупой в ответах. Совсем непохож на него сегодняшний ефрейтор Владимир Рыжаков — подтянутый, общительный, веселый. Это о таких говорят: с ним и служба — мед!

— Товарищ капитан, рекомендацию в кандидаты партии я хочу у вас попросить.

Этих слов и ждал Тихонов. Но ответил не сразу. На заставе, вспомнилось ему, однажды раздали солдатам анкету. И был в ней такой вопрос: «С кем бы ты хотел пойти в наряд?» В пограничном наряде, как в разведке на войне, люди соединены одним понятием: все силы выполнению боевой задачи. Многие солдаты ответили: «С Рыжаковым», «С ефрейтором Рыжаковым», «С Володей Рыжаковым». Пошутил тогда замполит: «Да где же Рыжаковых на всех напасешься?!» А на душе стало радостно: хорошо, когда есть в воинском коллективе вот такой Рыжаков, с которым хотели бы пойти в наряд все. Достоин, достоин рекомендации солдат. Но вместо ответа Тихонов спрашивает:

— Как молодежь на заставе себя чувствует?

Недавно пришли с учебного пункта молодые солдаты, и забот замполиту добавилось: акклиматизация — вживание молодого пограничника в коллектив — процесс сложный, тут все время держи руку на пульсе. Пульсом замполит мысленно, для себя, называет настроение солдат, их боевой дух.

— Как будто все нормально. Ничего…

— Ничего — не ответ. Припомните, как вы сами пришли на заставу. Разве сразу освоились? Так ли уж все хорошо да гладко было на первых порах? А? Я вот вспоминаю, что замыкались вы поначалу в себе, уверенности не чувствовали. Так ведь?

Ефрейтор молча кивнул.

— А кто вам руку помощи протянул? Кто опыт службы передавал? Товарищи? Они вас, молодых, в заставскую семью как братья старшие приняли. Теперь старшими остались вы, ваш призыв. Все ли вы делаете для того, чтобы молодежь чувствовала себя на заставе как дома? Подумайте…


Отступление первое. Пока думает солдат

В штабе отряда услышал я радостный возглас: «Ну, все — едем домой!» Подумал — увольняются солдаты в запас. Нет, оказалось, возвращались солдаты на заставу.

«Домой» — это об армейской казарме, где и койки вытягиваются по струнке. Застава для солдата — действительно дом. Как в хорошей деревне, здесь друг о друге знают все: когда родился, в кого влюбился, пишет ли жена, шлет ли пламенные приветы невеста. Зашел в столовую — всем: «Приятного аппетита!» Уходя, повару: «Спасибо!» Рядом с оружейной пирамидой — аквариумы с диковинными рыбками. Попробуй-ка их сохранить в жестокую северную холодь!

На одной из застав начальник сказал о солдатах:

— Моя семья.

— Сознайтесь, что преувеличили, товарищ старший лейтенант. Воинское подразделение все-таки. С особым распорядком и строгой дисциплиной.

— Одно другому не мешает.

— Может, и у самовара с еловыми шишками по вечерам собираетесь?

— Еловых шишек у нас нет, а, насколько позволяет служба, за чаем собираемся. Да вот загляните в столовую. Как раз один солдат посылку получил.

Я заглянул. В окружении товарищей веснушчатый ефрейтор (это он получил из дома посылку) разрезал на равные сегменты огромный тульский пряник. Перво-наперво отложил для тех, кто нес службу.

Их дом…

А у капитана Тихонова свои мысли. Ведь и он сначала носил солдатские погоны. Не случайно в семейном альбоме замполита сколько уж лет хранится фотография сержанта Саши Бардова. Это под его началом рядовой Тихонов постигал азы пограничной службы на учебном пункте. Ну кто из служивших в армии сможет забыть «учебный»? Тут и кровавые мозоли. И ночные тревоги. И марш-броски с полной выкладкой. На первых порах и свет не мил, и маму не раз вспомнишь. А подойдет он, твой непосредственный начальник, сержант, такой, как Александр Бардов, скажет:

— Финиш — по последнему. Не добежим с тобой, сам понимаешь, всему взводу не зачтется. Дай-ка мне твой автомат.

И сразу полегчает. Вроде те же налитые свинцом ноги, то же захлебывающееся от нагрузки сердце, а становится легче, и финиш все ближе. А потом в курилке Саша Бардов затянется «беломориной» из одной с тобой Пачки. Молча затянется, а ты и совсем оттаешь. Мозоли не вечны — пройдут. К ночным подъемам привыкнешь. В темп длинных марш-бросков втянешься. Ведь рядом с тобой Саша Бардов.

Вспомнились Тихонову и слова подполковника Чупилина, когда тот рекомендовал его, уже сержанта Тихонова, в кандидаты партии: «Вы сейчас отвечаете не только за себя. Коммунист не имеет права отвечать только за собственное «я». Запомните это, сержант».

К этой мысли и хотел подвести капитан Тихонов ефрейтора Рыжакова. И был уверен, что правильно поймет его Владимир, еще глубже осознает свою ответственность — и за себя, и за товарищей. А рекомендация для него будет подготовлена достойная.


* * *

Натужно, на самой высокой ноте воет мотор. Кажется, не вытянуть ему крутой, затяжной подъем…

Сопки приплюснула черная до сини туча. Пойдет из тучи снег или дождь — еще не ясно. Скорее всего, то и другое вместе.

Пожалуй, самый веселый человек в «уазике» — старший лейтенант Букий. Александр Иванович держит в руках пакеты с конфетами, апельсинами и все время шутит, что-то рассказывает. Запомнилось мне:

— Приехали мы на заставу. А здесь все день да день. Солнце по кругу ходит, никак не усядется. После Москвы, ей-богу, непривычно. Дочка моя Алена и говорит: «Папа, я хочу поспать с ночкой!» — «Жди, говорю, Алена, придет и ночка…»

И замолчал, словно вспоминал, сколько же сменилось этих полярных дней и «ночек» после того, как он, окончив пограничное училище, попросился в Заполярье. Поначалу служил замполитом, потом назначили начальником на другую заставу, самую дальнюю, куда мы и едем.

На своей заставе Александр Иванович был совсем другим человеком — беспокойным, озабоченным. Когда уезжал на сборы в большой город, то казалось ему, что застава останется без присмотра. Выговаривал прапорщику:

— Говядина кончается, понимаете? Одна свинина осталась. Куда это годится?

Наседал на замполита комендатуры:

— Почему долго фильмы не меняют? О досуге солдат кто позаботится?

А капитан Тихонов спокойно ему в ответ:

— Не суетись! Не на чужих людей оставляешь. Лейтенант Загидулин и прапорщик Титов не подведут. Да я и сам прослежу.

Сам. Легко сказать — сам. В комендатуре не одна застава. На каждой — свой коллектив со своими заботами. Взять хотя бы досуг. Говорят: «Делу время, потехе — час». Ради дела, ради безупречной службы час «потехи» надо наполнить добротным содержанием.

Много ли развлечений у солдат на дальних заставах? Фильмы, книги, самодеятельность. Вот, пожалуй, и все. Значит, и фильмы, и книги самые новенькие, самые интересные следует направлять в первую очередь сюда. Не единожды приходится говорить на эту тему с начальником клуба отряда, пока он, капитан Андросов, изыщет такую возможность. И самодеятельность не мелочь. Репертуар надо помочь подобрать, инструменты раздобыть. Результаты? Букин, приглашая меня на заставу, не забыл отметить:

— Мои ребята такой концерт художественной самодеятельности подготовили — куда там горэстрада!

— Коллектив, — размышляет вслух Тихонов, — он ведь тоже неоднородный. Что ни человек — свой характер, свои настроения. И к каждому подход найти надо. Тот же Букий. С детства о границе мечтал, в Заполярье рвался. А попал на заставу — захандрил, интерес к работе потерял. Словно что надломилось в человеке. Пришлось на партбюро его вызвать.

— Как же вы, интересно, сформулировали вопрос?

— Никак не формулировали. Почувствовали, что надо помочь человеку. Вот и вызвали. Разговор был откровенный, дали понять, что служба — это не игра в солдатики: хочу играю, не хочу — в сторону отложу.

— И что же Букий?

— Поначалу не понял, на критику обиделся. Характер-то у него горячий. Никаких оргвыводов мы не сделали. Вот это, видно, более всего и подействовало на Букин. Он удивился, поостыл, все взвесил. «Оргвыводы» сделал сам: лучше у него служба пошла.


Отступление второе. Пока мы едем на заставу

«Никаких оргвыводов мы не сделали», — сказал капитан Тихонов. Да, не сделали оргвыводов в отношении Букин — не получил он никакого взыскания. Но выводы, и очень серьезные, были сделаны членами бюро, и в первую очередь Тихоновым, для себя. А не повинна ли в происшедшем и партийная организация? Как она могла не заметить, что коммунисту Букию служба не в службу? Почему вовремя не забила тревогу? Почему все-таки захандрил Букий? Может быть, почувствовал себя «забытым» на отдаленной заставе? Условия службы в Заполярье сложные. Одни приспосабливаются к ним быстро, другим дается это с трудом. Значит, надо помочь человеку акклиматизироваться. А не может ли нечто подобное произойти на другой заставе?

Замполит Тихонов не успокоился, пока не побывал в каждом подразделении, не поговорил с каждым коммунистом, пока не провёл всюду партийные собрания. И конечно же откровенно и принципиально говорили на них о том, что коммунист в ответе и за то, как идет служба, как учатся пограничники, какова отдача воспитательной работы, и за создание домашнего уюта на заставе, и за добрые товарищеские отношения в коллективе. Капитан Тихонов в какой-то мере напоминает хорошего врача: его забота — профилактика. Для того он и «держит руку на пульсе», чтобы предупредить срывы, которые могут быть не только в службе, но и в быту, во взаимоотношениях людей. Чтобы не повторилось такое же ни с Букием, ни с другими офицерами. Это стало главным в его работе.

И еще один вывод сделал для себя Тихонов: согласие в семье офицера и прапорщика — важный фактор, от которого просто так не отмахнешься.

Нелегко приходится женам офицеров на границе: не всегда есть работа по специальности, сложно с устройством детей на учебу, не бог весть какие «культурные очаги», частое ожидание мужа со службы, которая нередко длится сутками. Стройматериалы проверяют на разрыв, на сжатие. А здесь любовь проверяется… на любовь. Не каждой женщине по плечу такие проверки. А нелады в семье не на пользу службе.

С тех пор, бывая на заставах, Тихонов непременно посещает семьи, подолгу беседует с женами офицеров. Помочь им найти полезное занятие, проявить свои способности, настроить на то, что женские руки, женская забота на границе особенно важны, считает своим долгом. Надо сказать, что польза от таких бесед немалая. Кое-что удалось предупредить. Да и боевые подруги офицеров приободрились, почувствовали не только внимание к себе, но и свою ответственность за спокойствие границы, стали активнее в общественной жизни. Разве плохо?

Букий понес своей Аленке гостинцы, а лейтенант Загидулин пригласил нас в столовую. Как хорошо с дороги напиться горячего крепкого чаю! Но, видать, у Тихонова такая уж натура. Говорим о том о сем, а он Загидулину:

— Ну как у вас здесь Кабанов? Освоился?

— Все нормально, товарищ капитан. Службу несет примерно. Стрелок хороший. Общественной работой увлечен — помогает наглядную агитацию оформлять — рисовать умеет, пишет хорошо. В самодеятельности свои силы пробует.

— А что с Кабановым? — спрашиваю.

И узнаю. Служил Кабанов на заставе. То ли в микроклимат не вжился, то ли друзей не нашел — пошло все «наперекосяк». Не идет служба у солдата, хоть что хочешь с ним делай. Мучились-мучились с ним на заставе, а в чем причина — ни начальник заставы, ни заместители раскрыть не могли. В частной беседе с Тихоновым Кабанов признался, что мечтает служить на самой дальней заставе, где «олени рога о забор чешут». Перевели его сюда, на самую дальнюю. Вот и результат.

Улыбается Тихонов, доволен. Как не быть ему довольным, если помог еще одному человеку свое место найти. Мало ли таких? К примеру, Гаврилов. Служил он добросовестно, а чувствовалось, что чем-то недоволен солдат. Оказалось, любит Гаврилов собак, на границу ехал с мечтой стать вожатым служебной собаки. Стремления этого никто не заметил. А парень тосковал, все свободное время в питомнике проводил. Узнал об этом Тихонов. Послали Гаврилова в школу. Повеселел, ожил солдат. Теперь он гордость части — лучший вожатый.

Люди — главная забота замполита. Хорошо, когда солдат «откроется». А ведь другой и постесняется сказать, что его угнетает. Но и тогда замполит Тихонов ищет дорожку к его сердцу. Очень помогает в этом переписка с родителями солдат. Сколько писем написал Тихонов, сколько получил! И какое это подспорье в работе! Приходят-то на границу не солдаты, а мальчишки, которые на «учебном» в свободное время могут и в чехарду играть. Уходят — мужчины, защитники Родины, готовые, если потребуется, снова взять оружие в руки. Становлению-то их и помогают политработники.

Родители пишут о сыне: «Любит машины». Вроде бы личное. Ли нет, усмотрел в этом Тихонов что-то важное. И назначили Догадкина водителем на хлебовозку. Погода, непогода, распутица весенняя, метель ли — перенести рейс нельзя. Догадкин ни разу товарищей без хлеба не оставил.

Личное. А разве может быть такое личное, которое бы не отражалось на службе? Служил на заставе Чуев. Как получит письмо из дому, неделю ходит мрачнее тучи. Ни на шутки, ни на разговор, ни на приглашение покурить не реагирует. Будто в колбе какой безвоздушной. Не в себе солдат. Осторожно так, не сразу расположил его замполит к разговору. Дал Чуев замполиту письма из дому почитать. Личные? Личные. А в них и боль, и обида материнская. Тридцать лет она проработала на заводе, который год стоит в очереди на получение квартиры: тесно живут. Строит завод дома, заселяет их, а до Чуевых очередь все никак не доходит.

И что же замполит? Написал письма на завод, в военкомат. Пришел ответ: «В ближайшее время семья Чуевых будет обеспечена жилплощадью». Пройдет время — и замполит добьется того, что у Чуева не будет болеть сердце за мать и бабушку.

А такое вот письмо? «Товарищ начальник, разрешите вашему солдату Лозгачеву Владимиру Александровичу краткосрочный отпуск для регистрации брака. Светлана Кутаева». Коротко и уверенно — «разрешите отпуск». А как не разрешить? Не успел парень перед призывом в загсе побывать, а дома у него, того гляди, сын или дочь появится. Молодой семье помочь надо.


Отступление третье. Семья и дом

У самого Валерия Борисовича Тихонова семья крепкая, дружная. С Ларисой он познакомился, еще когда в здешних местах срочную службу проходил. В кинотеатре Лариса работала. Киномехаником. Местная, северянка. Немногословная, но если скажет — как отрубит. Скуластое лицо. Большие глаза. Встречались редко: увольнение для пограничников — понятие весьма условное.

Шли дни службы. Спрашивала иногда Лариса:

— А после заставы куда, Валера, думаешь?

— Как куда? — удивлялся сержант. — На Волгу, в Горький, поедем с тобой. Река-то у нас какая! ВОЛ-ГА.

Поженились. Свадьба была скромной. Но разве в этом дело? Главное — была любовь. Волгарь остался на Севере. Учеба в пограничном училище. И с Заполярьем не расстался. В 1967 году, в канун пятидесятилетия Советской власти, стал членом партии.

Андрюшка появился. На фотографиях в семейном альбоме он преимущественно в «пограничных» видах: с автоматом на груди, верхом на лошади, верхом… на собаке. Вот уж и дочь Светланка подрастает.

К частым отъездам папы привыкла. Не как мама…


* * *

Я все хочу вникнуть, как же работает Тихонов, жду, когда начнутся у него «служебные» разговоры. А ведь все его разговоры служебные. Слышу, спрашивает он прапорщика Титова, когда тот собирается везти из городского роддома жену с малышом.

— Товарищ капитан, так дорога же… сами видели.

— Машину дадим, водителя неопытнее. Жена-то, наверное, домой рвется, да и малышу пора с отцом познакомиться…

Семья. Она человеку основательность, уверенность придает. Семейные люди обживаются на границе быстрее, чувствуют ее родным домом. А дом, он хозяином держится. Вот и раовивает Тихонов в людях чувство ответственности за свое дело, за свое место, за товарищей своих.

Напились мы чаю, поблагодарили повара. А он подсел к замполиту с разговором. Старший повар Николай Пантелеев — кандидат в члены КПСС, секретарь комсомольской организации заставы. Разговор с капитаном Тихоновым у него долгий, вопросов накопилось много.

Службой Николая на заставе довольны. Солдат он исполнительный, повар — с выдумкой. Не только о службе толкует солдат, но и о том, как украсить быт на заставе думает:

— Занавески в столовую нужны!

Тихонов обещает помочь. Пусть на первый взгляд занавески и мелочь. Но мелочь эта говорит, что, хоть и недолго служить осталось парню на заставе, не временным человеком чувствует он себя здесь, а хозяином. И помог обрести ему это чувство Тихонов.


Семен Сорин. Рубцовцы

Под обложным дождем и мокрым снегом мокнут горы, курган, бугры мыса. От влаги потемнели стены двухэтажной погранзаставы. Сквозь узорчатую ограду, обсаженную кипарисами, заглядывает броневого цвета море.

Будничный день. А на заставе торжества; каждому предстоит сфотографироваться для нового комсомольского билета. А потом шагать с ним по жизни, хранить у сердца. Фотографии — на всю комсомольскую молодость.

Шумно в казарме. Новички, недавно прибывшие из учебного подразделения, старательно причесывают короткие волосы. Сверкают пуговицы, пряжки ремней.

Еще раз глянув в зеркало, по одному входят в канцелярию. Садятся на табуретку перед натянутой простыней, с наивной робостью глядят в фотообъектив. Фотографирует сам начальник заставы майор Игорь Васильевич Подлесный.

Много парней с зелеными погонами служило под началом Игоря Васильевича. Выросли, стали воинами и эти ребята, которых он сейчас встречает в канцелярии. Встречает с улыбкой, с шуткой.

Еще не спавший после дежурства Костя Казначеев присел на табуретку, наклонил голову.

— Не набычивайся, нос выше! — просит майор. — Уловил? — это его излюбленное словечко.

Щелчок фотозатвора, еще щелчок — дубль… Готово! Следующий!

Обычно спокойный, он волнуется: по нескольку раз прикладывается к своему ФЭДу, прицеливается. Знает: не такой уж он мастер в этом деле, на одно старание надежда. Хочется, чтобы хорошо получились.

И все-таки не это главное. На фотокарточке души человеческой не разглядишь, где там! Но Игорь Васильевич видит их, души своих солдат. Для него души этих людей всегда нараспашку. Вот что главное!

— Смелее входи! — подбадривает Подлесный замешкавшегося на пороге Геннадия Мягкова.

Мягков садится, кладет на колени большие ладони. Подлесный минуту изучающе смотрит на солдата, ищет ракурс. Внезапно усмехается: зачем? Вот он, весь на виду, солдат! Окончил профучилище в Воронеже, работал на заводе. Когда Геннадию было двенадцать, отец подарил ему двустволку. «С ружьем, — рассказывал Мягков, — дал всего один патрон. Попробуй, говорит, зайца достать. Я и достал».

Теперь, когда выдается свободная минута, читает и конспектирует книги по лесному хозяйству, готовится в техникум. О природе говорит с увлечением, наизусть читает Тургенева, Некрасова, Кольцова. Мечтает встретить настоящего диверсанта, Комсорг заставы старший сержант Юрий Мочалов говорил: «Если доведется встретиться, Мягков не подведет — он парень упорный…»

А вот Владимир Князев, радиометрист. Высокий, красивый. Прибыл на заставу полтора года назад и как нельзя кстати. Помещение для ПТН уже стояло, а станция пока была в деревянных ящиках с надписью «Не кантовать».

— Однако кантуется, — сказал тогда Князев и взялся за монтаж вместе со старательным Равилем Вагановым.

Работа спорилась, но не всегда ладили между собой энтузиасты, иногда ссорились. Когда станция вошла в строй, а сержант Вагапов стал ее начальником, дружба и вовсе пошла на убыль.

Подлесный, кстати, живо интересовавшийся монтажом, видел, что самим друзьям не залатать образовавшейся в дружбе трещины. Вызвал Ваганова в канцелярию, поставил вопрос ребром: почему? Сержант мялся, скреб мозоль на ладони, наконец ответил:

— Говорю ему: так делай, а он: можно по-иному, лучше, говорит. Пререкается, — Вагапов не скрывал досады.

А Князев не оправдывался: пререкался так пререкался. Лишь месяц спустя майор понял, что покривил Вагапов душой. На самом деле сержант подчиненных к станции не подпускал, профилактику делал сам, ни с кем не советуясь. Трудно было ему возражать. Вагапов опасался, как бы не подорвался его командирский авторитет.

Когда майор указал ему, что за буквой нужно видеть прежде всего живых людей, Вагапов ответил:

— Мне, товарищ майор, морские цели надо искать, а не Князева разглядывать…

Короче, сержант сам подал повод поговорить об этом на комсомольском собрании. Никто не отмалчивался, но не все осуждали Ваганова. Иные поддерживали.

Игорь Васильевич тогда своего мнения не навязывал, но для себя решил: надо провести эксперимент. Случай вскоре представился. Вагапова откомандировали на трехдневное совещание классных специалистов в отряд. Обслуживать РЛС остался Князев.

И вышло так, что в первый же день померк индикатор. Князев спокойно, не паникуя, попросил разрешения начать ремонт. С Виталием Казаковым проверили все узлы РЛС. Ни майор Подлесный, ни прапорщик Александр Трусов в их работу не вмешивались. Вот экран вновь вспыхнул, развертка стала выхватывать из зеленоватых глубин экрана цель за целью.

Помощи инженеров не понадобилось. А Князев напевал:

С помощью локатора Видно до экватора…

Вернувшись с совещания, Вагапов ревниво ощупал станцию. Убедившись, что она в полном порядке, растроганно сказал на родном языке:

— Рахмат, дуслар! Спасибо, друг!

Сейчас Равиль живет и работает в Татарии. Но в каждом письме на заставу обязательно спрашивает: «Как вы там? Техника как?» Князев неизменно сообщает: «Порядок! — не забывая сказать об Аркадии Зыкове и Сергее Дубровском, новеньких операторах: — Смена что надо!»

Майор продолжает фотографировать. У Игоря Васильевича волевое лицо, глаза с лукавинкой. За плечами — большая жизнь. Особый след в душе оставила война. Пятилетним мальчишкой он увидел фашистов, на мотоциклах и танках ворвавшихся в Мещевск. Тяжело было матери Марфе Михайловне с тремя малолетними детьми. Голодно, холодно, бесконечные думы о муже. В первый же день Великой Отечественной войны Василий Григорьевич простился с семьей и заспешил в военкомат. Чтобы снова стать рядовым.

Все памятно: и встреча тяжело раненного под Курском отца, и конец войны, и школа в совхозе «Красный сад», где свекольным соком писали на старых газетах или углем на фанерках; и Алма-Атинское погранучилище, которое Подлесный окончил по первому разряду; и застава на памирском высокогорье — ничто не забыто. Но резче всего врезались в память картофельные очистки у немецких кухонь, пинки и подзатыльники от чужеземцев и морозное утро, когда пришло избавление.

В то утро яростно грохотали пушки, рвались снаряды, горели дома. Марфа Михайловна с детьми забилась в сарай. Неожиданно сюда вбежал замотанный бабьим платком фашист. Одна рука — то ли раненая, то ли обмороженная — завязана тряпкой. Подскочил к Марфе Михайловне, показал на подсумок с патронами, велел зарядить ему карабин. И она стала заряжать. Но едва гитлеровец выглянул на улицу из приоткрытой двери, сзади на его голову обрушился удар прикладом. Солдатка, мать троих детей, сдала пленного подоспевшим советским бойцам…

…Николай Полюхович. Застенчив. Но в деле — куда и девается застенчивость! Соорудит, если надо, все — от табуретки до жилого дома. Оружием владеет в совершенстве. Отличник.

…Юрий Осташкин, прожекторист. Внешне кажется медлительным, рассеянным. Но это только кажется. Непросто развернуть станцию, приготовить к действию. Все надо делать быстро, притом в кромешной тьме, на ощупь. Отличный расчет Осташкина намного перекрывает нормативы.

Много отличников? Верно! Потому и застава имени Героя Советского Союза подполковника Рубцова Герасима Архиповича отличная. О подвигах Рубцова и рубцовцев свидетельствует полуразрушенная временем и войной башня на берегу Черного моря. Здесь, среди руин, прорубив саперными лопатами траншеи в монолитном фундаменте, сражались бойцы с зелеными петлицами. Ротный миномет, три пулемета и патронов в обрез — все, что они имели. Враг ежедневно сыпал по триста килограммов фугасов на брата. Рушились стены, оплавлялись камни. Но до последнего дня над непокоренной башней развевалось изодранное осколками красное полотнище.

Рубцову с остатками полка, без боеприпасов в рукопашном бою не удалось прорвать вражеское кольцо и пробиться в горы, к своим. Последний раз из подвала монастыря он доложил по рации открытым текстом командиру 109-й дивизии генералу Новикову: «Сын-один потерял руку. Сына-два нет». Это означало: первый батальон полег полностью, второй батальон не смог прорваться из окружения.

С тех лет на отвесной скале осталась надпись: «Родина-мать не забудет чекистов». 28 фамилий самых отважных бойцов, кого рубцовцы вписали сразу же после боя, напоминают о стойкости и героизме пограничников. Но то, о чем недосказывают скалы у мыса, где пограничники приняли свой последний бой, то, о чем умалчивает пещера, где умер Рубцов, дополняют немногие из оставшихся в живых его однополчан.

Они напутствуют молодое пополнение, вручают солдатам оружие со словами:

— Знаю, ты будешь владеть оружием, как те, что сражались в годы войны. Верю, что скоро вручу тебе знаки воинской доблести.

Не так давно гостем заставы был ветеран Н. С. Соколов, приехавший к молодым воинам с Урала. Николай Семенович вспоминает о трагедии на мысе:

— Нас, нескольких раненых и контуженных, фашисты повели к пещерам. Мы увидели расстрелянных пограничников. Лица командиров были обезображены, всюду кровь.

В это время в дверь постучали. В ленинскую комнату вошел седенький, в темных очках человек. Поздоровался тихо, извинился, что прервал рассказ, и сел. Соколов продолжал:

— Нас заставили убирать трупы. Командир полка Рубцов был убит зверски. Мы отнесли его к воронке. Туда же отнесли и доктора Малородова. Он был еще жив, тяжело вздымалась израненная грудь. Малородов попросил пить. Я показал охраннику: надо воды. Фашист со всего размаха ударил меня винтовкой по спине… Я видел, как он застрелил Малородова.

Человек в темных очках, сидя в углу ленинской комнаты, негромко сказал:

— Вы не точны.

— То есть как? — удивился Соколов.

— Малородов не врач, а фельдшер. Это во-первых. А во-вторых, он жив. Малородов — это я.

И смолк. По его щекам текли слезы. Немного успокоившись, Малородов досказал: конвоир действительно выстрелил в него. Но у Малородова хватило сил ночью выползти из воронки, добраться до села, где его подобрали и выходили. Потом, выздоровев, он сражался с врагами и дошел до Берлина.

Застава имени Рубцова не только заслон врагу, но и школа, где пограничники постигают уроки мужества. На заставе часто бывают рабочие, колхозники, пионеры. Затаив дыхание, входят они в комнату боевой славы, где стенды воскрешают далекие грозовые годы. Экскурсоводом становится то начальник заставы, то замполит, а то и просто солдат или сержант. Покажут, расскажут, ответят на вопросы. В этой школе мужества каникул нет.

Сменившись, возвращаются на заставу солдаты.

— Товарищ майор, пограничный наряд прибыл с охраны государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!

Игорь Васильевич смотрит на усталые лица, на руки, сжимающие вороненую сталь. Наверно, ему хочется сказать им немало теплых, душевных слов о том, как они шли по извилистому побережью, над бездонными пропастямрг, исхлестанные дождем и ветром, вглядывались в темноту, готовые по малейшему шороху принять бой… Наверно, Игорю Васильевичу хочется сказать им простое отеческое «спасибо». Но слова эти остаются в нем, а вслух, как всегда, короткое:

— Действуйте по распорядку.

Сейчас Игорь Васильевич пойдет проявлять и печатать фотокарточки. Будут среди них и те, кто только что вернулся с границы. Они рубцовцы, и право называть себя так завоевывают изо дня в день.

Их, сегодняшних рубцовцев, не страшат ураганы, когда на берег накатываются огромные волны, трещат деревья. Южное солнце, ласковый бриз никогда не настраивают на курортный лад. Ведь когда-то так же цвели глицинии и маки, в голубом небе плыли легкие облака, безмятежно плескалось море. Было это 21 июня 1941 года.

На заставе имени Рубцова хорошо знают историю. И оружие в их руках для того, чтобы тяжелые годы не повторились.


Андрей Тарасов. На смену брату

Стрельников Петр Иванович, рядовой. Место службы — погранзастава имени Героя Советского Союза старшего лейтенанта Стрельникова. Место призыва — село Стрельникове Омской области.

Самый младший из сыновей и дочерей Агнии Андреевны и Ивана Матвеевича Стрельниковых пришел на военную службу. А что было до нее?

…Семейная фотография в толстых, бережно хранимых альбомах. Пятилетний Петя на коленях у молодого военного, старшего брата Ивана. Он счастлив, его глаза искрятся отвагой, как будто его самого, а не еще одного брага, Василия, сидящего рядом, провожают в армию. И отпускник-пограничник, подгадавший в дом к этому событию, сейчас для него самый главный человек на свете. И для Ивана маленький братишка — сердечный друг. Всю дорогу от села до райцентра он держит Петю на руках, у малыша от рассказов о границе дух захватывает, и в конце концов они договариваются: служить только в погранвойсках…

…Год 1969-й, 3 марта. Старенькая сельская школа, которую закончил и Иван. Еще не пришли газеты, но радио уже донесло тревожные известия с дальневосточной границы. В любом учебнике географии можно узнать, что сухопутная граница СССР составляет примерно 20 тысяч километров. Никто и представить не мог, что маленькая горячая точка на этой необозримой линии обожжет именно пятиклассника этой школы Петю Стрельникова и его семью… А у брата Николая в руках уже телеграмма, которую ноги отказывались нести домой. Под суровым и скорбным сообщением стояла подпись командира части полковника Леонова Демократа Владимировича, который через десять дней разделил судьбу Ивана Стрельникова, не пощадив жизни в бою с провокаторами.

В этой семье не хуже других знают, как пахнет порох. Когда по субботним дням в просмоленной бревенчатой баньке Пете доводилось тереть отцовскую спину, он с трепетом касался заросших рубцов. Однажды, собравшись с духом, решил подсчитать, сколько их. Отец помог разобраться в этой арифметике: три пулевых и девять осколочных…

В те мартовские дни у отца заныли, как свежие, раны четвертьвековой давности…

Никогда они не думали, что омское село Любчино назовут их, стрельниковской, фамилией. Лучше бы, конечно, не называли. Лучше бы Иван Иванович по-прежнему приезжал летом со службы в отпуск. Поездом от Омска до Калачинска, оттуда автобусом до райцентра Оконешникова, а там на попутке рукой подать. Лучше бы, сбросив гимнастерку, косил себе до упаду, всласть или, забирая Петьку, подавался рыбачить на соседние озера, а может, и с ружьишком на зайцев…

При таком ходе дел вполне могло выйти, что рядовой Петр Стрельников оказался бы в подчинении у майора или подполковника Ивана Ивановича Стрельникова. И тогда бы узнал, каков его брат командир. Как справедлив и строг, как бесстрашен и заботлив.

Но все это ему довелось узнать уже из рассказов старших сослуживцев, друзей брата.


* * *

В восемнадцать лет сельский парень чего только не умеет! Перед самой армией Петр Стрельников выучился шоферить. И чем ближе была повестка, тем чаще мысли его убегали туда, на берега Уссури, на заставу, во дворе которой стоит бюст старшего брата…

Разговор с военкомом был сердечным и долгим. Оказалось, что в погранвойсках с тридцать пятого года, с того дня, когда на место погибшего в бою с японскими бандитами пограничника Валентина Котельникова пришел его брат Петр, живет традиция «Брат — на смену брату». Много героических фамилий продолжало звучать на дальневосточных заставах с легендарных хасанских событий. И ни один младший братишка не подвел своего старшего.

Далеко от дома заехал Петя Стрельников. Никогда его так далеко не отпускали. К самому младшему в семье особые чувства. Чем дальше его дорога, тем печальнее взгляд матери, а раз в такое место — то и вовсе слезы. Совхозный же столяр Иван Матвеевич Стрельников бодрился, давая пример, как надо провожать сына-солдата. Петр смущался общим вниманием родни, друзей, односельчан.

С этим смущением он и переступил порог заставы. Пристальные взгляды новых друзей, сослуживцев устремились к нему. Каков ты, брат Стрельникова?

Есть люди, быстро ободряющиеся отсветом чьей бы то ни было славы, охотно выходящие на свет, показывающие себя. Петру легче спрятаться где-нибудь в тени, подальше от глаз, разбирать-собирать автомат до полного автоматизма или в гимнастическом городке накапливать мускулатуру, общаясь с брусьями и перекладиной. Так же и во многом другом. В стрельбе, в метании гранат, в марш-броске, чтении следов и многих несчитанных солдатских премудростях, которые постигаются белой корочкой пота на спине гимнастерки.

После курса молодого бойца кажется, что ты многое знаешь и умеешь. Уже есть чем удивить знакомых ребят из Оконешниковского района. Но глянешь на старослужащих и поймешь, что ты еще птенец. Видно, немало нарядов надо пройти, немало километров пробежать по участку заставы по сигналам тревоги, чтобы во всех движениях появилась такая же ловкость и уверенности чтобы так же заиграли мускулы под плотной выстиранной гимнастеркой.

Первый наряд. Это к нему готовили бойца на долгих занятиях и тренировках. Он идет той же тропой, которой его старший брат вел на службу таких же молодых пограничников, проявивших в роковую минуту отцовскую твердость… Минута молчания у памятника этим ребятам. Так будет начинаться каждый выход на охрану границы после того, как получен приказ. А дальше — сама граница, та невидимая черта, у которой по-особенному чувствуешь, что за спиной — страна, где дорог сердцу каждый стук ее поездов, каждый детский садик, каждая заводская смена и засеянная борозда на пашне…

Звание «Отличная застава» вызывает на расстоянии почтительное благоговение. А на заставе постепенно приживаешься, всматриваешься, начинаешь замечать в ее хозяевах те качества, которые в сумме дают этот результат.

В первый наряд Петра вел прапорщик Кузьмин. Старшина заставы, организатор ее замечательного хозяйства и не менее замечательных КВН. Но прежде всего — пограничник, читающий наизусть хитросплетения сопок и ручьев, кустарника и леса, готовый молниеносно и точно рассчитать «гроссмейстерские ходы» в партии любой сложности с нарушителями границы.

В казарме справа от Петра — койка ефрейтора Виктора Апанаева. Нетрудно было заметить, что времени на отдых от наряда ефрейтору выпадает меньше, чем ему, новичку. А в первом совместном дозоре младший Стрельников убедился: не зря говорят, что на заставе никого нет зорче и наблюдательней Виктора. Есть люди пятидесятипроцентной надежности. Есть стопроцентной. Виктор — «двухсотпроцентный». В дни, когда застава грипповала (живые ведь люди!), он почти без отдыха ходил из наряда в наряд, заменяя товарищей. И за день случалось пройти весь участок заставы — не один десяток сильно пересеченных километров…

Как и везде, на заставе в каждом деле есть свой «самый-самый», чей усердный солдатский труд окупился общим признанием. Лучший «политик» — Виктор Павлов, чьи вопросы, составленные для викторины «Карта мира», могут заменить детектив по напряженности и интересу. А кто лучший следопыт? Сергей Вотинцев. Прибыл на службу из Новоалтайска, притом не один, а с выученной овчаркой, не посрамившей алтайскую школу дрессировки. А вообще чемпионом заставы по этой части можно признать инструктора Сергея Калашникова. Петя побывал у него на занятиях в дрессировочном халате, путал следы, пытался уйти, но понял, насколько это бесполезно…

А кто самый веселый на заставе? Скучных нет. Но вот новогодняя стенгазета, сделанная сержантом Васей Сенниковым, уложила всех наповал весельем и остроумием. А баян Саши Юникова, земляка-омича, так нужен ребятам, что под него веселее идет даже чистка картофеля. А кто самый заботливый? Наверное, повара Юрий Рыжиков и Леша Нажалов. В любое время дня и ночи, в любой сбивающий с ног и пронизывающий насквозь буран легче на сердце, потому что знаешь: они встретят тебя из наряда, обогреют, накормят горячим ужином. А хлеб их выпечки не сравним ни с каким магазинным.

Так складывается застава — не просто подразделение погранвойск, не просто точка на границе, а особый вид дружбы, душевности, семья, где у Ивана Стрельникова много младших братьев. Этому своему дому каждый хочет сделать какой-нибудь подарок. Поэтому и доносится глубоким вечером из квартиры замполита Юрия Новикова молоточный перестук. Лейтенант в душе художник, он подарит заставе свою чеканку по металлу…

Если спросить Петра Стрельникова, каким был самый трудный момент его службы, он, наверное, многое припомнит. Как колючий буран высекает из глаз слезу, а их нельзя ни сомкнуть, ни спрятать, надо смотреть и смотреть… Как наливаются чугуном ноги на километрах подъемов и спусков, а убавить скорость и передохнуть хотя бы на бегу нельзя… Как тягостно бывает «катапультироваться» из только что нагретой постели в холодную слякоть ночи… Но тут же он подумает, что у других это было гораздо чаще, чем у него, и тяжелее, и опаснее. И, наверно, скажет: «У меня еще трудностей не было. Вот у ребят…»

А какой момент был самым волнующим?

Вот какой. Комсомольская конференция Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа. Петя Стрельников избран ее делегатом.

Начинается заседание. Начальник войск округа выходит к трибуне, просит Петра подойти к нему. В руках у генерала автомат. Самый обычный, с каким пограничники выходят на охрану границы. Но на прикладе — пластинка с гравировкой: «С автоматом № 4519 нес службу по охране государственной границы СССР И. И. Стрельников». Так что, выходит, не просто автомат, а почетное оружие, которое может быть доверено только лучшему воину…

Петр почувствовал, как горячий комок подкатил к горлу. Едва справившись с волнением, он прижался губами к вороненой стали. Потом поднял голову, глянул в зал:

— Клянусь служить Родине так же беззаветно, как служил мой старший брат. Буду так же крепко держать в руках этот автомат, как держал его Иван Стрельников.

Пограничная традиция «Брат на смену брату» продолжается.

Старший лейтенант Иван Иванович Стрельников будет знаком вновь приходящим на заставу имени Стрельникова по портретам и бронзовым бюстам своей командирской поры. Волевое лицо, сжатые в нитку губы, прямой и непреклонный взгляд. Но ведь и ему когда-то впервые довелось взять в руки нехитрое стрелковое оружие. И он был худеньким и любознательным деревенским пареньком, впервые покинувшим отчий дом, впервые призванным охранять страну. Впервые… Но страна возлагала на его плечи все больший груз ответственности и долга. Он держал этот груз все надежней и выдержал наконец то, что оказывается по плечу только настоящему Герою.


Яков Шестопал. Пограничные будни

С начальником заставы лейтенантом Владимиром Морозовым, награжденным знаками «Отличник погранвойск» I и II степени, я познакомился на Всеармейском совещании отличников боевой и политической подготовки в Москве. Приглянулся мне лейтенант. Собирая материал, присматриваясь к нему, я все думал, как лучше написать об этом передовом офицере. А потом решил просто записать его рассказ. В нем весь Морозов — офицер, всего себя отдающий службе, мечтатель и реалист, воспитатель, солдат, психолог и немного философ, человек, отлично знающий свое дело, гордящийся успехами подчиненных и одновременно скромный, дорожащий традициями старших и ищущий новых путей в ратном труде.


* * *

— Люблю ли свою профессию? Очень даже люблю. Хотя покривлю душой, если скажу, будто с детства мечтал стать пограничником. Книг о них прочитал много, фильмы смотрел, но чтобы самому податься в пожизненную службу на границу, и в мыслях не было. Не хочу никакого украшения биографии. Но горжусь, что сейчас я офицер, погоны с зеленым просветом ношу, в двадцать четыре года стал начальником заставы.

Думаете, разлад между идеалом и действительностью? Ничуть! Любовь к нашей нелегкой, но очень ответственной службе идет, если хотите, через познание ее. Чем глубже окунаешься в работу, тем больше узнаешь тонкости дела. И трудности легче переносятся. Раньше, до службы, мне хотелось быть следователем. Еще точнее — следователем, который шпионов разоблачает, диверсантов, ведет словесную дуэль с противником, ищет доказательства, чтобы раскрыть подлые замыслы врага. А вот попал на границу и понял: мне она по душе, на всю жизнь. Ведь моя теперешняя служба, по сути, смежная с той, к которой стремился. Так что, можно сказать, мой жизненный идеал осуществился на практике самым наилучшим образом. И спасибо товарищам из Ярославского военкомата, которые показали мне верную дорожку к воплощению юношеской мечты. Это не очень высокопарно звучит? Нет? А иначе и не может звучать — слово «мечта» само по себе высокое.

Поступил на работу автослесарем в учебно-авиационный центр ДОСААФ. И, знаете, не жалею. Это был опыт, который мне и теперь добрую службу служит.

Родители не отговаривали, хотя у самих служба мирная. Отец, Геннадий Дмитриевич, — инженер по капитальному строительству, мать, Руфина Павловна, — зоотехник. И в семье, где кроме меня еще четверо (трое — школьники, сестра работает обувщиком на фабрике), никаких таких особых профессий не водится.

Отец, однако, счел необходимым поговорить со мной с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной.

«Послушай, сынок, — сказал он, — я твоему выбору не перечу, да и мать тоже. На дороге стоять не будем, коль пограничная служба тебе по душе. Только, сдается мне, мало ты знаешь об этой дороге. Так что лишний разок взвесить все не помешает. Я вот воевал, долг свой перед народом и Родиной выполнил честно. А ты такую профессию выбрал, что вроде как всю жизнь на войне будешь. Всегда в тревогах, всегда в опасности. Вот я и хочу тебя напрямик спросить: выдюжишь, характера хватит? Да ты не перебивай, не перебивай, дослушай. Ведь в армии тоже служба — не на койке валяться. Особенно, если в кадры идешь. А только погранслужба потяжельше. Она, если хочешь, особого геройства требует, ежедневного, ежечасного напряжения всех физических и моральных сил. Говоришь, все продумал? Что ж, на том и порешим. Я в тебя, сынок, верю. Думаю, не посрамишь отца, ветерана двух войн. И мой тебе совет: начинай в полную силу заниматься делом с первых дней службы. В твоем деле нет места раскачке».

Отец был прав. Я это уяснил сразу, как только начал учебу, и советом его не пренебрег. Старался набраться как можно больше знаний, опыта.

Рассказать про училище? Тут можно сказать одним словом — учился. Все, что требовалось, делал, как говорится, с полной выкладкой и в охотку. Нравилось все, чему учили. А когда нравится, то работа идет весело. Преподаватели — бывалые офицеры, люди, прошедшие высочайшую школу пограничной службы. Каждый из них — это герой рассказа, повести, фильма. Они щедро делились с нами, курсантами, своим богатым теоретическим и практическим опытом. Я понимал: чтобы проложить первую борозду в будущую жизнь, требуется полная отдача сил. Сами понимаете: от глубины и качества вспашки зависит урожай. Пусть вас это сравнение не удивляет — мать у меня к сельскому хозяйству прямое отношение имеет. Вроде бы наследственность. Как от отца могла перейти тяга к военной специальности — ведь мой отец сперва летал и только после двух ранений техником на земле остался. Уже не мог без авиации. Хоть без крыльев, но рядом с ними. Награды имеет. Да и сейчас он к небу поближе норовит. Не зря же в учебно-авиационном центре ДОСААФ трудится.

Ну, а самый памятный день в училище — это когда меня кандидатом в члены партии принимали. Очень я волновался, хотя у меня было все в порядке — и с комсомольской работой, и во взаимоотношениях с товарищами. Почему-то больше всего боялся, что не смогу ответить на какой-нибудь вопрос. Потом, много позже, понял: не в вопросах дело. В такой торжественный, самый важный в жизни момент человек свою особую ответственность начинает осознавать. Теперь ты коммунист, теперь с тебя больший спрос. А льгот никаких. Кроме одной — быть впереди при любых обстоятельствах, при любых трудностях. Даже если у простого смертного уже и силы иссякли, у коммуниста их должно хватить.

Вот вы спрашиваете, какой день на заставе был для меня самый трудный? Одного такого самого-самого трудного дня назвать не могу. Было их достаточно. Да вот хотя бы приезд на заставу, первый приезд в качестве замполита. Всю дорогу волновался. Как встретят, как служба пойдет, какими окажутся взаимоотношения? Поймите мое состояние: зеленый еще лейтенант, застава по всяким там географическим, климатическим и прочим условиям не из легких. Самочувствие — не из лучших.

Встретил меня начальник заставы старший лейтенант Василий Вахренев. Ночью это было. И сразу в дело окунул — вдоль контрольно-следовой полосы провез, как бы говоря этим: принимайте, товарищ лейтенант, дела. Принимайте с ходу, без раскачки, на нее и времени-то нет. А впридачу — тревога! На КСП обнаружен след. Ну и ночка была! Местность незнакомая, пески. Преследование трудное. Нагрузка физическая такая, что едва дышал. К тому же пришлось неожиданно принять на себя командование. По вводной вы уже, наверно, догадались, что тревога была учебной. Но все равно — никаких скидок.

Представили меня личному составу позже, на боевом расчете. А он, этот личный состав, очень уж разноликий. Есть веселые и хмурые, трудяги и с ленцой, хитрые и наивные, податливые и ничем не пробиваемые, контактные и вовсе неконтактные. И все с любопытством поглядывают: а ну, какой ты есть замполит, как службу знаешь, как разбираешься в людях?..

Был на заставе рядовой Владимир… Впрочем, фамилии не надо. Ну и парень! Грамотный, правда, но разболтанный донельзя, пассивный какой-то, как по украинской пословице «всэ бэри, мэнэ лышы». Форму одежды и то умудрялся не соблюдать. Критиковал его, но с него как с гуся вода. Как-то в беседе сказал ему, что наша застава — одна из первых, старейших застав страны. «Историю ее хоть знаешь?» Кивает. «На виду она. Показатели у нас хорошие. Только ты вот картину портишь». Молчит. Ну, думаю, вроде пропяло. А он опять за свое. Поверите, очень он волновал меня. Как к нему ключик подобрать?

Только вот пригляделся внимательнее и ахнул от неожиданности. Надо ж было этого ключика не разглядеть, когда он тут, рядом, лежал, можно сказать, перед глазами. Очень любил Володя мать, она без отца его растила. Он ей чуть ли не ежедневно писал, чтобы, значит, не волновалась. Берег. Тем более что причин для волнений достаточно. Застава от ближайшего населенного пункта в нескольких десятках километров. Вода привозная, и расходовать ее надо бережно. Местность песчано-пустынная, вокруг один саксаул. Зима вроде мягкая, без снега, но бывает и мороз градусов двадцать. С марта по май сплошная мокреть, дожди хлещут. Летом, соответственно, жарища. Из этого и делайте вывод об особенностях нашего быта. Есть у матери основание за сына переживать? Есть.

Ну, значит, подсел я к Володе, когда он адрес свой на конверте писал, и так невинно спрашиваю: «Матери пишешь?» — «Угу». — «Про геройскую службу свою? Или подробности опускаются? Например, как вчера на стрельбище мимо мишени пулял. Сам матери о своих «успехах» сообщишь?» Он зарделся весь, потом говорит: «Я вам ведь дал слово, товарищ лейтенант. Все будет по службе хорошо». — «Ладно, — говорю. — Поверю еще разок».

Знаете, сдержал Володя свое слово. Мы его потом и в комсомол приняли, и в пример за активность ставили. Парень вообще оказался мастером на все руки: и слесарил, и столярничал, и штукатурил. Многое сумел для быта заставы сделать. И тут мы матери написали. Поблагодарил я ее за хорошую службу сына. Мы, кстати, такую форму общественной и воспитательной работы, как переписка с родителями, с предприятиями и колхозами, где до службы трудились наши подчиненные, довольно результативно используем. Особенно родительские наказы, наказы трудовых коллективов. Они у нас на специальных стендах вывешиваются. А потом глядим, кто и как эти наказы выполняет. И сообщаем на прежнее место работы и родителям. Главное воины понимают: наказы — это слова от сердца тех, кто ждет дома или на работе. Значит, обязан трудиться на совесть, честно выполнять солдатский труд. Это — наши живые нити, что ли…

Недолго пробыл я в замполитах. Только, можно сказать, вошел в курс дела, точнее, во вкус дела, как уехал наш начальник заставы Василий Николаевич Вахренев на учебу. И буквально тут же вызывают меня к начальству: «Так, мол, и так, товарищ Морозов, есть мнение, что можно назначить вас на место Василия Николаевича, хотя вы и молодой офицер. Так что принимайте дела и желаем успеха. В случае чего поможем. Вопросы есть? Возражения есть?»

Вопросы, может, у меня и были бы, будь я заранее предупрежден, но тогда ни один путный в голову не приходил. А возражения… Какие могут быть возражения у офицера-пограничника? Воинский закон требует подчинения, тем более, что не имелось у меня причин, так сказать, для самоотвода. Службу вроде знал, особенности заставы и личного состава — тоже. Был на ступеньку ниже, теперь получал повышение. Значит, доверяли, верили. Да и я, признаться, в силы свои верил.

Короче, вернулся я к себе начальником заставы. Поздравили меня сослуживцы, почувствовал сразу — от души порадовались, и взялся за дело.

А дело, сами понимаете, у нас серьезное — граница. Тут многое от командира зависит. Особенно в таком подразделении, как наше. Начальник заставы занимает в таком воинском коллективе особое место. С одной стороны, он последовательно и твердо проводит в жизнь принципы единоначалия, а с другой — как бы служит тем стержнем, вокруг которого складываются как официальные, так и неофициальные отношения. И тут важно не оказаться в роли этакого простого созерцателя происходящих в коллективе процессов, а постоянно изучать и направлять их. Словом, надо уметь наладить прямые и обратные связи от тебя к личному составу, а от него — к тебе.

Не могу сказать, что уже все постиг, всему научился, что все удается с первого захода. Да и невозможно это. Настоящий специалист в своей области всю жизнь учится, всю жизнь в чем-то сомневается, как лучше обучить подчиненных, как с меньшими потерями времени достичь больших результатов.

Я ведь о времени не зря заговорил. Сейчас граница наша оснащена современнейшей техникой. Освоить ее непросто, а сроки воинской службы у солдат относительно коротки. Вот тут-то и стоит перед командиром задача так построить обучение, чтобы зря не терять ни одной минуты. У нас на заставе крепкий состав младших командиров, и мы сумели неплохо наладить процесс изучения техники и овладения ею.

Однако этого мало. Надо научить людей не только укладываться в существующие нормативы времени, но и перекрывать их. Нарушитель — он не так прост. Его вышколили будь здоров. Он порой в минуту умеет совершить столько действий, сколько их совершает обычный, нетренированный человек за целых десять минут. Следовательно, мы, пограничники, должны противопоставлять такому нарушителю наши сверхбыстроту реакции, сверхумение мгновенно принять верное решение. Действительно ведь: какой толк от того, что сигнальный прибор подал соответствующий сигнал, а на него на заставе среагировали с опозданием и время оказалось упущенным?

Ясное дело, нельзя получить от техники максимальной отдачи, полностью использовать ее возможности, если у эксплуатирующих ее людей не хватает умения и практических навыков. Все это достигается четкой организацией каждого занятия на заставе, созданием на нем обстановки, близкой к реальной действительности. Так в упорной, каждодневной тренировке, в мужестве будней достигается мастерство. Такая уж у солдата работа. Без послаблений, без скидок на объективные и субъективные факторы. Иной раз и хотелось бы пойти на упрощение, ослабить напряжение, дать поблажку, но нельзя. Люди, привыкающие к недогрузкам в учебе, оказываются бессильными в настоящем деле, где бывают и перегрузки. Впрочем, это я уже излагаю своими словами суворовское «тяжело в учении — легко в бою».

Я уже говорил о наших исключительных условиях. Они порождают всевозможные проблемы: морально-этического, психологического, если хотите, демографического плана. Мы, небольшой воинский коллектив, — на пятачке, а вокруг — пески, одни и те же лица и одна и та же ответственность за покой границы. Тут без совместимости не обойтись. Малейшее отклонение от нее немедленно может вызвать сомнение в товарище: не подведет ли?..

А кто этой совместимостью заниматься обязан? В первую очередь ты, начальник заставы. Затем офицеры и младшие командиры. И смотреть, смотреть в оба. Товарищество, взаимовыручка, верность, столь необходимые для любой заставы, на такой, как наша, необходимы вдвойне. Есть над чем поработать? Есть!

Или взять, скажем, вопрос о мужестве. Каждый советский человек привык ассоциировать это слово со словом «пограничник». Так это годами повелось, и так это есть на самом деле. И принято, говоря о мужестве пограничников, обязательно связывать его с нарушениями границы, стрельбой, погоней. Но для нас мужество проявляет и тот, кто безупречно изо дня в день выполняет свои обязанности.

Разве не требуется мужество, чтобы в липкую жару обойтись только тем количеством фляг с водой, которое выделено? Ведь именно при ограничениях больше всего и хочется пить. Так уж устроен человек, такова уж сила психологического воздействия нормы. Ну, а если ты окажешься в такой обстановке, когда нет воды? Что делать? Проявлять волю, характер, выполнять боевую задачу так, как требует обстановка. Это ли не мужество?

Наша застава два года назад завоевала, а затем и подтвердила звание отличного подразделения. Почти весь личный состав — отличники боевой и политической подготовки. А такими воинами, как сержанты В. Афанасьев, М. Богуславский, рядовые М. Синяговский, П. Базык, и другими мы вправе гордиться. Они пример безупречного несения службы.

Личный состав у нас в основном комсомольский. Парторганизация немногочисленна, но боевита. Сообща решаем важнейшие вопросы — по-деловому и принципиально. Каждый коммунист — пример для молодых солдат. Пример в службе, в быту. Верность долгу, неуспокоенность достигнутым — вот, пожалуй, главные черты наших коммунистов. Застава, как вы знаете, отличная. Значит ли это, что мы достигли предела, что нет больше резервов совершенствования? Конечно же нет! Мы решили так — еще овладеть смежными профессиями, чтобы достичь максимальной взаимозаменяемости, повысить классность. И мы это достигаем. Многие воины заставы умеют обращаться со всеми видами техники и оружия. Младшие командиры с огромным терпением и настойчивостью обучают своих подчиненных грамотно обращаться с техникой, умению маневрировать ею, овладевать смежными специальностями, повышать классность. И вы знаете, на глазах вступает в силу естественная закономерность: если солдат знает оружие или технику до малейшего винтика, если знает не только «от» и «до», но и умеет в случае нужды поработать с аппаратурой товарища, заменить его, он чувствует себя увереннее, сильнее. Ему, как говорится, «сам черт не страшен». Тут даже трудно переоценить психологическое значение этого фактора, — сила воина будто удесятеряется, причем сила, заключенная в знаниях и в бескорыстной, товарищеской взаимопомощи. У такого воина никогда не возникают сомнения в возможности выполнить самую трудную задачу, преодолеть самое вроде бы неодолимое препятствие.

Немаловажен в нашей жизни на заставе и такой фактор, как развлечения. Без них молодому человеку никак нельзя. Значит, самим себя развлекать надо. Как? Ясно, искать свои таланты, развивать самодеятельность, находить наиболее подходящие ее формы. Иногда приходится преодолевать смущение — не каждый рискнет выступить на людях. Здесь главное — найти запевалу, организатора, чтобы коллектив сколотил, такого, как сержант Владимир Афанасьев, отличный командир отделения неплохой баянист, гитарист и вообще руководитель самодеятельности. Подобрал других «артистов» — солдаты Анатолий Тарасенко, Михаил Синяговский, ефрейтор Александр Ефременко, сержант Михаил Богуславский. Так что есть у нас свои певцы, музыканты, чтецы, танцоры. Досуг интересный, увлекательный обеспечен. Когда приезжают к нам по шефской линии ученики школы № 2 имени Николая Островского или бывшие ветераны заставы, наш самодеятельный коллектив дает интересный концерт. К нему присоединяются гости. Очень получается хорошо!

Ну, что еще рассказать? Несем службу — и все. Никаких приключенческих историй, никаких захватывающих эпизодов. Ежедневная, ежечасная пограничная служба. Словом, пограничные будни.


Виктор Степанов. На краю земли советской


ПИСЬМА С ГРАНИЦЫ

Эти письма я пишу на заставе, у приоткрытого окна, в которое вместе со светом солнечного дня врываются неугомонные птичьи голоса. Остальные окна казармы зашторены — позаботился дежурный, чтобы поберечь сон тех, кто всю ночь провел на границе. Какие снятся солдатам сны? «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Другой ряд кроватей тщательно заправлен — на смену вернувшимся нарядам на посты заступили новые. Граница не может остаться без часовых ни на час, ни на минуту.

Я пишу эти письма как бы в ответ на те, что накануне показал мне замполит. Вот строки из них:

«Уважаемый товарищ командир! Пишут вам родители Федотова Геннадия. Мы гордимся, что наш сын проходит службу в пограничных войсках. Геннадию и его друзьям мы желаем верно и преданно служить Родине, зорко охранять ее рубежи».

А вот еще письмо.

«Дорогие товарищи! Наш сын Владимир Копик в колхозе работал хорошо и ставился в пример другим. Надеемся, что и на границе он не подведет, будет служить честно, добросовестно и вам будет легко передать ему все пограничные навыки».

Пишут родители, пишут старшие братья, пишут друзья.

Это пишет своим часовым Родина. Сколько же таких весточек с выражением признательности, гордости и надежды получат солдаты границы! Через тысячи километров — до исхлестанных ветром сосен Балтики, до ледяных скал Заполярья, до вулканов Камчатки, до жгучих песков Средней Азии, до цветущих долин Черноморья — до самых далеких застав донесутся сердечные, напутственные слова.

И солдаты отвечают на них отличной службой. Граница и сегодня остается границей, тем каналом, через который наши враги пытаются забрасывать свою агентуру, осуществлять провокации. Дни и ночи тревог… Но: «Стой, кто идет?» На дозорных тропах, проторенных отцами и дедами, — их сыновья и внуки. Как живут они, как несут свою трудную службу? Об этом письма.


1. Высшее звание

Приглушенно, словно опасался, что его могут подслушать нависшие над заставой горы, лейтенант Истягин назвал пропуск, напомнив уже, казалось бы, выученные наизусть обязанности. При этом карие замполитовские глаза подернулись холодком, как будто лейтенант стряхнул с себя нечто такое, что в обычные часы дружески сближало его с солдатами. И, соприкоснувшись с этим взглядом, Сергей непроизвольно выпрямился, подтянулся, ощутив мгновенную перемену и в стоявших сбоку товарищах.

В общем, все повторялось. Они привычно подошли к кирпичной стене, не глядя, на ощупь достали из подсумков магазины и почти одновременным, прозвучавшим слитно тройным щелчком зарядили автоматы. После этого, тоже уже отработанным шагом, приблизились к месту, от которого, собственно, и начинался наряд. Здесь, подчиняясь какой-то внутренней, отданной каждым самому себе команде, они повернулись направо и замерли перед каменным, словно пробивавшимся живым взглядом из своей неподвижности, пограничником. Геройски погибший много лет назад в схватке с лазутчиками, он отдавал теперь им свой безмолвный приказ, приказ на мужество и отвагу. Они молча постояли и знакомой тропой зашагали к границе.

Все повторялось — до каждого шага, до каждого поворота и каждой команды, но никогда еще за все дни службы Сергей не испытывал такого окрыляющего чувства новизны. Осторожнее, чем обычно, он поправил на плече ремень автомата — не хотелось помять под плащом новенькую, желто-золотистую, только что прилаженную на погон нашивку. Сергей удостоился очередного воинского звания совсем недавно, ухо еще только привыкало к радостно-восклицательному: «Товарищ ефрейтор!» Неделю назад он не выдержал — сфотографировался и послал фотокарточки по самым заветным адресам: одну домой, родителям, а другую… Но это уже была его «военная» тайна.

Сейчас, ощупывая в кармашке ответное письмо от отца, которое получил перед самым заступлением в наряд и еще не успел прочитать, Сергей подумал о том, что возгордился, пожалуй, слишком опрометчиво. Не старшина и даже не сержант. Нет-нет, дело было совсем не в «лычке»: впервые в жизни Сергей Гридин шел на охрану границы старшим пограничного наряда.

Где-то в родной школе учительская указка, быть может, в эту минуту ползла по географической карте, повторяя извилистость красной, как бы отороченной тонкими алыми лучами черты. Сергей никогда не задумывался, почему граница красная. А подумав, понял: в ней цвет наших знамен и цвет крови. Но когда он сам сидел за партой (как недавно еще это было!), ему и в голову не могло прийти, что однажды в том микроскопически выглядевшем на карте месте, в урочный, назначенный приказом начальника заставы час встанет часовым границы именно он, Сергей Гридин, выпускник средней школы № 3 города Георгиевска, затем токарь на заводе, а ныне солдат, точнее ефрейтор, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения.

Если бы существовала оптика, способная увеличить, оживить изображенное на карте в миллионы раз, то и учитель географии, и его ученики увидели бы высокие горы в буйных зарослях орешника, в чинарах, чудом зацепившихся корнями над пропастью, в олеандрах… В этих первозданных, как на необитаемом острове, субтропиках глаз выхватывал и приметы трудолюбивых человеческих рук — в курчавых, тщательно подстриженных кустарниках чая, в любовно взрыхленной почве вокруг деревьев, на зацветающих ветвях которых зажгутся оранжевые, напитанные солнцем плоды. Этому гудящему пчелиным гудом цветению, как и домам, настороженно стоявшим то тут, то там по-над долинами, нужна была тишина, и эту тишину шел охранять ефрейтор Сергей Гридин.

Свою границу, а вернее, свой участок государственной границы Сергей знал до каждого метра, до каждой пяди. Удивительнее всего было то, что увиденное впервые внешне оказалось поразительно знакомым, словно он когда-то уже ходил по этой тропе вместе с легендарным Карацупой и его верным Ингусом, словно отсюда, с этого взгорка, побежали они однажды за диверсантами.

Книжные строки когда-то запали в память, зажгли мальчишеское любопытство — и только. Сергей и не думал, что они станут его жизнью, до тех пор, пока в первом своем наряде на посту наблюдения не увидел с вышки настоящую границу — в горделивом свечении красно-зеленых столбов, как бы тоже стоящих в дозоре, в нескончаемой, расчесанной граблями грядке контрольно-следовой полосы, не терпящей даже звериного следа.

За полтора года службы глаза Сергея вобрали в себя и каким-то чудодейственным, неизвестным науке способом запечатлели каждый кустик, каждую крышу и каждое окно на «той» стороне. Опасность на границе таил даже обычный зеленый лист, нечаянно слетевший с дерева в безветренную погоду. Так же как за сонным вскриком ночной птицы, за еле слышным треском ветки, заглушаемым резвым шумом горной речки, так и за безмолвием южной, слепящей густой темнотой ночи самый первый его старший наряда Василий Кокарев учил ощущать, улавливать тревогу. И еще он учил просто ходить, ходить по дозорной тропе, которая то обрывалась, то почти отвесно поднималась вверх, знаменитыми — их потом долго вспоминают служившие в горах пограничники — «ступеньками», вырытыми в земле, выдолбленными в скалах, теми самыми «ступеньками», крутые шаги по которым гулко отдаются в висках, тисками стискивают горло, пока в непроглядной, так и хочется сказать непролазной, темноте ноги сами не привыкнут их нащупывать. Кто-то из москвичей подсчитал: пройти эти «ступеньки» все равно что подняться пешком по четырем эскалаторам подряд.

Сергей замедлил шаг, выравнивая дыхание, — сейчас, за Безымянной высотой, начинался его участок. Странно, сколько ни ходил по этой тропе часовым границы, а никогда не задумывался — ведь кто-то ее проторил? Кто-то начинал ее первый? Не тот ли парень — в буденовке, в старенькой гимнастерке и обмотках, чью фотографию он видел в музее отряда?

Значит, это ему на смену и совсем уже ближайшим своим предшественникам: Виктору Беляеву и Ивану Завьялову, Генриху Бигваве и Василию Грабу, задержавшим нарушителей вот у этой самой Безымянной высоты, шел со своим нарядом ефрейтор Сергей Гридин. Последний же случай задержания был уже, как говорится, на собственном пограничном его «веку». Вот на этой тропе, карабкаясь по круче, настигал нарушителя Станислав Страпаца, вон на той вышке взял на изготовку автомат Владимир Карпенко, чтобы в случае чего отсечь лазутчику обратный путь, вон там Станислав крикнул: «Стой! Руки вверх!» Нарушитель было рванулся вперед, но на его пути встал ефрейтор Алексей Филенюк. Между прочим, и Станислав, и Алексей были тоже старшими нарядов. Сейчас старшим шел Сергей, и никто не гарантировал спокойной ночи.

И как только на Безымянной высоте ноги сами нащупали «ступеньки», с которых начинался вверенный ему под охрану участок государственной границы, Сергей сразу отбросил отвлекавшие от службы мысли. С этой минуты он как бы попал под особое напряжение, под то высокое напряжение границы, которое делает человека собранным, четким и чутким, заставляя забыть о себе.

Он поставил своим младшим наряда «задачу на движение»: наблюдать вперед и назад за тропой, в сторону границы, за сопредельной стороной, за подступами к системе, за «воздухом» и за сигналами. Видя по насторожившимся глазам, что его поняли, спустился чуть вниз к разграфленной на мелкие линеечки контрольно-следовой полосе, чтобы проверить, убедиться, не успел ли задеть ее чей-нибудь след.

Полоса была чистой и нетронутой, вся в ровных, излучающих настороженное спокойствие извивах, оставленных граблями; солнечные блики мирно играли, перемещались на ней; солнце катилось к закату, чтобы через каких-нибудь полчаса неожиданно, как это бывает только в здешних краях, расплавиться на кромке моря.

Однако настороженный, не желающий верить этой идиллии слух подсказал другое. Что-то постороннее, чуждое мирным звукам, вплелось в тишину, будто кто-то наблюдал за Сергеем из кустов за речкой. Сергей обернулся и увидел на том берегу открыто выступившего из кустов чужого солдата в ядовито-зеленой куртке, в брюках, заправленных в ботинки, и в шапочке, очень похожей на каскетку.

Сколько раз вот так, с берега на берег, обменивались любопытствующими взглядами. Но этот — сразу было заметно — проявлял какой-то особенный интерес, и не успел Сергей понять, разобраться, чем он, собственно, вызван, как подсознательно сжалось, замерло сердце: солдат на том берегу прицельно наводил на него автомат. Да, он целился в Сергея, и не просто целился, а словно выбирал точку неуязвимее — ствол осмысленно качнулся из стороны в сторону, чуть-чуть задрался вверх, примерно на уровень Сергеева лба и начал медленно клониться вниз…

Рука сама натянула ремень автомата, чтобы сдернуть его с плеча, но Сергей тут же переборол это секундное желание.

«Спокойствие… В таких случаях прежде всего — спокойствие».

Черный зрачок леденяще смотрел с того берега. Неужели выстрелит?

Сергей выпрямился и повернулся к черному зрачку липом.

Где-то он читал, кто-то ему рассказывал, что под нацеленным в тебя стволом человеческая жизнь спрессовывается в секунды. Мгновенная вспышка памяти, вместившая жизнь…

Что могло в эти секунды озарить его память? Родной десятый класс, где с третьей парты — таким остался на фотокарточке — оглядывается назад, в невозвратимое уже детство Жора Крючков? Прощальный школьный бал на площади Победы в Георгиевске и зеленое, просторное лето как продолжение этого выпускного праздника с непередаваемым чувством свободы и неизвестности завтрашнего дня? Как будто это лето было последним в жизни — если не выберешь путь, все двери захлопнутся за тобой…

Ничего не успел, ничего — в девятнадцать неполных лет.

Ах, да, это дед, Дмитрий Алексеевич, рассказывал о жизнях, которые спрессовывались в секунды там, на Днепре, когда, зацепившись за берег, артиллеристы с последними снарядами стояли против танков. За тот смертный бой присвоили деду Героя Советского Союза. И много лет спустя в девятом классе Сергей даже написал сочинение об этом бое, о собственном деде — «Герои рядом с вами»… Узнал ли себя Дмитрий Алексеевич? Вряд ли… Что мог сказать о войне мальчишка, который родился через двенадцать лет после Победы? Почему же сейчас под сверлящим зрачком автомата эта узенькая, пляшущая в тесных берегах речушка вдруг словно разлилась в необъятный, отливающий вороненой рябью Днепр? И теперь уже он, Сергей, стоял на днепровском плесе, взорванном грохотом ближнего боя… Так вот что такое — Родина за спиной!

Черный зрачок покачнулся снизу вверх, и с того берега послышалось что-то похожее на смешок. «Пиф-паф…» — выкрикнул солдат, еще поводил-поводил автоматом и опять слился с кустами.

Сколько прошло времени? Его «младшие» не успели пройти и двадцати шагов. «У них свои задачи, — подумал Сергей, успокаиваясь. — А свою я выполнил сам».

Сумерки сползли с гор, наполнили долину, Сергей попробовал фонарь — наряд только еще начинался. Пройдя участок от высоты Безымянной по всей его тропе и по всем его «ступенькам», он подключился к проводам и доложил на заставу о том, что все в порядке.

…Наряд вернулся на заставу за полночь. Застава бодрствовала — свет горел в комнате дежурного, в столовой. Сергей до сих пор не мог привыкнуть к тому, что повара здесь работали круглые сутки — по двенадцать часов. Сменившиеся и заступающие наряды приходилось кормить даже ночью. Наряду Сергея полагался сейчас завтрак.

Из кухни выглянул Виктор Лопатин:

— Погорячей?

— Погорячей, — попросил Сергей и вспомнил письмо отца, Николая Дмитриевича Гридина, председателя колхоза «Советская Россия»:

«Здравствуй, сынок! Сегодня мы получили твое письмо и фотографию. Сережа, от души поздравляем тебя с получением кандидатской карточки и высочайшим воинским званием ефрейтора. Нет, сынок, я не шучу — в армии почетно получить звание «Лучший солдат», это значит — делами оно заслужено, пониманием долга перед Родиной. В общем, ты понимаешь теперь, что такое солдатский труд. Я думаю, что из армии ты придешь домой человеком партии, армия сможет достаточно оценить и испытать твой кандидатский стаж…»


2. Выбор судьбы

Солдаты приходят и уходят, а командиры остаются. Сергея Гридина на его тревожной тропе сменят только осенью, а его друзья — «однополчане» старший сержант Сергей Ларченко и младший сержант Виктор Лопатин уже присматривают чемоданы. Зеленый, под цвет фуражек, май вот-вот вручит им долгожданные, желанные проездные до дому, до хаты. Да и то как сказать — желанные. Все вроде бы торопил, отсчитывал денечки, а вышел за ворота заставы к нетерпеливой машине, оглянулся назад — и ком к горлу, давят крючки кителя, душат невозможно, и глаза щиплет. Стоят ребята совсем не по-военному, кого как застала минута прощания, и командир, совсем домашний, вроде старшего брата, непривычно растроганный. Глянешь на эти лица, до каждой веснушки знакомые, и полоснет по сердцу: а ведь оставляешь дом, родной дом, черт побери, и никогда это уже не вернется — ни согретая дыханием ночная казарма, ни тревога, пружиной подбросившая тебя на кровати, ни тропа вдоль сторожкой и тягостной, как перед выстрелом, тишины, ни песня под грустные вздохи баяна — ничто, и где-то уже вдали на крутом перевале седеющих лет вдруг поймешь, что, кроме вот этих ребят в военных фуражках, не было у тебя и нет друзей бескорыстней и преданней.

Так что солдаты приходят, а те, что уехали, частицу тебя с собой увезли. Смотришь — перед тобой новые, незнакомые лица — теперь и для этих не скупись, каждый день сполна раздавай себя. Потом и они уедут, а ты все вроде бы дома… А в общем, так оно и есть…

Через плечо лейтенанта Истягина, с которым мы философствуем на эту тему, притулившись на лавочке под редко накрапывающим дождичком, я смотрю на дом, прозванный здесь офицерским, — чистенький, одноэтажный, с наличниками, с крылечком. Окна одной его половины глядятся по-холостяцки пусто и уныло, зато других заметно коснулась женская рука, как бы осветив их изнутри семейным уютом: занавески, цветы. Странно и непривычно видеть здесь эти приметы иной, «штатской» жизни в соседстве с домом, оглашенным топаньем сапог, резкими голосами команд, лязганьем ружейного металла. Но это жизнь. И окна, так доверчиво, открыто смотрящие в казарменный двор, — окна квартиры начальника заставы старшего лейтенанта Косовца. Да, что поделаешь — вот так рядом с военной — иная жизнь, которая мелькнула мимо серых шеренг ярким цветастым платьем: куда-то заторопилась по своим делам жена Косовца Нина Петровна. Эта жизнь сползла по порожкам крылечка резвой кудрявой Иринкой и затопотала еще неверными ножками по плацу, на котором вместо «классиков» начертаны линии строя. Тут-то Иринку и подхватил, поднял на руки Вячеслав Истягип. А папа ее не появлялся дома уже почти сутки, хотя дом от места его службы — в каких-то двадцати шагах.

У Вячеслава сегодня выходной, и эта пауза в недельной служебной круговерти выражена даже внешне — он с утра в синем тренировочном костюме, как бы дал плечам отдохнуть от погон, и сидит уже рядом не замполит лейтенант Истягин, а щуплый, но крепкий парнишка, которому сейчас махнуть бы куда-нибудь на электричке с веселой гитарной компанией, а то и просто руки в брюки постоять с друзьями во дворе…

Тишина сегодня, тишина, но нет-нет, а стрельнет Вячеслав глазами в казарму — там за окном к телефону качнулась тень дежурного, кто-то о чем-то спросил, кто-то о чем-то доложил. Неспокойное окно. А на окнах квартиры Вячеслава — что там говорить! — нет пока на его окнах веселых, радующих глаз занавесок.

— Вот окрепнут тылы, — вздыхает Вячеслав, имея в виду: «Вот приедет жена, которая в Оренбурге заканчивает мединститут». — А там, глядишь, и прапорщик женится… А что? Целый военно-семейный совет!

Вячеслав умолкает — кому непонятно, как важно, чтобы рядом с казарменным веселил занавесками этот единственный дом! — и вроде бы засомневался лейтенант: приедет — не приедет Валя…

И теперь уже я рассказываю Вячеславу о доме, в котором гостил два дня назад, — вон там, за горами за долами, отсюда и не видать.

— Знаю, — соглашается Вячеслав. — И начальника заставы знаю — старший лейтенант Тамаз Бабаян, боевая семья…

И правда, их роднит одна и та же граница, один и тот же отряд. И если долго-долго от домика, который ждет Валентину, жену Вячеслава, идти вдоль границы — через речки и ручьи, через леса, по которым порой шастают и медведи, через пропасти и кручи, на которых любят выть шакалы, — то тропа приведет к точно такому же домику с наличниками и с крылечком, и ровесник Ирины, трехлетний Костя, сын Тамаза Бабаяна и наследный пограничник, скатится со ступенек к вам навстречу, и того, кто не в привычном военном, а в штатском, быть может, еще и окликнет: «Стой! Кто идет?»

В этом белом домике — «тылы» старшего лейтенанта Тамаза Бабаяна, лейтенанта Виктора Попова, лейтенанта Ильи Коршунова и прапорщика Сергея Сенцова. Точно — боевая семья. И Любовь, и Валентина, и Ольга, и Екатерина, такие разные и из разных мест сюда приехавшие, расскажут как о простом и обыденном о ночах, которые вдруг разрывает крик сирены, о тяжелых, спешащих «на левый фланг» шагах под окнами, о томительных часах ожидания, когда сердце тоже там, где внезапно «сработала система», о медвежьих следах у ручья, из которого хотелось напиться…

А Тамаз Бабаян, с антрацитовым блеском смешка в глазах, расскажет, как один медведь загонял до седьмого пота всю заставу по тревоге. «А застрелить жалко, — усмехнется Бабаян, — живой зверь, добрый, плюшевый, как в магазине».

Тамаз шутку уважает, и постепенно можно понять, что это тактический маневр начальника заставы — шуткой, веселым словцом приукрасить суровую прозу и доказать неискушенному гостю, что ничего особенного не происходит, что никакой жертвенности в смысле семейных обстоятельств нет — просто жизнь идет как жизнь со всеми ее оттенками и красками.

И жена его, Любовь, с учтивостью — к чему эмоции! — умолчит о том, как научилась просыпаться по слабому стуку двери, даже если Тамаз идет на обычную проверку; не сомкнет глаз, пока не услышит в прихожей знакомых шагов; как грустно держать вдруг ткнувшийся в руки среди забытых бумаг диплом инженера, так и не побывавший в отделе кадров; как удивилась однажды, когда муж потащил за собой на стрельбище и заставил стрелять, помогая стискивать в руке пистолет, потом автомат…

— Мне-то зачем? — спросила она, закашливаясь от горелого, серного запаха пороха.

— На всякий случай, — сказал Тамаз, впервые, быть может, за всю жизнь забыв улыбнуться.

Так, словно напоенный цветением горный воздух с гарью стрельбища, перемешиваются здесь две жизни. А если спросить солдат, они почти все вспомнят одно, хотя, впрочем, каждый свое: пышный и румяный, испеченный Любовью Константиновной пирог, пахнущий домом и почему-то защекотавший этим запахом в горле, пирог, торжественно врученный тебе перед строем начальником заставы в день рождения.

И, соединяя в единую две крыши над головой, воспоминания уведут размечтавшихся солдат в новогоднюю ночь, в ленкомнату, где стараниями боевых подруг их командиров были — совсем как дома — наряжена елка, накрыты столы. И когда начали читать стихи, затянули песню, а потом, толкаясь, столпились вокруг только что вышедшей под женской редакцией шутливой газеты «Новогодний сатириков», как-то сразу все подумали — и командиры, и их жены, и солдаты, — что все они действительно одна семья и на всех одни радости и одни тревоги.

Над заставой в ту ночь плыла луна, и снег еще продолжал падать — тоже весь очень лунный. Лунный свет. И теперь уже белые, стоявшие на белых тропах часовые увидели, как огни казармы пересекли две тени, — ровно в двенадцать начальник заставы и его заместитель пошли поздравлять с Новым годом наряды…

— Семья, — согласился Истягин, когда, повспоминав о далекой заставе, мы снова как бы вернулись к себе. Он перебросил Иринку с руки на руку и опять настороженно прислушался — нет, неспроста что-то сегодня зачастил телефон.

— Значит, они, ваши жены, по любви выбирают вас… А потом — принимают и вашу жизнь. Ну, а жизнь-то выбираете вы?

Как приходят на границу, на ту самую, где остаются навсегда? Мы начали перебирать, сопоставлять биографии, пути-дороги и пришли к выводу, что на пограничной службе случайных людей нет. Нет таких, кого прибило бы течением. Может быть, и есть единицы попавших сюда по ошибке, но граница их не принимает, не терпит, ибо и она выбирает по себе…

Начальник заставы старший лейтенант Иван Дмитриевич Косовец в этих же горах — правда, на другой заставе — служил срочную. Через полгода решил: бессонные ночи, тревожные тропы, вся жизнь «начеку» — его жизнь. После нарядов в каптерке — благо, там круглые сутки свет — готовился к экзаменам. Когда демобилизовался, поезд проскочил мимо дома родного — повез прямо в пограничное училище, в Москву. К родителям Иван заявился уже в форме курсанта. «Похож, — сказал отец, — даже очень похож», — и показал ему фотокарточку, на которой сам сфотографировался таким же молодым на фоне рейхстага.

А мать всплакнула — уже и младший, Виктор, примерял пограничную фуражку и примерял не зря; звала граница второго лейтенанта по фамилии Косовец. Значит, понравились, если двух сыновей взяла у родителей, значит, такой ее призыв, и зимовать теперь старикам одним в доме, и бродить в саду, где помнят мальчишек черешни…

Кто еще? Ну возьмем хотя бы старшину заставы прапорщика Николая Шкондина. Не традиционный старшина, нет в нем той коряжистой ухватости, когда иной, бывало, зыркнет взглядом, зыкнет голосом, шевельнет усом — и одеяла словно по струнке — и не шевелись!

У Николая тихий голос, простецкий взгляд, а сам он не старшинская косая сажень в плечах, а стройный, еще по-юношески перехваченный в талии. Он и команды подает негромко, как бы уважительно по отношению к почти ровеснику — подчиненному, но повелительно.

Как пришел на границу? А очень просто. Тоже служил в этих горах, демобилизовался, а приехал домой — затосковал. По тревогам, по нарядам, по всему тому, что так трудно объяснить, как говорится, некоторым штатским. И вернулся обратно, но уже прапорщиком, между прочим, не без помощи брата, тоже пограничника старшего лейтенанта Ивана Шкондина. Вот теперь как хочешь, так и понимай ее, «пограничную семейственность», которая приводит не куда-нибудь, а на дозорную тропу.

Ну, а как стал пограничником Вячеслав Истягин?

— Выходит, тоже по-семейственности, — проговорил он. — Дед Иван Еремеевич — старый пограничник, дядя Николай Порфирьевич — пограничник, и еще двоюродный брат Виктор… А если без наследственных «натяжек», то надо вернуться в девятый класс — до этого вообще не думал о будущем, — на урок истории, который начинался с сообщения о событиях на реке Уссури. То все история, история и вдруг сегодняшний день: где-то на тонком изгибе границы — вот она, прямо на карте, — шел бой…

Я смотрел сбоку на Вячеслава, на худощавое его лицо со впалыми щеками, заостренным подбородком, на темные в обводинках усталости глаза, сохраняющие неукротимый юношеский блеск, и все никак не мог припомнить, на кого, уже виденного мной однажды, он похож.

— Помните? «Есть такая профессия — защищать Родину»…

Вячеслав не договорил. Пронзительно-прерывистый, квакающий звук оборвал разговор, заставил нас подняться со скамейки.

— Сработка! — выдохнул Вячеслав и, не выпуская из рук девочку, кинулся к дому.

Когда он успел переодеться? Через какую-то минуту я увидел его вспрыгивающим на подножку «газика» в тужурке, в фуражке и до блеска начищенных сапогах.

— Плащ! — крикнул кто-то из солдат уже вслед ринувшейся в ворота машине. — Товарищ лейтенант, плащ!

Дождь ливанул как из ведра. Прикрывая ладонью трубку, тихо, по очень внятно старший лейтенант Косовец докладывал в отряд:

— Сработал десятый правый… Застава поднята в ружье. К месту сработки выдвигается тревожная группа во главе с лейтенантом Истягиным. Резервом в составе трех заслонов закрыт участок по рубежу прикрытия государственной границы…

Я выехал на границу вместе с тревожной группой.

«Сработка» системы сигнализации, мгновенно зарегистрировавшей нарушение, произошла в 13 часов 03 минуты под ливнем, который, казалось, специально приурочил к этому свой самый сильный, потопный шквал, и теперь с горы из-под набрякшего мгновенно капюшона, держась за колючую ветку незнакомого деревца, я мог во всей дневной красе рассматривать «ступеньки», которые кто-то так легкомысленно сравнил с эскалаторными.

По дощатым, прилаженным к земле, к камням и кое-где уже вывихнутым ливнем уступам потоки клокотали, как по маленьким плотинам Днепрогэса. Где-то внизу «ступеньки» бесследно растворялись в серой водянистой мгле, самых верхних тоже не было видно, они терялись высоко в горах, там поглощала их туча, и навстречу этому грязному, все сметающему каскаду вынырнула вся тревожная группа, как будто ее вытягивала поводом черная в подпалинах овчарка. Прижав уши и тычась в тропу носом, она перепрыгивала через ступеньки, словно понимала, как дорога ее хозяевам каждая минута. Что она могла учуять в этой ликующей, бесшабашной пляске ливня?

Примерно на расстоянии двадцати — тридцати «ступенек» стало различимым лицо Истягина. Лейтенант был неузнаваем. Его глаза, настороженно и сердито скошенные влево, вниз, прощупывали каждую складку на измочаленной дождем полосе, каждый камешек, могущий внушить подозрение. Истягин до нитки промок, погоны топорщились на плечах, которые сейчас вроде бы раздались, а из-под раскисших, всего десять минут назад лаково сиявших сапог ошметками летела грязь. Правой рукой он придерживал кобуру в готовности вот-вот достать пистолет. На кого он все-таки был похож?..

Наверное, не сразу у них все заладилось. Когда с тяжелым — видно, уже на пределе, — натуженным дыханием солдаты, обдав жаром, проскочили вверх, мне показалось, что собака вроде бы на одной ступеньке споткнулась, помедлила, и вожатый, потянув за поводок, как бы обогнал ее, но тут же вернулся. Собака ткнулась в мокрую траву раз-другой и подобралась, вытянулась, напружинилась — след был взят. Еще с минуту наверху помаячили, уменьшаясь, солдаты и исчезли — близость нарушителей как будто прибавила им сил.

Вспомнил, вспомнил, на кого был похож Истягин, прыгающий со ступеньки на ступеньку и придерживающий кобуру! На лейтенанта Кижеватова — такого же сильного, гибкого, молодого, с пистолетом в руке, вскочившего на груду кирпичей Брестской крепости и зовущего пограничников на последний, смертный бой. Много лет спустя эту минуту воскресил художник. Но Кижеватов все еще там, на 9-й пограничной заставе, неподалеку от Тереспольских ворот, на заставе, от которой остался всего лишь сплавленный огненным смерчем фундамент, — он там, в памяти молодых солдат, что приходят постоять у гранитной глыбы. Они не снимают зеленых фуражек — только прикладывают к козырькам ладони…

«Нарушителей» поймали и пленили «тик в тик», но была заминка — минутная, а была. Подполковник Михаил Александрович Барыбин, проводивший тренировку и, собственно, задавший заставе задачку, эту заминку сразу же взял на карандаш.

— Только не снижайте оценку собаке! Она ни при чем, она у меня круглая отличница! — совсем не по уставу взмолился сержант Юрий Тымчевский и с надеждой повернулся к лейтенанту Истягину, который сидел тут же, взъерошенный и распаленный.

Подполковник перехватил этот просящий взгляд, опустил глаза в блокнот и, подавляя улыбку, как можно суше сказал:

— Между прочим, у лейтенанта сегодня выходной… Отдыхайте, Истягин…

Вячеслав нехотя поднялся с табурета и теперь, наверное, уже стесняясь помятого своего вида, пошел к дверям. Но как только шагнул за порог, его остановил голос дежурного сержанта:

— Товарищ лейтенант, а к вам едет гость!

— Кто? — оторопело обернулся Вячеслав.

— Жена. Из Оренбурга. На майские праздники.

— Значит, в июне приедет совсем, — весело сказал подполковник.

— Вот вам и выходной! — улыбнулся Вячеслав, не скрывая радости. — Генеральную уборку надо делать… А вы — выходной!..

И он почти побежал к офицерскому домику.


3. Синий фланг

Бежит-бежит по горам, по долинам, вдоль быстрых речушек следовая полоса и вдруг обрывается, земли больше нет, дальше — море, могучие перекаты гривастых волн, снежные взрывы прибоя о скалы — на все двенадцать законных советских миль уходит дальше граница без пограничных столбов.

Здесь, на берегу, как говорят пограничники — «на урезе», тоже стоит вышка. С нее чаще всего смотрят вправо — в сизую даль, а там, куда не хватает уже и бинокля, владычествует всевидящий ПТН — пост технического наблюдения. Первый раз я был на нем ночью, внизу клокотало, перемалывало гальку море, и, словно перемешиваясь с ним, темнота уже не давала видеть ничего дальше тридцати шагов, но стоявший на площадке «петээна» прожектор так полоснул по берегу, по волнам, до самого горизонта, что на ширину этой слепящей полосы тьма мгновенно расступилась и боязливо обнажила все, что надлежало рассмотреть наблюдателям. Прожектор как бы рассек ночь пополам, и его широкий и словно обоюдоострый луч был очень похож на меч, на голубой звонкий меч, который, упреждая незваных гостей, вынимал из ножен рядовой Виктор Черноволов — витязь морских рубежей, а в обиходе — просто прожекторист.

Возвышенную романтичность этого сравнения немного остудил сержант Александр Анохин, когда начал знакомить со своим хозяйством — радиолокационной станцией. Луч прожектора, конечно, похож на меч, ну а с чем сравнить, к примеру, вот эту мерно гудящую, пощелкивающую, мерцающую разноцветными лампочками аппаратуру, напичканную электроникой? Тонкий, тоньше велосипедной спицы луч бежал по круглому экрану локатора, высвечивая, выхватывая из кромешной темени такие дали и такие подробности, какие никогда не достал бы и не рассмотрел прожектор. Вся береговая линия, уменьшенная словно на карте и как бы припорошенная снежком, уместилась в голубоватом оконце: вот это бесцветье — море, а вот эти вспыхивающие, едва их касался луч, белые точки — «цели».

— Что за «цели»?

— А наши, — добродушно сказал Александр. — Рыболовецкие суда, танкеры, шлюпки. А вот недавно…

И теперь, уже перейдя к карте, Александр показал точку, на которой локаторщики засекли в полном смысле «цель» — судно-нарушитель. Время измерялось секундами. Оператор Александр Зотов тут же выдал необходимые данные, рассчитали курс, нанесли на специальные планшеты и до тех пор держали «цель» в узде, пока не навели на нее сторожевик.

— Сторожевой корабль?

— Ну… — сказал Александр и, снова заглянув в экран, чиркнул лучом по едва заметной точке. — Видите наш ПСКР на дозорной линии?.. Полное взаимодействие…

Вот оно что… Значит, незримые точки, что тянутся от сердца к сердцу, от заставы к заставе, от дозорной тропы к тропе, не прерываются вместе с последним красно-зеленым столбом, а пульсируют над размашистыми переливами волн, трепещут в прожекторе, в кружении пронзительного лучика локатора — до корабля и дальше, чтоб не оставить беззащитными ни пяди земли, ни пяди воды. Рукопожатие сухопутной и морской границ.

Старожилы этих мест, в особенности те, чьи дома забрались покруче, должны помнить, как летом двадцать третьего года на синей, почти глобусной глади моря — именно таким оно видится с гор — появились два катера «Тифлис» и «Батуми». Они пришли сюда сразу же, как только на морской карте была прочерчена линия границы Советского Союза. Не бог весть какие военно-морские силы — на каждом по семь человек команды, по сорокапятимиллиметровой пушчонке на носу и по «максиму» армейского образца на корме. Не ахти какие грозные корабли, но заставили себя уважать! И не в то ли еще сверкавшее грозами гражданской войны лето спаянно стиснулись две руки — рука матроса и рука солдата?..

Почти на том же месте, где встает теперь на якорь готовый к броску, несущий стремительную стальную мачту ПСКР — пограничный сторожевой корабль, стоял ветхий, деревянный «Тифлис». Сквозь грохот волн до катера донеслись хлопки ружейных выстрелов. Вскоре выяснили: прорвавшаяся на нашу территорию банда в триста сабель с боем отходила за границу. Силы были неравны, наши пограничники теряли последних бойцов. Еще рывок до моста — и бандитов уже не догнать.

— Разрешите идти на помощь! — обратился к командиру катера старшина Петр Соколов, старой, броненосца «Потемкина», закалки матрос. Он знал, каким будет ответ, и через минуту уже сидел в шлюпке со снятым с катера «максимом». Десять атак отразили моряки, но так и не пропустили к мосту бандитов. Да, вон там, вон за той каменистой грядой, в победном порыве поднялись над раскаленным «максимом» двое, один в буденовке, другой в бескозырке — черные ленты вразлет. Там, над грядой… Как бы утонувшей сейчас в кумачовом разливе заката…

И о вышке на берегу, и о прожекторе, рассекающем ночь, и о крепком рукопожатии часовых я вспомнил на мостике того самого ПСКРа, который еще вчера виделся мне светлой точкой на зеленоватом круге экрана, а сейчас напряженной живой корабельной сталью подрагивал под ногами, как будто хотел рвануться еще сильнее вперед. Ночь плескалась, шипела, отваливалась от форштевня густой, тяжелой чернотой; последняя звездочка зацепилась за клотик и собиралась вот-вот либо упасть, либо погаснуть; темнота становилась гуще, и уже далеко за кормой, на еле видной отсюда зубчатке гор, глаза сами нарисовали: нас как будто провожали в поход, желали счастливого плавания двое — один в буденовке, другой в бескозырке… Береговой прожектор — не Виктор ли Черноволов снова дежурил этой ночью? — ударил по волнам и высек искры где-то рядом. Но нас не задел — свои. Он знал: нас нельзя было видеть сейчас никому. На линию дозора мы шли, растворяясь в темноте, без ходовых огней…

«Ночная мгла кругом, бушуют волны…» Где же это я слышал? Песня? Ах да, когда-то знаменитая флотская песня вдруг с порывом ветра влетела на затемненный ходовой мостик, мелькнула черной волной мимо, от борта за корму, перевилась в быстрый, крутящийся жгут, словно сам корабль пел ее, рассекая море, стараясь слиться с ним, с этой ночью, чтобы ежесекундно из подвижной своей засады видеть все — от дельфина, блеснувшего удивленным глазом: «Ну и скорость!», до подводной лодки, быть может крадущейся в эту минуту к запретной черте.

Ночная мгла кругом, бушуют волны,
Огней нельзя нам зажигать.
А там, где под окном желтеют клены,
Ждет моряка старушка мать…

Я спрашивал — никто из матросов уже не знает этой песни. «Новые песни придумала жизнь, не надо, ребята, о песне тужить». Но разве не о той же верности флоту и флагу, берегу Родины и материнскому дому пели сейчас моряки, молчаливо стоящие на постах?

Не из той ли вечной песни мужества простые слова:

— На румбе триста…

— Так держать…

— Есть так держать…

Два силуэта в капюшонах слились с ограждением, и я с трудом узнал рулевого-сигнальщика Фаиза Фазуллина и торпедиста-минера, а сейчас наблюдателя Сергея Теслина. У них своя песня: править кораблем и смотреть в ночь. Странно, как изменились голоса моряков с той минуты, как прозвучало тревожно-повелительное: «Корабль к бою и походу приготовить!» Эти голоса невидимо перекликаются в боевой рубке, они налились мужеством, силой, обретя жесткость и краткость команд.

— Цель большая по пеленгу…

Неужели это метрист Евгений Носаль? Час назад, когда корабль, мирно покачиваясь, лежал после бессонной ночи в дрейфе, впрочем, и тут все вокруг себя видя и слыша, Евгений ровным, неспешным голосом рассказывал мне, как недавно на расстоянии примерно шестидесяти кабельтовых обнаружил на экране среднюю цель. Когда подошли поближе, оказалось, что это всего-навсего стая птиц. Не в ошибке признавался Евгений — дело не в этом, ему было важно показать, как зорок его локатор: подумать только, разглядел птиц! И если сталевару из Николаева Юрию Кирилловичу Носалю попадутся на глаза эти строки, пусть он знает, что сын Евгений его не подвел.

Сколько же куплетов у ночной песни дозора?..

Снова в динамике щелчок и незнакомый, обстоятельный баритон:

— Эхо… Пеленг… Дистанция…

Никогда бы не поверил, что вахту акустика несет Анатолий Буйный. Пусть никого не введет в заблуждение фамилия — нет на корабле матроса более спокойного и учтивого. Но этот с добавкой металла голос… Нет, нет, другой человек, почти еще мальчик, старательно объяснял мне накануне устройство похожего на аквариум не внешностью, а назначением своим аппарата, который давал возможность видеть все, сокрытое под водой. Вернее, слышать. По шуму винтов, по едва заметному скрипу Анатолий мог определить: подводная лодка идет встречным курсом или дельфин. «У дельфина вроде бы кряканье или как будто камешек по тонкому льду пруда…» При этих словах Анатолий с любовью и нежностью смотрел на свой аппарат, как смотрит мальчишка на аквариум, таящий невиданных, диковинных рыб.

— Опознать цель!..

И у командира капитана третьего ранга Владимира Николаевича Пефтиева, ни на минуту не отходящего от экрана индикатора в ходовой рубке, голос другой, чем на стоянке, совсем другой. Пропала добродушная веселинка и у его помощника — старшего лейтенанта Анатолия Дмитриевича Васильченко, и уж совсем замолчал и без того немногословный штурман лейтенант Владимир Григорьевич Стариков. Сейчас работали глаза, слух, руки, мгновенно откликаясь на четкие пульсары команд. Мы уже шли вдоль линии границы.

Еще на стоянке, поглядев в иллюминатор, за которым беззаботно плескалось, играя солнечными зайчиками, малахитовое, почти пляжное море, Владимир Николаевич, наверное, чтобы сразу разочаровать, сказал:

— Давненько ничего особенного, давненько. Впрочем, может быть, вам повезет…

И, рассказывая о случаях прошедших — как задержали в наших водах иностранную шхуну с контрабандой, как выловили нарушителя, который почему-то решил ступить на советскую землю не по трапу, а добирался до нее вплавь, спрыгнув с судна раньше, чем оно вошло в порт, — командир несколько раз употребил слово «обстановка». Современные словари в первом значении трактуют слово «обстановка» как «мебель, поставленная в помещении для потребностей обихода». Моряков-пограничников это слово приводит в готовность номер один.

Обнаружена, но не опознана «цель» — обстановка. Ушел в море и не вернулся рыбак — обстановка. Вблизи территориальных вод появился иностранный корабль — обстановка. Все, что может привести к нарушению государственной границы — от еле заметной и неопознанной точки на экране локатора до попавшей в «аквариум» гидроакустика подводной лодки, не ответившей на пароль, — все это обстановка, заставляющая по-особому, по-боевому трепетать на флагштоке флаг.

Сейчас в полном смысле слова «обстановки», как таковой, не было, но она могла возникнуть в любую секунду, на любом кабельтове дозорного пути.

Значит, смысл ежедневных, еженощных этих галсов — в постоянном, непроходящем чувстве тревоги, в ежеминутном ожидании «обстановки»?

Да, ответили боевые посты — свечением картушки компаса, зеленоватым мерцанием экрана локатора, мощным, но сдержанным гулом винтов. Там, внизу, в машинном отделении, сидя в кресле перед пультом, прозванным матросами за бесчисленное множество клавиш роялем, укрощал двигатели, то разгоняя, то сбавляя ход, старшина второй статьи Владимир Шеванев.

Повинуясь его тонким, совсем не матросским пальцам, ударившим по клавишам, корабль рванулся на «средний вперед».

…Только на штурманской карте остались галсы, которыми корабль, казалось, перепахал все ночное море. Снова безмятежно голубые, перламутровые волны плескались о борт, а вдали, за выросшей над горизонтом грядой гор, малиново разливалась заря.

— Все, — сказал командир. — На границе тихо.

Он склонился над навигационным журналом и записал итог этой тревожной ночи: «Закончил обследование района. Ничего не обнаружил. Следую в точку якорной стоянки».

В радиорубке старшина первой статьи Владимир Устинов потирал кулаком покрасневшие глаза. Эфир не давал покоя даже сейчас — бодрыми утренними голосами звал то к одному, то к другому аппарату.

— Это застава, — сказал Владимир. — Контакт держали всю ночь.

С мостика заставу в горах можно уже было хорошо разглядеть в бинокль. Горы придвинулись совсем близко, и нависавшие над морем два утеса потеряли такие четкие издалека скульптурные силуэты солдата и матроса, стоящих в вечном дозоре. Утесы опять стали утесами. От берега, от гор, через которые словно перелилась заря, тянулась к кораблю, окрашивая волны, кумачовая дорожка. Тишина…

4. На солнечной стороне

Два красных флага плещутся в междугорье — флаг заставы и флаг сельсовета.

Утром, подписывая бумаги и настороженно пробегая первоочередную из них — сводку дежурства ДНД, добровольной народной дружины, председатель сельсовета Мурман Хемдиевич Бакрадзе заранее знает, что на минутку-другую, а забежит к нему в кабинет начальник заставы Иван Косовец. Молодой, расторопный: то предложит усилить наряды, то где-то на горной дороге надо поставить скрытый заслон. Да мало ли на какие дела позовет граница!

— Только ты подожди, дорогой, хотя и начальник, не агитируй, пожалуйста. Знаем, что надо, всей жизнью знаем, — не по команде, а по желанию сердец охраняет границу село. Дружина-то добровольная…

А если с заставы наведается пограничник совсем еще незнакомый, Мурман Хемдиевич, усадив гостя за стол, как отец сыну, расскажет старинную грузинскую сказку, конец которой обновила сама премудрая жизнь.

Про чудесную шапку древняя сказка. Про то, как жили в большой нужде бедный крестьянин и его старая мать. И как однажды досталась парню чудом — чего не бывает в сказке! — волшебная шапка: только о чем подумает — все исполнялось. «А ну, моя шапка, подними этот дом и перенеси на новое место!», «А ну, моя шапка, сделай меня молодым!» Все умела волшебная шапка, наделяя и богатырской силой, и молодостью, и красотой, а главное — счастьем.

— Вот она, шапка, на твоей голове, — скажет Мурман Хемдиевич и дотронется до зеленой фуражки.

И правда — с тех пор, как он помнит себя, а тому уже больше полвека, всегда молоды, не стареют люди, надевшие эту волшебную «шапку». А о силе их, мужестве, красоте — что говорить!

И может, расскажет Мурман Хемдиевич, а может, умолчит о том, как впервые, еще босоногим мальчишкой, увидел человека в пропыленной, выбеленной солнцем пограничной фуражке и как тот, ласково поманив его к воротам заставы, начал угощать хлебом, — до этого Мурман знал только вкус кукурузных лепешек.

Да, теплый ломоть хлеба из рук человека, закинувшего за спину винтовку, — вот что запечатлелось в памяти навсегда. Винтовка и хлеб. Граница и новая жизнь, которая вместе с ее часовыми въехала в село на краснозвездном грузовике. Правда, въехала только на одну часть села, на одну его сторону. Так случилось — речушка, веками безобидно прыгавшая с камня на камень, петлявшая по селу, стала государственной границей и разделила одну жизнь на две.

Конечно, дело прошлое, но, оглядывая сегодня свою, советскую часть села — с новыми двухэтажными домами, над которыми торчат телеантенны, прислушиваясь к голосам ребятишек, возвращающихся из средней школы, к оркестру, который пробует перед танцами в клубе веселые трубы, Мурман Хемдиевич неколебимо уверен: его сторона в соревновании за лучшую жизнь явно выиграла. Даже по внешним приметам. Стоит только вглядеться: тусклые окна на той стороне, а ребятишек и совсем не слышно — одна начальная школа. Вот уж что громко, так это голос муллы. Но и он, видно, устал от собственных проповедей. Кому и что он может предсказать? Два мира и две судьбы как на ладони, на древней ладони земли, изборожденной морщинкой реки. Не сейчас ли решен извечный спор прадедов и дедов — на какой стороне долины больше солнца? Посмотрите, отовсюду видно — на стороне, над которой развевается советский флаг.

Растрогается Мурман Хемдиевич. А если, случится, заглянет в сельсовет председатель колхоза Мириян Амиранович Тандилава, как боевой командир ДНД к своему начальнику штаба, то присутствующему придется терпеливо выслушать и чисто хозяйственный разговор. В прошлом году колхозники вместо намеченных 260 тонн чайного листа сдали государству 276, в нынешнем обязательства взяли повыше. Причем не только по чаю, но и по цитрусовым. Весь вопрос в том, чтобы эти обязательства выполнить. Работа спорится. Но после того как намаешься за день по садам да по плантациям, не так-то легко выходить на ночное дежурство. Кто заступает сегодня? Мирош Какабадзе, Реваз Ванидзе, Вахтанг Каридзе, Наиль Мемишиши?.. Хорошо. А во вторник надо бы провести собрание «Задачи дружнны на летний период».

— Все соберутся, — уверит Мурман Хемдиевич. — Если речь идет о границе, никаких отговорок.

И заметив в глазах собеседника недоверчивость: «Так уж и все? Не военный же правит людьми устав», без сомнения, скажет, как о самом простом:

— Бережем не чужое, а свое, свою же хорошую жизнь…

И опять обернется памятью в прошлое, в те годы, когда еще мальчишкой помогал пограничникам ладить, долбить в горах «ступеньки» дозорных троп, тянул провода вдоль следовой полосы. Не от соседей-сельчан «той» стороны отгораживались, а от их хозяев, которым очень не нравились ухоженные колхозные плантации, новые дома, тарахтенье первого трактора. И уже лезли, во все щели протискивались с «той» стороны диверсанты, покушаясь на новую жизнь. Пожары, выстрелы из-за угла… Нет, их беспокоило не только уже прекрасно обозримое будущее маленького села, они целились ножом, пистолетом, а то и пушками грозных армий в огромную, свободную Страну Советов. Вот тогда-то плечом к плечу с пограничниками и встали сельчане — первые бригады содействия. Мурман Хемдиевич хорошо помнит тех, кто начинал родословную добровольной дружины: Мухамед Кахидзе, Джемал Кахибадзе, Хельми Каридзе, Мухамед Хорава… Когда в село долетела весть о великой войне, которая ворвалась в страну Октября с другой границы, все они добровольцами ушли на фронт. И все они не вернулись. Мухамед Кахидзе был сражен пулей, наверное, где-то возле рейхстага, потому что в последнем письме писал: «Через неделю будем в Берлине…»

Как же после этого не выйти на дежурство, если охрана границы, можно сказать, завещание тех, кто не вернулся с войны? Смена смене идет. Зебури Нуманишвили, Амиран Какабадзе, Омари Хорава, Марина Ванидзе, Лиана Джеванши… Еще десять — пятнадцать фамилий в дополнение к основному списку дружины. Кто такие? Школьники, «юденята», как их здесь зовут, — юные друзья пограничников. Эх, как рады ребята, когда в класс к концу уже надоевших занятий протиснется парень в зеленых погонах да еще и с походной рацией за плечами. За уши не оттащишь от рычажков, трубок и проводов. И еще любимый урок — следопытство.

— Вот и сами судите, — разведет руками Мурман Хемдиевич, — выходит, все наше село в дозоре: каждое окно видит, каждое ухо слышит, и каждый глаз примечает.

О бдительности односельчан можно рассказывать и рассказывать.

Был, например, такой случай. Нури Васильевич Хорава увидел как-то вблизи своего двора незнакомца. Своих каждого в лицо знает, а этот, сразу видно, нездешний. Чей-нибудь гость? Но и на гостя не похож: какой же хозяин гостя одного оставит? И уж очень настороженный, неспокойный человек.

— Вы кого-нибудь ищете? — спросил Хорава.

— Да нет, — ответил незнакомец, — просто гуляю, знакомлюсь Выбрал же место для прогулки и не где-нибудь, а вблизи границы. Но Хорава и виду не подал, что смутился.

— Милости прошу ко мне, — сказал он как можно приветливее, — вместе поужинаем. У нас не принято обижать отказом!..

А жена давно смекнула и что есть сил поспешила к пограничникам. Когда выяснили личность «гостя», оказалось, что он отнюдь не из добрых.

Горит земля под ногами у таких «гостей». И как бы изощренно ни готовила иностранная разведка своих шпионов и диверсантов, как бы ни изучали лазутчики систему охраны границы, незваные гости забывают, что входят не просто на чужую, запретную территорию, а в огромный дом, в котором все — родня. Все народы Страны Советов.

Нет здесь места непрошеным гостям! А званые — заходи, кто же не знает горских обычаев! И вот недавно с «того» берега, что остался давно за границей, наведался в гости бывший земляк Айтан Мустафа. Интуристом прибыл, значит, особенно любознательным человеком, а ступил на улочку, где мальчишкой по лопухам кур гонял, и пропала интуристская фанаберия. Не узнал Мустафа села. Где те бедные, полуразвалившиеся лачуги? Неужели этот светлый кирпичный дом — школа? А этот дворец — клуб?

Мурман Хемдиевич прячет улыбку:

— Ты ко мне заходи, дорогой, ко мне!

И опять не верит Айтан Мустафа и щурит хитрый, все разгадавший взгляд.

— Это к моему приезду, говорит, все подстроили: и телевизор в твой дом привезли, и холодильник в угол поставили… А уж машина возле крыльца совсем не твоя. Одним словом, красная агитация.

Посмеялся Мурман Хемдиевич и повел гостя из дома в дом — подряд по всей улице. У соседей то же самое — полный достаток и радость.

— Ну что? — спрашивает Мурман Хемдиевич. — И это тоже агитация?


* * *

Алыми огоньками среди белого дня светят внизу два флага.

Теперь я знаю: вон по той метнувшейся ниткой тропе к высоте Безымянной поднимается ефрейтор Гридин Сергей. Кто дежурит на заставе? Лейтенант Истягин? Или у него выходной? Дальше — синий, морской фланг. А там кто сегодня на вахте? Не тот ли уже знакомый боевой ПСКР поблескивает иллюминаторами, в любую минуту готовый поднять якоря?

Как много содержат обычные вроде слова: граница неприкосновенна! Значит, неприкосновенна весна, неприкосновенна жизнь, подарившая мирным людям радость труда, неприкосновенно будущее вот этой юности, что готовится расправить крылья и полететь.

— Джимал, — спрашиваю я загорелого парнишку, который кажется молчаливее всех, — ты куда идешь посяе школы?

— В профучилшце, — не задумываясь отвечает Джимал. — Буду строить в селе дома.

— А ты, Зураб? А ты, Шабан?

— Я, может, останусь в колхозе или в техникум…

— А я — в хореографическое… Люблю танцевать.

— Ну, а когда призовут в армию, куда бы хотели?

— В пограничники! — почти разом ответили трое. И переглянулись: «Что за вопрос?»

— Граница большая, — добавил Джимал. — Не обязательно здесь. Шестьдесят тысяч километров, куда-нибудь да возьмут…

— Еще длиннее, — поправил друга Зураб.

И не ошибся. Вот что имел он в виду. Памятник на заставе, перед которым в святом молчании останавливается перед заступлением в наряд очередная смена, — это памятник Асену Илиеву, болгарскому пограничнику, за его героизм. В знак дружбы народов-братьев имя «граничара», погибшего на своей границе в схватке с диверсантами, приняла советская застава. Месяц назад в гости к боевым друзьям ездили наши пограничники. Ефрейтор Александр Баденко рассказывал: там точно такие же цветущие горы, такие же добрые люди, больше всего на свете уважающие труд. И застава, на которой служил Асен Илиев, тоже чем-то похожа. Может быть, такими же смелыми, мужественными солдатами?

Вечером, в точно назначенный час, на охрану границы Народной Республики Болгарки вышел необычный наряд: два советских и два болгарских пограничника. Почти одновременно, единым щелчком они зарядили автоматы и начали осторожно подниматься по дозорной тропе. Они слушали тишину, пристально смотрели в ночь и чувствовали, что за их спинами уже не одна страна, а две. И даже больше. Целый мир, мир социализма, светился домнами, дышал теплом весенней борозды, веял яблоневым цветом белых садов.

Зураб был прав, конечно, прав. И теперь все мы смотрели дальше, за синий фланг, за кромку моря, где незримо — до таких же, только с другим названием гор — пролегала граница мира и тишины.


Нодар Думбадзе. Граница — как любовь…

Погасла последняя звезда. Враз, словно сговорившись, умолкли собаки и петухи, замерли деревья. Затихло море. Растаял туман на склонах гор. И вдруг побледнела ночь. Все произошло за несколько секунд. Весь мир, точно повернувшись лицом к востоку, уставился на горбатую гору в ожидании чего-то неведомого. Величайшее из чудес — чудо пробуждения жизни — свершалось в природе…

Еще чуть-чуть, и кажется, увидишь округлость целого шара земного, зарумянившуюся корочку восточного полушария… Что же за точка, открывшая глазу все это разом — и деревню, и горы, и море, и мир, повернутый к востоку? Глазу и одновременно душе.

Я стоял на наблюдательной вышке и сторожил рассвет своего первого на заставе дежурства. Здесь, на пограничной заставе, на этой вышке, рядом с контрольно-следовой полосой и в виду сопредельного государства, высоте дается ее настоящий обзор. И если и не видно, как круглится наш земной шар, то Родину видно — во все пределы. Видна суть многих важных человеку вещей: земля родная, верность, жизнь…

Это обзор любви, работа тех ее неприкосновенных запасов в человеке, к каким он припадает в войну, в грозу, в час тяжелых испытаний.

Три месяца я прослужил на границе и узнал, что служба пограничная имеет к тем запасам прямой доступ и знает к ним ключ. Потому что граница, хоть и просто граница между странами, но в любой час может стать границей мира и войны. Тут не время для переодеваний души… Ты стоишь на вышке, и течение жизни на той стороне просит и допрашивается твоего сочувствия: знакомые ребятишки бегут в школу — в жалкий сарай об одном окошке — ах, сорванцы, опять опоздали! Крестьяне с мотыгами скрылись за холмом — там у них участок. Доброй работы вам, крестьяне!

Но как бы невзначай про