Лондонские сочинители (fb2)


Настройки текста:



Питер Акройд Лондонские сочинители

Предисловие

Питер Акройд, автор предлагаемого вашему вниманию романа, — наш современник, завоевавший широкую известность увлекательными и психологически тонкими произведениями об Англии и англичанах разных эпох. В данной книге, как и в других, глубокое знание истории и литературы позволяет писателю свободно, без натужной стилизации, выстраивать сюжет и характеры действующих лиц, сыгравших на определенном этапе заметную роль в английской культуре.

Таков, например, Чарльз Лэм (1775–1834), один из главных героев книги. Хотя автор вроде бы не сильно меняет канву его жизни, Чарльз, как нам кажется, предстает в романе человеком неглубоким, этаким пустоватым клерком, выпивохой, начинающим честолюбивым литератором, не слишком щедро одаренным талантом и потому завистливым. Разумеется, автор волен рисовать своего литературного героя так, как ему, автору, заблагорассудится. Но стоит заметить, что прототип этого персонажа, подлинный Чарльз Лэм, эрудит, остроумец, знаток Шекспира, и по сию пору известен в Англии как поэт и один из крупнейших эссеистов своей эпохи. Недаром с ним водили дружбу такие столпы английской словесности, как критик и публицист Уильям Хэзлитт (1778–1830), поэты Сэмюэл Тейлор Колридж (1772–1834), Уильям Вордсворт (1770–1850), Роберт Саути (1774–1843). В романе Чарльз упоминает или прямо цитирует свои реальные, хорошо известные, полные мягкого юмора очерки и зарисовки, которые он публиковал под псевдонимом Элия.

Да, он действительно часто и подолгу сиживал с друзьями в пивных после унылого рабочего дня в конторе крупной компании. Поэт Томас Гуд (1799–1845), его современник и приятель, замечает, что Чарльз Лэм «измерял расстояния не мерой длины, а мерой выпитого пива: „Вот я и отшагал пинту“. Многажды сопровождал я его в этих состязаниях с зельем из пивоварни Мьюза, да и сам не чурался такого противоборства. И что за веселая и поучительная шла между нами беседа!» С известной поэтической вольностью Чарльз описал это пагубное пристрастие в своем эссе «Исповедь пьянчужки».

Особенность романа состоит еще и в том, что в текст вплетено множество прямых и скрытых цитат, главным образом из пьес Шекспира, но не только: здесь немало библейских речений и ссылок, а также парафразов и аллюзий на произведения других классиков английской (например, Мильтона) или мировой литературы (например, Горация). Многие из таких цитат давно вошли в плоть и кровь английского языка, их связь с литературным первоисточником ныне почти не ощущается англичанами, кроме немногочисленных блестящих эрудитов, в число которых безусловно входит Питер Акройд. Ситуация напоминает ту «вторую жизнь», которой давно живет в русском языке и речи едва ли не весь текст комедии Александра Грибоедова «Горе от ума».

Однако цитатный характер реплик одного из персонажей «Лондонских сочинителей», дряхлеющего и, по всей видимости, выживающего из ума мистера Лэма-старшего, наводит на мысль, что человек этот не так уж и сенилен, как кажется; в его словах начинает сквозить тайный, глубокий, порой провидческий смысл. И сами эти цитаты, прямые и косвенные, словно поддерживают на плаву тонущее во мраке маразма сознание старика.

Прочие герои романа — все, почти без исключения, любители и знатоки английской изящной словесности — тоже часто изъясняются крылатыми фразами. Эти цитаты и аллюзии создают вокруг них своего рода кружевную сеть, отчасти мешающую этим персонажам выбраться на широкий литературный простор и проложить там свою дорогу. Могучие фигуры английского литературного Ренессанса как бы застят им свет. Отсюда проистекают коллизии, которые так или иначе влияют на их психику и саму их жизнь.

Признаемся, что выявить и опознать все цитаты, аллюзии и реминисценции, щедро рассыпанные по тексту романа, — задача почти непосильная и не всегда благодарная. Часто они столь искусно вплетены в текст, что не воспринимаются как заимствования из других литературных произведений. Согласитесь, трудно считать яркой цитатой реплику «И это тоже верно», если не знать, где именно, кем и при каких обстоятельствах она произнесена в произведении-источнике. Автор данного предисловия и переводчик романа на русский язык положили на это много сил, но преуспели далеко не во всем и, отчаявшись, завершают поиски тоже цитатой из Горация: «Feci quod potui, faciant meliora potentes».[1]

Дерзай же, эрудированный и дотошный читатель! Желаем тебе увлекательного путешествия в воссозданный пером Питера Акройда мир и, конечно, новых литературных открытий.

Питер Рэй

Лондонские сочинители[2]

Перед вами не бытовая хроника отдельного семейства, а художественный вымысел. Ради того, чтобы придать повествованию больший размах, я выдумал некоторых героев и несколько изменил реальный ход событий в жизни семьи Лэм.

П. А.

Глава первая

— Ненавижу конскую вонь.

Мэри Лэм подошла к окну и легонько провела пальцами по чуть пожелтевшей кружевной оторочке платья. Платье было старинное, но Мэри чувствовала себя в нем легко и непринужденно, будто ей было совершенно все равно, чем прикрывать наготу.

— Не город, а огромный нужник.

Кроме нее, в гостиной никого не было, и Мэри обратила к солнцу обезображенное лицо — шесть лет тому назад она перенесла оспу. Стоя под яркими лучами, она вообразила, что вместо лица у нее изрытая ямами и впадинами поверхность луны.

В гостиную стремительно вошел Чарльз Лэм с тонким зеленым томиком в руке:

— Все-таки я отыскал цитату, дорогая. И знаешь где? В «Конце».[3]

Мэри с улыбкой повернулась к брату. Его бурная радость ее не смутила; мысли о луне тут же вылетели из головы.

— А ты веришь, что это в самом деле так?

— Что, милая?

— Что конец — делу венец и все хорошо, что хорошо кончается?

— Очень надеюсь, что да.

Ворот его полотняной рубашки был расстегнут, мягкий галстук завязан небрежно.

— Можно я тебе прочитаю?

Чарльз опустился в кресло и быстрым точным движением скрестил ноги. Эта мгновенная перемена позы уже давно не удивляла Мэри. Держа томик в вытянутой руке, он продекламировал:

— «А говорят, что время чудес миновало! У нас развелись философы, которые все сверхъестественное и загадочное объявляют простым и обыденным. А из этого проистекает, что мы отгораживаемся мнимым знанием от мира и потрясающие явления считаем пустяками, тогда как следовало бы испытывать священный ужас».[4] Это Лафё говорит Паролю. Точно та же мысль, что у Гоббса.[5]

Мэри обыкновенно читала все, что читал брат, только медленнее, глубоко погружаясь в произведение. Сидя у окна — того самого, где минуту назад она подставляла лицо солнечным лучам, — она пыталась разобраться в чувствах, навеянных прочитанным. В такие минуты, признавалась она брату, ей чудится, что она часть мирового духа. Разговоры с Чарльзом были для Мэри большой отрадой, ради них она главным образом и читала книги. Беседовали они вечерами, если Чарльз возвращался из Ост-Индской компании трезвым. Видя в сияющих напротив глазах родную душу, они делились друг с другом самым сокровенным.

— Как там сказано? «Мнимое знание»? Что за чудная дикция у тебя, Чарльз. Вот бы мне твои таланты.

Она восхищалась братом ровно в той мере, в какой была недовольна собой.

— Слова, слова, слова.[6]

— А к нашим знакомым они тоже приложимы? — вдруг спросила Мэри.

— Какие именно, дорогая?

— Выражения «мнимое знание» и «священный ужас».

— Поясни свою мысль.

— Мне мнится, то есть кажется, что я знаю папу, но должна ли я испытывать перед ним священный ужас?

В то воскресное утро их родители как раз возвращались из храма диссентеров,[7] что на углу Линкольнз-Инн-лейн и Спаниш-стрит. Мэри наблюдала в окно, как мать с отцом медленно бредут по переулкам. Отец уже начал заметно дряхлеть, но миссис Лэм крепко держала его под руку, не позволяя горбиться. До дома им оставалось пройти ярдов сто, не больше.

— А возьмем Селвина Оньонза, — продолжала Мэри.

Оньонз, тоже весьма просвещенный господин, работал вместе с Чарльзом в конторе на Леденхолл-стрит.

— Положим, я знаю, до каких шуток и проказ он охотник, но должна ли я испытывать священный ужас перед его недоброжелательством к людям?

— Оньонз недоброжелателен? Что ты, он славный малый.

— Не спорю.

— Очень уж ты, сестричка, глубоко вникаешь.

Стояла поздняя осень, под лучами заходящего солнца кирпичные стены домов на противоположной стороне улицы окрасились в ярко-багровый цвет. Земля была усыпана апельсиновой кожурой, обрывками газет и опавшими листьями. На углу, вцепившись в ручку водоразборной колонки, стояла закутанная в огромную шаль старуха.

— Что значит — очень уж глубоко? — спросила Мэри, задетая невзначай брошенным замечанием брата. Какая неделикатность!.. А ведь она всегда свято верила в его тонкую натуру, видя в ней опору своего собственного существования.

— Видишь ли, Мэри, в некоторых предметах и людях глубины не бывает вообще. К таким принадлежит и Оньонз.

Раздосадованный собственным вероломством по отношению к приятелю, Чарльз поспешил сменить тему:

— Отчего мне по воскресеньям тошно? Это же выходной день. Но кругом так пусто и тоскливо. Я лишаюсь всяких жизненных сил. Голова не работает.

Чарльз вскочил со стула и подошел к сидящей у окна сестре.

— И оживает все только в сумерки, но тогда уже слишком поздно… А сейчас я пойду к себе и займусь Стерном.[8]

Такой поворот не был для Мэри неожиданностью. Про себя она называла это «остаться без Чарльза», обозначая этим выражением заполнявшее ее ощущение утраты, разочарования и неясного страха. Но она не чувствовала себя всеми покинутой. Ведь она почти никогда не бывала в доме одна.

А вот и родители. Услышав, как мать отпирает ключом дверь, Мэри невольно выпрямила и без того прямую спину, словно готовясь отразить удар. Мистер Лэм уже вытирает ноги о соломенный коврик у входной двери, а миссис Лэм велит Тиззи, служанке, сгрести и убрать опавшую листву. Чарльз же тем временем поглубже устраивается в кресле, берет в руки томик Стерна и совершенно отрешается от происходящего в доме. Мэри опять поворачивается к окну. С минуты на минуту войдут родители. Она готова снова стать дочерью.

— Посиди с отцом, Мэри, а я сделаю ему, бедняжке, гоголь-моголь с ромом. Похоже, он простыл.

Отец засмеялся и замотал головой.

— Что вы хотите сказать, мистер Лэм? — спросила жена.

Тот уставился на ее ноги.

— Вы совершенно правы. Я забыла снять башмаки. Уверена, вы всё подмечаете.

— Сними их, — произнес он. И снова рассмеялся.

* * *

Мэри Лэм не без любопытства наблюдала за тем, как дряхлеет отец. В свое время он был коммерсантом, умелым и решительным. Делами руководил так, будто вел войну с незримым врагом, и вечером возвращался на Лейстолл-стрит с видом победителя. Но однажды он пришел домой с выпученными глазами, в которых читался ужас, и произнес только одну фразу: «Не знаю, где я сегодня был». С того вечера в нем начались малозаметные, но неуклонные перемены. Прежде он был Мэри отцом, потом — другом, а в конце концов стал ее малым дитятей.

Чарльз Лэм, казалось, не замечал тягостных перемен в отце, всячески избегал его общества и каких-либо разговоров о его умственном угасании. Когда Мэри заводила речь о «папе», брат терпеливо выслушивал ее, но неизменно отмалчивался. Обсуждать эту тему он не мог.

* * *

Мистер Лэм сидел на выцветшем зеленом диване и нетерпеливо потирал руки в предвкушении гоголь-моголя.

Как только мать вышла из комнаты, Мэри подсела к отцу.

— Ты пел сегодня в церкви, папа?

— Священник ошибся.

— В чем же?

— В Вустершире не водятся кролики.

— Разве?

— Нет, и сдобные булочки тоже.

Миссис Лэм с горячностью уверяла окружающих, что в бессвязных речах мужа есть свой глубокий смысл, но Мэри знала, что никакого смысла в них нет. Однако же теперь отец интересовал ее больше, чем когда-либо прежде. Ее очень занимали его загадочные, ни с чем не вязавшиеся фразы; Мэри чудилось, что его устами английский язык беседует сам с собой.

— Тебе холодно, папа?

— Просто ошибка в расчетах.

— Ты так думаешь?

— Праздник же.

В гостиную вошла миссис Лэм с чашкой гоголь-моголя.

— Мэри, милая, ты загораживаешь камин, отцу так не согреться. — Она всегда была начеку, будто постоянно ждала подвоха. — А где твой брат?

— Читает.

— Вот уж удивил так удивил. Пейте аккуратно, мистер Лэм. Мэри, помоги отцу.

Мэри не сильно любила мать, женщину назойливую и чересчур дотошную, — так, во всяком случае, казалось Мэри. Настороженность матери она принимала за неприязнь, ей не приходило в голову, что это проявление страха.

— Не причмокивайте, мистер Лэм. А то накапаете на себя.

Мэри осторожно вынула из рук отца пиалу и принялась кормить его с фарфоровой ложечки. В таких занятиях проходила вся ее жизнь. У Тиззи уже не хватало сил на уборку и готовку, так что самые трудные обязанности Мэри взяла на себя. Конечно, Лэмы вполне могли бы нанять служанку помоложе, это встало бы шиллингов в десять в неделю, не больше, но миссис Лэм решительно возражала против появления в доме постороннего человека: он-де нарушит тщательно сохраняемый уклад и покой всей семьи.

На роль прислуги Мэри согласилась довольно охотно. Чарльз ходил на работу в контору, а она присматривала за хозяйством. И так будет всегда. После своей болезни она замкнулась еще больше. Ей казалось, что ее изрытое оспой лицо вызывает у окружающих жалость, а то и отвращение, и ей совсем расхотелось показываться на люди.

Сверху, выше этажом, послышались размеренные шаги брата; Чарльз ходил взад-вперед по узкому коврику вдоль кровати. Мэри давно привыкла к таким звукам: это Чарльз приводит в порядок свои мысли, прежде чем взяться за перо. Еще раза три-четыре пройдется и сядет за письменный стол. Какое-то время назад его познакомили с Мэтью Ло, редактором «Вестминстер уордз». Плененный рассуждениями молодого человека о стиле актерской игры в театре «Друри-Лейн», Ло заказал ему эссе на ту же тему, и Чарльз написал его за считанные дни. Свое произведение он завершил весьма эффектным пассажем об игре Мандена:[9] «Его раздумья о бочонке масла ничуть не уступают какой-нибудь идее Платона. Он способен постичь самую суть жареной бараньей ноги. Об окружающих его вещах, из которых слагается повседневная жизнь, он размышляет подобно первобытному человеку, взирающему на солнце и звезды». Пассаж, по словам Мэтью Ло, в редакции сочли очень ярким; с той поры Чарльз стал постоянно сотрудничать в этом еженедельнике. Теперь же он писал статью во славу трубочистов.[10] А Стерна перечитывал, чтобы узнать, не касался ли этой темы его любимый писатель.

По настоянию матери Чарльз продолжал трудиться в Ост-Индской компании, дабы зарабатывать на жизнь, но предпочитал называть себя литератором. Со школьных лет, проведенных в «Крайстс-Хоспитал»,[11] где учился он из рук вон плохо, все его честолюбивые мечты и надежды сосредоточились на изящной словесности. Он декламировал свои стихи сестре; Мэри внимала ему с серьезным, едва ли не гордым видом, будто сама их сочинила. Еще Чарльз написал пьесу, в которой сыграл роль Дарили,[12] а сестра — Марию Стюарт. Роль глубоко взволновала Мэри, многие строки навсегда запали ей в память.

* * *

— Позови брата ужинать, Мэри.

— Он работает над эссе, мама.

— Полагаю, свиные отбивные его трудам не повредят.

Мистер Лэм вставил что-то про рыжие волосы, однако женщины пропустили его слова мимо ушей.

Мэри направилась к двери, но Чарльз уже спускался по лестнице.

— Пахнет жареной свининой, милая. Человеку сильному она пойдет на пользу, а слабовольному и подавно не устоять перед сочным куском.

— Это Фрэнсис Бэкон?

— Нет, Чарльз Лэм. Труба пониже, и дым пожиже. Buon giorno,[13] ма.

Миссис Лэм тем временем вела мужа в небольшую столовую, расположенную в глубине дома. Из окон была видна узкая полоска сада, в его дальнем конце стояла чугунная беседка в виде пагоды, неподалеку чернела кучка горелой листвы. Прошлым утром миссис Лэм с дочерью собрали со стриженых газонов и выложенных сланцевой черепицей дорожек опавшую листву и развели костер. Мэри вдыхала сладковатый дым, поднимавшийся к сумрачному лондонскому небу. Ей казалось, что она приносит жертву некоему странному божеству. Но какому? Неужто богу детства?

Тиззи поставила на стол соусник; руки у нее слегка дрожали, и немного соуса пролилось на натертый воском стол. Чарльз лизнул палец и подобрал густую каплю.

— Ага, хлебные крошки, печенка и чуть-чуть шалфея для пикантности. Ммм, блаженство.

— Глупости, Чарльз, — отрезала миссис Лэм.

Она была членом местной общины евангелистов-фундаменталистов и точно знала, что такое блаженство. Впрочем, мрачноватая набожность никак не сказывалась на аппетите миссис Лэм. Прочитав нараспев молитву, к которой присоединились Чарльз с Мэри, она принялась раскладывать по тарелкам отбивные.

— Отчего необходимо испрашивать благословения каждому приему пищи? — однажды спросил сестру Чарльз. — Разве безмолвной благодарности недостаточно? Отчего же тогда мы не испрашиваем его перед прогулкой при луне? Или перед чтением Спенсера?[14] Почему не молимся перед встречей с друзьями?

Мэри с раннего детства не любила чопорных семейных трапез. То, как подавали тарелки, как раскладывали по ним еду, — все наводило на нее тоску и усталость, даже звяканье столовых приборов. Один только Чарльз умел поднять ей настроение.

— Интересно, — вдруг произнес он, — кто был величайшим дураком на свете? Уилл Сомерс?[15] Судья Шеллоу?[16]

— Ну, знаешь, Чарльз… Ты забываешься, — отозвалась миссис Лэм, не отводя рассеянного взгляда от мужа.

Мэри рассмеялась, и кусочек картофеля застрял у нее в горле. Задыхаясь, она вскочила со стула; миссис Лэм тоже поднялась из-за стола, но дочь резко отмахнулась от нее: она не желала, чтобы мать к ней прикасалась. Откашлявшись, она выплюнула злополучный кусок себе в ладонь и перевела дух.

— Кто купит мне сладких апельсинов? — спросил отец.

Миссис Лэм села на свое место и продолжила трапезу.

— Ты очень поздно пришел домой, Чарльз.

— Я обедал с друзьями, ма.

— Это у вас так называется?

* * *

Накануне Чарльз вернулся на Лейстолл-стрит сильно пьяным. Мэри, как всегда, дожидалась его и, едва заслышав, как он тщетно пытается попасть ключом в замочную скважину, распахнула дверь и подхватила чуть державшегося на ногах брата. Два-три раза в неделю он непременно вечером напивался, или, как он сам виновато говорил на следующий день, «надирался», но Мэри никогда его за это не корила. Ей-то ясно, отчего он пьет, и она полностью разделяет его чувства. Будь у нее такая возможность да побольше смелости, она и сама напивалась бы каждый божий день. Заживо лечь в могилу — разве это не уважительная причина для запоя? Чарльз по крайней мере писатель, а писатели славятся своей невоздержностью. Вспомнить хотя бы Стерна и Смоллетта.[17] И ведь он никогда не кричит, никого не задирает, всегда кроток и добродушен, разве только на ногах не стоит и говорит невнятно. «Таков мой долг. Таков мой долг,[18] — сказал он ей прошлой ночью. — Ну, веди меня».

Вместе с двумя сотоварищами по Ост-Индской компании, Томом Коутсом и Бенджамином Мильтоном, Чарльз провел тот вечер на Хэнд-корт, в пивной «Здравица и Кот», что неподалеку от Линкольнз-Инн-филдс. Оба приятеля Чарльза были темноволосы, низкорослы и щеголеваты; говорили быстро и хохотали сверх всякой меры над замечаниями друг друга. Чарльз был немного моложе Коутса и немного старше Мильтона, а потому считал себя, как он выражался, «нейтральной средой, беспрепятственно пропускающей через себя гальванические силы». Коутс рассуждал о Спинозе и Шиллере, о Библии как источнике вдохновения и о буйном воображении романтиков. Мильтон разглагольствовал о геологии, о разных эрах в истории земли, об окаменелостях и пересохших морях. Захмелевший Лэм словно воочию видел зарождение мира. Подумать только, какие горы способно своротить общество, к которому принадлежат столь великие умы!

* * *

— Я тебя вчера разбудил, да, мама?

— Я уже не спала. Мистер Лэм никак не мог угомониться.

По ночам ее муж норовил помочиться на улицу прямо из окна спальни, но миссис Лэм пресекала эти поползновения самым решительным образом.

— Ты был тише воды, ниже травы, — вставила Мэри, отдышавшись после приступа кашля. — И сразу лег спать.

— Благодаря твоим добрым словам мне уготована вечная жизнь, Мэри. Небесной благодатью осиянна такая сестра.

Однако это проявление их взаимной приязни не произвело на миссис Лэм никакого впечатления:

— Я явственно слышала грохот в твоей комнате, Чарльз. Там что-то рухнуло на пол.

* * *

На самом деле случилось вот что: Мэри помогла брату подняться по лестнице и, осторожно поддерживая под руку, довела до спальни. Она с наслаждением вдыхала шедший от него хмельной дух и слабый запах пота. Какое счастье ощущать его рядом, совсем близко! А раньше она была лишена этой радости. В школьные годы Чарльз жил в интернате, и в начале каждого семестра, после отъезда брата, ее душу охватывала странная злость, смешанная с тоскливым чувством одиночества, покинутости. Он уезжал в мир знаний и дружеского общения, а она оставалась с матерью и Тиззи. Вот тогда-то, закончив хлопоты по хозяйству, Мэри и садилась за книги. Спальней ей служила укромная комнатка в мезонине. Здесь хранились оставленные братом учебники, в том числе латинская грамматика, словарь древнегреческого языка, «Философский словарь» Вольтера и «Дон-Кихот». Мэри старалась не отставать от брата, однако по его возвращении на каникулы нередко оказывалось, что даже опередила его. Она уже начала читать и переводить четвертую книгу «Энеиды»,[19] где речь идет о любви Дидоны и Энея, а Чарльз к тому времени не одолел еще речей Цицерона.

— At regina gravi iamdudum saucia cura, — продекламировала однажды Мэри, но брат лишь рассмеялся:

— Что означает сия абракадабра?

— Это же Вергилий, Чарльз. Дидона горюет.

Он снова засмеялся и потрепал ее по волосам. Мэри слабо улыбнулась и опустила голову, стыдясь собственного тщеславия и глупости.

Но бывало и иначе. Нередко они целыми вечерами занимались вместе, корпели над одной книгой, с горящими глазами вникая в одну и ту же фразу. О Родрике Рэндоме и Перигрине Пикле[20] они говорили как о действительно существовавших людях и придумывали новые приключения для Лемюэля Гулливера и Робинзона Крузо. Воображали, будто сами оказались на Робинзоновом острове и прячутся в зарослях от напавших на них каннибалов. А потом вновь возвращались к головоломному греческому синтаксису. И Чарльз называл Мэри «завзятой эллинисткой».

* * *

— Что-то рухнуло, мама? — тоном оскорбленной невинности переспросил Чарльз. Он в самом деле не понимал, о чем мать толкует.

В ту ночь он упал на кровать и мгновенно забылся глубоким сном, словно улизнул наконец в иной мир. Расшнуровав ему сапоги, Мэри принялась стягивать один из них, но поскользнулась и упала спиной на письменный стол; от удара со стола слетели подсвечник и небольшая медная плошка, в которую Чарльз складывал использованные шведские спички. Этот грохот был отчетливо слышен в расположенной напротив спальне матери, тем более что бдительная миссис Лэм уже и так не спала. Но самого Чарльза шум не разбудил. В наступившей тишине Мэри осторожно поставила подсвечник и плошку на место; затем медленно стянула с брата сапоги и легла рядом. Обвив его тело руками, она тихонько опустила голову ему на грудь и ощутила, что голова ее ритмично вздымается и опускается в такт дыханию брата. Спустя несколько минут Мэри неслышно поднялась в свою каморку.

* * *

После воскресного семейного обеда Чарльз, по сложившейся традиции, читал вслух родителям и сестре Библию. Обычай этот ему даже нравился. Библия короля Иакова[21] восхищала его изяществом слога. Возвышенная гармония, ритмичность и благозвучие этого перевода еще в детстве произвели на Чарльза большое впечатление; его словно овеяло свежим ветром. «Я видел сон, который устрашил меня, и размышления на ложе моем и видения головы моей смутили меня».[22] Семейство собралось в гостиной — той самой, где Мэри недавно подставляла лицо солнечным лучам. Чарльз с Библией в руках сел за маленький, разрисованный листьями столик.

— Это, папа, история Навуходоносора.

— Правда? А откуда он знал, когда ему плакать?

— Когда Бог его наказал, мистер Лэм, — многозначительно сказала миссис Лэм. — Всякая плоть — трава.[23]

Мэри непроизвольно поднесла руку к лицу; Чарльз продолжил чтение: «И дано было мною повеление привести ко мне всех мудрецов Вавилонских, чтобы они сказали мне значение сна».[24]

Глава вторая

На следующий день Чарльз вышел из дома и направился на Леденхолл-стрит, в Ост-Индскую компанию. Стояло ясное осеннее утро. Пройдя Холборн-пассидж, Чарльз влился в густую толпу пешеходов, двигавшихся в сторону Сити. Но что-то странное, явно необычное привлекло вдруг его внимание, и он повернул обратно. В тот день он поднялся рано; стало быть, в его распоряжении еще добрый час до той минуты, когда он обязан сесть за свою конторку в отделе дивидендов. Холборн-пассидж мало чем отличался от обычного заштатного переулка — еще одна темная ниточка в ткани города, веками вбиравшая в себя сажу и пыль. Тут имелись лавчонка, торговавшая курительными трубками, и мастерская по пошиву накидок, столярная мастерская и книжный магазин. На всех них лежал желтовато-серый налет старости и заброшенности, с которым они давно смирились. Одеяния в витрине выцвели, лежащие под стеклом трубки уже никто никогда не набьет табаком, а столярная мастерская, похоже, давно пустует. Ага. Вот что привлекло его внимание. Выставленный в витрине книжного магазина лист, исписанный характерной наклонной вязью шестнадцатого века.

Чарльз обожал всяческие предметы старины. Придя на то место, где некогда стояла колонка Олдгейт, он представлял себе, как пятьсот лет тому назад по деревянным трубам бежала вода; он прошагал вдоль той линии, где когда-то высилась возведенная римлянами стена, и отметил, что улицы по-прежнему повторяют ее контур; он подолгу простаивал у солнечных часов в «Иннер темпл», водя пальцем по словам девизов на циферблате. «Будущее — ничто, потому что оно — всё, — сказал он однажды Тому Коутсу в минуту хмельного вдохновения. — А прошлое — всё, потому что оно ничто».

Лежавший в витрине манускрипт елизаветинской эпохи был, по-видимому, завещанием. Хотя Чарльз палеографией не занимался, он все же сумел разобрать слова «Я отписываю». Из темной глубины лавки сквозь витринное стекло на него пристально смотрел бледный молодой человек с огненно-рыжими волосами. Ни дать ни взять призрак, подумалось Чарльзу. Но тут молодой человек улыбнулся и распахнул дверь:

— Мистер Лэм?

— Он самый. А откуда вам известно мое имя?

— Я захаживаю в пивную «Здравица и Кот», там мне и сказали, кто вы. Я-то обычно сижу в глубине зала, вы меня заметить никак не могли. Прошу вас в наш магазин.

Едва Чарльз вошел, в нос ему ударил нафталинный запах, исходивший от матерчатых переплетов огромных фолиантов и книг размером поменьше. То был дух учености, своеобразный и восхитительный. Вдоль двух стен тянулись деревянные прилавки, на которых лежали манускрипты, непереплетенные листы и пергаментные свитки. На полках Чарльз заметил собрания сочинений Дрейтона,[25] Драммонда Хоторнденского[26] и Каули.[27] Проследив направление его взгляда, молодой человек сказал:

— В определенном смысле чем лучше книга, тем меньше роль переплета. Крепкий корешок и аккуратный переплет — большего и желать нельзя.

— Роскошь идет вторым чередом?

— Может идти, а может и не идти вообще. Меня зовут Айрленд, мистер Лэм. Уильям Генри Айрленд.

Они обменялись рукопожатием.

— К примеру, — продолжал Айрленд, — на комплект журналов я бы парадный переплет тратить не стал. Но и Шекспиру чересчур пышный наряд ни к чему.

Чарльз поразился глубине суждений столь юного существа.

— Вы совершенно правы, мистер Айрленд. Истинного любителя книг потрепанный вид и засаленные страницы только радуют.

— Еще бы! У меня глаз наметан. Я сразу вижу, кто листает томик с восторгом, а кто — по обязанности.

— Правда?

Вот уж действительно редкий молодой человек.

Уильяму Айрленду, прикинул Чарльз, было лет семнадцать. На шее — широкий мягкий галстук, поверх рубашки — ярко-желтый жилет. Выглядит молодой человек на удивление старомодно. Не хватает только пудреного парика. Но чувствовавшийся в юноше внутренний жар притягивал Чарльза.

— Я предпочитаю самые непритязательные издания Шекспира, — заметил Айрленд, — без примечаний и гравюр во весь лист. Томики какого-нибудь Роу[28] или Тонсона[29] приводят меня в восторг. А вот книги Бомонта[30] и Флетчера[31] могу читать лишь ин-фолио. А на ин-октаво просто больно смотреть, вы не находите? Они не вызывают во мне добрых чувств. Одно лишь отвращение.

Его светло-зеленые глаза широко распахивались в такт модуляциям голоса. Время от времени он сильно стискивал руки, словно вел с самим собой ожесточенную борьбу.

— Вам нравится Дрейтон, мистер Лэм?

— Чрезвычайно.

— Тогда вас вот что заинтересует. — Айрленд снял с полки том ин-кварто в изящном переплете из телячьей кожи, открыл его и протянул Чарльзу. — Это «Пандосто» Грина.[32] Обратите, однако, внимание на надпись.

На фронтисписе изрядно выцветшими чернилами было выведено: Вручено мне, Майк. Дрейтону, Уиллом Ш.

Чарльз прекрасно знал, что «Пандосто» послужил источником вдохновения для «Зимней сказки».[33] И вот перед ним книга, которую держал в руках сам Шекспир, как держит ее сейчас он, Чарльз. От этой цепочки невероятных совпадений он едва не потерял сознание.

Уильям Айрленд не сводил с Лэма пристального взгляда, словно требуя ответа.

— Поразительно. — Закрыв книгу, Чарльз бережно опустил ее на прилавок. — Каким образом вы ее заполучили?

— Нашел в библиотеке одного господина. Он умер прошлым летом. Мы с отцом отправились в Уилтшир. И там увидели сокровища, мистер Лэм, настоящие сокровища. — Он поставил книгу на место и, не оборачиваясь, обронил: — Магазин принадлежит отцу.

* * *

За три недели до описываемых событий Уильям действительно съездил с отцом в Солсбери. Билеты они купили поздно, всего за два дня до отъезда, и им достались места не внутри дилижанса, а снаружи, за спиной кучера и тройки лошадей.

— Нет-нет, — воспротивился Сэмюэл Айрленд, — я поеду только под крышей. Промозглый сентябрьский ветер пробирает до костей.

— Это как же, сэр? — только и сказал изумленный кучер; он, подобно всем прочим, при первой же встрече с Айрлендом-старшим был подавлен его решительным тоном.

— Сейчас покажу как. Причем на деле. — Бесцеремонно вскарабкавшись в экипаж, тот обернулся к сыну: — А ты, Уильям, полезай наверх. Свежий воздух придаст тебе бодрости. — Затем, сняв бобровую шапку, с изысканной любезностью поздоровался с единственной сидевшей там дамой и медленно втиснулся между двух пассажиров-мужчин, точно пробка в бутылочное горлышко. — Сделайте милость, подвиньтесь чуточку, на дюйм, не больше. Приношу глубочайшие извинения.

Уильям Айрленд тем временем взобрался по лесенке на открытое сиденье, и дилижанс покатил по Корнхилл-стрит и Чипсайд в сторону собора Св. Павла. Ежась на ветру, Уильям поднял глаза. Он не мог постичь, какими принципами руководствовался создавший собор архитектор,[34] душевная безмятежность творца была ему недоступна. Гигантский купол казался неуместным, инородным.

Уильям давно свыкся с отцовским эгоизмом — правда, сам он не употребил бы этого слова. Айрленд-старший, человек властный, деспотичный, велеречивый, был всего лишь продавцом книг. Торговцем. Уильям знал, что одна мысль о столь низком положении доставляет отцу жестокие муки. Лишь преувеличенное самомнение позволяет ему терпеть такую жизнь.

На Ладгейт-хилл образовался затор из экипажей, дилижанс потихоньку сбавил ход и стал. Уильям обернулся и еще раз взглянул на купол. Подобного величия ему не достигнуть никогда. Он останется тем, кто он есть, не больше. В минуту затишья поверх городского шума из дилижанса донесся знакомый голос. Отец рассуждал о достоинствах трюфелей.

Доехав до Багшота, остановились на постоялом дворе, чтобы пассажиры, сидевшие на открытом воздухе, могли согреться. Уильям устроился в небольшом зале возле скромных размеров камина, топившегося углем. Держа в руках чашку подогретого портера, он подсел к Берил, служившей камеристкой у богатой дамы. Уильям уже выяснил, что Берил потеряла место и теперь возвращается к своей деревенской родне.

— Не то обидно, что выгнали, обидно, как выгнали, — с нескрываемым возмущением говорила она. — «Вот тебе две гинеи, и убирайся!»

Уильяму не хотелось подробно расспрашивать Берил о причинах увольнения, но вся ее повадка наводила на мысль, что наказали ее за непозволительные в приличном доме шашни в закутке под лестницей.

— Зато я у хозяйки шаль стащила. Небось даже и не хватится. А ты где шарф раздобыл?

— Отец дал.

— Тот краснобай, что всю дорогу рта не закрывает?

Из всех пассажиров только они с Берил сидели снаружи, и между ними возник негласный союз против тех, кто устроился с куда большим удобством.

— Он самый.

Сэмюэл Айрленд как раз угощал спутников подходящим к случаю крепчайшим элем, известным под названием «Стинго», и наверняка разглагольствовал о достоинствах произведений Шекспира. О чем бы Айрленд-старший ни заводил речь, все непременно приобретало особую значительность.

— А как ты поняла, что он мой отец?

— С лица похож. Только ты попригожей. Как тебя зовут?

— Уильям.

— Значит, Билл? Или Уилл? А может, Уилли?

— Вообще-то Уильям.

— Ишь ты, Уильям. Прямо Вильгельм Завоеватель. — На миг она опустила взгляд на застежку его штанов, но этого оказалось достаточно: у Уильяма взыграла кровь. Он возбудился и напрягся так, будто готовился к сильному потрясению. Даже руки задрожали, и он покрепче стиснул чашку. — Встает небось, а, Уильям?

— Встает.

— Большой уже?

— Не знаю. Я не…

Так с ним еще никто никогда не обращался. До сих пор даже уличные проститутки от него отворачивались: совсем юнец, вдобавок беден. И Уильям, по его собственному выражению, услаждал себя сам, но этого еще ни с кем не совершал.

Прочие пассажиры с удовольствием впитывали запахи и звуки постоялого двора — ни дать ни взять герои какой-нибудь пьесы под названием «Трактир». Настроены все были добродушно, снисходительно, охотно смеялись. Воздев к потолку руку, Сэмюэл Айрленд сдержанно намекал на свои приятельские отношения с Ричардом Бринсли Шериданом.[35] Сердце Уильяма билось все чаще. Тут в зал вошел кучер, получивший от хозяина постоялого двора два шиллинга, и пригласил всех в дилижанс. Пока никто не заметил его безмерного возбуждения, Уильям опрометью выбежал на улицу и взобрался по лесенке на крышу дилижанса. Через двор уже неторопливо шла Берил. Завидев ее, Уильям зажал руки между коленями. Она тоже поднялась на крышу и, улыбаясь, села как можно дальше от него. Кучер вспрыгнул на козлы, поднял кнут, гикнул на лошадей, и карета покатила. Как только они выехали за ворота, Берил подсела к Уильяму, сунула ладонь ему между ног и усердно принялась за дело. Дилижанс нещадно трясло на ухабистой мостовой главной улицы Багшота. В сущности, это была даже не улица, а деревенский проулок, недавно замощенный на деньги местного землевладельца. С обочин манипуляции Берил не были видны, кучер смотрел только вперед, и она все усерднее массировала член Уильяма. Карета выехала из городка в открытое поле, по бокам замелькали рощицы, речушки и крестьянские наделы, разделенные живыми изгородями. Берил задрала юбку и раскинулась на крыше кареты. В небе над ними пролетело несколько диких гусей. Уильям расстегнул штаны и лег на Берил. Порывистый ветер холодил щеки; Уильям сладко вздохнул и осторожно вошел в нее. Чувствуя, что наливается силой, он задвигался быстрее; неожиданно кучер крикнул: «Поберегись!», и Уильям тут же и кончил. Дилижанс ехал по деревушке под названием Блэкуотер; Уильям с Берил замерли, чтобы их никто не заметил. Не вставая с колен, Уильям принялся застегивать штаны; сладить с пуговицами было непросто, пришлось изрядно повозиться. Берил по-прежнему лежала на крыше кареты, глядя в небо.

Сначала Уильяма охватило чувство огромного облегчения. Он совершил нечто ему прежде неведомое и не сплоховал. Берил поправила панталоны и уселась на свое место. Потом с улыбкой протянула руку. Смысл ее жеста невозможно было истолковать превратно.

— У меня всего лишь несколько шестипенсовиков, — сказал Уильям.

— Сойдет.

Пошарив по карманам брюк, он протянул ей монетки и вместе с Берил принялся смотреть по сторонам на живописные сельские пейзажи, пока карета катила мимо Стоунхенджа дальше, на Солсбери.

* * *

— И что это за сокровища? — поинтересовался Чарльз.

В магазине кроме них с Уильямом никого не было.

— Оригинальное издание «De Sphaera»,[36] напечатанное в типографии Мануция.[37] Второе издание сочинений Эразма, выпущенное в свет во Франции.

Но такие книги не будили воображения Чарльза. Другое дело — старые издания английских классиков. И он снова снял с полки томик «Пандосто» Грина, который Уильям поставил было на место.

— А эта, наверно, немыслимо дорогая?

— Три гинеи, — мгновенно отозвался Айрленд.

Каков тон! Резкий, почти вызывающий, подумал Чарльз, а вслух заметил:

— На три гинеи можно накупить немало книг.

— Да, но не из библиотеки такого владельца.

Две гинеи — недельное жалованье Чарльза. Но что значит одна неделя в сравнении с возможностью стать обладателем книги, которая некогда принадлежала самому Шекспиру?

— Я дам вам гинею прямо сейчас, а остальное уплачу, когда приду за книгой.

— Не утруждайтесь, мистер Лэм. Я с большой радостью сам ее вам доставлю.

Зайдя за прилавок, Уильям Айрленд вынул конторский гроссбух в кожаном переплете, затем, к немалому изумлению Чарльза, извлек из кармана сюртука чернильницу с гусиным пером и принялся заносить приход. Какой у него прямой и четкий почерк, отметил про себя Чарльз; сам-то он выписывал счета компании совсем иначе, с большим наклоном. Он не преминул вслух похвалить каллиграфию молодого человека.

— Я перенял ее у отца, мистер Лэм. Она мне самому доставляет большое удовольствие. Но для важных деловых бумаг я пользуюсь писарским почерком, а прочие заполняю крупной круглой скорописью.

— Надо дать вам мой адрес.

— Я знаю ваш дом, — не поднимая глаз, отозвался Айрленд.

* * *

Два дня назад Уильяму Айрленду случилось отвести Чарльза домой. В тот вечер, сидя в углу пивной «Здравица и Кот» за видавшим виды столом черного дерева, Чарльз пил в полном одиночестве. За его спиной висел на стене под стеклом старинный носовой платок Вышитый на нем девиз выцвел до белизны, однако слова «получше пропекай пирог» еще можно было разобрать.

Почесывая указательным пальцем подбородок, Чарльз рассеянно смотрел перед собой. Ему часто казалось, что вот-вот он ухватит верткие непослушные мысли, образы, ассоциации, роившиеся в его голове бессвязные замыслы и выстроит их в безукоризненном логическом порядке, но это ему никак не удавалось. Он осушил очередную рюмку кюрасо; от приторного ликера к горлу подступила тошнота. Совсем не хочется возвращаться на Лейстолл-стрит, думал он. Ночью у них в доме стоит неприятный запах, отдающий помоями. Видеться с родителями тоже нет ни малейшего желания, такое чувство, будто они — преграда на его пути. Впрочем, есть еще Мэри; общество сестры ему, безусловно, по душе. Хотя порой ее заостренное внимание к нему, ее повышенная чуткость отталкивают его. Но он нуждается в ней, чтобы раскрыться, дать волю своим талантам и фантазии, чтобы стать самим собой. Мэри восхищается им, потому что хорошо его понимает. Но когда она чересчур настойчиво заявляет на Чарльза свои права — к примеру, с пристрастием расспрашивает про его друзей, — он замолкает и начинает ее избегать. А тогда она чувствует себя униженной и никому не нужной. Потому и выпадают вечера, когда он пьет в полном одиночестве.

Мысль о том, что спиртное может быть источником вдохновения, представлялась Чарльзу глупой. Он сознавал, что алкоголь ставит пределы воображению, ограничивая его рамками затуманенных хмелем ощущений. Когда он бывал пьян, то уже не видел ни подробностей, ни общей картины окружающего мира. Однако состояние это было ему в радость, Чарльз всякий раз к нему упорно стремился, ибо оно освобождало от страха и чувства ответственности. Но чего же он опасался? Своей несостоятельности. Своего будущего. Один из однокашников Чарльза, Тобайас Смит, по окончании школы не смог найти места, да и призвания ни к чему не имел. Какое-то время они с матерью ютились в Смитфилде.[38] В кабачке или в театре Тобайас держался бодро и весело, как прежде, но было заметно, что он сильно сдал. Одежда на нем износилась донельзя. Потом мать умерла, и беднягу вышвырнули из комнатушки, которую они снимали. После чего Тобайас, казалось, исчез навсегда. Но три недели назад он появился снова — просил подаяния на углу Коулмэн-стрит. Чарльз сделал вид, что не узнал старого приятеля, и прошел мимо. Зрелище крайней нужды его ужаснуло. Вот он и пьет теперь кюрасо.

Чарльз с наслаждением ощущал, что мало-помалу погружается в хмельной туман. Своего младенчества он, разумеется, помнить не мог, но догадывался, что оно, скорее всего, походило на это блаженное приятие окружающего, на счастливое согласие со всем, что есть в нашем мире. Он подошел к стойке и попросил налить еще порцию. Его тянуло поговорить с кем-нибудь; движимый этой острой потребностью, он спросил хозяина пивной, много ли сегодня было посетителей. Хотелось излить душу; хотелось громко смеяться над чужими остротами.

— Эта порция — последняя, мистер Лэм.

— Да-да, конечно.

Очнулся он на своей кровати: разметавшись, лежал, как был, в полной амуниции. Никаких подробностей предыдущего вечера он припомнить не мог. Перед глазами маячили гигантские тени, виделась чья-то протянутая рука, слышалось шепотом произнесенное слово. Уильяма Айрленда он тоже не помнил. Впрочем, Айрленда, сидевшего в пивной у самого выхода, отчасти загораживал деревянный столб, обклеенный всевозможными объявлениями: о предстоящей буффонаде, о выступлении акробатов.

Чарльз вернулся к своему столу. Закинув назад голову, выпил до капли последнюю порцию кюрасо. Потом неуверенно поднялся и, широко раскрыв глаза, двинулся к выходу, то и дело отклоняясь от курса. По дороге он громко произнес: «А теперь разойдемся кто куда».[39]

Вскочив со стула, Уильям Айрленд с великой осторожностью вывел Чарльза на улицу. Человек в таком подпитии сразу станет легкой добычей карманников, а то и кого похуже.

— Где вы проживаете, сэр?

Вопрос рассмешил Чарльза.

— Где проживаю? В вечности.

— Такое местожительство отыскать не просто.

Тем не менее Чарльз привычно двинулся по Кинг-стрит и Литтл-Куин-стрит в направлении Лейстолл-стрит, к дому.

— Вы только что процитировали Шекспира: «А теперь разойдемся кто куда». Это из «Бесплодных усилий любви».

— Неужели? Теперь сюда.

Обходивший квартал ночной страж порядка направил свет фонаря в лицо Айрленду.

— Мой друг сильно притомился, — объяснил Уильям. — Я провожаю его до дому.

Звание «друга» предполагало большую близость. Уильям крепко взял Чарльза под руку, и они свернули на Лейстолл-стрит.

Уильям не раз видел и слышал Лэма в пивной «Здравица и Кот». Тот частенько сиживал там с приятелями. Они громко обсуждали последние театральные спектакли и литературные новости, спорили на философские темы или о достоинствах некоторых актрис. Айрленд всегда приходил в пивную один и, сидя на привычном месте у входа, жадно прислушивался. До него долетали раскаты смеха и обрывки разговора, но особенно большое впечатление произвела тирада Чарльза о превосходстве прозы Драйдена в сравнении с Поупом.[40] Кроме того, Уильям понял, что Чарльз печатается в журналах: однажды тот громко обсуждал с Томом Коутсом и Бенджамином Мильтоном тему «бедные родственники», на которую ему предложили написать эссе.

— Они неизменно улыбаются и неизменно пребывают в смущении, — разглагольствовал Чарльз. — Прислуга ломает голову, как себя с ними вести, чтобы не переборщить с угодливостью, но и не задеть неучтивостью.

— Да у вас же нет прислуги.

— А что, Тиззи не в счет? Выпьем за здоровье Тиззи. За здоровье несуществующей прислуги!

Уильям и сам отправил в «Пэлл-Мэлл ревю» эссе об особенностях переплетного дела в эпоху Возрождения, но его сочинение отвергли, заявив, что для широкого читателя тема «чересчур узка и непривычна». Отказ ничуть не удивил Уильяма. При безмерном честолюбии он страдал от столь же безмерной неуверенности в себе. Жаждал успеха, но готовился к неудаче. Поэтому он слушал Чарльза со смесью зависти и восхищения; завидовал он и его товарищам, ведь в мире литературы и журналистики они чувствовали себя как рыба в воде. Вот бы Уильяму познакомиться с мистером Лэмом! Может статься, он тоже вошел бы в этот волшебный узкий круг.

Кроме того, он надеялся пойти по стопам Чарльза Лэма. Писать самому и публиковаться — мечта всей его жизни. Эссе, отправленное в «Пэлл-Мэлл ревю», было его единственной попыткой пробиться в печать. Но он уже сочинил несколько од и сонетов. И очень гордился своей «Одой свободе. На возвращение Наполеона из Египта во Францию», хотя и понимал, что в сложившихся обстоятельствах опубликовать ее в каком-либо английском журнале невозможно. В других одах он сетовал на «слякоть и мрак», на «безотрадность» отечества. В сонетах же проявлял склонность к более утонченным душевным переживаниям; один цикл был посвящен судьбе «человека тонких чувств», коим пренебрегает или, того хуже, коего подвергает осмеянию «грубая толпа». Свои произведения он никому не показывал, хранил их под замком в ящике секретера; лишь изредка доставал оттуда и перечитывал. Уильям был убежден, что они-то и составляют суть его подлинной жизни, но на всем свете не было ни единой живой души, которой он мог бы о них поведать. В одном из сонетов он писал:

Мой мощный ум бездействием томим,
Тепло родной души его б вмиг оживило.

Вот это он и надеялся получить от Чарльза Лэма и его друзей. Но встать и подойти к ним он бы не решился никогда. Слишком глубока была разделявшая их пропасть — пропасть самоуничижения.

* * *

Уильям вел Чарльза по узкой улице, стараясь держаться подальше от водоразборной колонки и не давая ему привалиться к отсырелой закопченной стене булочной, что стояла на углу. Вывеска гласила: «Страйд. Наш булочник». По будням, или, как выражался Чарльз, «перед уроками», он каждое утро покупал там за пенс булку и съедал ее по дороге на работу. Однако в ту ночь он и булочной-то не узнал. Лишь повинуясь вошедшей в плоть и кровь привычке, он свернул с булыжной мостовой и поднялся по ступенькам к двери своего дома. Пока Чарльз шарил по карманам в поисках ключей, Уильям стоял за его спиной. Но когда дверь распахнулась и на пороге показалась молодая женщина, Уильям почему-то испугался, что она его увидит, и быстро зашагал прочь.

Однако Мэри Лэм, целиком поглощенная братом, его даже не заметила: надо было, уже в который раз, помочь Чарльзу войти в их скромное жилище.

* * *

— Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю ваш адрес, мистер Лэм? Недавно я поздним вечером сопровождал вас до дому. Вам ни к чему это помнить.

Он дал таким образом понять, что сей провал памяти у Чарльза объясняется не хмельным угаром, а его, Уильяма, ничтожностью.

— Из «Здравицы»?

Уильям кивнул.

Чарльз, надо отдать ему справедливость, покраснел, но голос его остался ровным и бесстрастным. Отношение к собственному пьянству было у Чарльза странное: себя хмельного он воспринимал как незадачливого знакомца, со злой долей которого давно свыкся. Не оправдывал его, но и не стыдился. Просто признавал его существование.

— Стало быть, я перед вами в долгу. Не зайдете ли к нам сегодня вечером?

Они обменялись рукопожатием. Выйдя из книжной лавки, Чарльз посмотрел в обе стороны, затем двинулся по темному переулку на Хай-Холборн и вскоре влился в поток пешеходов и экипажей, стремившихся на восток, в Сити, чтобы там раствориться без следа. Это пестрое шествие казалось Чарльзу причудливой смесью похоронной процессии и карнавала; в ней с удивительной полнотой отражалась жизнь во всем ее многообразии. Звуки шагов по мостовой сплетались с громыханием экипажей и цокотом конских копыт, образуя созвучия, свойственные, полагал Чарльз, только городу. То была музыка движения. Вдали колыхалось море фуражек, шляпок и котелков; вокруг двигались лиловые сюртуки и зеленые форменные тужурки, полосатые пальто и клетчатые плащи, зонты и огромные шали всех цветов. Сам Чарльз неизменно носил черное и, будучи на редкость угловатым, походил на нескладного молодого священника. Пробегавший мимо продавец пирожков узнал его и сунул ему в руку пирожок с телятиной.

Чарльз был каплей в этом потоке. Иногда эта мысль его утешала — он чувствовал себя частицей окружающей жизни. Но порой в людском море он лишь острее ощущал свою несостоятельность. Впрочем, чаще всего толпа подстегивала его честолюбие. Наступит день, думал Чарльз, когда он, сидя в собственной уютной библиотеке или в кабинете, будет слушать шарканье проходящих мимо бесчисленных ног.

Дорогу он знал наизусть и не замечал почти ничего вокруг. Его несло мимо Сноу-хилл и Ньюгейтской тюрьмы,[41] по Чипсайд и в гору по Корнхилл; в конце концов он очутился на Леденхолл-стрит. Чарльзу казалось, что он, будто пушечное ядро, мгновенно перенесся к украшенному колоннами портику Ост-Индской компании. Это был великолепный, построенный из кирпича и тесаного камня особняк времен королевы Анны. Сверху его венчал огромный купол, затенявший и без того темную, покрытую серой пылью Леденхолл-стрит. Проходя мимо привратника, Чарльз сжал ему руку повыше локтя и шепнул: «Рустовка под червоточину». В прошлую субботу они поспорили о том, как называется червеобразный орнамент на цоколе здания со стороны улицы. И теперь привратник хлопнул себя рукой по лбу, делая вид, что чуть не падает от изумления.

Чарльз быстро пересек вестибюль; негромкое эхо его торопливых шагов разносилось среди мраморных колонн. Прыгая через ступеньку, он взбежал по широкой роскошной лестнице.

В отделе дивидендов вместе с Чарльзом работало шесть клерков. Их столы были расположены углом, или, как выражался Чарльз, гусиным клином. Впереди сидел старший клерк. Посреди угла тянулся низкий длинный стол, на котором лежало множество массивных, пухлых бухгалтерских и реестровых книг в кожаных переплетах. Каждый клерк восседал на стуле с высокой спинкой, а перед ним на конторке были разложены в определенном порядке перо, чернильница и пресс-папье. Бенджамин Мильтон сидел впереди Чарльза, а Том Коутс — позади.

Заслышав знакомый скрип отодвигаемого стула, Бенджамин обернулся.

— Доброе утречко тебе, Чарли. Не было в Англии веселого житья,[42] пока ты не появился на свет.

— Знаю. Я не только сам остроумен, но и пробуждаю остроумие в других.[43]

Бенджамин был невысоким стройным темноволосым красавцем. Чарльз называл его «карманным изданием Гаррика»,[44] в память недавно почившего актера и театрального деятеля. Подобно Гаррику, Бенджамин неизменно пребывал в веселом расположении духа.

Появился Том Коутс, тихонько мурлыча себе под нос мотив новомодной баллады. Он был всегда влюблен и всегда в долгах. Ему ничего не стоило расплакаться в три ручья над любовной историей, разыгранной в дрянном балагане, а спустя минуту расхохотаться над собственной сентиментальностью.

— Как же я люблю мою матушку, — сказал он. — Эти перчатки она мне связала.

Чарльз не повернулся, чтобы полюбоваться перчатками. Старший клерк Соломон Джарвис уже встал со стула, собираясь раздать гроссбухи, разграфленные в одну и две колонки. Джарвис был человек степенный; в компании он прослужил сорок лет и по-прежнему почитал за честь работать здесь клерком. Какие бы честолюбивые мечты ни обуревали его в прошлом, все кончилось ничем. Однако обиды на жизнь у Джарвиса не чувствовалось; это был человек серьезный, степенный, но не разочарованный. Из клерков он едва ли не единственный продолжал пудрить и завивать волосы на старинный манер — то ли из упрямой приверженности моде отошедшей эпохи, то ли свято блюдя свой давний образ щеголя и фата. В общем, это был, по выражению Бенджамина, «оживший обелиск». К тому же Джарвис дня не мог прожить без нюхательного табаку, неиссякаемые запасы которого носил в карманах старомодного камзола цвета ржавчины. Чарльз даже утверждал, что волосы у Джарвиса вовсе не напудрены, а просто покрыты табачной пылью, но все не представлялось случая доказать это предположение.

— Господа, — начал Джарвис, — грядет день начисления дивидендов. Не заняться ли нам расчетами? Не пора ли выписывать процентные купоны?

Высоко над головами погрузившихся в цифирь клерков находилась фреска сэра Джеймса Торнхилла,[45] изображавшая Трудолюбие и Благоденствие, которых на берегу Бенгальского залива приветствуют три индийских принца с плодами своей земли в руках. В обмен Трудолюбие протягивает им мотыгу, а Преуспеяние — золоченые весы. Но Чарльза больше привлекал морской пейзаж. Заложив руки за голову, он подолгу смотрел на фреску, взгляд его лениво скользил по разным оттенкам синего и зеленого. В ушах глухо шумел океанский прибой, теплый ветерок шелестел пышными кронами деревьев, но всякий раз мечты его прерывал дружный скрип перьев.

Завершая вычисление, он вывел три круглых нолика, и тут зазвенел колокольчик, извещая об окончании трудового дня. Том Коутс уже стоял возле стула Чарльза.

— Что изволишь сказать, Чарли? По одной?

— Давайте, — согласился Чарльз, — по одной так по одной.

Вся троица с шумом вывалилась на Леденхолл-стрит и быстро зашагала по булыжной мостовой; они шли, сунув руки в карманы, полы их черных сюртуков развевались на ветру. Затем свернули на Биллитер-стрит и, лавируя между экипажами, похлопывая по лошадиным бокам, вскоре добрались до трактира «Биллитер-инн». Там было тепло и уютно, слышался негромкий говор, приятно пахло портером. Отыскав свободную выгородку, они поспешно уселись. Бенджамин потрусил к стойке. В такие минуты Чарльз всерьез ощущал себя историческим персонажем. Ведь задолго до него каждое движение, каждый его жест уже повторялись здесь бессчетное число раз. Негромкий говор и сладковатый запах черного пива были составными частями прошлого, а оно, это прошлое, предъявляло свои права и на Чарльза. Разве мог он сказать что-то такое, чего не говорилось здесь прежде?

— Над колыбелью слезы лью, над гробом улыбаюсь. Твое здоровье, Бен. — Взяв у приятеля из рук оловянную кружку, он отхлебнул добрый глоток эля. — Пью, повинуясь чувству долга.

— Само собой, — отозвался Том Коутс, поднимая свою кружку. — Из чистой необходимости. Какого тут можно ждать удовольствия?

— Салют тебе, судьба! — воскликнул Бен, чокаясь с друзьями.

— Да-да. Три сестры, богини судеб.[46] Приветствую тебя, Атропос!

Чарльз допил пиво и оглянулся, ища глазами официанта, издавна прозванного Дядей. Это был сумрачный старик, по-прежнему щеголявший в панталонах до колен и толстых шерстяных чулках.

— Как освободишься, Дядя, подай нам самого лучшего.

— Сей же час, сэр. Сей же час.

— Эти слова высекут на его надгробном камне, — понизив голос, произнес Чарльз. — «Сей же час, сэр». От такого копуши у самого Господа терпение лопнет.

Компания просидела в пивной еще не меньше часа. Потом ни один из троих не сумел бы вспомнить, что именно говорилось меж ними. Радость дружеской беседы одушевляла, придавала уверенности; голоса сливались в нестройный хор, полное взаимопонимание грело душу каждому. Чарльз позабыл, что договорился тем же вечером встретиться с Уильямом Айрлендом. В конце концов на углу улицы Мургейт приятели расстались: Том с Беном направились в Излингтон,[47] а Чарльз повернул в Холборн, к дому.

Внезапно он ощутил страшный удар в шею.

— Что там у тебя? Дай сюда!

Чарльз обернулся на голос и получил новый удар. Он пошатнулся и привалился к стене; чьи-то руки уже шарили по его карманам. Вот сорвали с цепочки часы, быстро выхватили кошелек; затем послышались торопливые шаги убегающего вора, гулко отдававшиеся от высоких домов, что обрамляют переулок Айронмангер-лейн. На углу Чарльз снова прислонился к стене и со вздохом сполз по ней на каменные плиты тротуара. Сунул было руку за часами, но вспомнил, что их только что украли; он сознавал, что серьезных увечий ему не нанесли, однако почувствовал вдруг страшную усталость. Полный упадок сил. Теперь он присоединился к сонму тех, кто тоже подвергся нападению на этом самом месте, на углу Айронмангер-лейн и Чипсайд, и потом отсиживался на земле. Вдали еще слышалось эхо шагов убегавшего грабителя.

Глава третья

Уильям Айрленд сидел с отцом в столовой, располагавшейся прямо над книжным магазином. Тут же устроилась и Роза Понтинг, давняя компаньонка Сэмюэла Айрленда.

— Вкусный получился окунь, — заметила она.

А с масляным соусом просто тает во рту. — Она обмакнула кусочек хлеба в остатки соуса. — Того и гляди, дождь пойдет. Сэмми, будь добр, передай мне ту картофелину. Знаешь, откуда картофель? Из Перу.

Сколько Уильям себя помнил, Роза всегда жила у них; она уже была в годах, у нее вырос второй подбородок, тем не менее она сохранила девические манеры. В свое время Роза слыла чаровницей и расставаться с этим званием не желала.

— Ни за что не догадаетесь, с кем я сегодня утром встретилась на улице. С мисс Моррисон, представляете? Я ее целую вечность не видала. А на ней все та же шляпка, ей-богу! Честное слово!

Сэмюэл Айрленд, погруженный в невеселые размышления, рассеянно смотрел перед собой. Его сын едва сдерживал нетерпение.

— Она пригласила меня на чай в следующий вторник, — с вызовом продолжала Роза. В конце концов, она тоже имеет право поговорить за столом, правда же? — Ладно, Уильям, я вижу, тебе не терпится уйти. Пожалуйста, ступай.

Уильям взглянул на отца, но тот не шевельнулся.

— Можно мне встать, отец?

— А? Да, безусловно.

— Я хочу кое-что вам показать.

— Что именно?

Уильям поднялся из-за стола.

— Это сюрприз. Подарок. Он лежит там, на полке, — добавил он, имея в виду расположенную на первом этаже лавку; но слово «лавка» в присутствии отца произносить нельзя, это он понял давно. — Вы не раз выражали желание приобрести нечто в таком роде.

— Желание — это ненасытный зверь. Никогда не желай слишком многого, Уильям.

— Надеюсь, вы останетесь довольны.

— Какой-нибудь фолиант? — Сэмюэл Айрленд бросил взгляд на Розу Понтинг, которую подобные вещи ничуть не интересовали, и пробурчал: — Оставляю тебя, Роза, с твоей картофелиной.

Вслед за сыном он спустился по грубой сосновой лестнице, которая вела из жилого помещения в магазин.

Уильям снял с полки пергаментный лист, положил его на деревянный прилавок и с нескрывемым восхищением уставился на него.

— Как вы думаете, что это такое?

Кончиком пальца Сэмюэл Айрленд провел по пергаменту.

— Деловая бумага. Рискну предположить — времен короля Иакова Первого.[48]

— Вглядитесь повнимательнее, отец.

— Про что ты толкуешь?

— Подписи свидетелей могут вас заинтересовать.

Сэмюэл Айрленд вынул из кармана очки для чтения.

— Нет. Этого не может быть.

— Может.

— Где ты ее нашел?

— В антикварной лавке возле Гроувнор-сквер. Лежала в пачке других старинных бумаг. Я порвал бечевку, и этот лист упал на пол. Я нагнулся за ним и увидел подпись.

— Во сколько же он тебе обошелся? — быстро спросил Айрленд-старший.

— В один шиллинг.

— Он того стоил.

— Возьмите, отец. В подарок.

— Я о таком мог только мечтать. — Он снял очки и протер их носовым платком. — Почерк и подпись Уильяма Шекспира! Более замечательного документа мне видеть не доводилось.

— И никаких сомнений в его подлинности?

— Ни малейших. В библиотеке при церкви Роллс-Чэпел я собственными глазами видел подлинное завещание Шекспира. Обрати внимание на округлую петлю в хвостике буквы «р» и размашистую черту после. А эта незаконченная «к», эта «е» с отклоненной назад петелькой? Вещь самая что ни на есть подлинная.

Как-то они завтракали вдвоем, и Сэмюэл Айрленд сказал сыну:

— Он человек был, человек во всем.[49] Он и есть наш подлинный родитель. Чосер — зачинатель нашей поэзии, но зачинателем драматического театра стал Шекспир. До появления Ромео и Джульетты никто по-настоящему не влюблялся. До Отелло никто не понимал, что такое ревность. Да и Гамлет — тип новый, невиданный.

Сэмюэл поднялся из-за стола и подошел к каминной полке, на которой стоял вырезанный из тутового дерева бюстик Шекспира. Полгода тому назад Сэмюэл купил его в Стратфорде-на-Эйвоне.

— Но люди той варварской эпохи не могли оценить его гений. Полное собрание пьес вышло только после смерти автора, и текст зачастую искажался настолько, что многие места утрачивали всякий смысл. А некоторые пьесы вообще бесследно исчезли.

— Исчезли?

— Потонули, как выразился великий Бард, «в глубокой бездне времени».[50] «Карденио». «Вортигерн». «Победные усилия любви». Все куда-то кануло.

Вечерами, после ужина, Сэмюэл Айрленд иногда читал сыну Шекспира. Когда Уильям вспоминал об этом, ему мысленно виделась эркерная витрина их книжной лавки, за ее стеклом клубился туман или моросил дождь. Отец обыкновенно сидел у стола, позади стояла масляная лампа, и тень отцовской головы падала на открытую страницу.

— «Нередко люди в свой последний час бывают веселы. Зовут сиделки веселье это „молнией пред смертью“»,[51] — нараспев читал он.

— Каково, Уилл? Великолепно, правда?

— Молния у него часто упоминается. В «Ромео и Джульетте» есть строчка…

Но отец его не слушал. Он уже искал новый отрывок, который поразит воображение сына. Ему нравилось читать пьесы вслух; он полагал, что обладает звучным голосом, но Уильяму его декламация часто казалась напыщенной и фальшивой.

Однажды они отправились в Стратфорд — по следам Барда, как выразился Сэмюэл Айрленд. Впрочем, Уильям знал, что отец рад любой возможности улизнуть из магазина и из-под бдительного ока Розы Понтинг; тогда, пусть и на короткий срок, он мог претендовать на более высокое положение в этом мире. Во время поездки в Стратфорд сосед по дилижансу осмелился поинтересоваться: «Каким именно делом изволите заниматься, сэр?» Сэмюэл Айрленд с полминуты молча смотрел на него. «Чем занимаюсь, сэр? Жизнью, вот чем», — изрек он наконец. В тот вечер они остановились на постоялом дворе «Суон-инн» и на следующее утро отправились к мистеру Харту, мяснику, дальнему родственнику[52] Шекспира по женской линии, который по-прежнему жил в доме Барда на Хенли-стрит. Известный ученый Эдмонд Малоун[53] снабдил Айрленда рекомендательным письмом. Перед старинным жилищем на вывеске было выгравировано чернью: «В этом Доме Родился Уильям Шекспир. За определенную плату предоставляется экипаж с лошадью».

— Ваш визит для меня большая честь, сэр, — сказал Ральф Харт, ведя их по узкому коридору в дом. Хозяин был невысок и лыс, лицо его поражало бледностью.

— Это честь для меня, сэр, — ответствовал Айрленд-старший, — познакомиться с родственником великого Барда здесь, в его пенатах. Мой сын Уильям, сэр.

Уильям пожал теплую сильную руку мясника, живо представляя себе, как она стискивает шею кролика или цыпленка.

— У меня нет никаких литературных талантов, мистер Айрленд. Я всего лишь торговец.

— Весьма почетное занятие, — снисходительно заметил Сэмюэл Айрленд. — Отец нашего Барда тоже ведь был мясником, не так ли?

— Этот факт еще не доказан. Некоторые утверждают, что он был перчаточником. Но точно держал скотину. Проходите в залу. Кое-кто предпочитает называть ее гостиной.

Харт показался Уильяму человеком невозмутимым и решительным. Наверняка и дела у него идут прекрасно.

— Не прикажете ли подать чаю? Женой я не обзавелся, зато горничная — сущий клад.

— Хорошей прислуге цены нет, сэр.

Уильям Айрленд никак не мог поверить, что находится в доме, где, как принято считать, родился Шекспир, что через эту комнату, в которой они сидят, Бард проходил тысячу раз. Странно было улавливать в лице мясника черты фамильного сходства с его знаменитым родственником. И не ощущать при этом ничего особенного, даже намека на незримое присутствие в зале великой тени, на некое волшебство — вот что было совершенно непостижимо. Впрочем, Уильям винил в этом себя самого. Стало быть, он не способен воспринимать такие флюиды. Человек более чуткий наверняка расцвел бы в этой таинственной, дышащей стариной атмосфере. Более утонченная натура встрепенулась бы, как на призывный звук горна. А он, Уильям, не замечает ничего из ряда вон выходящего. Для него дом пуст.

— Вы слышали о нашем открытии, мистер Айрленд? Под крышей за стропилом было найдено завещание его отца. На чердаке, я там храню старые лотки.

Уильям поднял глаза; в поперечных балках еще торчали крючья для коровьих и свиных туш.

— Папистское завещание Джона Шекспира, верно? — На слове «папистское» Сэмюэл Айрленд немного понизил голос.

— Совершенно верно.

— Однако же его подлинность наверняка вызывает сомнения, не так ли, мистер Харт? Разве не мог его состряпать какой-нибудь фанатичный католик?

— Наш общий друг мистер Малоун считает завещание подлинным. Оно будет опубликовано в журнале «Джентльменз мэгэзин».

Бледное лицо мясника чуть порозовело, отметил Уильям и неожиданно для себя спросил:

— Почему вы так уверены, отец, что это подделка?

— Есть люди, Уильям, которые хотят доказать, что родитель Барда одного с ними поля ягода.

— Наверно, я слишком простодушен, — сказал Ральф Харт, подливая гостям чаю. — Верю тому, что вижу своими глазами.

— А я вижу то, во что верю, — со смехом откликнулся Уильям Айрленд.

И вдруг заметил, что отец смотрит на него как-то странно. Выходит, он сморозил что-то неподобающее; Уильям смутился. Он был готов на все, лишь бы угодить отцу. А тут он его явно чем-то огорчил, хотя и не понятно, чем именно; нужно немедленно загладить оплошность. Быть может, тот вообще им недоволен. Уильям работает в его магазине, не раз вместе с отцом участвовал в различных делах, связанных с розыском или продажей книг. Тем не менее он часто ловит на себе его удивленный взгляд, точно такой, какой он перехватил в гостиной мистера Харта, — словно отец только сейчас обнаружил, что Уильям тоже член семьи. Матери Уильям Айрленд не помнил. Отец однажды проронил, что она умерла, когда сын был еще грудным младенцем; больше они с Уильямом не обменялись о ней ни словом. Эта тема не обсуждалась. Долгие годы супружеское ложе делила с Айрлендом-старшим Роза Понтинг, но к ней Уильям не испытывал ни привязанности, ни дружеских чувств. Вся его любовь была целиком отдана отцу.

* * *

Они стояли над пергаментным листом, вглядываясь в неразборчивую подпись.

— Стало быть, документ настоящий? Подлинный, да, отец?

— Да, подлинная деловая бумага того времени. Никаких сомнений быть не может.

— Ну, если у вас нет сомнений, прошу принять ее как сыновний дар.

— И ты ничего не хочешь взамен, Уилл? Вот тебе мой ключ. Возьми любую книгу, какую пожелаешь.

— Нет, сэр. Не возьму ничего. Вручаю ее вам от чистого сердца и не хочу запятнать свой дар.

— Документ, разумеется, не для продажи.

Мысль о продаже Уильяму и в голову не приходила.

— Сходи-ка еще разок в ту антикварную лавку. Пошарь по углам. Разведай тамошние секреты.

По лестнице уже топала вниз Роза Понтинг.

— И что это вы тут, мальчики, замышляете? Я, как всегда, узнаю последней.

Она и Сэмюэла Айрленда частенько называла мальчиком. Он настороженно глянул на нее:

— Ничего, совершенно ничего, дорогая.

Видеть ее среди книг и старинных пергаментов Уильяму было невмоготу.

— Отец, пока еще не слишком поздно, я схожу отнесу «Пандосто».

Он уже рассказал Айрленду-старшему про Чарльза Лэма и его покупку.

— В этакую поздноту, Уильям? — Роза выразительно похлопала себя пальцем по носу. — Надеюсь, девушка того стоит.

Уильям заранее обернул книгу в грубую коричневую бумагу и теперь, сняв сверток с полки, держал его наподобие щита, словно обороняясь от любопытной Розы; затем, ни к кому в отдельности не обращаясь, буркнул «Доброй ночи» и выскользнул из магазина.

* * *

От Лейстолл-стрит до Холборн-пассидж всего несколько минут ходу. И вскоре Мэри Лэм уже открывала Уильяму дверь.

— Мы с мистером Лэмом условились встретиться здесь, в вашем доме, — сказал Уильям, но, испугавшись, что говорит чересчур напористо, отступил на шаг. — Прошу простить мое нежданное вторжение.

— Вы имеете в виду Чарльза? Его нет дома.

Масляная лампа горела позади Мэри, и лицо ее оставалось в тени; мелодичный голос девушки заворожил Уильяма, и неожиданно для себя он протянул ей сверток.

— Я принес ему книгу. Он купил ее сегодня утром.

— Что это?

— «Пандосто».

— «Пандосто» Грина?! Заходите, пожалуйста!

Уильям замешкался на пороге.

— Прошу, мы с родителями сидим в гостиной.

Следуя за Мэри в глубь дома, он отметил красивый бронзово-рыжий цвет ее растрепавшихся волос. Вскоре они оказались в маленькой, жарко натопленной комнате; там на них с удивлением воззрилась пожилая чета. Старик ел поджаренный хлеб, подбородок его лоснился от масла.

— Меня зовут Айрленд. Уильям Генри Айрленд.

Престарелые супруги не отозвались, лишь изумленно разглядывали его, будто он явился из Сахары или из льдов Антарктики.

— Мистер Айрленд принес Чарльзу книгу, папа.

Мистер Лэм приветственно помахал Уильяму куском жареного хлеба и засмеялся. Миссис Лэм куда меньше была склонна веселиться. Она вообще не любила неожиданностей, тем более в виде рыжего юнца, явившегося с книгой в восемь часов вечера.

— Чарльза нет дома, мистер Айрленд. У него дела.

— Но он сам попросил меня принести книгу.

— Позвольте взглянуть.

Мэри взяла у него сверток и развернула.

— Вся соль в надписи, мисс.

Она открыла обложку и, беззвучно шевеля губами, прочла слова на фронтисписе. Только тут он заметил шрамы на ее коже; в свете канделябров рябинки и рубцы бросались в глаза. Уильям отвел взгляд и принялся внимательно рассматривать живописные и резные миниатюры, висевшие на стенах комнаты.

— Да это же настоящее сокровище, мистер Айрленд! Представь, мама, эта книга принадлежала когда-то Уильяму Шекспиру.

— В давно минувшие времена, Мэри. — Ага, значит, ее зовут Мэри. — Удивляюсь твоему брату: покупает такие вещи, а самому едва хватает на новые сапоги.

И миссис Лэм снова повернулась к хлебу, уже подгоравшему над огнем камина.

— Брат обещал заплатить сегодня вечером, мистер Айрленд? — вполголоса, чтобы не услышала мать, спросила Мэри, и на миг оба почувствовали себя заговорщиками.

— Не очень много…

— Сколько?

— Он мне должен всего две гинеи. Одну он уже уплатил.

— Извините, мистер Айрленд, я вас на минуту оставлю.

Как только Мэри вышла, миссис Лэм обратила на Уильяма пронзительный взгляд.

— Эту книгу Чарльз купил у вас, мистер Айрленд? Вернитесь сюда, к камельку, мистер Лэм, — приказала она мужу, который приплелся к Уильяму и начал стряхивать с сюртука гостя пылинки.

— Не совсем так. — Уильям запнулся, смущенный таким вниманием со стороны мистера Лэма. — Мы договорились…

— В таком случае я была бы вам очень обязана, если бы вы унесли эту книгу с собой.

В комнату торопливо вошла Мэри.

— Нет-нет! — воскликнула она. — Это не книга, а настоящая святыня, мама. Сам Шекспир листал ее страницы. Пожалуйста, посидите еще минутку, мистер Айрленд. — Она подошла к Уильяму и сунула ему в руку две гинеи. — Не откушаете ли с нами?

— Я уверена, что у мистера Айрленда есть дела, незачем ему тратить время на нас, — вмешалась миссис Лэм, давая понять, что не намерена проявлять радушие. Однако громкий смех мужа решил дело не в ее пользу.

— В зале есть портвейн, мама. Мистер Айрленд — наш гость.

Отказываться было уже поздно; к тому же, как ни странно, в присутствии Мэри Уильям не испытывал ни малейшего стеснения. Он чувствовал, что она не привыкла рабски следовать светским условностям. Вдобавок она приходится Чарльзу Лэму сестрой и, значит, может содействовать более близкому знакомству с ним.

— Какая удача, что Чарльз отыскал эту книгу. Вернее, не ее, а вас.

— Он частенько ходит мимо. — Уильям не раз видел, как Чарльз глазеет на разложенные в витрине фолианты. — Но впервые зашел сегодня утром.

— Так вы, должно быть, работаете в книжном магазине, что на Холборн-пассидж! Чарльз часто про него говорит. Я вам страшно завидую, вы проводите время среди таких замечательных вещей. Знаешь, мама, мистер Айрленд держит книжный магазин.

— Он принадлежит моему отцу…

— Торговля идет хорошо? — неожиданно заинтересовалась миссис Лэм.

— С хорошей женой и торговля спорится.

— Теперь все не так, мистер Лэм. И давно существует ваше заведение?

— Мой отец его держит уже много лет.

Мэри Лэм тем временем листала «Пандосто».

— Эта книга зиме подходит,[54] — сказала она, обращаясь к Уильяму.

— Верно, мисс Лэм. В нее можно погрузиться, позабыв об окружающем мире.

Не поднимая склоненной головы, Мэри проронила:

— Быть может, именно эту книгу он читал, прежде чем написать «Зимнюю сказку».

— Да, подобно тому, как мальчик выискивает на морском берегу красивые раковины.

Она подняла на него удивленные глаза:

— Вы всегда любили Шекспира?

— Конечно. Совсем малышом я уже читал его наизусть. Отец меня научил.

Уильяму вспомнилось, как вечерами, стоя на столе, он ровным звонким голосом декламировал монологи Гамлета или Лира. Среди приятелей Сэмюэла Айрленда он слыл вундеркиндом.

— Мы с Чарльзом тоже часто читали его пьесы по ролям.

И пока ее родители хлопотали возле угасающего камина, Мэри рассказала Уильяму, как они с братом разыгрывали сцены, изображая Беатриче и Бенедикта из «Много шума из ничего», или Розалинду и Орландо из «Как вам это понравится», а то и Офелию с Гамлетом. Роли они знали наизусть и сопровождали их соответствующими действиями и позами — по своему разумению. Играя Офелию, Мэри отворачивалась и горько плакала; Чарльз в роли Гамлета топал ногой и грозно хмурил брови. Эти сцены казались Мэри более реальными и важными, чем события ее повседневной жизни. Но для Чарльза, призналась она Уильяму, они были всего лишь забавой.

— Что-то я разболталась, — оборвала она себя.

— Нет-нет. Мне все это крайне интересно. Если хотите знать, мисс Лэм, его подпись обнаружил я.

— Вы о чем?

— О подписи Шекспира. Это старинная, времен правления короля Иакова, бумага о праве собственности. Мой отец подтвердил ее подлинность.

— И это в самом деле его почерк?

— Тут нет никаких сомнений. — Шрамы на ее лице чуточку светлее здоровой, не тронутой оспой кожи, отметил он про себя. — Я наткнулся на нее в антикварной лавке. На Гроувнор-сквер.

— Обладать такой реликвией…

— Мне частенько приходила в голову мысль, что где-то должно храниться множество документов, связанных с Шекспиром. Не странно ли: все, что было у него в кабинете и библиотеке, как в воду кануло. Ни в одном завещании об этом имуществе нет ни словечка. А ведь его родня наверняка отнеслась бы к таким бумагам с большим почтением.

— Разумеется.

— Уж они бы их свято хранили.

— В Стратфорде?

— Кто знает где, мисс Лэм?

Он чувствовал, что между ними возникла некая близость, хотя не понимал, откуда бы ей взяться; она словно снизошла на них обоих свыше.

Отец Мэри завел старинную песню.

— Я часто думаю, — осмелев, довольно громко сказала Мэри, — каким был Шекспир на самом деле. В жизни, я имею в виду.

— Без сомнения, очень разумным человеком.

— Что и говорить. Редкостно разумным.

— Вероятно, открытым и щедрым. И честным.

— С упругой походкой. Такого никакою силой не сдержать.

— Еще бы. То, что было в нем, правдивей…[55] — громко заговорил Уильям, но осекся и понизил голос. — Как вы справедливо заметили, мисс Лэм, он не принадлежал к простым смертным.

Ему вдруг показалось, что комната стала меньше; он словно разом оказался ближе к Мэри, к ее родителям, даже к развешанным на стенах миниатюрам.

— Тем не менее он понимал, что такое быть обычным человеком, правда, мистер Айрленд?

— Он про всех и про всё понимал.

— В его пьесах действуют обыкновенные люди. Кормилицы, заключенные, горожане. Но их обыкновенность граничит с гениальностью.

По ее пылкой речи он понял, что девушка очень одинока; снедавший ее жар редко находил выход.

— Вспомните кормилицу Джульетты, — продолжала Мэри. — Ведь она воплотила в себе самую суть всех нянек и кормилиц, которые были и еще будут на земле.

— А привратник в «Макбете»!..

— Да, да. Я про него и забыла. Мы должны составить список простых людей, действующих в пьесах Шекспира. — Это «мы» прозвучало чересчур фамильярно, и Мэри поспешно повернулась к матери: — Где же пропадает Чарльз, мама?

— В каком-нибудь недостойном его месте, я полагаю.

Миссис Лэм осуждающе вздохнула и, удовлетворенная, взялась за рукоделие. Ее муж уже спал возле угасающего очага.

— Можно я вам кое-что сыграю, мистер Айрленд? Чтобы пояснить одну мысль.

Мэри подошла к небольшому пианино, стоявшему в нише рядом с камином, откинула крышку и заиграла. Казалось, ее пальцы почти не касаются клавиш, но гостиную наполнили звуки сонаты Клементи.[56] Поиграв с минуту, Мэри обернулась к Уильяму:

— Красиво, не правда ли? Так возвышенно. Но особого смысла из нее не извлечешь. Шекспира я воспринимаю точно так же. Чистая экспрессия. Он тоже играет лишь черными и белыми клавишами. Всё.

Если бы в ту минуту на глаза ему навернулись слезы, он бы и сам не сказал отчего.

— Пожалуйста, сыграйте еще.

Музыка витала над ее родителями, не задевая их и не вызывая никакого отклика. Но Уильяма она взволновала. В книжную лавку музыка не залетала никогда; ему были знакомы лишь напевы, звучавшие в городских парках и на постоялых дворах. А эта музыка была совсем иная, из других сфер. Она подкрепляла сложившееся у него представление о Мэри Лэм.

Внезапно раздался громкий стук в дверь. Мэри поспешно встала и направилась в прихожую. Пробудившийся мистер Лэм спросил жену:

— Сколько еще мешков везти на мельницу?[57] Уильям вдруг почувствовал себя совершенно чужим в этом доме. Нежеланным гостем. Из прихожей доносились голоса:

— Я потерял ключи, дорогая.

— Что с тобой стряслось?

— Меня ударили.

— Ударили?!

— Какой-то негодяй сорвал с цепочки мои часы и был таков. Посмотри, рана на голове еще кровоточит?

Миссис Лэм бросила на Уильяма безумный взгляд и поднялась с кресла:

— Что случилось, Чарльз?

— Меня ограбили, мама.

Чарльз вошел в комнату, как показалось Уильяму, с торжествующим видом.

— А, мистер Айрленд. Я совершенно забыл. Очень рад снова вас видеть. Меня, понимаете ли, задержали обстоятельства.

— Ты ранен, Чарльз?

— Нет, мама, по-моему, нет. Ты уже видела книгу, Мэри?

— Что у тебя украли, Чарльз?

— Часы, мама. Больше ничего.

Мэри подошла к матери.

— Пустяки. Чарльз цел и невредим. Успокойся. — Она усадила мать в кресло. — Ни синяков, ни царапин. Только часы пропали.

Мистер Лэм снова задремал.

Чарльз подсел к Уильяму.

— Я был на дружеском ужине. Иначе я бы вспомнил про назначенную встречу с вами. А потом — это происшествие…

Голос его звучал чуточку покровительственно.

— Ничего, мистер Лэм. Ваши родители и сестра проявили редкое радушие. Мы слушали музыку. Вы уверены, что вы в добром здравии?

Чарльз только отмахнулся.

— Музыку слушали? Вам повезло. А, вот она, книга.

Он взял «Пандосто» с приставного столика, куда ее положила Мэри.

— Да, та самая.

— Вы позволите?

— Она теперь принадлежит вам. Остаток выплатила ваша сестра.

— Каким образом?

— Не имею представления.

— А, знаю. Наша двоюродная бабушка оставила ей небольшую ренту. Мэри ежегодно получает ее в банке «Вест-Лотиан», что на Сизинг-лейн. Чудесное местечко.

Успокоив мать, Мэри подошла к брату:

— Тебе еще повезло, Чарльз. Тебя ведь могли поранить.

— На лондонских улицах мне всегда везет, Мэри. В этом городе я живу так, будто я заклят.[58]

— По-вашему, он прав, мистер Айрленд?

— Что ж, если он убедился на опыте… Для некоторых подобный опыт оказывается куда тяжелее.

* * *

За несколько месяцев до того вечера Уильяма потянуло прогуляться перед рассветом по берегу Темзы. Он свернул со Странда к реке; было три часа ночи, самый прилив. Уильям частенько ходил в такое время на Темзу, с наслаждением слушая плеск взбухающей воды. Прилив давал ему надежду. На берегу Уильям вдруг увидел человека; тот снимал с себя башмаки и брюки. Сомневаться в его намерениях не приходилось. Уильям инстинктивно бросился к незнакомцу:

— Стойте! Погодите минутку!

Мужчина был молод, не старше Уильяма. Он дрожал от холода и едва слышно бормотал что-то; возможно, отрывок из Евангелия, но слов было не разобрать. Уильям ухватил юношу за плечо, но тот стряхнул его руку и сказал:

— Посмотри мне в лицо. Больше ты его никогда не увидишь.

Затем словно бы оттолкнулся от берега и навзничь полетел в воду. Мгновение он лежал на поверхности, улыбаясь Уильяму. И вдруг исчез. Его засосало вглубь мощным приливным течением. Произошло это так внезапно и неуловимо, что Уильям ощутил странное желание последовать его примеру.

* * *

Этот случай и свои ощущения вспомнились ему, когда он сидел с Чарльзом и Мэри Лэм на Лейстолл-стрит.

— Я злоупотребляю вашим гостеприимством, — сказал Уильям и поднялся со стула. — Меня ждет отец.

— Но вы еще к нам придете? — Мэри обернулась к брату: — Мистер Айрленд обещал показать мне и другие бумаги Барда. Написанные его рукой.

Тихонько, чтобы не разбудить их отца, Уильям вышел из гостиной, Чарльз двинулся за ним. Они остановились у порога.

— Кто ж это на вас напал? Разбойник?

— Я его не разглядел.

Чарльз крепко держался за дверь, будто устал до смерти.

— Вы были подшофе?

— Увы.

— В Лондоне осторожность не помешает, мистер Лэм, — сказал Уильям, чувствуя, что входит в роль Мэри. — Ночью на улицах небезопасно.

— При мысли о поздней ночи, мистер Айрленд, на ум сразу приходят кошачьи концерты во дворах.

Глава четвертая

Недели через три после того вечера Мэри Лэм отважилась пойти на Холборн-пассидж. С тех пор как она познакомилась с Уильямом Айрлендом, в воображении он виделся ей всегда среди книг и сделался в ее глазах человеком, заслуживающим внимания. Друзья Чарльза слишком развязны, слишком болтливы. Уильям куда более деликатен. Он более тонкого душевного склада; во всяком случае, так казалось Мэри. Когда она подошла к книжной лавке и увидела вывеску над дверью «Сэмюэл Айрленд, книготорговец», сердце ее учащенно забилось. Она миновала витрину в эркерном окне и уже решила быстро пройти мимо, как вдруг из недр магазина раздался громкий смех, подобный реву быка. Мэри замедлила шаг и повернулась к двери; мужчина преклонных лет хлопал Уильяма по спине, а за ними наблюдал другой пожилой господин. Уильям поднял глаза на девушку, будто ожидал ее прихода, и устремился к двери:

— Заходите, мисс Лэм, прошу вас. Вы пришли в счастливую минуту.

Мэри не любила незнакомых людей, но тут ноги сами, почти против воли, понесли ее в магазин. Кто из пожилых джентльменов Сэмюэл Айрленд, она поняла сразу: помогло фамильное сходство с сыном; но от смущения она вспыхнула, засуетилась и стала пожимать руку второму господину, который все еще лучился весельем.

— Почту за честь познакомиться с вами, мисс Лэм, — обратился к ней Сэмюэл Айрленд. — Я вижу, мистер Малоун уже представился. Вы, конечно, наслышаны о его ученых заслугах. Но что мы с ним откопали, мисс Лэм!.. Настоящую жемчужину.

— Дороже любой жемчужины, отец.

— Видите? — Сэмюэл Айрленд показал ей диск из рыжего воска, чуточку выцветший по краям. — Это его печать.

— А вот его эмблема, — сказал второй старик.

— Да, вы мне это уже растолковали, мистер Малоун. — Сэмюэл Айрленд все еще улыбался Мэри, но причина его ликования ее нимало не занимала. — Будьте любезны, сэр, повторите объяснение даме.

Он протянул Мэри восковой кружок, чтобы она могла его разглядеть получше, а Малоун склонился к ней, намереваясь привлечь ее внимание к подробностям. Изо рта у него по-стариковски дурно пахло.

— Видите, столб с перекладиной, на ней щит, который всадник должен поразить копьем.

Мэри разглядела жердь с перекладиной и висящим на ней кулем.

— Это приспособление для тренировки рыцарей, оно беспрерывно крутится вокруг перекладины. Всадник галопом скачет к нему. Он должен вонзить копье в щит, иначе сам получит сильный удар. Понимаете, что все это означает? Простите, не расслышал вашего имени. «Потрясай копьем».[59] А теперь взгляните сюда. Видите инициалы?

В самом низу печати Мэри с трудом рассмотрела расплывшиеся буквы «W» и «S».[60] Теперь понятно, отчего у них такое праздничное настроение.

— Скорее всего, он запечатывал ею свои письма, — сказал Уильям. — И театральные договоры. Спасибо мистеру Малоуну, он любезно объяснил нам, что это за печать, и подтвердил ее подлинность. Он ведь составил и опубликовал конкорданцию всех пьес Шекспира.

Малоун вынул из кармана ярко-зеленого шелкового жилета маленькую записную книжку и повернулся к отцу Уильяма:

— Нам нужен не только сам предмет. Необходимо знать fons et origo,[61] мистер Айрленд.

— Простите, сэр?

— Источник. Происхождение.

Сэмюэл Айрленд поглядел на сына, и тот, заметила Мэри, поспешно замотал головой.

— Мы не вправе их раскрыть, мистер Малоун…

— Это ваш клиент?

— Не могу сказать.

— Что ж, весьма прискорбно. Источник этих сокровищ должен быть известен.

Явно пропустив мимо ушей последние слова Малоуна, Сэмюэл Айрленд взял Мэри под руку.

— Вы уже видели ту деловую бумагу, мисс Лэм?

— Какую деловую бумагу?

— Я лишь мимоходом обмолвился о ней, отец.

— Куда ж это годится? Мисс Лэм обязательно должна ее увидеть. Уильям мне сказал, что вы пылаете любовью ко всему, связанному с Шекспиром.

— Да. Это верно.

— А вот и наше сокровище!

Мэри была неприятно поражена: манеры Айрленда-старшего отдавали вульгарностью лоточника. Она совсем иначе представляла себе семью Уильяма.

— Вот эта бумага, мисс Лэм. — Старик положил перед ней пергаментный лист и осторожно прикоснулся к нему указательным пальцем. — Редчайший документ.

— Я исследовал его тщательнейшим образом, — заявил мистер Малоун. Его рот снова оказался в опасной близости от Мэри. — Почерк — определенно Барда. Никаких сомнений быть не может.

— Я очень рада, — только и смогла сказать Мэри.

Уильям заметил ее смущение.

— Вы позволите немного проводить вас, мисс Лэм?

— Да-да, конечно.

Она торопливо попрощалась и вышла с Уильямом в переулок, с облегчением вдыхая прохладный воздух.

— Мы вас растревожили, мисс Лэм, я очень сожалею, — сказал Уильям. — Слишком уж пылко они относятся к Барду.

— Не стоит извиняться, мистер Айрленд. Ничего дурного в таком поклонении нет. Мне просто нужно было глотнуть воздуха.

Они молча прошли мимо лотка с искусственными цветами, который всегда стоял на углу Холборн-пассидж и Кинг-стрит.

— Я должен вам кое в чем покаяться, мисс Лэм.

— Мне? В чем же?

— Я вам сказал, что нашел деловую бумагу в антикварной лавке на Гроувнор-сквер. Это неправда. Она получена от того же человека, который дал мне печать.

— Не понимаю…

— …какое это имеет отношение к вам? Разумеется, никакого. Больше я о ней ни словом не обмолвлюсь.

— Нет, я имела в виду другое: с чего этот человек вздумал делать такие бесценные подарки?

— Можно, мисс Лэм, я расскажу вам одну историю? Месяц назад я сидел в кофейне на Мейден-лейн. Знаете ее? Там еще очень красивый прилавок красного дерева; работа, скорее всего, французских мастеров. У меня с собой было старинное издание «Кентерберийских рассказов» Чосера с выпуклым черным шрифтом; я как раз перед тем приобрел эту книгу у одного из посетителей магазина на Лонг-Эйкер и теперь, в кофейне, принялся рассматривать ее, но вдруг услышал вопрос, явно обращенный ко мне: «Вы умеете определять достоинства книг, сэр?» Это сказала немолодая дама, сидевшая за столиком позади меня, вся в черном — в черной шляпе, черной шали, даже зонт черный. Не так уж часто приходится видеть в кофейне одинокую женщину, пусть и на Мейден-лейн, поэтому я, естественно, немного насторожился. Впрочем, принять ее за девицу легкого поведения было невозможно — уж простите мне мою бестактность, мисс Лэм. Возраст дамы и ее внешний вид такой вариант исключали. И я предположил, что она либо пьяна, либо не в своем уме.

— Достоинства, сударыня? — переспросил я.

— Разбираетесь вы в них? В бумагах, книгах и тому подобном?

— Это мое ремесло.

— Законникам-то я не доверяю.

Я заметил, что она пьет чай из корня американского лавра; терпеть не могу эту бурду.

— Как видите, я вдова.

— Сочувствую вам.

— Сочувствие тут ни к чему. Муж был грубым животным. Но оставил мне много старинных бумаг.

Тут я, естественно, навострил уши.

— Для этих вещей нужен особый склад ума. Я им не обладаю.

Еще одна полоумная, каких нередко встречаешь на лондонских улицах, снова подумал я. Однако в ней чувствовалась некая осмотрительность и даже степенность, которые наводили на иные мысли.

— Вас, вероятно, насторожило, что я обращаюсь к вам, совсем незнакомому человеку. Но, как уже было сказано, сэр, я питаю отвращение к адвокатам и прочим законникам-крючкотворам, любителям вынюхивать чужие секреты. Уже несколько недель подряд я твержу себе если мне выпадет удача встретить человека, навострившегося разбирать разные почерки, уж я его не упущу.

Тут я невольно улыбнулся.

— Видите ли, сэр, — продолжала она, — я не привыкла изъясняться витиевато. Скажите, как вас зовут?

Она открыла черный шелковый ридикюль, от которого отчетливо пахнуло фиалками. Дивный запах, не правда ли?

— Своей визитки у меня нет, — пояснила дама. — Только карточка покойного мужа. Но адрес тот же.

Я успел прочесть, что муж ее, Валентайн Страффорд, занимался поставками чая и жил в очень приличном месте — на Грейт-Тичфилд-стрит, близ церкви Марилебон. Я назвал свое имя и, как того требовал долг вежливости, пообещал зайти к ней.

Три дня спустя я случайно оказался возле ее дома — когда шел на Клипстон-стрит, к переплетчику. Вам знаком тот район, мисс Лэм? Не бог весть какой старый, а все же своеобразный. На самом деле у меня не было намерения наносить ей визит, но, должен признать, она меня изрядно заинтриговала. Я заглянул в окно нижнего этажа, и — представьте, что я увидел! Длинный стол, заваленный бумагами и рукописными свитками! Там же, вперемежку с документами, перевязанными бечевкой или тесьмой, лежали папки и коробки. Стало быть, она говорила сущую правду о бумагах покойного мужа. Ни минуты больше не колеблясь и не размышляя, я взбежал по ступенькам на крыльцо и позвонил; к моему удивлению, она сама открыла мне дверь.

— А, мистер Айрленд. Я не теряла надежды, что вы придете. Я вас ждала.

И повела меня в ту самую комнату на первом этаже, где лежали бумаги. В окно я увидел длинный узкий сад с новомодным украшением наших вертоградов — озерцом с каменистыми берегами.

— Не уверен, что смогу помочь вам, миссис Страффорд, — сказал я.

— Вздор. Я заметила, как расширились ваши глаза, когда вы вошли в эту комнату. Вы все это обожаете.

Она хотела угостить меня настоем корня американского лавра, но я вежливо отказался. Очевидно, к хорошему чаю, ввозом которого занимался ее муж, она любви не питала.

— Я вас, разумеется, отблагодарю.

— Прежде чем говорить о вознаграждении, позвольте мне взглянуть на ваши бумаги.

— Быть может, в них уже и смысла никакого нет.

— Быть может, напротив, огромный смысл. Разрешите мне сначала их посмотреть.

И я принялся за работу. Коллекция оказалась прелюбопытной. Там были записи тринадцатого века о получении податей аббатством Бермондси и разрозненные листы шестнадцатого века, из кадастровой описи земель в округе Морбат, графство Девоншир, и доходов от них. Надеюсь, я вам не наскучил? Там же я обнаружил карту береговой линии от Грейвсенда до Клиффа. Дата была написана неразборчиво, но по каллиграфическому почерку я предположил, что это карта середины семнадцатого века. Каким образом муж миссис Страффорд эти грамоты приобрел, я, естественно, установить не мог. Среди бумаг обнаружился длинный перечень товаров, подписанный бухгалтером-контролером акцизного управления лондонской таможни и датированный тринадцатым годом правления Ричарда Второго,[62] а также несколько листов с геральдическими девизами и надписями на гербах. На мой взгляд, коллекция бессистемная, но настолько любопытная, что я даже пришел в некоторое волнение. Во мне взыграла авантюрная жилка.

И тут я наткнулся на документ, незадолго до того заверенный нотариусом и скрепленный особой печатью зеленого сургуча, которой пользуются только лондонский шериф и его подчиненные. Мой отец не раз указывал мне на эту печать. Бумага, разумеется, вовсе не старинная. В ней речь шла о недвижимости на Найтрайдер-стрит; как явствовало из текста, всего за два года до моего появления у миссис Страффорд ее муж приобрел там жилье за 235 фунтов стерлингов. Выйдя в прихожую, я позвал миссис Страффорд, и она тут же спустилась ко мне.

— Нашли что-нибудь интересное, мистер Айрленд?

— Кажется, нашел, миссис Страффорд. Позвольте, я покажу вам этот документ. Вы его раньше видели?

— Нет, не видела.

— В таком случае знайте: теперь вы — обладательница нового дома.

— Мой муж никогда даже не упоминал о нем. О чем он только думал? На Найтрайдер-стрит? Это недалеко от собора Святого Павла, не так ли? Приобретение наверняка не дешевое. — Она вопросительно посмотрела на меня, но я в этих делах ничего не смыслю. — Надо не мешкая поехать взглянуть.

Мы остановили закрытый фаэтон. Я-то предпочитаю ездить в кабриолете. В фаэтонах вечно пахнет лежалой соломой, верно? Но ничего другого нам не подвернулось. В Холборне мы ненадолго застряли: какой-то мальчишка попал под колеса экипажа; потом двинулись на восток, на Найтрайдер-стрит. Вам эта улица знакома, мисс Лэм? Она идет полукругом, словно стена римского амфитеатра.

Не успел я заплатить вознице, как миссис Страффорд выскочила из фаэтона. От нетерпения она даже прошла мимо дома. Я окликнул ее, и мы с минуту постояли на улице. День был сумрачный, за окном горела свеча. Вот неожиданность. А вдруг Страффорд, которого все считают покойником, живет себе здесь и в ус не дует, подумал я, холодея; судя по ужасу, выразившемуся на лице миссис Страффорд, ей пришла в голову та же мысль. Но, усилием воли собрав все свое мужество, она поднялась по ступенькам к парадной двери. Я обратил внимание, что впервые вижу эту даму без перчаток. Странно, правда? И тут невидимая рука за окном убрала свечу. Мы ждали с нарастающим нетерпением; наконец дверь отворилась, перед нами стояла старуха, согбенная какой-то тяжкой болезнью.

— Нету никого дома, — сказала она.

К моему изумлению, миссис Страффорд прошла мимо нее в прихожую и крикнула:

— Спускайся! Спускайся вниз!

— Мистер Страффорд сюда больше не ездют.

Миссис Страффорд хотела уже подняться по лестнице на второй этаж, но, услышав эти слова, обернулась:

— Что-что?

— Они уж месяцев восемь как тут не бывали. А мне за целых два месяца не плачено.

— Вы, наверно, экономка?

— Ага, была, только мне не платют.

— Это мы уладим. — Мне было ясно, что миссис Страффорд мешкать не любит. — Сколько мой муж задолжал вам?

Если старуха и была удивлена внезапным появлением миссис Страффорд, она ничем своих чувств не выказала.

— Шешдесят шиллингов. По семь шиллингов шесть пенсов в неделю.

— Надеюсь, вы не против получить бумажными купюрами? — Миссис Страффорд вынула из ридикюля три фунтовые банкноты. — Они ничем не хуже монет.

Женщины заговорили о чем-то еще, а я сгорал от любопытства: что там, в этом старом доме? Я, мисс Лэм, обожаю всяческие следы былого. Прямо за лестницей находилась кладовая; уже с порога я ощутил едва слышный запах старинных бумаг, который бодрит меня лучше любых лекарственных трав. Разве можно сравнить благоухание цветка с восхитительным запахом пыльного, никогда не проветриваемого помещения? В углу комнаты стояла массивная деревянная конторка. Я открыл ее и обнаружил пачки документов — отдельные листы, листы, сложенные стопками, листы, связанные бечевкой…

Вдруг за моей спиной возникла миссис Страффорд:

— Как?! Еще бумаги? О, господи, мой муж в них просто погряз.

— Вероятно, их в доме полным-полно. Что я могу?..

— Что вы можете с ними сделать? Можете взять их себе, мистер Айрленд. Вы нашли мне этот дом. Так возьмите себе бумаги.

С минуту я размышлял, тупо глядя сквозь закопченное окно на маленький мощеный дворик.

— Нет, это было бы нечестно. Давайте договоримся иначе. Если я нахожу что-либо, представляющее ценность для меня, но не для вас, я оставляю этот документ себе.

— Согласна.

— Так легко соглашаетесь?

— С тем, что вам никогда не принадлежало, расставаться ведь легко. Вот вам ключи домоправительницы от всех комнат, мистер Айрленд. Когда вы закончите работу, дом пойдет с молотка.

На следующее утро, сказав отцу, что иду на Боулейн осматривать библиотеку одного джентльмена, я вернулся на Найтрайдер-стрит. Я уже вам говорил: мне не хотелось даже словом обмолвиться об этом приключении. Начав с самого верха, я тщательно обследовал комнату за комнатой. По большей части они не были обставлены, кроме комнатушки, в которой ютилась дряхлая экономка, но все же имелось несколько сундуков и ящиков, и в них я тоже обнаружил старинные бумаги. Мне стало совершенно ясно, что мистер Страффорд был страстным собирателем манускриптов. Чего только я там не нашел! И списки умерших по различным районам Англии, и длинные свитки со словами актерских ролей, и дипломатическую переписку, и даже страницы ин-фолио из старинной иллюстрированной Библии.

Если я вас утомил, мисс Лэм, пожалуйста, так и скажите. Однако лишь на второе утро я откопал там документ, подписанный Уильямом Шекспиром. Тот самый, который вам только что показал отец. Поначалу, не заметив подписи, я отложил его вместе с другими бумагами. Но что-то в нем, видимо, привлекло мое внимание. Быть может, чересчур близкое соседство «У» и «Ш». Я снова взял в руки пергаментный лист, а час спустя уже нес его в нашу книжную лавку. Лучшего подарка отцу и придумать было нельзя. А не далее как вчера я обнаружил еще и печать.

— Та женщина про печать знает? — полюбопытствовала Мэри, прежде безмолвно слушавшая Уильяма.

— Миссис Страффорд? Конечно. Правда, она не оценила печать по достоинству. Шекспир ее вообще не интересует. Ей чужда наша… увлеченность.

— Но не ее мужу.

— Я не уверен, что он скрупулезно отбирал документы; не исключаю, что просто скупал все, что ему попадалось. Мне предстоит обшарить еще много сундуков и ящиков. Я счел своим долгом рассказать отцу о бумагах Страффорда, но в подробности входить не стал. Я же его знаю. Он может проговориться.

— Как я вам завидую!

— Чему, мисс Лэм?

Никто никогда не говорил ему ничего подобного.

— У вас есть в жизни цель. Благородная цель.

— Я бы не называл это столь высокими словами.

— По-моему, они здесь более чем уместны.

— Тогда могу ли я надеяться, что буду идти к… этой цели… вместе с вами?

— Как это?

— Я бы приносил вам свои находки. Они доставляют радость отцу, доставят радость и вам.

— Правда? Вы в самом деле готовы их мне показывать?

— Разумеется. И с большой охотою. А вы, естественно, можете рассказывать о них брату.

* * *

Они уже дошли до Кэттон-стрит, но расставаться не хотелось. И Мэри зашагала с ним обратно по Хай-Холборн. Уильям Айрленд вызывал у нее необычайный интерес — так, по крайней мере, она мысленно себе говорила, — но что именно пробудило этот интерес, и сама не могла бы объяснить. Чутье подсказывало ей, что Уильям рос без матери, но по каким признакам она это поняла, тоже было загадкой. Вероятно, его излишняя горячность наводила на мысль о потаенной неуверенности в себе. Позже, в разговоре с братом, она обмолвилась о его «жалостном взгляде»; Чарльз посмеялся над ее сентиментальностью, но Мэри была уверена, что выразилась точно.

— От жалости до любви один шаг, — заметил он.

— Не говори глупости, Чарльз! — Щеки у Мэри порозовели. — Он нуждается в защите.

— От чего?

— Трудно сказать. Такое впечатление, что между ним и окружающим миром идет борьба. Он считает себя обиженной стороной и от своего не отступится.

Глава пятая

Расставшись с Мэри Лэм на углу Хай-Холборн и убедившись, что она растворилась в толпе, Уильям Айрленд направился в книжную лавку, где застал отца в полном одиночестве. Постукивая каблуками лаковых штиблет по дощатому полу, Сэмюэл Айрленд расхаживал по магазину взад и вперед.

— Мистер Малоун передал тебе привет. Он пошел к своему окулисту.

— Он доволен находкой?

— В восторге. В полном восторге. — Сэмюэл Айрленд дошел до стены и лишь затем повернулся к сыну: — Когда ты в следующий раз увидишься со своей покровительницей?

Отцу Уильям сообщил о своих находках куда меньше того, о чем успел поведать Мэри Лэм; сказал лишь, что в библиотеке одной пожилой дамы он случайно нашел купчую на особняк, а дама взамен разрешила ему брать себе некоторые вещи, представляющие для него интерес. Для нее же это были всего лишь «бумажки». Но она взяла с него клятву: ни при каких условиях не разглашать ее имени. Уильям прекрасно знал отца: Айрленд-старший, человек экспансивный и велеречивый, имел склонность к самым сумасбродным прожектам. Так, повинуясь внезапному порыву, он вовлек в историю с шекспировским документом Эдмонда Малоуна.

— Я пообещал зайти через несколько дней.

— Несколько дней?! Да ты понимаешь ли, что мы от нее получили?

— Печать.

— Это золотая жила. Самая настоящая. Ты представляешь, каких денег такие бумаги могут стоить на аукционе?

— Об этом я и не думал, отец.

— Как и твоя покровительница, надо полагать, иначе она никогда не отдала бы их в полное твое распоряжение. Не вернее ли называть ее твоей благодетельницей? — Если в голосе отца и проскользнула насмешливая нотка, Уильям предпочел ее не заметить. — Она, стало быть, выше подобных мелочей?

— Она мне их просто дарит. Я же вам говорил: я нашел купчую на дом, составленную на имя ее покойного мужа…

— Для тебя эти «мелочи» тоже не имеют материальной ценности? — спросил Сэмюэл Айрленд и вновь зашагал по магазину. Уильям видел, что отца переполняет странная энергия, необычная решимость, которой он и не скрывает. — Позволь спросить тебя, Уильям. Чувствуешь ли ты в себе силы стремиться к большему? Добиваться успеха в жизни?

Это уже был не вопрос, а прямой вызов.

— Полагаю, такие силы во мне есть. Смею надеяться…

— Тогда не упускай подвернувшейся тебе возможности. Не сомневаюсь, что там найдется еще немало других шекспировских бумаг. Официальный документ, да еще с печатью, — это не случайное совпадение. Ты должен их отыскать, Уильям. — Он отвернулся и стал поправлять стоявшие на полке книги. — Не обязательно ставить о них в известность твою покровительницу. Мы сможем продать их и без лишнего шума.

На спинке отцовского сюртука Уильям заметил седой волос, но удержался и стряхивать его не стал.

— Их нельзя продавать, отец.

— Нельзя? Почему?

— Я не хочу наживаться на ее великодушии.

Уильям видел, что отец попытался распрямить и без того прямую спину.

— А мое мнение… мои чувства… тут в расчет не принимаются?

— Само собой разумеется, я всегда готов выслушать ваши советы, отец, но это для меня — вопрос принципа.

— Молод ты еще рассуждать о принципах, — не поворачиваясь к сыну, отрезал Айрленд-старший. — Или ты полагаешь, что принципы обеспечат тебе лучшую жизнь?

— По крайней мере, не худшую.

— Уж не хочешь ли ты весь век тянуть лямку в лавке? — С этими словами отец повернулся, по-прежнему не глядя на сына, подошел к прилавку и ладонью смахнул с него пыль. — Неужели у тебя нет иных устремлений, кроме как стать торговцем? — Уильям хранил молчание, и отец продолжил: — Если бы у меня в начале моей взрослой жизни был такой же патрон, такой же благодетель, уж я бы этой возможности не упустил.

— Какой возможности?

— Подняться повыше.

— И как же?

— Открыв счет в банке. — Он глянул на сына. — Ты имеешь представление о том, что такое нищета? Я начинал без единого пенса в кармане. Каждый кусок хлеба доставался с боем. Учился я в бесплатной школе на Монмут-стрит. Впрочем, я тебе об этом рассказывал. — Уильям и впрямь уже слышал эту отцовскую историю. — Чтобы стать уличным лоточником, я выпрашивал деньги, брал в долг по паре шиллингов. Процветания я ждал долго, но все же дождался. Как ты сам знаешь.

— Знаю.

— Но сможешь ли ты повторить мой путь? Представляешь ли себе, с чего начать?

Сэмюэл Айрленд стал медленно подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке, словно никак не мог отдышаться.

Когда отец скрылся в своей комнате на втором этаже, Уильям подошел к рыжей восковой печати Шекспира, взял ее в руки и горько заплакал.

* * *

Три дня спустя Уильям вошел в магазин, насвистывая «Милую Жюли», и побежал наверх, в столовую. В камине уже пылали угли, рядом сидели отец с Розой Понтинг: они составляли список знакомых, которым стоило (с пользой для них и для себя) послать на Рождество бутылочку поссета[63] — от простуды.

— Каммингз слишком стар, — говорила Роза. — Он только весь обольется.

— У меня для вас подарок, отец. — Уильям достал из нагрудного кармана выцветший пергаментный лист. — Подарок на все времена.[64]

Сэмюэл Айрленд вскочил со стула и нетерпеливо выхватил бумагу из рук сына.

— Это его завещание, — сказал Уильям.

— Не заверенное?

— Безусловно, нет. Но вы же мне сами как-то сказали, что он умер папистом.

Сэмюэл Айрленд подошел к столу и положил на него бумагу.

— Было такое подозрение. Но не более того.

* * *

Айрленды обсуждали этот вопрос во время недавней поездки в Стратфорд. Попив чаю с мистером Хартом в родном доме Барда, они отправились по Хенли-стрит к реке. По дороге говорили о завещании Джона Шекспира, запрятанном за стропилом, и строили догадки о том, унаследовал ли сын веру отца. В подкрепление своих доводов Сэмюэл Айрленд решительно стучал по булыжной мостовой тростью с набалдашником, украшенным драгоценными камнями.

— Когда-то по рукам ходила пьеса о паписте Томасе Море, якобы принадлежавшая перу Шекспира. Но это был апокриф.

— Апокриф? Что это такое, отец?

Мгновение они молча смотрели друг на друга, наконец Айрленд-старший бахнул тростью по булыжнику.

— А ничего. Слово такое. Употребляется, когда говорят о том, что не входит в канонический список произведений какого-либо автора.

Уильям смотрел прямо перед собой, однако не заметил семейки поросят, которую гнали по Хенли-стрит.

— Интересное словцо. Апокриф…

— Такими выражениями, Уильям, часто пользуются чересчур вольно. Науке свойственна неточность.

— Выходит, ученые могут ошибаться?

— Они слишком большое внимание уделяют источникам, происхождению текстов. Вместо того чтобы углубиться в изучение дивной, возвышенной поэзии нашего Барда, они рыщут в поисках оригиналов, из которых Шекспир, возможно, заимствовал свои сюжеты. Это ложная ученость.

— Некоторые утверждают, будто Шекспир вообще все списал у других.

— Вот-вот, именно про такого рода предположения я и толкую. Нелепица. Чушь. Он сам был божественным источником.

— Иначе говоря, каких-либо других источников у него не было?

— Не правильнее ли сказать, Уильям, что источники тут сколько-нибудь существенной роли не играют?

— Я рад это слышать. — Отец пронзительно глянул на сына, а тот продолжал: — Шекспир — статья особая, равных ему нет.

* * *

Сэмюэл Айрленд по-прежнему не сводил внимательного взгляда с лежащего на столе пергаментного листа.

— А ведь завещание доказывает, что он не был папистом. Вы всё разбираете, отец?

— Тут, в общем, говорится о том, что он отдает свою душу в руки Иисуса.

— Но ни слова о Деве Марии. Или о святых. Нет даже намека на слепую веру. Никакого фанатизма.

Сэмюэл Айрленд взволнованно утер глаза.

— Не может тут быть ошибки, а, Уильям?

— Посмотрите на подпись, отец. Точь-в-точь как на том документе.

Роза Понтинг все еще изучала список получателей рождественской бутылочки с поссетом.

— Ты попусту тратишь время, Сэмми. Если твой сын не желает эти бумаги продавать, какой в них толк?

* * *

На следующей неделе в один студеный вечер обоих Айрлендов пригласили в библиотеку при церкви Сент-Милдред, что на Феттер-лейн. Там их радушно встретили доктор Парр и доктор Уорбертон[65] — оба, как положено священникам, в черных одеяниях, с белыми широкими галстуками на груди и белыми манжетами на рукавах, оба в пудреных седых париках.

— Чрезвычайно рад! — сказал доктор Парр.

— Несказанно! — воскликнул доктор Уорбертон.

И оба отвесили изящный поклон.

— Мистер Малоун уже написал обо всем архиепископу.

— Архиепископ очень доволен.

Престарелые церковники так заворожили Уильяма, что он лишь усилием воли отвел глаза и уставился на гравюру в тяжелой черной раме, изображавшую Авраама и Исаака.

— Удостовериться, что наш выдающийся поэт наконец свободен от всех подозрений в приверженности к католицизму, — великая радость.

От обоих святых отцов ощутимо попахивало подгнившими апельсинами.

— Не выпьете ли с нами по рюмочке амонтильядо? — предложил доктор Парр.

— Причем наисушайшего.

Доктор Уорбертон позвонил в крохотный колокольчик; тут же явился чернокожий мальчик, тоже весь в черном, с белыми манжетами и в седом завитом паричке. В руках у него был серебряный поднос с графином и четырьмя рюмками. Доктор Парр разлил херес и предложил тост:

— За божественного Барда.

Осушив рюмку, Сэмюэл Айрленд вынул из портфеля бумагу, которую неделю назад ликующий Уильям торжественно принес домой.

— Вы разбираете средневековую скоропись, сэр?

— Я с ней имею дело всю жизнь.

— Тогда она не вызовет у вас трудностей.

Доктор Парр взял пергамент и передал его коллеге.

Доктор Уорбертон с явным удовольствием нацепил на нос очки и начал читать вслух:

— Прости нам, Господи, все грехи наши и сохрани нас, как ту птаху сладкогласную, что, распростерши крыла, выводит малых деток своих, а потом вьется над ними, дабы сохранить их и уберечь… Что это за слово?

Он передал бумагу доктору Парру.

— От беды, Уорбертон.

— …дабы сохранить их и уберечь от беды. Спаси и сохрани душу короля Джеймса, тобою на престол возведенного. Отлично, Парр! Он перешел в нашу веру, в нашу англиканскую Церковь. Обратите внимание на образ птицы.

Уильям отошел к окну и посмотрел вниз, на Феттер-лейн. На стене, под вязом, виднелась доска со словами: «Здесь был остановлен Великий лондонский пожар».[66]

В зале библиотеки, между окном и стеллажами, висел гобелен, изображавший сцену из Нового Завета: Иисус с первосвященниками во храме. Из полотна выбилось несколько ниток; повинуясь безотчетному порыву, Уильям выдернул их, сунул в карман и обернулся. Наблюдавший за ним чернокожий слуга с улыбкой покачал головой. Поскольку остальные были поглощены завещанием Шекспира, Уильям подошел к негритенку:

— На память взял, — объяснил он мальчику.

Огромные, влажные глаза испуганно смотрели на Уильяма снизу вверх — будто сквозь слой воды.

— Ко мне это касательства не имеет, сэр.

Уильям был поражен его безупречным английским. Возможно, ребенок родился в Англии. Прежде Уильяму всего раз довелось встретить негра: тот подметал мостовую на перекрестке возле Лондонского камня,[67] но разговаривать, судя по всему, не умел вообще.

— Давно ты тут работаешь?

— С раннего детства, сэр. Меня привезли из-за океана и здесь выкупили.

Уильям не очень понял, что значит «выкупили»; ясно было одно: мальчик толкует о чем-то связанном с долгом или покупкой. Впрочем, не исключено, что он говорил о купели, в которой его крестили.

* * *

Элис, мать маленького Джозефа, привела его на судно, отплывавшее с Барбадоса с грузом сахарного тростника. Незадолго до того Элис стала любовницей капитана и вымолила у него разрешение взять с собой в Англию ее малолетнего сына. Джозефу тогда было шесть лет от роду. По прибытии в Лондон капитан отвел мать с сыном на Уоппинг-Хай-стрит, к протестантскому миссионерскому приюту для моряков, и приказал ждать там его возвращения. Они просидели на ступеньках миссии всю ночь. Наутро Элис велела Джозефу дожидаться капитана, а сама пошла раздобыть еды. Больше она не вернулась. Во всяком случае, не вернулась в течение семи часов, а через семь часов у входа появилась Ханна Карлайл и обнаружила чернокожего малыша, клубочком свернувшегося у входа в миссию. «Господь всемилостивый, что это?» — изумленно спросила Ханна, ни к кому конкретно не обращаясь. Мальчик изъяснялся только на родном наречии, и Ханна не поняла ни слова из того, что он лопотал. «Помилуй тебя Господь за твой варварский язык, — сказала она. — Кожа у тебя черная, но душа бела как снег.[68] И послан ты сюда не случайно».

Окрестная ребятня, незаконнорожденные отпрыски моряков, не особенно прохаживалась насчет цвета кожи найденыша. Дети росли как трава в поле и носились очертя голову по портовым закоулкам, среди пакгаузов и складов. Странный это был мир; Джозефу казалось, будто море входит прямо в город. Ветер здесь дул морской, и птицы летали морские. Канаты и мачты, бочки и сходни — все представлялось ему большущим, вынесенным на сушу кораблем.

В конце концов Ханна Карлайл забрала Джозефа с Уоппинг-стрит и отдала своей двоюродной сестре, работавшей экономкой в доме клира на Феттер-лейн. Воспитанием мальчика занялись доктор Парр и доктор Уорбертон. Они учили его английскому языку, от них он и перенял несколько старомодную манеру изъясняться, сильно удивившую Уильяма Айрленда. Кроме того, теологи по очереди делили с Джозефом постель. Доктор Парр мастурбировал, взяв в рот членик Джозефа, а доктор Уорбертон просто ласкал и тискал мальчика, после чего со вздохом отправлялся в свою комнату.

* * *

— Вероятно, вам будет интересно узнать, что меня зовут Шекспир. Джозеф Шекспир.

Уильям не мог сдержать улыбки.

— С чего вдруг?

— Такое имя давали несчастным рабам, сэр. В шутку.

Доктор Парр тем временем продолжал читать завещание:

— Наши жалкие, убогие помыслы возносятся к горним пределам, а потом, точно снег с голых дерев, валятся вниз, тают и развеиваются, как дым, словно и не было их никогда. — Доктор Парр вытянул из-под манжета белый носовой платок и утер рот. — Эти слова должны звучать со всех амвонов Англии.

Сделав вид, что ему нужно узнать, который час, Уильям подошел к отцу и шепнул ему на ухо:

— Это уж апокрифом никак не назовут.

— В наших богослужебных текстах нередко встречаются изысканные обороты, — сказал Уорбертон. — Литании прямо-таки изобилуют красотами. Однако этот человек превзошел нас всех. Его творение дышит искренним чувством.

— Но Шекспиров ли это слог? — спросил Уильям.

— Несомненно. Данное завещание должно стать достоянием всего мира.

— Я намерен написать о нем эссе в «Джентльменз мэгэзин», — заявил Сэмюэл Айрленд.

Сын удивленно посмотрел на него.

Потом они не спеша выпили еще по рюмочке хереса и снова провозгласили тост за Барда; наконец доктор Парр и доктор Уорбертон проводили гостей к выходу.

— Для нас большая честь даже просто коснуться бумаги, на которой писал Шекспир, — сказал Парр.

— Вы нас осчастливили, мистер Айрленд, — сказал Уорбертон, вперив настороженный взгляд в переулок, словно ждал появления в нем неприятельской армии. — Доставили нам возвышенную радость.

Когда Айрленды переходили Феттер-лейн, Уильям схватил отца за руку:

— Я и не знал, что вы пишете эссе.

— А почему бы и нет?

— Вы могли бы сказать мне об этом, отец.

— Чтобы отец испрашивал разрешения у собственного сына?! Так, по-твоему, положено?

— Надо было посоветоваться со мной.

— Посоветоваться?! О чем тут советоваться? Правильно сказал старина Уорбертон: эту новость необходимо сообщить всему миру.

По правде говоря, Уильям сам собирался написать статью на ту же тему. С того дня, когда он показал отцу первый документ с подписью Шекспира, он лелеял честолюбивую мечту стать автором целой серии биографических эссе о великом драматурге. Имя Барда откроет ему дверь в литературно-издательский мир.

— Отец, могут ведь найтись и другие люди, не хуже вас владеющие пером.

— Никто так, как мы, предмета не знает. А!.. Уж не себя ли ты имеешь в виду?

Уильям вспыхнул.

— У меня прав на это не меньше, чем у вас.

— Ты еще юнец, Уильям. Не владеешь азами сочинительства.

— Откуда вам знать?

— Sensus communis. Здравый смысл подсказывает. Я тебя насквозь вижу.

Уильям вдруг разозлился не на шутку.

— Навряд ли вы сказали бы подобное юному Мильтону. Или Поупу. А Чаттертон[69] в моем возрасте уже умер.

— Мильтон и Поуп были гениями. Уж не возомнил ли ты?..

— Что ж. Гениальности я не унаследовал. Это ясно как день.

За весь вечер они не обменялись больше ни словом.

* * *

На самом деле Сэмюэл Айрленд еще неделю назад написал письмо Филипу Досону, редактору журнала «Джентльменз мэгэзин».

Досон был дельцом, хладнокровным и расчетливым, но, получив послание Айрленда, он откинул назад голову и присвистнул:

— Это же настоящее открытие. С ума сойти!

Досон подошел к шкафу и вынул оттуда бутылку содовой. Пил он только содовую, чтобы, по его словам, голова всегда была ясной как стеклышко. Приятели прозвали его Содовый, и он даже подписывал этим именем дружеские письма. Впрочем, свой ответ Сэмюэлу Айрленду с приглашением заехать в редакцию он подписал: «Досон».

* * *

Когда Сэмюэл Айрленд приехал в Кларкенуэлл и направился к редакции «Джентльменз мэгэзин», расположенной в здании Сент-Джонс-Гейт, им на миг овладела неуверенность, столь свойственная его сыну. Как только Уильям показал отцу первые старинные листы, Сэмюэл понял, какой барыш они могут принести. Немало найдется ученых мужей и собирателей старины, готовых выложить кругленькую сумму за любую бумагу, подписанную Шекспиром. То, что Уильям отказался их продавать, большого значения не имело. Сэмюэл был уверен, что за несколько недель или, в крайнем случае, месяцев он сумеет переубедить сына. Отпрыск Сэмюэла Айрленда не может упустить возможность сорвать хороший куш. Нет, Айрленда-старшего больше всего тревожила значительность стоящей перед ним задачи. Ему предстояло открыть английской публике несколько доселе невиданных, никому не известных документов, написанных рукою Шекспира. В результате Сэмюэл Айрленд сам станет объектом дискуссий. Интересно, каким словом назовут его род занятий? «Книготорговец»? «Владелец магазина»? И как ему не уронить себя в обществе ученых и литераторов?

* * *

Филип Досон сидел за письменным столом в дальнем конце длинной комнаты с низким потолком. Комната находилась над старинными воротами, ее потолок подпирали гигантские деревянные балки пятнадцатого века.

Завидев на пороге Сэмюэла Айрленда, Досон вскочил и направился к нему. От внимания редактора не ускользнули ни модного покроя сюртук, ни багровый румянец и полные губы гостя, ни зоркий взгляд его беспокойно бегающих глаз. После положенных приветствий, продолжая откровенно разглядывать посетителя, Досон сказал:

— Вы совершили чудо, мистер Айрленд.

— Это и в самом деле чудо, мистер Досон, — ответил Айрленд и почувствовал, что в горле у него пересохло. — Могу я попросить у вас воды, прежде чем мы начнем разговор?

— Содовой?

— С большим удовольствием.

Он залпом осушил стакан, поставил его на стол и вдруг неожиданно для себя громко рыгнул.

— Прошу прощения.

— Ничего; с моими гостями это частенько случается. Содовая раздражает желудок.

— Именно. Полагаю, вы прочли мое письмо?

— Да, и теперь требуется лишь вещественное доказательство, мистер Айрленд. Сам документ.

— По случайному стечению обстоятельств…

Айрленд сунул руку в портфель и вынул конверт с завещанием Уильяма Шекспира, для пущей надежности завернутый в льняной носовой платок.

Досон развернул завещание и принялся внимательно его разглядывать.

— Поразительно…

— В высшей степени.

— Автор явно придерживается принятой у нас веры.

— Какая радость, мистер Досон. Если бы наш Бард оказался пуританином или папистом…

— …его творения предстали бы тогда в ином, довольно странном свете.

— Что было бы весьма неприятно.

— Но сочтут ли этот документ подлинным? Вот в чем вопрос.

Сэмюэл Айрленд несказанно удивился. Ему и в голову не пришло усомниться в подлинности найденных рукописей. Да и с какой стати покровительнице Уильяма заниматься подделкой бумаг?

— Смею вас заверить, сэр, что все они из совершенно безупречного источника. Не сомневайтесь.

— Рад это слышать. Тем не менее палеограф нам понадобится.

— Простите, кто? — переспросил Сэмюэл Айрленд, никогда прежде не слыхавший этого слова.

— Палеограф. Специалист по старинным рукописям и почеркам.

— Так мистер Эдмонд Малоун уже подтвердил подлинность подписи.

— Малоун — человек ученый, но все же не палеограф. Извините, отвлекусь на минутку. — Досон сел за стол, взял открытку, быстро нацарапал несколько слов и крикнул: — Джейн!

В дверях появилась молодая женщина; в руках у нее был деревянный поднос, полный металлических литер.

— Будьте добры, отнесите это мистеру Бейкеру. Адрес вы знаете.

Внешность Джейн заинтересовала Сэмюэла Айрленда. Овальное лицо, обрамленное аккуратно подстриженными темными волосами. Внешность Джейн напомнила Айрленду портрет леди Кеппл, что висит в Сомерсет-Хаусе.

— Мистер Бейкер большой знаток почерков шестнадцатого века. Я попросил его зайти. Еще содовой?

Айрленд взял стакан и вмиг осушил его.

*** — Быстро же вы пришли, мистер Бейкер.

Джонатан Бейкер был невысок ростом, но крепкого телосложения; лицо его выражало крайнюю усталость: уголки рта опущены, веки набрякли. «Похож на Панталоне, героя комических опер», — подумал Айрленд. На голове у Бейкера красовался остроконечный колпак неведомых времен.

— На ваш зов, мистер Досон, я всегда лечу как на крыльях, — весело, почти игриво сказал специалист по почеркам. — Можно взглянуть на бумагу?

Сэмюэла Айрленда он не удостоил и взглядом, будто боялся, что даже слова приветствия могут повлиять на его беспристрастность. Взяв в руки завещание, он поднес его к окну, к свету.

— Бумага безупречная. Водяной знак той эпохи. И чернила прекрасные. Видите, как они выцвели на завитушках?

Спохватившись, что до сих пор не снял колпак, Бейкер извинился и сдернул его с головы.

— Почерк и в самом деле шестнадцатого века. Мне уже случалось изучать подпись Шекспира…

— Какую именно, сэр?

— Ту, что стоит под завещанием, которое хранится в Роллс-Чэпел, мистер Досон. Правда, там оно лежит под стеклом. Но я исследовал его досконально. Определил все наиточнейшим образом. — Он вынул из кармана полоску бумаги. Она была испещрена черточками и цифрами. — Да-да, для этого я даже изобрел собственный микромемнониграф. У меня, как видите, свой метод оценки, основанный на четких принципах.

Бейкер говорил с такой подкупающей живостью, что Сэмюэл Айрленд на мгновение отвлекся от сути его рассуждений. Но когда палеограф стал пристально вглядываться в подпись, Айрленд забеспокоился.

Что, если этот всезнайка заподозрит фальшивку? Почти утыкаясь носом в пергамент, Бейкер сосредоточенно рассматривал его, время от времени восклицая «О!» или «Ага!».

— Кое-какие отклонения от норм того времени имеются, — наконец произнес он, — но в определенных обстоятельствах они вполне объяснимы. В целом я склонен думать, что документ подлинный. Самый что ни на есть настоящий. Поздравляю вас, сэр. — Он впервые взглянул на Айрленда. — Полагаю, именно вы его сюда принесли?

— Да, эта честь принадлежит мне.

— В таком случае ваша заслуга велика.

* * *

Позже, описывая этот эпизод сыну, Сэмюэл Айрленд изобразил в лицах, как Бейкер поклонился ему, как Досон размахивал бутылкой из-под содовой и как стоявшая в дверях Джейн крикнула: «Ура!» Сначала, услышав о появлении в редакции палеографа, Уильям пришел в ужас. Кто дал Досону право приглашать посторонних? Но когда отец сказал, что Бейкер подтвердил подлинность завещания, сын громко расхохотался:

— Неужели ты ожидал чего-то иного, отец? Какие могли быть сомнения?

И Уильям поспешно выскочил из комнаты: его охватил такой восторг, что захотелось скрыться и побыть одному.

Глава шестая

Стоял первый день весны. Чарльз Лэм, Том Коутс и Бенджамин Мильтон сидели в трактире «Биллитер-инн».

— Что значит «бешенство матки»? Я где-то читал, что им страдал Юлий Цезарь. Но что это такое, понятия не имею.

— А у тебя, Бен, бывало бешенство? Апчхи! — Том, пивший крепкий эль, не удержался и, прикрывшись рукавом, громко чихнул.

Бен погладил его по спине:

— Будь здоров, голубчик. Ты меня удивляешь, Чарльз. Это выражение встречается в «Короле Лире», неужто не помнишь? На латинском — hysterica passio. Человек впадает в неистовство, матка поднимается все выше и душит сердце. А матка ведь от слова «мать».

— Но у мужчин нет матки.

— Зато есть другие внутренние органы. Они могут кровоточить.

— Моя мать вечно в истерическом состоянии. — Том допил свой эль и поднял руку, давая знать, что просит еще порцию. — Чуть что — сразу в слезы.

— Под действием сильных чувств организм вырабатывает особые соки. — Пробиваясь сквозь хмельной туман, Бенджамин силился развить свою мысль. — Тяжелая черная желчь поднимается в мозг. Вот вам и истерия.

* * *

Неделей раньше Мэри возилась на кухне, готовила на ужин почки; мать сидела рядом.

— Решительно не понимаю, — говорила миссис Лэм, — зачем надо непременно тушить почки со специями. Отчего их просто-напросто не пожарить?

Мэри вскрикнула от боли: она полоснула ножом по подушечке большого пальца. На разделочную доску закапала кровь. Чарльз без всякого интереса, просто от нечего делать уже некоторое время наблюдал, как сестра управляется с потрохами; он готов был поклясться, что порезалась она намеренно — хладнокровно перевела нож с почки на палец. При виде крови миссис Лэм взвизгнула и вскочила со стула. Она попыталась было взять руку дочери, но Мэри отвернулась, достала из ящика льняную тряпицу, быстро перевязала палец и взглянула на Чарльза. Ему почудилось, что глаза ее победно сверкнули.

После ужина, под тем предлогом, что без его помощи ей не перевести трудный пассаж из Лукреция, Мэри пришла к брату в комнату и села в изножье кровати.

— Знаешь что, Чарльз? Мне необходимо выбраться из этого дома.

— Почему, милая?

— А ты сам не видишь? Я здесь погибаю.

Ее слова немало удивили Чарльза. Заметив его изумление, она разрыдалась. Он потянулся к ней, но не коснулся ни волос, ни руки. Рыдания стихли так же быстро, как начались. Мэри утерла слезы тряпицей, которой был перевязан палец.

— Я говорю совершенно серьезно, Чарльз. Мне нужно уехать, иначе я сойду с ума.

— И что ты станешь делать? Куда направишься?

— Не имеет значения.

Прежде Мэри никогда не делилась с братом подобными переживаниями; ее слова потрясли и испугали его. Он не знал, что сказать в ответ. Конечно, можно было усмотреть в ее речах намек на то, что она хочет оставить — бросить — его, Чарльза, но такое толкование он сразу же отмел как абсурдное. Однако причина ее гнева и отчаяния оставалась для него загадкой. Он всегда считал, что сестра своим бытьем довольна, что ее жизнь с родителями, в привычном уюте, почти безмятежна. У Мэри есть время и почитать, и заняться шитьем. Она сама признавалась, что обожает вечерние беседы с братом, ждет их с неизменной радостью. Нет, невозможно принимать ее угрозу уйти из дому всерьез.

— И что же станется с отцом? — только и сказал он.

Мэри бросила на него безумный взгляд и вышла из комнаты. На лестнице послышались быстрые дробные шаги; затем открылась и стукнула входная дверь. Значит, Мэри выскочила на улицу простоволосая, даже не набросив шали.

* * *

Ночь была теплая, но дул сильный ветер. Мэри Лэм шла неведомо куда, неведомо зачем; ей просто нужно было выйти на свежий воздух. Она быстро шагала по мостовой. В водопроводную трубу шмыгнула крыса, но Мэри даже не вздрогнула. Наконец-то она вырвалась на волю. По булыжникам шуршали гонимые ветром обрывки газет и апельсинные корки. Пряди незаколотых волос развевались, падая на лицо и шею. «Я колдунья, — подумала она, — полуночная ведьма.[70] Я проклята». Она бросилась бежать, свернула в темный переулок И с разбегу на кого-то натолкнулась.

— Мисс Лэм?

В первое мгновение она его не узнала.

— Ой, мистер Айрленд. Простите, пожалуйста. Я вас напутала.

— Нимало. Я ничуть не пострадал.

С минуту они молча смотрели друг на друга.

— Что-нибудь стряслось?

— Тряслось? Ничего не тряслось. — От волнения и смущения она сама не понимала, что говорит. — Вы не пройдетесь со мной немножко?

— С удовольствием.

Они двинулись по улице вместе; Айрленд шел чуть впереди, будто показывал Мэри дорогу. Вдруг она громко рассмеялась:

— Я даже без шали; наверно, вы приняли меня за беспутную девку. Еще и волосы растрепаны.

— Что вы! Как можно!

Некоторое время они шли молча, и Мэри постепенно успокаивалась.

— Люблю ветер, его порывы, его напор, — сказала она наконец. — Видите, как от него дрожат стекла? — Под покровом окутавшей город тьмы Мэри чувствовала себя в безопасности; ей было покойно в этом пепельно-сером воздухе. — Лондон вас ведь тоже заворожил, мистер Айрленд.

— Как вы догадались?

— Вы тут выжили.

— Да, выжил.

— И гуляете по ночам.

— Не могу заснуть. Слишком взволнован.

— А можно спросить — отчего?

— Я намеревался завтра зайти к вам, показать мою находку. Сейчас время неподходящее…

— Время всегда подходящее.

— Могу в двух словах изложить суть. — Он с удовольствием подставил лицо ветру. — Я нашел стихотворение Шекспира. Неизвестное. Его еще никто не видел. И не читал.

— Неужели правда?

— Чистая правда, мисс Лэм. Прошлой ночью наткнулся на него среди других бумаг.

— Очень хотелось бы взглянуть. Тотчас же.

— Прямо сейчас?

— Ну да.

Вот где спасение от ее мытарств. Перенестись в другую эпоху — пусть всего на миг — уже означало бы, что она не обречена жить в заточении, в узилище. Верно, для того она и сбежала в ночную тьму.

— Я его с собой не взял, — словно извиняясь сказал Айрленд. — Оно лежит у меня дома.

— Позвольте мы сходим к вам!

— Уже очень поздно. Впрочем, если вы не видите в том ничего предосудительного…

— Ни в малейшей степени.

И они направились на Холборн-пассидж, до которого было рукой подать.

— Я не сразу и понял, какое сокровище откопал: так, исписанный клочок бумаги, оторванный от большой страницы. А вот когда вгляделся внимательно… — быстро говорил Уильям. — Почерк очень мелкий, я его и признал-то не вдруг. И написано не в стихотворной форме, а подряд, во всю ширину страницы, понимаете? Для экономии места. Но тут мое внимание привлекла буква «с», очень своеобразная, и я вспомнил, где видел ее прежде. Почерк бесспорно его.

— А о чем стихотворение?

— Оно небольшое; сетования влюбленного. Подождите, пожалуйста, минутку, мисс Лэм.

Они уже подошли к книжной лавке. В окнах не было ни огонька. Уильям отпер дверь и вскорости вернулся с лампой в руках.

— В добрый час при свете лампы,[71] — прошептала Мэри.

— Точно. Настоящее приключение. — Однако лицо его в бледном круге света казалось взволнованным и смущенным. — Моя комната на втором этаже. Пожалуйста, ступайте как можно тише. Спальня отца как раз над моей.

Он повел ее по сосновой лестнице наверх, через гостиную, и дальше, на следующий этаж. Старый деревянный дом с неровными полами и покривившимися балками походил на гулкий короб. Дверь в комнату Уильяма была заперта на два замка. Он отомкнул их и поставил лампу на стол. Оглядевшись, Мэри увидела, что стены увешаны гравюрами: головы Шекспира и Мильтона, Спенсера и Тассо, Вергилия и Данте.

— А это кто?

— Джон Драйден. Родоначальник английской прозы.

— Очень высокое звание.

— Так, во всяком случае, утверждает мой отец. Садитесь, пожалуйста, мисс Лэм. Боюсь, здесь тесновато.

С величайшей осторожностью он достал из ящика обрывок старой, исписанной от руки бумаги. Комнатушка была сплошь заставлена ящиками и сундуками; Мэри опустилась на один из них. Ее не оставляла мысль, что прямо над их головами спит в своей комнате Айрленд-старший. Уильям поднес лампу поближе к листку и вполголоса продекламировал:

Любая дева, коль ее заметит он,
К нему навеки попадет в полон.
Так дикий зверь ложится, укрощен,
Охотник же к добыче устремлен.
И добродетели судьба уж решена;
Как маков цвет, осыплется она.

Он опустил лампу на стол и спросил:

— Очень похоже на Шекспира, верно?

— Кто там? — раздался голос этажом выше.

— Это я, отец. Читаю вслух.

— Смотри, не забудь потушить лампу.

— Непременно потушу. — Несколько мгновений Уильям молчал, закрыв глаза, будто не хотел, чтобы Мэри видела, как они сверкают. — А по вашему мнению, это и впрямь Шекспир?

— О да. Никому другому такого не создать.

Ей хотелось еще больше взбудоражить и без того взволнованного Уильяма, хотелось окунуться в его бурную радость, чтобы позабыть о собственной жизни.

— Ему я еще ничего не сказал, — он мотнул головой в сторону потолка, давая понять, кого имеет в виду. — А то припишет себе мою заслугу. Как вы думаете, если бы я написал статью об этом открытии и отдал вашему брату, он сумел бы ее опубликовать?

— Конечно. С большой радостью. Почтет за честь содействовать ее изданию.

— Тогда, пожалуйста, скажите ему, что я уже приступил к работе, хорошо? Через неделю эссе будет готово. — И тут вдруг он ощутил всю неловкость положения: они сидят ночью, вдвоем, в его спальне. — Полагаю, мисс Лэм, мне следует проводить вас домой, — тихо, но твердо сказал он. — Надеюсь, я ничем вас не обидел.

— Конечно нет, мистер Айрленд. Боюсь, это я злоупотребила вашим гостеприимством.

— Ветер и ночь вскружили нам головы. Пойдемте, только тихо, как мыши.

Он вывел Мэри на Холборн-пассидж и проводил на Лейстолл-стрит, до самой двери. На пороге Мэри обернулась к нему:

— Замечательный выдался вечер, — с улыбкой сказала она.

— Для меня тоже.

* * *

В прихожей ее встретил взлохмаченный Чарльз:

— Где же ты пропадала, Мэри? Я обошел все закоулки.

— Слушала стихи Шекспира.

— Не понимаю, о чем ты.

— Уильям Айрленд обнаружил неизвестное стихотворение Барда. Я его только что слушала.

— Он читал его тебе на улице?

— Нет. Я ходила к нему в лавку.

— Поздней ночью?! Да ты в своем уме?

Она взглянула на него как на постороннего человека, с которым у нее нет ничего общего.

— Что ты хочешь сказать, Чарльз? Чем это могло мне грозить?

— Речь не об угрозе, Мэри.

— Тогда о чем? О приличиях? Неужто ты обо мне столь низкого мнения, что навязываешь мне какие-то условности?

— Я знаю, Айрленд — человек честный…

— Но не знаешь собственной сестры. В этом доме я существую словно во сне. Никакой настоящей, полнокровной жизни у меня здесь нет и в помине. Догадываешься ли ты, отчего я с таким нетерпением каждый вечер жду твоего прихода? Кроме тех случаев, разумеется, когда ты в стельку пьян.

Чарльз молчал.

— Кого я здесь вижу? С кем беседую? Чья благопристойность предписывает свести меня в могилу? Согласно какому обычаю я уже лежу в семейном склепе?

— Тише, Мэри. Ты разбудишь родителей.

— Их не разбудишь никогда! — еще громче воскликнула она. — Я здесь умираю.

— Ты что, всему свету намерена это сообщить? — Он взял ее за руку и потянул наверх, в ее спальню.

Мэри в изнеможении опустилась на кровать.

— Мистер Айрленд показывал мне свою последнюю находку, неизвестное стихотворение Барда. Я слушала. Вот и все. Потом он проводил меня до дому. У нашей двери мы расстались. Как ты сам говоришь, он человек честный. Я ему кое-что пообещала.

— Что именно?

— Что ты посодействуешь публикации его статьи.

— Ничего не понимаю. Какой еще статьи? — Бурный гнев и отчаяние сестры сбивали Чарльза с толку. В данных обстоятельствах, решил он, самое разумное — сохранять нейтральный, беспристрастный тон. — Начни-ка с начала, милая. Итак, чего же хочет Айрленд?

— Мистер Айрленд нашел короткое стихотворение Шекспира. Не более шести-семи строк Как я уже говорила, нынешней ночью он мне его прочитал. Но ведь это первое неизвестное стихотворение, обнаруженное за последние двести лет! И какое! Поразительное. И прекрасное.

— Я читал статейку его отца в «Джентльменз мэгэзин». Он там лишь упоминает неизвестного благодетеля. Сын рассказал тебе что-то еще?

— Абсолютно ничего.

Как легко слетела ложь с ее языка!

— Ошибки тут быть не может?

— Никакой.

Неожиданно ровный, твердый тон сестры удивил Чарльза. Ему захотелось укрепить ее в этой твердости.

— Чего же мистер Айрленд ждет от меня?

— Это великое открытие, и он, естественно, желает сам поведать о нем миру. Если он напишет статью, ты сможешь пристроить ее в журнал?

По правде говоря, Чарльз Лэм вовсе не жаждал водить компанию с Уильямом Айрлендом. Ну, кто он такой? Лавочник, торговец, которому судьба даровала редкую находку. Но это ведь не значит, что та же судьба наделила его фантазией и талантом сочинительства.

— Ты уверена, милая, что это будет разумно с моей стороны?

— А ты что предлагаешь? Открытие удивительное, необычайное…

— Вот именно. Следовательно, необходимо должным образом его описать, а подлинность подтвердить документально.

— Ясно. По-твоему, мистер Айрленд не владеет литературным слогом.

— Наверняка, конечно, сказать не могу, но можно ли ждать от него блестящего слога? Есть ли такая вероятность? По его собственному признанию, приличного образования он не получил. Растил его один лишь отец.

— А Шекспир получил приличное образование? Удивляюсь тебе, Чарльз.

— Он все же не Шекспир.

— Надо понимать, один ты владеешь даром сочинительства. Много о себе мнишь, Чарльз.

Мэри закусила губу и отвернулась. Она снова разгневалась.

Чарльз с опаской наблюдал за сестрой. Никогда прежде он не замечал у нее столь резких перемен настроения. Пожалуй, разумнее всего попытаться ее умиротворить.

— Прости меня, дорогая. Сейчас так поздно. Он, безусловно, не Шекспир, но вдруг он окажется вторым Лэмом? Я сделаю все возможное, чтобы ему помочь.

— Ты не против, Чарльз, если он придет к нам и расскажет, о чем собирается писать? Я была бы очень рада.

— Конечно, не против. Пусть приходит, когда ему удобно.

* * *

Получив коротенькую записку от Мэри, Уильям ближайшим же воскресным утром отправился на Лейстолл-стрит. Они втроем расположились в гостиной. В присутствии Чарльза Айрленд заметно нервничал и, декламируя стихотворение Шекспира, поглядывал на Мэри, ища поддержки.

— Весьма изящные стихи, — сказал Чарльз.

— Очень верно подмечено. Именно изящные, — с готовностью подхватил Уильям. — Позвольте я прочту вам, мистер Лэм, из моего собственного опуса? Я, правда, над ним еще работаю…

Мэри смотрела на мириады пылинок, танцующих в лучах весеннего солнца. Уильям достал из кармана пачку листков.

— Вступление я решил опустить. Можно начать in medias res?[72]

— Безусловно.

И Уильям Айрленд приступил к чтению:

«Еще одним бесспорным преимуществом Шекспира, в котором ему нет равных среди сочинителей, являлось его искусство описывать природу. Он настолько точно подбирал слова, что мы словно видим все своими глазами. Стиль его так ярок и своеобразен, что, прочитав любое предложение, безошибочно чувствуешь: это перо Шекспира».

Чарльз Лэм слушал внимательно и был немало удивлен выразительностью слога юного Айрленда. Далее автор перешел к описанию своей находки, выявляя в стихотворении черты сходства с уже известными и общепризнанными произведениями Шекспира. Завершалось эссе эффектной фразой: «Таким образом, признавая за Шекспиром высочайшее мастерство, по праву вызывающее наше восхищение, мы и в данном случае просто обязаны, вслед за Мильтоном, присудить ему титул „нашего сладкогласнейшего барда“».

Мэри восторженно захлопала в ладоши.

Чарльз, ожидавший услышать косноязычный лепет новичка, был поражен мастеровитостью Айрленда.

— Ваше эссе произвело на меня большое впечатление, — сказал он. — Я никак не…

— Не предполагали, что я на такое способен?

— Не был в этом уверен. Но написано очень гладко.

— Вздор, Чарльз, — вмешалась Мэри. — Мильтон в возрасте Уильяма уже сочинял оды.

— Я тоже сочиняю оды! — вскричал Айрленд и осекся. — Тем, что я умею, в большой мере я обязан именно вам, мистер Лэм. Ваши эссе в «Вестминстер уордз» вызывают у меня восхищение. Я никоим образом не смею утверждать, что перенял ваш стиль, но он оказал на меня сильное воздействие.

— Это большой комплимент, Чарльз. Поблагодари же Уильяма.

Чарльз протянул руку, Уильям схватил ее с подчеркнутой радостью.

— Стало быть, вы считаете, сэр, что этот опус можно предложить для печати?

— Несомненно. И я уверен, что мистер Ло одобрит его. Вы позволите привести стихотворение полностью?

— Безусловно, иначе и смысла нет печатать эссе.

Мэри пересела на диван, приобняла брата и сказала:

— Это счастливый день в жизни каждого из нас.

Удивленный этой странной фразой, Чарльз взглянул на сестру. Лицо ее было ясным, почти восторженным; глаза, устремленные на Уильяма, сияли.

* * *

Эта сцена стояла у Чарльза перед глазами, когда он сидел в «Биллитер-инн» вместе с Томом Коутсом и Бенджамином Мильтоном. Теперь его очень беспокоило здоровье Мэри; в последние дни у нее появился кашель, каждый приступ лишал ее сил, она с трудом переводила дух. Кроме того, ею часто овладевало нездоровое возбуждение, глаза на сухом, горячечном лице лихорадочно сверкали. Причину Чарльз видел в смене сезона: приближалось лето.

Перед приятелями уже стояли три большие кружки крепкого эля.

— Ну, поехали с орехами! — Том Коутс поднял кружку и чокнулся с Бенджамином Мильтоном.

— За ваше драгоценное здоровье, господа, — Чарльз тоже поднял кружку. — А теперь скажите мне вот что. Как нам скоротать вялотекущее время?

— В дружеской беседе.

— Я не о том. Не здесь. И не сейчас. Я говорю о праздных летних месяцах. О знойных деньках. О днях вина и роз, по выражению Горация.

— Вот ты и нашел ответ. Пей вино и закусывай розами. Упивайся благовониями Аравии.[73]

— А еще можно взять напрокат воздушный шар.

— Или заняться производством веджвудского фарфора.

Том и Бенджамин явно вознамерились перещеголять друг друга в изобретательности.

— Можно пукать горючим газом.

— Или поставить кукольный спектакль.

— Куклы нам вряд ли понадобятся, — сказал Чарльз. У него уже смутно вырисовывался план их будущих развлечений. — Помните, Отдел облигаций внутреннего займа поставил «Всяк в своем праве»?[74] Успех был огромный. Даже брали входную плату.

— А выручку небось потом пропили. Все денежки ушли на спиртное.

— Нет. Деньги отдали в фонд городских беспризорных. Хорошо помню письмо, присланное им сэром Альфредом Данном. — Чарльз отхлебнул добрый глоток эля. — Итак, вот вам мой план. Мы устроим спектакль.

— Кто это тебя надоумил? — не веря своим ушам, спросил Том Коутс.

— Господь Бог.

— Чарльз, я не могу расхаживать по сцене в парике и с накладной бородой. Это просто исключено. — Бенджамин Мильтон пригладил волосы. — Я буду выглядеть шутом гороховым. Вдобавок я не умею играть.

— Вот тут ты прав, Бен, это действительно вопрос серьезный. — Чарльз был по-прежнему окрылен своим замыслом. — Но, знаете, даже эту трудность мы можем обратить к своей пользе.

— Каким образом?

— Сейчас скажу. Погодите минутку. — Чарльз уставился в потолок, словно ждал, что там, на лепнине, вот-вот появится крошечная фея. — Ага!.. Как же я прежде-то об этом не подумал?

— А тебе вообще случалось думать о чем-нибудь прежде времени?

— Пирам и Фисба. И стена.

— Объясни, родной, сделай милость.

— Мастеровые в комедии «Сон в летнюю ночь». Пигва. Основа. — Он посмотрел на Бенджамина. — Из тебя, Бен, выйдет отличный Рыло. В этих мастеровых воплощена самая соль скверной игры. Мы представим их пьесу. Это будет фантастически смешно.

— Все это и впрямь пустая фантазия, — сказал Бенджамин, потирая нос. — Вне всяких сомнений.

— Неужели ты не понимаешь, как это будет весело? — Чарльз обожал любительские постановки. Он частенько захаживал в балаганы, не пренебрегал и домашними спектаклями у друзей; в прошлом сам играл роли Вольпоне и Синей Бороды.[75]

— Что весело, я понимаю, — ответил Том. — Но как нам все это осуществить? Мы же не умеем играть.

— Так ты не слушал меня?

— Возможно.

— В этом-то и суть, дорогой мой Том. Пигва и Основа тоже не умели слушать.

— Но они вымышленные персонажи. А мы настоящие. Разве не так?

— И какое это имеет значение, Бен? Слова-то те же самые. Можно пригласить еще Сигфрида и Селвина. — Сигфрид Дринкуотер и Селвин Оньонз тоже работали клерками в отделе дивидендов. — Из них получатся недурные афиняне. А сыграть пьеску можем в операционном зале. В короткую ночь летнего солнцестояния. Ну, что скажете?

Том Коутс и Бенджамин Мильтон глубокомысленно переглянулись и разразились смехом.

Глава седьмая

Ровно в двенадцать Уильям Айрленд явился на Патерностер-роу: он знал, что именно в этот час еженедельный журнал «Вестминстер уордз» поступает в местные книжные магазины и на развалы. В специально нанятом кабриолете редактор самолично развозит стопки свежего номера, упакованные в оберточную бумагу и перевязанные бечевкой. Уильям, жаждавший поскорее узнать, вышла ли его статья о найденном стихотворении Шекспира, наблюдал эту сцену и на прошлой неделе, и еще неделей раньше. Он прекрасно знал все окрестные книжные лавки и, едва экипаж редактора отъехал от магазина «Книжная лавка Лава», попросил у хозяина экземпляр журнала.

— В такое время торговля идет ни шатко ни валко, согласитесь, мистер Айрленд, — заметил мистер Лав, сухопарый старик с редкими седыми волосами.

— Она в любое время не бойкая.

— Нда-с. Ничего не поделаешь, — по обыкновению искоса посматривая на собеседника, отозвался мистер Лав. — Погода для меня жарковата, мистер Айрленд. Для них тоже, — он махнул рукой в сторону книг. — Они предпочитают погодку мягкую, теплую. Нда-с. Ничего не поделаешь. Как поживает ваш батюшка?

Купив «Вестминстер уордз», Уильям быстро зашагал по улице. Он искал укромное местечко, где можно было бы спокойно, без любопытных глаз, просмотреть номер. Нырнув за аккуратную пирамиду из бочек, выстроенную развозчиком пива, он раскрыл журнал. Первой шла его статья. Под заголовком «Неизвестное стихотворение Уильяма Шекспира», набранным крупным прямым шрифтом, значилось имя автора: «У.-Г. Айрленд». Его имя в прессе! Никогда еще Уильям не видел его на печатной странице; казалось, оно имеет к нему отдаленное отношение, словно вдруг обнаружил себя двойник, до поры до времени таившийся в его душе и теле. Уильям прочел первые фразы; в печатном виде они звучали куда более весомо, чем прежде; казалось, он впервые их видит. Сколько раз предвкушал он эту минуту! Тем острее была его радость.

«До сих пор считалось непреложным фактом, что больше нет надежды найти какие-либо новые тексты, принадлежащие перу Шекспира, и нечего будет добавить к его всемирно известному драматическому наследию. Однако в этом, как и во многих других вопросах, касающихся Шекспира, общепринятое мнение оказалось ошибочным…»

Заняв отдельную выгородку в кофейне «Паркерс» неподалеку от Чансери-лейн, Эдмонд Малоун раскрыл «Вестминстер уордз» и прочитал этот пассаж; он в изумлении откинулся на обшитую дубом стену, снял очки и немедленно потребовал счет. После чего надел шляпу и, держа журнал под мышкой, поспешно вышел на улицу. Через считанные минуты он уже стоял у порога книжной лавки Айрленда. На резкий звонок вышел сам хозяин, который перед тем, стоя на четвереньках, разглядывал под прилавком мышиные экскременты.

— Добрый вам день, мистер Малоун. Ведь уже день, верно?

— Верно. А сие что означает? — Он положил на прилавок журнал.

Сэмюэл Айрленд раскрыл его, глянул на первую страницу и обмер. Затем схватил журнал, поднес к самому лицу и начал читать; дыхание его участилось, он ловил воздух ртом.

— Не имею ни малейшего представления… — Он вынул платок и трубно высморкался. — Я в полном неведении… — Он снова высморкался. — Крайне неприятный сюрприз.

— И все-таки, сэр, где оно?

— Оно?

— Стихотворение, которое ваш сын так подробно и любовно описывает. Где рукопись? Я должен ее видеть, мистер Айрленд.

— Понятия не имею, где она, мистер Малоун. Уильям не счел нужным… — С каждым словом он все более распалялся гневом. — Моему сыну не хватило благовоспитанности рассказать о нем мне. Он намеренно все от меня скрыл. Обманщик!

— Это стихотворение принадлежит не вашему сыну. Оно принадлежит всему миру.

— Понимаю, мистер Малоун.

В эту минуту в магазин вошел Уильям Айрленд. Все еще опьяненный восторгом от того, что его имя напечатано в «Вестминстер уордз», он невозмутимо посмотрел на их явно неприязненные лица и, заметив на прилавке журнал, спросил:

— Вы уже прочли, да, отец?

— Что это значит?

— Раз прочли, стало быть, сами знаете. Добрый день, мистер Малоун.

— Еще раз тебя спрашиваю: что это значит?

— Сейчас скажу, что это значит. Я совершил то, чего, по вашим уверениям, мне не совершить никогда. Я написал эссе. И оно опубликовано.

— Как ты смел скрывать его от меня?!

— Так вы бы его у меня отняли. Вы же всегда были убеждены, что у меня нет таланта к сочинительству. А теперь, отец, я доказал, что вы ошибались. Вот и все.

Сэмюэл Айрленд злобно покосился на сына, но не проронил ни слова.

Эдмонд Малоун уже начал терять терпение.

— Дело здесь касается не отца или сына. Где стихотворение? — Он повернулся к Уильяму: — Вы, сэр, легкомысленно и опрометчиво поспешили с публикацией, полезли в воду, не зная броду. Как вы докажете подлинность вашей находки?

— В ее происхождении я абсолютно уверен.

— Вот как? Значит, ее подлинность зиждется на одной лишь интуиции. При таком подходе ученым тут делать нечего.

— Наш нищий предается, знать, гордыне,[76] — добавил Айрленд-старший.

Уильям поглядел на них и улыбнулся:

— Подождите минутку, мистер Малоун, прошу вас.

Он помчался наверх и тотчас же вернулся с большим конвертом в руках.

— Вручаю вам свою находку на полное ваше попечение, мистер Малоун. Изучите ее со всей возможной тщательностью. Ежели у вас возникнут малейшие сомнения в том, что это — рука Шекспира, вы вольны раструбить о них на весь свет.

Малоун поспешно взял конверт и вынул рукописный лист.

— В своем эссе, сэр, вы утверждаете, что это — любовные стихи.

— Прочтите и судите сами.

— Я уже имел удовольствие. В «Вестминстер уордз». — Тем не менее он прочел стихотворение еще раз. — Рад, что не нахожу здесь никаких неприличностей.

— Неприличностей, сэр?

— Ну да, Шекспир же насквозь пропитан непотребствами. Мы живем в постоянном страхе, как бы не всплыла очередная сальность. Такое обилие скабрезностей бросает тень на все его творчество.

— Это произведение целомудренно, уверяю вас. Но вы должны дать слово, мистер Малоун, что вернете мне документ не позже чем через месяц.

— Вы получите его даже раньше, мистер Айрленд. Клянусь честью, сей документ будет возвращен вам в целости и сохранности.

— Надобно расписочку взять, — вдруг засуетился Сэмюэл Айрленд и принялся искать за прилавком чернила и бумагу.

— Видите ли, сэр, в подобных делах мой отец склонен проявлять чрезвычайную осмотрительность.

— Документу ведь цены нет, Уильям. Не безделица какая-нибудь.

Тут же была составлена лаконичная расписка, Эдмонд Малоун поставил свою подпись и, прижимая конверт к груди, покинул Холборн-пассидж.

* * *

Помахав ему вслед, Сэмюэл Айрленд вернулся в лавку.

— Неразумно было отдавать ему бумагу, Уильям.

— Это почему же?

— А ты прикинь, сколько она может стоить. Все равно что вручить ему сумку, набитую гинеями.

— Но мистер Малоун человек честный, не так ли?

— Оно, конечно, так, да только честь ведь тоже продается и покупается, — отрезал Сэмюэл Айрленд и, судя по выражению его лица, сразу пожалел, что не сдержался. Он взял с прилавка журнал и стал молча читать эссе сына. Закончив, протянул журнал Уильяму.

— Почему ты ничего не сказал мне об этом стихотворении? Почему мне пришлось читать о нем в журнале?

— Я уже вам говорил. Таково было мое желание.

— Твое желание?! Стало быть, понятие сыновнего долга ты вообще отвергаешь?

— Безусловно не отвергаю. Но признаю его в пределах разумного. Вы уверяли меня, что я не владею пером. Без обиняков говорили, что гожусь лишь на то, чтобы торговать в лавке.

— Я вовсе не это имел в виду…

— Скажите, отец, а вы не чувствуете никаких моральных обязательств перед сыном? Вы же могли поощрять мой интерес к литературным занятиям.

— Сейчас не время…

— Всегда не время. Вы могли развить у меня тягу к знаниям. А мне пришлось самому ума набираться.

— Точно так же, как мне. Лучшее образование…

— …это самообразование. Сколько раз от вас слышал. Что ж. Вы статью прочли. Судите сами, сумел я дать себе приличное образование или нет.

Они продолжали препираться и после ужина. Роза Понтинг ушла, громко заявив, что обсуждать «какие-то бумажки, чтоб им пусто было» ей неинтересно; тем не менее, притворив за собой дверь, Роза немедленно приникла к ней ухом. Было слышно, как Сэмюэл Айрленд в нескрываемом раздражении брякнул фужером о тарелку.

— У мистера Малоуна вообще никаких прав на эту бумагу нет. Такие документы на вес золота. Нельзя отдавать их любому встречному и поперечному.

— Уж не потому ли вы хотите сами их присвоить? Не потому ли коршуном кружите над ними, норовя зацапать очередную добычу и тут же сдать в залог? Их нашел я. Принадлежат они мне. И к Сэмюэлу Айрленду никакого отношения не имеют.

— Это нечестно, Уильям. Несправедливо. Кабы все в нашей округе не знали, что ты работаешь в моем магазине, твоя покровительница на тебя и внимания бы не обратила.

— Неправда.

— Позволь мне закончить. Всем известно, что ты мой сын. Стало быть, на карту поставлена не только твоя, но и моя репутация.

— Что ж, тогда вам лучше снять с себя ответственность. Напишите бумагу, что отказываетесь от всякого участия в этих делах, и поставьте свою подпись. Роза Понтинг, я уверен, с большой охотой засвидетельствует ваш отказ.

— Как ты можешь такое предлагать? Узы, связующие отца и сына, священны.

— И потому все мое — оно и ваше тоже?

— Это низко с твоей стороны. Речь совсем о другом. — Тяжело дыша, Сэмюэл Айрленд поднялся из-за стола. — Тебе может понадобиться моя помощь. Совет. Кто знает, что еще тебе подвернется?

— К примеру, любовное письмо к Анне Хатауэй?[77]

— К кому?! Прости, не расслышал, — Сэмюэл поспешно опустился на стул.

— Точнее, не письмо. Записка. Несколько нежных слов. Не мог же я позволить мистеру Малоуну заграбастать все разом.

Сэмюэл Айрленд громко расхохотался.

— Славно сработано, Уильям! Даже меня перехитрил. Доставай-ка. Дай мне хоть взглянуть на нее.

Уильям вынул из кармана записную книжку в кожаном переплете и раскрыл. Там лежал обернутый в тончайшую, как паутина, ткань листок бумаги, к которому едва видной ниточкой была прикреплена прядь волос. Уильям положил все это на обеденный стол. Сэмюэл Айрленд бережно развернул полупрозрачную ткань и бумажный лист и принялся разбирать рукописные строчки:

— Заверяю тебя, душенька моя, что ничья грязная рука не касалась сего послания. Твой Уилл[78] свершил все самолично. Желание у него есть, есть и умение. Ни золоченая безделка… Ни что-то еще… Неразборчиво. Извини. Я сам не свой от волнения.

Прядь рыжеватых волос на конце слегка завивалась. Сэмюэл Айрленд боялся даже прикоснуться к ней.

— Неужто и волосы подлинные? Прямо с его головы?

— Отчего бы и нет? Когда тело Эдуарда Четвертого подняли из могилы, волосы были по-прежнему крепкие и ничуть не утратили цвета. А ведь умер он в тысяча четыреста восемьдесят третьем году.

— Ты нашел это среди других бумаг? В доме благодетельницы?

— Конечно. Где же еще? Когда-нибудь ее дом станет местом паломничества для всех истинных почитателей Шекспира.

— Если кому-нибудь удастся разыскать этот дом, — заметила Роза Понтинг. Услышав про любовное письмо, она сразу вернулась в столовую. — Господи, Уильям, ты из любой малости делаешь тайну. Это несносно. Правда, несносно. Ты и теперь не скажешь отцу, где живет эта особа?

— Хотите знать, Роза, как она сама изложила мне свое предложение?

— Давай, выкладывай. Я охотница до разных историй.

— Она считает ниже своего достоинства терпеть чьи бы то ни было нескромные расспросы. Муж ее недавно умер, ни словом не объяснив, как и зачем он собирал старинные бумаги. Добавить к этому ей нечего, а привлекать к себе внимание она, дама благородного происхождения, не желает.

Роза пренебрежительно фыркнула и стала убирать со стола.

Сэмюэл Айрленд вновь наполнил свой фужер.

— И очень правильно делает, — заметил он. — Только вопросов все равно не миновать.

— На них буду отвечать я.

— Ее муж, судя по всему, был выдающимся коллекционером.

— Безусловно. Уж не из того жулья, что прикарманивает мелкую дребедень.[79] Мне кажется, отец, я скоро приду к определенному выводу в этом загадочном деле. В завещании Шекспира ни слова нет о книгах или бумагах.

— Знаю.

— Можно предположить, что имущество он оставил дочери Сюзанне, вместе с домом и землею.

— А она вышла замуж за доктора Холла.

— Совершенно верно. Супруги Холл, в свою очередь, завещали все своей единственной наследнице, дочери Элизабет, которая продолжала жить в Стратфорде.

Тем временем Роза Понтинг опять вернулась в столовую.

— Надеюсь, ты хотя бы сообщишь нам, где находится ее дом, — ядовито заметила она.

— Известно, что во время гражданских войн[80] дом заняли солдаты Кромвеля. Но об этих бумагах опять никаких сведений нет.

— Ты полагаешь, служивые прибрали их к рукам? Или поджигали ими порох в своих короткоствольных ружьях?

— Нет, не совсем так Среди членов парламента были антиквары. Один из них мог прослышать о том, что в старом доме Шекспира расквартирован полк, а дальше все проще простого. Словечко офицеру, и вот уже…

— …дверь в дом для него открыта. Кого волновала судьба листков, исписанных каким-то бумагомаракой? Возможно, одним из нечестивых папистов?

— Точно, отец. Бумаги, однако, сохранились. Но клад этот — в частных руках, и владельцы отнюдь не намерены предлагать его всему человечеству. Он передается из поколения в поколение. А потом муж моей благодетельницы нападает на его след.

— Более удачного приобретения невозможно себе представить. Хотел бы я знать, за сколько?..

Сэмюэл Айрленд подошел к небольшому окну, выходящему на Холборн-пассидж, и молча уставился на булыжную мостовую.

Роза Понтинг, уютно расположившаяся в кресле с шитьем в руках, не отрывая глаз от рукоделия, проронила.

— Сэмми, ты сам говорил мне, что бумаги только вырастут в цене. Везет же некоторым.

* * *

Не прошло и недели, как Эдмонд Малоун возвратил стихотворение Шекспира, заявив, что сомневаться в подлинности находки нет никаких оснований. При этом он подчеркнул, что хотел бы вручить драгоценный лист именно Уильяму, а не Сэмюэлу Айрленду.

— Поздравляю, сэр, ваше редкостное усердие увенчалось успехом. Мы все вам очень признательны.

— А как вам стихотворение?

— В нем выразился возвышенный гений Барда. Что греха таить, Шекспир порою смешивает высокое и низкое. Многие считают, что трагедия у него чересчур часто переплетается с фарсом. К разверстой могиле он приводит шутов, короли у него якшаются с фиглярами.

— А что, между ними большая разница?

Малоун пропустил вопрос мимо ушей.

— Но здесь перед нами образец истинной чистоты и целомудрия.

Уильям не скрывал своего счастья. Он сжал руку Малоуна и, пробормотав:

— Хочу представить на ваш суд еще кое-что, — помчался наверх. Вернулся он с коротенькой любовной запиской и локоном.

— Потрогайте волосы, мистер Малоун, — предложил он.

Но тот отказался и, словно обороняясь, воздел вверх руки. Затем быстро пробежал глазами записку и сразу понял, что за послание перед ним.

— Слишком уж она интимна. Прямо-таки ощущаю исходящее от нее тепло.

— Такое чувство, будто мы соприкасаемся с тем, кто ее писал.

— Вот именно.

Уильям не мог скрыть своей радости.

— Я показал локон изготовителю старинных париков; представьте, мистер Малоун, он уверяет, что волосы настоящие, того времени. Они чуточку толще наших.

— Не сомневаюсь, что он прав. Теперь меня ничем не удивить. Почти как у Шекспира: целое море радости.[81]

— Тут имеется кое-что еще.

Сэмюэл Айрленд нырнул под прилавок и вылез оттуда со стопкой листов в руках. Листы были сложены вчетверо и стянуты чем-то вроде шелковой нити; все они были сплошь исписаны от руки.

— Здесь вся пьеса, целиком. Это «Лир». — Айрленд-старший произнес название так, будто объявлял его со сцены. — Причем не копия, сделанная переписчиком. Нет, почерк его самого.

— Я сверил текст с первым изданием ин-фолио, — сказал Уильям. — Все совпадает, изъяты лишь ругательства и богохульства.

— То есть Бард без лишнего шума убрал те самые неприличности, сэр, о которых вы толковали, — подхватил его отец.

— Подозреваю, — продолжал Уильям, — что этот экземпляр Шекспир собственноручно переписал для распорядителя придворных празднеств, желая избежать его замечаний и придирок.

— Вполне возможно. Такое случалось частенько. А потом, на представлении пьесы, строки, оскорбляющие благовоспитанный слух, звучали вновь на прежних местах. — Малоун внимательно вглядывался в рукописный текст. — Таково, стало быть, искусство Барда, когда оно не запятнано скабрезностями. Это лишь доказывает, что он был куда более искусным творцом, чем принято думать.

— Полагаю, да, — отозвался Уильям. — Даже уверен в этом.

— Значит, я держу в руках листы, над которыми трудился сам Шекспир! Уму непостижимо.

— Однако ж это так, мистер Малоун.

— Никогда за всю мою жизнь я и предположить не мог… — Голос ученого мужа пресекся, он вдруг разразился слезами. Уильям усадил его на стул. — Приношу извинения, — пробормотал мистер Малоун, утирая глаза платком. — Простите меня.

— Не нужно извиняться, сэр, — лучезарно улыбаясь, ответил Сэмюэл Айрленд. — То же было с нами. Вполне естественная реакция. Неизбежная. Я сам прослезился, и даже не раз. — Он глянул на Уильяма и снова заулыбался: — Не мог сдержать чувств. Мой сын, видимо, сделан из другого теста, покруче.

— О нет, вы ошибаетесь, отец. Сколько раз за последние месяцы я плакал от радости! От наплыва чувств.

— Очень верно сказано. — Мистер Малоун поднялся со стула. — От наплыва чувств. В таком случае позвольте мне опять спросить: откуда у вас эти сокровища?

— Ответить я не вправе.

— Вынужден повториться. Вы можете сообщить нам источник сих документов? Открыть их происхождение?

— Я могу сказать лишь то, что уже говорил отцу. Мой благодетель не желает оглашать свое имя, ибо огласка вызовет всяческие толки и неумеренный интерес публики к особе, которая предпочитает вести уединенную, затворническую жизнь.

— Этот джентльмен может рассчитывать на наше полное доверие и преданность, — добавил Сэмюэл Айрленд. Уильям удивленно посмотрел на отца. — Он просил проявлять крайнюю сдержанность в высказываниях, что и было ему обещано. Наш священный долг, сэр, — хранить верность данному слову, лишь так мы можем рассчитывать на подобные драгоценные дары.

— Глубоко сожалею. Впрочем, не сомневаюсь, что в благовоспитанном обществе ваша позиция встретит горячее одобрение. — Малоун уже собрался было уходить, но вдруг замешкался. — Кстати об обществе. У меня к вам предложение, мистер Айрленд. Нельзя ограничиваться лишь чтением новых рукописей Шекспира. Их необходимо видеть. Нужно выставить их на широкое обозрение.

— Я немножко опередил вас, сэр. Мы с сыном решили, что они будут выставлены здесь. — Уильям снова удивленно глянул на отца. — Это скромное помещение станет Шекспировым святилищем. Ты именно так выразился, правда, Уильям?

— Сейчас, отец, мне слова вообще не идут на ум.

— Святилище Барда.

— Как я рад. Как счастлив. — Малоун утер еще мокрое от слез лицо. — Непременно поместите объявление в «Морнинг кроникл». Эту газету читают все. Вы позволите, мистер Айрленд, направить в ваше святилище одного-двух почитателей Барда? Еще до публикации объявления?

— Разумеется, сэр. Будем только рады.

* * *

Когда Эдмонд Малоун ушел, Уильям повернулся к отцу:

— Что это вы наговорили про мою благодетельницу? Джентльмен?! Слишком уж вы старательно заметаете следы.

— Мистеру Малоуну приятно думать, что мы ему доверяем.

— Мне плевать, что мистеру Малоуну приятно, а что нет, — отрезал Уильям и бахнул кулаком по полке. — И о каком таком святилище вы толковали?

— Я до поры до времени об этом помалкивал, потому что хотел сделать тебе приятный сюрприз. — Уильям даже не узнал собственных слов в устах отца. — Неужто не понимаешь? Святилище вызовет такой огромный интерес, что от посетителей не будет отбоя.

— Будет, если их не надоумят, что именно надо посещать.

— Оставь свои шуточки, Уильям. Нам необходимо серьезно подготовиться. Документы следует разложить так, чтобы публика могла их рассматривать без помех.

— Здесь? В лавке?

— В моем заведении. Лучшего места не найти. Прилавок у нас накрыт стеклом, есть еще и полки. В витрине поместим вывеску: «Музей Шекспира». За небольшую входную плату…

— Нет! Никакой платы!

— Но плата должна быть, хотя бы мизерная! У двери можно поставить Розу.

— Ни в коем случае! Никаких денег. Ни за что.

Сэмюэла Айрленда удивила горячность сына.

— Ну, если уж ты так не хочешь…

— Не хочу.

— Тогда больше мне сказать нечего.

— И прекрасно.

— Замечу лишь одно. Я ведь, Уильям, человек очень скромного достатка. Ты наши доходы знаешь. На одних книгах разбогатеть невозможно.

— Я не желаю вас слушать, отец.

— Нынче впервые подвернулась возможность поправить наше положение. Шекспир и сам был человеком деловым. Жил на свои доходы. Думаешь, он нас осудил бы?

— Все это делается отнюдь не ради денег, отец.

— А ради чего?

— Ради вас.

— Признаюсь, ничего не понимаю.

Смущенный собственной откровенностью, Уильям рассмеялся:

— Вы мне напоминаете слепого Тиресия.[82] Которого ведет мальчик-поводырь.

— Ты читаешь мои мысли, я как раз это и собирался сказать.

— Такое, отец, мне не в новинку. — Уильям вдруг опустил голову: — Хорошо. Будь по-вашему, выставим находки здесь. Но только, если вы примете мое условие не взимать никакой платы. Я с радостью все покажу, разумеется, соблюдая необходимые меры предосторожности.

Айрленд-старший на миг отвел глаза и уставился в пространство. Больше посетителей — значит, больше покупателей. Многие ученые мужи и страстные поклонники изящной словесности, движимые любопытством и горячей любовью к литературе, впервые придут на Холборн-пассидж, где их глазам предстанут не только рукописи Шекспира, но и выставленные на полках книги. Затея, выходит, все равно стоящая.

— Согласен! — сказал он. — Склоняюсь перед твоей мудростью.

* * *

Долго ждать не пришлось: в тот же день к ним, по совету Эдмонда Малоуна, явился один из его близких друзей, Томас Роулендсон. Это был пожилой художник-карикатурист, одетый в небесно-голубой сюртук, темно-бордовый жилет и зеленые клетчатые брюки. Отдуваясь, он вошел в лавку и рассыпался в извинениях.

— Я не ошибся? Здесь находится тот кусочек земли, где Шекспир лишь недавно пустил корни? Прошу простить, но меня направил к вам мистер Малоун. А вы, верно, мистер Айрленд?

Уильям протянул было посетителю руку, но вперед решительно шагнул Сэмюэл Айрленд:

— Мы оба имеем честь носить эту фамилию, сэр.

— Рад слышать. Неужели мистер Малоун вам обо мне ни словечком не обмолвился? Я Роулендсон, сэр.

— Вас, сэр, знают все почитатели Шекспира.

Сэмюэл Айрленд намекал на сделанную Роулендсоном серию эстампов, иллюстрирующих сцены из пьес Барда. Гравюры были изданы в альбоме под названием «Галерея Шекспира».

— На этот труд меня подвигла высшая сила. Сами понимаете какая.

— Мы польщены, ваш визит — большая честь для нас, мистер Роулендсон, — сказал Сэмюэл Айрленд, пожимая художнику руку.

— Зовите меня просто Том.

— В нашем музее вы первый посетитель. Правда, нас вы застали немножко врасплох, мы еще не вполне готовы к приему публики.

С Роулендсона градом катился пот.

— Не найдется ли у вас лимонаду? Или имбирного пива? Жажда, понимаете, одолела.

— Может, чего-нибудь покрепче? — спросил Уильям, уже заметивший на лице гостя признаки пагубного пристрастия. — Стаканчик виски, сэр?

— Немножко. Капельку. Самую чуточку. Только, сделайте одолжение, с содовой.

Уильям поднялся наверх, в столовую, достал из резного буфета хрустальный графин и щедро плеснул в стакан; затем принес из расположенной рядом кухни кувшин с водой и разбавил виски. Роулендсон ждал напитка с нетерпением и продолжил речь, только когда выпил все до дна.

— Малоун говорит, у вас есть письмо к госпоже Хатауэй.

— А в нем еще и прядь волос Барда.

С этими словами Уильям взял у Роулендсона пустой стакан.

— А можно мне?..

— Вы о чем, простите?

— Хочется просто коснуться его волос.

— Можно.

Уильям достал из-под прилавка символический дар любви и протянул гостю.

— То самое письмо? Неужто впрямь от самого Шекспира? Волосы как у вас, сэр. Русые, с огненно-рыжим отливом.

Он как-то странно, почти застенчиво глянул на Уильяма, но тот уже шел наверх. Там он опять налил в стакан виски, добавил немножко воды и поспешил назад. Сэмюэл Айрленд стоял посреди лавки в одной из своих излюбленных поз: ноги расставлены, спина прямая, большие пальцы засунуты в кармашки жилета. Роулендсон тем временем читал записку Анне Хатауэй.

— Прекрасно, — сказал он. — И как верно подобраны слова! Младая любовь. — И продекламировал фразу, относившуюся, по всей видимости, к пряди волос: — Ни золоченая безделка, что венчает главу царственной особы, ни высочайшие почести не даровали бы мне и половины той радости, какую принес сей скромный поступок, сделанный ради тебя.

Роулендсон вернул записку Уильяму и жадно потянулся к стакану.

— Восхитительно, сэр! — воскликнул он. — Я имею в виду письмо. Очень трогательно. Так и забирает. Я опять же говорю про… — Он визгливо расхохотался. — На редкость верный тон у этого послания. Еще бы глоточек, если можно. Чуть-чуть. Просто капните на донышко.

— У нас есть и другое сокровище, — не меняя позы, сказал Сэмюэл Айрленд. — Полный текст «Лира».

— Написанный его рукою?

— По нашему мнению, да. — Уильям снова наполнил стакан гостя. — Но все неприличности он убрал.

Роулендсону вспомнилась строка из трагедии:

— «О, боги!» — воскликнул он и, уточнив: — Акт второй, сцена вторая, — тяжело опустился на стул.

— Однако произносит эти слова Регана, сэр.

Роулендсон с восхищением посмотрел на Уильяма:

— Какой у вас острый ум, мистер Айрленд. И обаятельная улыбка.

— Среди прочих Бард изменил и это восклицание. В найденном тексте оно звучит так: «О, силы святые небесные!» «Благословенные» пришлось убрать, чтобы сохранить поэтический размер.

Сэмюэл Айрленд достал рукопись «Лира» и с едва заметным поклоном подал ее Роулендсону. Художник отставил стакан, поднялся со стула и взял манускрипт. Руки его заметно дрожали.

— Видите, как пылает мое лицо. Это его огонь обжигает меня. — И тут, к изумлению Уильяма, Роулендсон опустился на колени. — Теперь я могу спокойно умереть. Целую рукопись Барда и благодарю Бога за то, что Он дал мне дожить до этого счастливого мига.

— Пожалуйста, встаньте, — стал уговаривать гостя Сэмюэл Айрленд. — Пол не слишком-то гладок. Вы можете поранить ноги.

Подозревая, что художник пришел к ним уже сильно под мухой, Уильям помог ему встать, и Роулендсон крепко вцепился в его руку.

— О, господи, — бормотал он, пошатываясь. — Какая мощь и какое изящество! Вы оказали мне большую честь, мистер Айрленд, показав свои сокровища.

— Нет, честь оказали нам вы, — возразил Сэмюэл Айрленд, не желавший прозябать в тени сына.

— Вы человек искусства, сэр, — заметил Уильям. — Вы способны оценить эти сокровища по достоинству.

— Знаю, — ответил Роулендсон, не выпуская руки Уильяма.

— В таком случае объясните мне одну вещь. Бард говорит, что самая правдивая поэзия — самый большой вымысел…[83]

— По-моему, это из «Бесплодных усилий любви».

— Не намекает ли он на то, что подделка восхищает нас больше всего?

— У Шекспира это всего лишь причудливая фигура речи. — Роулендсон стал игриво перебирать пальцы Уильяма. — Подделка никогда не может быть правдивее оригинального произведения. Иначе снова воцарился бы хаос. — Он плюхнулся на стул и допил стакан. — Впрочем, все это меня не слишком интересует.

— Я только задал вопрос.

— Ваше дело — не вопросы задавать, мистер Айрленд. Ваше дело — давать на них ответы. Разыскивать нам новые документы!

* * *

Потом пошли и другие посетители, а когда Сэмюэл Айрленд поместил в «Морнинг кроникл» объявление об открытии «Музея Шекспира», их число резко выросло.

Тем временем Уильям откопал несколько бумаг, косвенно связанных с Шекспиром: письмо к нему графа Саутгемптона, судебную повестку за неуплату церковной подати, короткую записку от Ричарда Бёрбеджа[84] о театральном реквизите. Вскоре книжная лавка стала действительно походить на музейный зал, в котором выставлены всевозможные достопримечательности, связанные с Шекспиром. Уильям не имел ни малейшего желания вникать в дела музея. Эта роль отводилась его отцу. Айрленд-старший уже сшил себе в заведении «Джексон и сын», что на Грейт-Тернстайл-стрит, темно-зеленый сюртук. У двери в музей сидела Роза Понтинг с шитьем в руках. Считалось, что она следит за сохранностью зонтов и пальто посетителей, но Сэмюэл Айрленд втайне надеялся, что ее будут принимать за привратницу, взимающую входную плату. Роза ничуть не возражала, когда ей в руку совали серебряные монетки, и ловко переправляла их в большую кошелку, где лежал ее веер, коробочка с нюхательным табаком, кошелек и носовой платочек. Посетителей она встречала одними и теми же словами:

— Пьеса находится в застекленном шкафу слева, там увидите и письма. Квитанции и счета — на соседнем прилавке. Просим не трогать стекло и не плевать на пол.

Эта роль ей очень нравилась. Еще девочкой она помогала матери, торговавшей фруктами в палатке на рынке Уайтфрайерз. Изо дня в день она с неизменным восторгом вплетала свой голосок в ежедневный рыночный гомон, зазывая до хрипоты: «А вот пипин шафранный!» И теперь она неотступно следила за порядком в лавке, глаз не спуская с экспонатов. Она знала, как отзываются половицы на поступь каждого домочадца и, когда кто-то чужой норовил взобраться по лестнице наверх или зайти за прилавок, немедленно пресекала эти попытки. Если какой-нибудь посетитель решался хотя бы подышать на стекло, она сразу поворачивала голову и свирепо смотрела на нарушителя. К самому Шекспиру она относилась без интереса и любопытства. Но была довольна, что Уильям таким неожиданным способом и так успешно поправляет дела семьи.

В том, что она тоже член семьи, у Розы сомнений не было. На самом деле они с Сэмюэлом Айрлендом давно уже тайно поженились. Деловито, без всякой торжественности их обвенчал в Гринвиче судовой священник; только на этом условии Роза соглашалась переехать на Холборн-пассидж. Мать Уильяма умерла родами, и повитуха отвезла младенца к своей сестре в Годалминг; там он и жил до трехлетнего возраста. Ничего этого Уильям не помнил, а отец не просвещал его на сей счет. Вскоре после того, как мальчику стукнуло три года, его перевезли на Холборн-пассидж, и Роза встретила его с распростертыми объятиями. Но малыш отвернулся и заплакал. Зато в магазине ему понравилось, и вообще, как однажды заметила Роза в разговоре с мужем, «книги ему больше по вкусу, чем люди». На самом деле Роза была озадачена и обижена поведением ребенка. На все ее попытки приласкать Уильяма тот отвечал откровенным пренебрежением. Когда мальчик подрос, она частенько расспрашивала его, как дела, но он отделывался короткими ответами, порой лишь кивал или отрицательно качал головой. Сам же никогда с ней не заговаривал, а в тех редких случаях, когда они оказывались в комнате одни, сразу брал в руки книгу или отходил к окну. За прошедшие годы в их отношениях ничего не изменилось.

Спустя месяц после открытия «Музея Шекспира» она как-то за завтраком обронила мужу:

— Можно подумать… Передай-ка мне сливы. Можно подумать, он здесь вообще не живет.

— Бессмертие его зовет,[85] Роза.

— И к чему оно, когда тут — дом родной?

— У него из ума нейдет Шекспир. Ничто и никогда его теперь не удовлетворит.

— Что ты несешь, Сэмми! Не умничай.

— Он уверен, что здесь ему не место. Мы ему неровня. Он птица более высокого полета.

— Ну да, того же, что Мэри Лэм. Знаешь, она за эту неделю уже дважды приходила. Говорит, посмотреть на Шекспировы бумаги.

— Она же дама, Роза.

— А я, выходит, нет?

— Причем дама молодая.

— И, если хочешь знать мое мнение, страшна как смертный грех.

— Согласен. Но Уильям не то что прочие юнцы. Он способен заглянуть ей в душу.

— Сквозь какие очки, хотела бы я знать.

— Он выделяет ее из всех Видит в ней свое спасение.

— От чего?

— От нас с тобой.

Внизу скрипнул отпираемый замок.

— Тише, — сказал Сэмюэл. — Он вернулся.

* * *

Все последние дни Сэмюэл внимательно следил за перемещениями сына, особенно когда тот уходил из дома. Вот и вчера утром, едва за Уильямом закрылась дверь, он поспешно выскочил из лавки. Дождавшись, пока сын свернул за угол, Сэмюэл затрусил следом. Уильям, полагал он, направился к особняку своей благодетельницы, где хранятся бумаги шекспировской эпохи. Сэмюэлу не терпелось добраться до этой дамы и расспросить ее хорошенько. Уильям быстро шел по узкому переулку, что вел прямиком на юг, к Странду. Путь был ему явно знаком. Уильям уверенно, не сбавляя шагу, огибал лоточников и экипажи, которые вечно запруживали улочки возле «Друри-Лейн». Попробуй не упустить его из виду, когда приходится протискиваться меж бесчисленных пешеходов, обходить кучи мусора и конского навоза, увертываться от корзин и бочонков, с которыми снуют туда-сюда разносчики. Наконец Сэмюэл вновь углядел Уильяма: тот уже переходил Странд. К счастью для Сэмюэла, движение на улице застопорилось из-за скопления экипажей, и он поспешил нагнать сына. Уильям двинулся по Эссексстрит, что ведет к Темзе, но внезапно свернул налево и исчез.

Сэмюэл прибавил шагу; для мужчины солидной комплекции он двигался на удивление легко и проворно, отчасти благодаря урокам танцев, которые брал когда-то на Рассел-сквер у учителя-француза, обучавшего его котильону и полонезу. Когда Сэмюэл дошел до угла Эссекс-стрит, Уильям уже пересек Деверё-корт. Отец осторожно выглянул из-за кирпичного дома: сын как раз толкал тяжелую деревянную дверь Миддл-Темпла.[86] Дверь вела прямо в большой открытый двор. Но входить было рискованно: там сын заметил бы его сразу. Да и как иначе: неприметным Сэмюэла едва ли назовешь. Но отступать он уже не мог. Очень вероятно, что шекспировские сокровища припрятаны в закоулках самого Миддл-Темпла. Сэмюэл толкнул дверь и огляделся. Уильям стоял спиной к нему у фонтана; Сэмюэл поспешно юркнул в ближайший дверной проем и там затаился. До него долетал плеск струй, падавших в чашу фонтана, и воркованье голубей возле воды. Долго ждать ему не пришлось, все очень скоро разъяснилось. Мимо Сэмюэла, не поднимая глаз, прошла закутанная в шаль женщина, и он ее сразу узнал. Мэри Лэм. Так у них тут свидание!..

Сэмюэл выглянул из своего укрытия. Парочка стояла у фонтана, и Уильям указывал пальцем в сторону здания, где находится зал Миддл-Темпла. Именно там играли «Двенадцатую ночь» вскоре после того, как Шекспир ее сочинил. Уильям и Мэри, тихо переговариваясь, обошли фонтан. Может, лучше оставить их в покое? Ясно же, что сын не собирается навещать свою покровительницу, поскольку занят делом более интимного свойства. Робкий голос совести или чувство такта подсказывали Сэмюэлу Айрленду, что пора прекратить преследование. У него не было охоты наблюдать, как его сын ухаживает или попросту волочится за женщинами.

* * *

Мэри с Уильямом свернули в соседний Памп-корт и остановились полюбоваться старинными солнечными часами и каменным барельефом, символизирующим всепожирающее Время.

— Уверен, — сказал Уильям, — что Шекспир вовсе не жаждал быть похожим на своего отца. Он его любил, но стать таким же не хотел.

— Разумеется, он не хотел стать мясником.

— Я не про то веду речь. Он страшился неудач в жизни, вот я о чем. Пусть даже неудача выеденного яйца не стоит, она все равно — неудача. Он ненавидел долги. Ненавидел жалость окружающих. — Они шли по двору, мимо Круглой церкви тамплиеров. — У него был ясный ум. Воля. И бешеная энергия.

— А честолюбие?

— Естественно. Иначе разве смог бы он совершить такое?.. Взгляните на горгулью над тем проходом.

— Чарльз говорит, что эта церковь похожа на задник для какой-нибудь пантомимы.

— Ваш брат любит причудливые сравнения. Зайдемте?

Они вошли в прохладный круглый неф, где кольцом расположились лежащие навзничь изваяния рыцарей.

Эти старинные надгробия заинтересовали Мэри. Переходя от одного к другому, она вглядывалась в каменные лица. В воображении возникали древние, мерцающие огнями дымные залы. Кругом собаки, менестрели… Когда она подняла голову, Уильяма рядом не было. Он поджидал ее снаружи.

— В такой атмосфере невольно чувствуешь тягу к благочестию, — сказал он. — Но я терпеть не могу минутной или отрешенной от жизни добродетели.[87] Эти рыцари жили на вольном просторе. Там было их место. В миру.

— По-моему, их нельзя винить за то, что они прилегли, — робко сказала Мэри. Как же мало она его знает, мелькнула у нее мысль. — Наверняка они утомились в своих походах.

— Зато им случалось заседать в суде Королевской скамьи и прогуливаться перед его зданием. А вот чего добьемся мы? Чем вспомянут нас?

— Но вы-то уж наверняка знаете, что теперь ваше имя будет навеки связано с Шекспиром, не так ли?

Уильям рассмеялся.

— И всё? Вы думаете, человек может этим удовольствоваться?

— Да, и таких очень много.

— Вы еще не раскусили меня, Мэри. Эти бумаги — только начало. Согласен, отчасти мне с ними повезло. Большая честь найти… то, что нашел я. Но раз уж я приобрел известность, нужно этим воспользоваться. Показать, чего я на самом деле стою.

— Чарльз предсказывает вам большое будущее. По его словам, у вас редкий талант.

— К чему же?

— К сочинительству. Он в восторге от ваших эссе в «Вестминстер уордз».

— Да их всего-то одно или два. Мистер Ло попросил меня написать о Банксайде.[88] Каким он был в те времена.

Хотя Мэри всю жизнь жила в Лондоне, она хорошо знала лишь улицы близ дома, а об остальном имела очень смутное представление. И в этом она мало чем отличалась от своих соседей.

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, — призналась она.

— Сатерк. Южный берег Темзы. Там некогда стоял «Глобус». Неподалеку находился «Медвежатник».[89] Ло хочет, чтобы я описал этот район, каким он был при Тюдорах, сравнив с теперешним его видом. А знаете ли вы, что у Шекспира слово «теперешний» значило «обыкновенный, заурядный»?

— Можно я съезжу туда с вами?

— Это о многом говорит, правда, Мэри? — не слушая ее, продолжал Уильям. — Для него быть теперешним, современным — значит быть серым, безликим. Неинтересным. Люди елизаветинской эпохи представляются нам яркими личностями, которые жили в домах, сплошь увешанных роскошными гобеленами, а он предпочитал оглядываться на эпоху Лира и Цезаря… Вы что-то сказали?

— Можно мне поехать с вами в Сатерк? Я там никогда не была.

— Конечно, Мэри. Только вот дороги там плохи. Грязь непролазная.

— Меня это не пугает. Зато там жил и играл Шекспир, да?

— Говорят, что именно там.

— Значит, я должна это место увидеть.

С Кингз-Бенч-уок они спустились к реке.

— Мой отец выследил нас, — проронил Уильям.

— Что?!

— Он давно шел за мной по пятам, — Уильям конфузливо рассмеялся.

— Но ведь ничего…

— Между нами нет? Я знаю. Выслеживал он меня не поэтому. Ему нужен Шекспир.

Видимо, подавленная его откровенным признанием, что в их отношениях ничего, кроме дружбы, нет, Мэри молчала.

— Он хочет добраться до самого истока золотоносного ручья, — продолжал Уильям. — Мне он не доверяет.

— Не доверяет вам? Ваш отец?!

— У него непростой нрав. В денежных делах он беспощаден.

Некоторое время они шли молча.

— Отец жаждет выяснить, где хранятся старинные бумаги. Они представляются ему чем-то вроде сказочного клада, припрятанного хитрым купцом в пещере.

— А вы принц с волшебной лампой, — сказала Мэри; отчего-то собственное сравнение понравилось ей самой. — И вам повинуется джинн.

— Вот-вот. А вокруг меня кучи золотых монет. И он ходит за мной следом, надеясь найти ту пещеру.

— Но как можно вам не доверять?

— А вы мне доверяете?

— Полностью. Стоит вам захотеть, и я прямо здесь во всеуслышание объявлю вас человеком в высшей степени благородным. Да я готова где угодно под присягой подтвердить правдивость любых ваших слов.

— Только голову на отсечение не давайте, — сказал Уильям, удивленный ее горячностью. — Не ровен час лишитесь ее.

На обочине молодая босоногая женщина играла на скрипке. Ее бледные губы шевелились в такт мелодии «Благословенного острова». Скрипачка пришла сюда, надеясь, что нередкие прохожие раскошелятся на мелкие монетки. Правая сторона лица у нее была обезображена какой-то опухолью или зобом. Мэри потрясенно глянула на изуродованную щеку, потом без колебаний вынула кошелек и положила его к босым ногам женщины. Когда она вернулась к Уильяму, по щекам ее струились слезы.

— Это из-за отсутствия любви, — обронила она. Они прошли чуть дальше, мимо руин, где некогда стояли ворота в храм тамплиеров. — Но что за дело этим древним камням до такой малости!

Она смотрела на развалины, и ей казалось, что они уходят в землю на тысячи футов.

Уильям и Мэри повернули обратно; молодая женщина все еще играла на скрипке. Проходя мимо, Мэри уцепилась за руку Уильяма, словно опасаясь возмездия. Они вошли в Памп-корт. Едва парочка скрылась из виду, скрипачка перестала играть и подобрала с земли кошелек Затем ловко содрала со щеки фальшивый зоб и сунула его в карман.

Глава восьмая

— Ага! Значит, тут требуются слезы, чтобы сыграть его как следует. Ну, если я возьмусь за эту роль, — готовь, публика, носовые платки! Я бурю подниму…[90] — В саду своего дома на Лейстолл-стрит Чарльз Лэм репетировал роль Основы. Вокруг собралась компания его друзей. Тому Коутсу досталась роль Миляги, а Бенджамин Мильтон взялся играть Пигву. Они уговорили двух товарищей по работе, Сигфрида Дринкуотера и Селвина Оньонза, сыграть Дудку и Рыло. А уж те улестили Альфреда Джауэтта, клерка акцизного отдела и приятеля Сигфрида, согласиться на роль Заморыша. В то воскресное утро друзья уселись репетировать в маленькой пагоде, которую мистер Лэм построил в саду десятью годами ранее. Пагода изрядно обветшала, краска потрескалась и начала осыпаться, металл покрылся ржавчиной; но все же там можно было укрыться от внезапного летнего дождика, орошавшего сад, и в сухости и уюте читать свои роли, следуя указаниям Мэри Лэм.

— Говори медленнее и нараспев, Основа, — советовала она брату. — Придай своим словам глубину.

— Но, сказать по правде, главное мое призвание — роли злодеев. Еркулеса я бы на редкость сыграл или вообще такую роль, чтобы землю грызть и все кругом в щепки разносить! Дальше идут стихи. Их тоже декламировать, Мэри?

— Конечно, дорогой.

Том Коутс тем временем перешептывался с Бенджамином Мильтоном. Когда Мэри назвала брата «дорогой», оба закатились беззвучным смехом. Бенджамин, прикрыв рот платком, корчился в конвульсиях. Чарльз не обращал внимания на веселье приятелей, но Мэри сердито глянула на них, а потом словно невзначай поинтересовалась:

— Что вас так развеселило, господа?

— Так мы же комедию репетируем! Или нет? — давясь смехом, едва выговорил Том.

— У тебя дивная Основа пониже спины, дорогой, — прошептал Бенджамин, из последних сил сдерживая хохот.

Сигфрид Дринкуотер с нетерпением ждал, когда настанет его черед:

— Прошу вас, может, перейдем к сцене с Дудкой? А не то я забуду свою роль. Я себя знаю.

— Там ролька-то — всего ничего, — заметил Альфред Джауэтт. — Полтора слова.

— Клянусь, Фред, даже полтора вылетят из головы.

Сигфрид Дринкуотер, порывистый юноша, постоянно уносился мыслями в славное прошлое своего рода. Он всем и каждому сообщал, что занимает седьмое место среди претендентов на престол острова Гернси; тот факт, что этого престола давно уже нет в природе, ничуть его не смущал. Окружающие не могли взять в толк, отчего он дружит с Альфредом Джауэттом: Альфред был малый расчетливый, пройдошистый и не чуждый корысти. Разделив свое годовое жалованье на количество рабочих часов, он не поленился вычислить, что зарабатывает в час пять пенсов и три фартинга. В столе у него лежала составленная им таблица, и всякий раз, когда ему удавалось часок побездельничать, он вносил эту сумму в свой доход. После работы они с Сигфридом частенько хаживали по захудалым театрикам. Сигфрид с неподдельным восторгом наблюдал за действием, происходящим на крохотной сцене, время от времени пуская слезу при несчастливом повороте событий; Альфред же тем временем невозмутимо разглядывал статисток и ведущих актрис.

— Не пойму, зачем нам ставить эту комедию, если работа идет под сплошное хихиканье, — заявила Мэри.

— А Барроу в своих проповедях, как известно, называл хихиканье упражнением для легких, — возразил Селвин Оньонз. — Еще его обозначают словом «хмыканье».

Том Коутс не выдержал и скорчился от смеха. Селвин славился своей готовностью разъяснять что угодно, к месту и не к месту, причем объяснения его почти всегда грешили против истины и в большом, и в малом. Фраза «Селвин говорит…» стала в Ост-Индской компании присловьем, означавшим, что далее последует полная чушь.

Они добрались до того места в пьесе, когда на призывные слова Питера Пигвы «Френсис Дудка, починщик раздувальных мехов!» на сцене впервые появляется Сигфрид в роли Дудки.

— Выходит, я починщик раздувальных мехов? Я-то думал, что имею отношение к дудкам. Судя по имени.

— Нет, Сигфрид, — отозвался Бенджамин Мильтон, на мгновение выходя из роли Пигвы. — Твое имя имеет отношение к голосу. Голос твой должен походить на пение дудочки.

— То есть?

— Звучать тоненько. Как свирель.

— А разве не звонко или мелодично?

— Об этом в пьесе ни слова. Дудки того времени известны своим тонким высоким звучанием. Голос у них был слабенький.

— Прошу покорно простить, но никто из рода Дринкуотеров никогда слабым не был. Спросите жителей Гернси.

— Просто возьмите чуточку повыше, мистер Дринкуотер.

— Что вы сказали, мисс Лэм?

— Постарайтесь говорить более высоким голосом. Пожалуйста, еще раз, мистер Мильтон.

— Френсис Дудка, починщик раздувальных мехов!

— Есть, Питер Пигва!

— Ты должен взять на себя роль Фисбы.

— А кто будет этот Фисба? Странствующий рыцарь?

— Нет, это дама, в которую влюблен Пирам.

— Нет, честью прошу, не заставляйте меня играть женщину. Не стану я изображать особу женского пола! — Сигфрид был возмущен до глубины души. — Чарльз, ты же меня уверял, что я буду играть роль добропорядочного мастерового.

— Так оно и есть.

— Я женское платье не надену.

Селвин Оньонз опять вмешался в разговор:

— Тебе достаточно надеть халат или передник.

— Что, прости? Я не ослышался? Передник?! Да никто из рода Дринкуотеров знать не знает такого слова.

Бенджамин Мильтон и Том Коутс с нескрываемым удовольствием слушали этот разговор. Бенджамин достал из кармана фляжку с портером и украдкой отпил из горлышка. Затем передал фляжку Тому; тот отвернулся и тоже сделал глоток. Альфред Джауэтт наклонился к ним и шутливо укорил:

— Ай-ай-ай, в воскресное-то утро! — И, указывая на дом Лэмов, спросил: — Они в церковь ушли?

— Не думаю, — ответил Том. — Впрочем, миссис Лэм очень набожна. Так, во всяком случае, мне говорили.

— Я слыхал, что у папули чердак того.

— Что-что?

— Чердак, говорю, не в порядке, — он указал на голову. — Это у них семейное.

Тем временем Мэри Лэм повторила Сигфриду слова его роли:

— Нет, честью прошу, не заставляйте меня играть женщину: у меня борода пробивается. Видите, по пьесе вы мужчина, мистер Дринкуотер. Вне всяких сомнений.

— А зрители это поймут?

— Ну конечно. Мы наденем на вас цилиндр. Тут уж никто не заподозрит в вас особу женского пола.


В воображении Мэри рисовались замечательные картины их будущего спектакля. Когда Чарльз попросил ее помочь его товарищам справиться с ролями и порепетировать с ними текст, она пришла в восторг. Уже которую неделю она ощущала необыкновенный прилив энергии, неудержимое возбуждение, которое хотелось на что-то излить. Поэтому она с большой охотой взялась за постановку этого коротенького забавного отрывка из комедии «Сон в летнюю ночь», в котором действует трудовой люд. Она помогла Чарльзу свести воедино разрозненные эпизоды и ради связности пьески даже сама сочинила кое-какие диалоги и мизансцены. Однако Уильяму Айрленду она и словом не обмолвилась об этой затее, полагая, что он был бы уязвлен — ведь его самого к участию не допустили. Кроме того, ей думалось, что он сделал бы совершенно неверные выводы из сложившейся запутанной ситуации, в которой было замешано столько разных людей. Шекспир — вот кто великолепно умел распутывать подобные коллизии. Уильям Айрленд счел бы, что его отвергли только потому, что он всего лишь лавочник. А при его литературных амбициях обида казалась бы еще горше: он-де выскочка, которому не место среди людей благородного происхождения. Дело же было вовсе не в его ремесле.

— Не пригласить ли нам мистера Айрленда сыграть в нашем спектакле? — предложил однажды Чарльз.

— Уильяма? Нет-нет, — поспешно ответила Мэри. — Он слишком… — Она замялась: первым на ум пришло слово «обидчив». — Слишком серьезен.

— Понимаю. Ты хочешь сказать, что он вряд ли по достоинству оценит нашу скромную забаву.

— Шекспир для него — святыня.

— Однако Айрленд скоро убедился бы, что намерения у нас самые добрые.

— Конечно. Но Уильям столько времени и внимания уделяет документам…

— …что не замечает развлекательной грани в творчестве Барда.

— Не теперь. Пока еще рано. Предоставь забавляться своим друзьям.

Чарльз Лэм уже заподозрил, что сестра относится к Уильяму Айрленду с особым чувством, в чем она не готова сознаться даже себе самой. Ее трепетная озабоченность его переживаниями (как она их себе представляла) говорила о неподдельной увлеченности Уильямом. Чарльзу неожиданно представился образ загнанного оленя; но был ли то Уильям или Мэри, он не знал.

* * *

— А у вас роль льва переписана? — читал Том Коутс слова Миляги. — Вы мне теперь же ее дадите, а то у меня память очень туга на ученье.

— И это тоже верно.[91]

— Прошу вас, мистер Джауэтт, не перебивайте. Теперь вступаете вы, мистер Мильтон.

— Тут и учить-то нечего, и так сыграешь: тебе придется только рычать.

— Мистер Мильтон, не могли бы вы придать своей речи простонародный оттенок? — попросила Мэри, не отрывая глаз от текста. — Чуточку вульгарнее, хорошо?

— Мне это очень нелегко сделать, мисс Лэм.

— Пожалуйста, постарайтесь. Миляга все-таки плотник, а не клерк.

Чарльз с удивлением наблюдал за сестрой: с каким вниманием и как увлеченно она руководит постановкой. Беда в том только, что она все доводит до крайности. В последнее время она сама не своя: нервничает, позволяет себе резкости, особенно с матерью.

* * *

За три дня до репетиции в пагоде миссис Лэм выбранила старуху Тиззи, подавшую к чаю подгорелые тосты:

— Что с тобой? Мистер Лэм терпеть не может корок.

Мэри, собиравшаяся насыпать себе в кофе сахару, швырнула полную ложечку на стол.

— Здесь все-таки не исправительное заведение, мама. Мы тебе не арестанты.

Мистер Лэм бросил на нее взгляд, полный нежности и восхищения.

— От лестничной площадки налево, — прошептал он. — Последняя дверь.

Миссис Лэм, онемев, изумленно смотрела на дочь. Мэри встала и вышла из комнаты. Чарльз с глубокомысленным видом намазывал хлебец маслом.

— Не пойму, что творится с девочкой, — проронила наконец миссис Лэм. — Никогда не знаешь, чего от нее ждать. А вы что скажете, мистер Лэм?

— К северо-северо-востоку,[92] — пробурчал тот, к явному удовлетворению жены.

Чарльз все больше склонялся к мысли, что причина столь странного поведения Мэри кроется в ее дружбе с Уильямом Айрлендом; юноша лишил ее душевного покоя. Чарльз его в этом не сильно винил; сколько он мог судить, до сих пор Уильям вел себя в высшей степени достойно. Но ведь Мэри никогда еще не входила в доверительные отношения с человеком, совершенно, в сущности, посторонним. Все просто, но в то же время очень серьезно.

* * *

— Делов-то: рычи себе да рычи, — произнес Бенджамин Мильтон с сильным акцентом лондонского простонародья.

— Прекрасно, мистер Мильтон! Но вам не кажется, что провинциальный выговор подошел бы больше?

— Может, деревенский, мисс Лэм? Не подскажете какой-нибудь образчик?

— Доводилось ли вам слушать лекции профессора Порсона[93] об античном искусстве?

— Разумеется. В зале масонской ложи.

— Сумеете воспроизвести его манеру?

В саду появилась Тиззи и объявила, что пришел «тот молодой человек» и спрашивает мисс Мэри.

— Тот молодой человек? — игриво повторил Бенджамин.

Чарльз так глянул на него, что Мильтон осекся, а Мэри, заметно смутившись, под легким летним дождиком последовала за Тиззи.

* * *

Входя в дом, Мэри хотела было посмотреться в зеркало, но удержалась.

— Надеюсь, Тиззи, ты не оставила его ждать на крыльце?

— А где же еще было его оставить? В гостиной сидит ваша матушка, а прихожая заставлена сапогами.

Мэри поспешила открыть дверь, за которой со шляпой в руках стоял Уильям.

— Приношу свои извинения, мистер Айрленд. Простите, что я…

— Я очень тороплюсь, Мэри. В среду утром собираюсь отправиться в Сатерк. — Он запнулся. — Вы, если помните, выражали желание поехать со мной.

— Конечно же помню. Я была бы вам очень благодарна. — Эта фраза прозвучала несколько фальшиво, и Мэри на миг отвела глаза. — Просто счастлива. Стало быть, в среду утром? — Уильям кивнул. — Я помечу себе в календаре. Не зайдете ли в дом?

Общение часто происходит молча, помимо слов. Уильям понял: ей не хочется, чтобы он остался. К тому же он заметил, что из-за шторы, словно стражник, готовый отразить нападение на замок, выглядывает миссис Лэм.

— Спасибо за приглашение, но вынужден отказаться: времени нет. — Он протянул руку, Мэри слабо сжала ее. — Я за вами зайду. Около девяти утра.

Так и не надев шляпы, он повернулся и двинулся прочь, а она смотрела ему вслед, пока он шагал по Лейстолл-стрит в сторону колонки, вокруг которой толпились женщины.

Мэри, вздохнув, вернулась в дом и услышала, как миссис Лэм суетливо семенит назад к камину. Заговаривать с матерью совершенно не хотелось, но та до боли знакомым жалобным голоском сама окликнула дочь:

— Можно тебя на минутку, Мэри?

— Да, мама, что тебе?

— Этот молодой человек…

— Мистер Айрленд.

— Вот-вот, именно. Этот молодой человек определенно протоптал тропинку к нашему дому. Является беспрестанно.

— И что с того?

— Ничего. Я только поделилась своим наблюдением. — Мэри молчала. — Ты считаешь приличным играть пьесу в воскресенье, Мэри?

— Мы не играем. Просто читаем вслух кое-какие строки.

— Твой отец от этого возбуждается. Взгляни-ка на него.

Мистер Лэм лежал на диване и бдительно следил за летающей по гостиной мухой. После выходки дочери во время чаепития миссис Лэм стала держаться с нею заметно осторожнее. Теперь она позволяла себе лишь бросать в пространство отвлеченные ремарки и «наблюдения» или же намекала на невнимание к чувствам мистера Лэма.

— Твой отец всегда свято соблюдал Седьмой день.

— Тогда почему сегодня вы не в церкви?

— У мистера Лэма болят ноги. Возможно, к вечерней службе ему станет легче.

Мэри уже не слушала мать. Голова вдруг стала странно легкой, перед глазами все поплыло, и Мэри ухватилась за ручку кресла. Казалось, кто-то просверлил дыру в ее черепе и наполнил его теплым воздухом.

— Сам-то он никогда не пожалуется, но я заметила, что он припадает на одну ногу, как заезженный конь. Верно, мистер Лэм?

Мэри смутно слышала какие-то звуки; она раздраженно провела рукой по лицу.

— Но он не ропщет… Что с тобой, Мэри?

Мэри опустилась на ковер и прислонилась головой к креслу.

Отец смотрел на нее с восторженной улыбкой:

— Господь прибирает.

— Ты что-то уронила? — спросила миссис Лэм.

— Да, — Мэри уже начала приходить в себя. Она невидящими глазами уставилась на ковер. — Сейчас-сейчас, — бормотала она. — Булавку.

— Жаль, что я уже не могу нагнуться так, как в молодости. А вот и наш сынок, как черт из табакерки. Чарльз, помоги-ка сестре. Она обронила булавку.

Чарльза удивило, что его встретили сравнением с чертом.

— Куда ж ты ее положила, милая?

Мэри отрицательно качнула головой:

— Никуда. — Она уцепилась за руку брата, и он помог ей подняться на ноги. — Я ошиблась. Все в полном порядке.

— Только что приходил мистер Айрленд, — многозначительно, как ей самой казалось, произнесла миссис Лэм.

— Да? Отчего ж он не остался?

— Мэри разговаривала с ним на крыльце.

— У него дела, мама, — объяснила Мэри, все еще опираясь на руку брата.

— Он, видимо, человек очень занятой, — заметил Чарльз.

* * *

На самом деле Чарльз начал испытывать зависть к Уильяму. За месяц редактор «Вестминстер уордз» опубликовал в журнале целых два эссе Айрленда: «Юмор в „Короле Лире“» и «Игра слову Шекспира». Кроме того, ему же было предложено написать серию очерков на тему: «Шекспировские персонажи». Между тем эссе самого Чарльза о трубочистах все еще ждало публикации; правда, Мэтью Ло попросил его написать вторую часть — о столичных нищих, только не об убогих или растленных, а о самых колоритных и чудаковатых. Чарльзу, однако, пока что довелось встретить всего двух-трех таких персонажей: карлика, что просит подаяния на углу Грейз-Инн-лейн и Теобальд-роуд, — время от времени этот уродец принимается шнырять между лошадьми, стараясь их испугать; а еще лысую женщину, что кувыркается на голой земле у собора Сент-Джайлз, чтобы получить хотя бы полпенса. Впрочем, Чарльз не был уверен, что эти два представителя низов способны подвигнуть его на глубокие размышления о жизни лондонских босяков.

И вообще, может ли он считать себя литератором? Профессиональным писателем его уж никак не назовешь, хотя бы потому, что он ежедневно трудится в Ост-Индской компании. И у него нет никакой идеи, пусть самой нереальной, которая могла бы помочь ему достойно сносить все трудности и разочарования литературной карьеры. Совсем иначе обстоят дела у Уильяма Айрленда. Наткнувшись на документы, связанные с Шекспиром, он обрел замечательную тему для творчества. Возможно, Айрленд даже накропает книгу.

* * *

— Ты хотел бы продолжить? — спросила Мэри брата.

— Прости, ты о чем, милая?

— О наших чтениях в саду. Или мы на сегодня покончили с репетициями?

— Пожалуй, да, — сказал Чарльз, подчиняясь невысказанному желанию сестры. Судя по всему, ей хотелось остаться одной.

— Как-нибудь вечерком мы соберемся снова. Да хоть на этой неделе. — Она сняла руку с плеча брата и направилась к двери. — Попроси их подготовить следующую сцену.

* * *

Утром в среду Мэри Лэм и Уильям Айрленд вместе спускались по сходням пристани Брайдуэлл-уорф к Темзе. Ночью шел дождь, а деревянные ступени были и так отполированы до блеска бесчисленными ногами. Поддерживая Мэри под руку, Уильям свел ее вниз до самой кромки воды.

— Боюсь, не очень-то изящно я иду, — извиняясь за свою медлительность, сказала Мэри.

— Не вижу ничего неизящного, Мэри. Законы грации зависят от обстоятельств.

— Какие же необыкновенные вещи вы говорите.

— Да? — он посмотрел на нее с неподдельным любопытством и вдруг воскликнул: — Ага! Вон они.

У причала стояли три или четыре перевозчика, рядом качались на волнах лодки. Когда Уильям попросил переправить их через Темзу, им дружно указали на некоего Гиггза, который вроде бы прибыл к пристани первым; Гиггзу, впрочем, явно не хотелось прерывать дружескую беседу. На его вязаной шапке красовалась позолоченная эмблема его ремесла; он привычным жестом потер ее рукавом и буркнул:

— Это вам встанет в шестипенсовик.

— Я думал, трех пенсов хватит.

— Так дождь же прошел. Для лодки это плохо.

— Можно было Темзу по мосту перейти, — вполголоса сказал Уильям, когда они с Мэри направились к месту швартовки.

— По мосту? Это совсем неинтересно, Уильям! А на веслах так весело и необычно. Настоящая жизнь!

Они не без труда спустились в утлую лодчонку; опираясь на руку Уильяма, Мэри добралась до деревянного сиденья на корме. Гиггз отвязал канат и, крикнув как положено: «Ну, пошла!», оттолкнул суденышко от причала.

— До Парижской лестницы довезешь? — крикнул ему Уильям.

— Туда и правлю.

Мэри еще ни разу в жизни не плавала по Темзе на лодке и в непривычной обстановке совершенно потерялась.

— Я кажусь себе такой маленькой средь этого водного простора.

— Дело не в просторе, — отозвался Уильям. — Дело в прошлом реки.

На воде ветер дул сильнее, чем на суше.

— Но здесь, Уильям, даже воздух совсем другой — свежий, бодрящий. Прошлое тут ни при чем.

— Бард, когда жил в Шордиче, точно так же перебирался через реку в «Глобус». И в такой же точно лодке: они какими были, такими и остались.

Навстречу, разрезая носом бурливые воды Темзы, шел вниз по течению груженный золой шлюп. Лодку стало швырять на волнах, но Мэри нравилось и это.

— Морем пахнет, — сказала она. — Вот бы и нам развернуться да поплыть к морю!

Гиггз не слышал слов Мэри, но, глядя на ее возбужденное, восторженное лицо, запел песенку рыбаков и лодочников, знакомую ему с детства:

Моя милка родом из жаркой страны,
С берега южных морей-эй!
Там гуляла она с ухажерами
Сам-друг, сам-два, сам-третей!

А потом затянул припев про спускаемый парус, с непристойным обыгрыванием слов «мачта», «прореха» и «дырка». Пенять за это охальнику Уильям не решился, он лишь растерянно смотрел на лодочника. Зато Мэри едва сдерживала смех; она откровенно наслаждалась происходящим; река приятно холодила ее опущенную в воду руку.

— Вот вам и Париж! — крикнул Гиггз.

Лодка еще не коснулась берега, но оттуда уже тянуло крепким запахом рыболовных снастей, гниющего дерева и дегтя, которым смолят лодки. Мэри смотрела во все глаза. Чем ближе они подплывали к южному берегу Темзы, тем виднее становилось, как текущая на реке, в прибрежных сарайчиках и под лодочными навесами жизнь выплескивается в узкие улочки города. Лодка подплыла к причалу Парижской лестницы, и Гиггз, ни к кому не обращаясь, крикнул: «Эй-эй-эй!» Затем, набросив канат на железную тумбу, подтянул суденышко к маленькому деревянному настилу. Мэри с готовностью ступила на него. Пока Уильям выдавал лодочнику шестипенсовик, Мэри уже зашла в ближний переулок, где по булыжной мостовой струился грязный поток.

— Вон там была яма, в которой держали медведей, — сообщил подошедший Уильям. — Зрителям в «Глобусе» прекрасно был слышен их рев. Его называли «медвежьим песнопением».

— Здесь и теперь очень шумно.

— Прибрежные жители славятся горластостью. Она у них в крови.

— Мне кажется, в жилах у них не кровь, а речная вода.

— Вполне возможно.

Они направились к переулку Стар-Шу-элли; Уильям чувствовал, что настроение у Мэри приподнятое.

— Нет, не одна только вода, — сказала она. — Я слышу запах сушеного хмеля.

Юго-восточный ветер доносил с пивоварни «Анкор» пьянящий аромат.

— В южных предместьях Лондона, Мэри, чем только не пахнет. Недаром ведь с незапамятных времен сюда ходили и ездили за удовольствиями. А есть ли большее удовольствие, чем кружка пива?

— Боюсь, Чарльз охотно с вами согласился бы.

— Боитесь? Бояться тут нечего.

Мэри вдруг почувствовала, что Уильям с трудом сдерживает возбуждение.

— Я должен вам кое-что сказать, — не выдержал он.

— Что же?

— Только никому пока не говорите. — На миг он смолк в нерешительности. — Я откопал… отыскал новую пьесу. Ее считали потерянной навсегда, а она, однако ж, нашлась.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что вы такое сказали…

— Среди прочих документов я обнаружил пьесу Шекспира. Всю. Целиком.

Они пересекли Стар-Шу-элли; у дома с красными ставнями стояли, привалившись к дверным косякам, две женщины. Уильям даже бровью не повел, но Мэри обернулась и посмотрела на них с изумлением.

— Пьеса называется «Вортигерн», — продолжал он.

— Был вроде бы такой король…

— Да, в древности правил Британией. Но неужели вы не понимаете главного, Мэри? Это новая пьеса Шекспира. Первая за двести лет. Событие величайшего значения. Просто невероятное.

Мэри вдруг застыла на мостовой.

— Да я еще не в силах это осознать. Оценить по достоинству. Уж простите великодушно.

— Она ничем не уступает «Лиру» или «Макбету». — Уильям остановился рядом. — Так мне, во всяком случае, кажется. Пойдемте. А то на нас уже обращают внимание.

К ним, протягивая ладошки, направлялось несколько босоногих, одетых в лохмотья ребятишек.

Мэри с Уильямом повернули к Джордж-Террас — коротенькому ряду почти разваливающихся домов. Некоторые окна были забиты досками, весь переулок пропах нечистотами.

— Я хотел бы показать ее вам, вам — первой, Мэри. Прежде всех прочих. Даже отец о ней не знает.

— Мне было бы страшно прикоснуться к ней, Уильям, а вдруг…

— …вдруг она в ваших руках рассыплется в прах? Не тревожьтесь. Я ее собственноручно переписал.

— Прочту непременно. Но вы ведь не станете ее долго скрывать?

— Конечно же нет. Ее должен прочесть весь мир. И ее непременно надо поставить в театре. — Уильям посмотрел на реку. — Мой отец знаком с мистером Шериданом; я возлагаю надежды на театр «Друри-Лейн».

— Прежде вы мистера Шеридана никогда не упоминали.

— Разве? — Он засмеялся. — Я полагал, мой отец рассказывал вам о нем во всех подробностях. Это его конек Вот мы и пришли. — Миновав ряд развалюх, они остановились. — Если мистер Малоун не ошибся в расчетах, именно здесь находился самый первый «Глобус». Он имел форму многоугольника. А тут была сцена.

Уильям подошел к деревянному навесу, под которым кучей громоздились белые мешки — то ли с мукой, то ли с сахаром. Праздно стоявший возле навеса парень с глиняной трубкой в зубах буркнул:

— Чего надо?

— Ничего. Любуюсь пейзажем.

Парень вынул трубку изо рта и с подозрением оглядел незнакомца.

— Стоит мне свистнуть, и сюда явится мой папаша.

— В том нет никакой надобности. Ни малейшей. — Уильям вернулся к Мэри. — Здесь был двор, яма, в которой стояли зрители. Вы ведь знаете происхождение слова «партер». «На земле». Стало быть, тут, на земле, они и стояли — ниже актеров.

— Ну, это уж вы сочиняете.

— Ничуть. Так оно и было. А вокруг поднимались вверх ярусы. Публика грызла орехи, пила пиво, ела жаренных на вертеле дроздов. Перед началом спектакля трижды трубили трубы, затем, весь в черном, появлялся актер, читавший пролог. Он стоял бы вон там, — Уильям указал на парня с трубкой. — И я, разумеется, тоже. А может быть, мы с ним вместе смотрели бы «Вортигерна». Все здесь так и дышит неподвластным уму колдовским очарованием, — продолжал он; глаза его сверкали. — Объяснить магию этого места невозможно. «Глобус», Мэри, по-прежнему здесь. Неужто не видите? Он все еще заполняет собой это пространство.

Мэри окинула взглядом обширный пустырь; на нем виднелись две-три коптильни для рыбы да остатки свалки, которую давно покинули тряпичники и прочие любители копаться в мусоре в надежде чем-нибудь поживиться.

— Боюсь, южный берег уже утратил свою прелесть, — сказала она. — Мне явно не хватает вашего воображения, Уильям.

— Может, он и не столь очарователен…

— Но бесконечно интересен, — быстро закончила она.

— Не менее, чем сама жизнь. Вы ведь это хотели сказать, правда, Мэри?

— Только, боюсь, не так возвышенно. Но мне нравится здешний мусор. Здешний запах. Тут ничего не делается лишь ради приличий.

Уильям бросил на нее быстрый взгляд.

— Ну что, пойдемте обратно к реке? Мне кажется, вы утомились.

— Разве больше нечего осматривать?

— Всегда есть что осматривать. Это же Лондон.

Они не спеша двинулись по прибрежным улочкам на восток, к Бермондси. Когда прошли мимо родильного дома и заводика по производству уксуса, Уильям обронил, что дальше идти небезопасно, и у моста они повернули обратно; теперь, правда, шли другим путем, по бесчисленным кривым переулкам, выросшим на топях Сатерка. Внезапно Уильям остановился как вкопанный.

— Только представьте, Мэри. Новая пьеса Шекспира! Она все изменит.

— И вас тоже?

— Нет, меня — нет. Я уже погиб безвозвратно.

Впереди лежал открытый пустырь, изрытый канавами и ямами. Путники остановились. Мэри обернулась к Темзе.

— Что это там, вдалеке?

— Водяное колесо. Гонит речную воду в узкие деревянные трубы. Вортигерн — потрясающий человек, Мэри. Чтобы завладеть троном, он не останавливается перед предательством и душегубством. Убивает родную мать.

— Прескверный, видно, был субъект.

— Брата родного тоже убил.

— Напоминает Макбета?

— По сути, да. Но Макбет хотя бы родных не лишал жизни. Позвольте я вам процитирую кусочек из пьесы?

— Можно мне на минутку опереться на вашу руку?

— Конечно. Вам дурно?

— Очень устала за день. Вы прочтете наизусть?

Они двинулись дальше. Уильям одной рукой поддерживал Мэри, а другой жестикулировал, подкрепляя декламацию:

О, если бы язык железный мой
Смягчиться мог! Воспел бы я любовь.
Но не тому учен был. Если ж ты
Свой нежный слух склонишь к иным напевам —
Суровым, грубым, но зато правдивым, —
День напролет рассказывать я стану
Об изнурительных осадах, битвах,
Жестокий Марс в которых упился
Настолько кровью, что вскричал: «Довольно!»

— Поразительно… — проронила Мэри. Она испытывала необъяснимую подавленность.

— Настоящий шекспировский стих.

Они подошли к домишкам, лепившимся возле Парижской лестницы. Послышались резкие женские голоса: казалось, это ожесточенно спорят о чем-то мать и дочь. Затем раздался визг, звуки ударов. Не чуя под собой ног, Мэри бросилась к реке, Уильям побежал за нею.

— Сожалею, что вам пришлось это услышать. Такие свары здесь не редкость.

Он заметил, что Мэри дрожит всем телом. Вдруг она пошатнулась, словно накренилась набок. И в тот же миг соскользнула, вернее, повалилась с берега в реку и сразу ушла под воду. Ее пышное платье вздулось алым пузырем, точно раскрывшийся цветок. Уильям немедля прыгнул следом. Уже начался отлив, и возле Сатерка глубина была небольшая, без предательских течений и водоворотов. Мэри погрузилась под воду фута на три-четыре, потом стала барахтаться и выплыла на поверхность. Уильяму удалось обхватить ее руками и подтащить к деревянному настилу. Ощутив под ногами дно, он толкнул ее к берегу. Голова ее виднелась над водой. Два лодочника и торговка рыбой уже тянули к ним руки и быстро вытащили обоих на сушу. Мэри и Уильям с трудом приходили в себя; Мэри успела нахлебаться речной воды, и теперь ее рвало на прибрежную тину и гальку, а торговка рыбой, стоя сзади, хлопала спасенную по спине:

— Давай, барышня, не конфузься, пущай все выльется. Вот так. От речной водицы ведь добра не жди.

Уильям стоял выпрямившись, хотя, к собственному удивлению, испытывал сильную слабость. Он ухватился за причальный столб и вперил взгляд в лодочников, \ но видел их очень смутно: перед глазами, затмевая все вокруг, по-прежнему вздымалось алое платье, похожее на цветок Цветок смерти, вдруг подумалось ему.

Торговка повела Мэри в хибару, в которой хранились рыболовные снасти; Уильям двинулся следом. Старуха разожгла угли в жаровне, и лачуга наполнилась дымом, но Мэри даже не заметила дыма и не закашлялась. Она сидела, опустив голову, не поднимая глаз от пола.

— Наверно, вы поскользнулись на мокрой ступеньке, — тихо проговорил Уильям. — Они очень ненадежны.

— Простите меня.

— Не за что вам просить прощения. Это могло случиться с кем угодно. И со мной тоже.

— Нет. Я сама виновата. Надо было остановиться.

Уильям не понимал, о чем она толкует.

— Тонкое полотно в момент сохнет, — сказала торговка, пытаясь утешить Мэри. — Хлопчатка — дело иное, ее поди высуши.

Видя, что Мэри дрожит, старуха сняла с себя шаль и набросила ей на плечи:

— Ты в реке не так уж и долго была, чтоб насквозь-то промокнуть. Не то что утопленники.

Усевшись против Уильяма на деревянный ящик, она принялась рассказывать ему о самоубийцах, прыгавших с моста близ Блэкфрайарза; в штормовую погоду течение речки Флит, что взята в трубу на другом берегу Темзы, прибивает тела несчастных к причалам у Парижской лестницы.

— Самое страшное у них, сэр, это глаза.

— В воде они открываются, — вставила Мэри. — А тело разбухает, как губка.

— Известное дело, мисс.

Уильям повесил сюртук у жаровни, сушиться, и, оставшись в мокрой рубашке, сильно дрожал.

— Как только они на такое решаются?

— От беспросветной нужды, — ответила торговка.

— Вы, Уильям, наверно, считаете их сумасшедшими, — сказала Мэри. — Но общепринятые мерки к ним неприменимы.

— Да они обычные люди, ей-богу. — Торговка наклонилась и пощупала подол платья Мэри. — Просто им выпала такая доля злосчастная. И то сказать, кого она в нашем грешном мире минует? Не просыхает, мисс, жару маловато. Езжайте-ка вы назад подобру-поздорову. Гарри Сандерсон вас переправит.

Мэри встала и протянула ей шаль.

— Вы же видите, со мной все хорошо. Никаких признаков лихорадки.

— Про лихорадку и не поминайте, мисс. Скольких уж она тут скосила.

— Поедем на лодке, Уильям?

Они вышли на берег, и торговка кликнула Гарри.

Когда лодка пристала у Брайдуэлл-уорф, Мэри заговорила быстро и взволнованно:

— Не доводилось ли вам читать романы Фанни Бёрни,[94] Уильям? Навряд ли. Для вас это, пожалуй, вульгарная писанина. И вдобавок чисто женская. Я вообще удивляюсь, как это вы нас, женщин, еще терпите.

— Стыдно признаться, но я не читал ее сочинений, — сказал Уильям, удивляясь про себя, с чего Мэри вдруг завела речь на эту тему. — Все расхваливают «Сесилию».

— Нет-нет. Прочтите лучше «Эвелину». Героиню никто не понимает. Не видит, что она за человек. Разве могла такая девушка смириться с тем, что творится вокруг?

— Обязательно поищу эту книгу, — растерянно пробормотал Уильям.

— Не надо, я дам вам свою! Чарльз называет ее белибердой, но велика ли важность, что он там говорит? — Она посмотрела вдаль, в сторону Ламбета.[95] — Как беспорядочно снуют по реке эти лодочки! Видите, носятся прямо перед носом друг у друга. Сколько в мире суеты! И постигнуть все это невозможно, правда?

* * *

Уильям нанял фаэтон и привез Мэри на Лейстолл-стрит. От холода и усталости ее била дрожь. Дверь открыла Тиззи; увидев Мэри, она испуганно отшатнулась:

— Господи помилуй, мисс, что с вами стряслось?

— Не падай в обморок, Тиззи. Со мной все в порядке.

— Она поскользнулась и упала в воду, — сказал Уильям. — Надо немедленно снять с нее мокрую одежду и уложить в постель. И дайте ей бульону.

В прихожей появилась миссис Лэм в домашнем чепце на голове. При виде дочери она молча поднесла ладонь ко рту.

— Успокойся, мама. Я цела и невредима.

— Это случилось в пруду?

— Нет, мама, в реке.

Мэри сделала несколько шагов, пошатнулась и рухнула на стойку для шляп.

Суетясь и мешая друг другу, Тиззи и миссис Лэм потащили Мэри наверх, в спальню. Там они раздели ее и уложили в постель. Уильям остался внизу; на душе у него было неспокойно. С лестницы бегом спустилась Тиззи и, даже не взглянув на него, выскочила на улицу. Заслышав шум и суету, из гостиной крадучись вышел мистер Лэм и приблизился к Уильяму.

— Как соломинка перед ветром,[96] да?

— Мэри немного нездоровится, сэр.

— Вот именно.

На верхней площадке лестницы появилась миссис Лэм.

— Тиззи пошла за доктором. А мне надо поговорить с вами, мистер Айрленд. Будьте так добры, вскипятите чайник.

— Конечно.

Уильям направился в гостиную. Даже в эти летние дни в камине над горящими углями стояла металлическая подставка, на которой можно было нагреть воды. Уильям поставил чайник и стал ждать, пока он закипит; в гостиную торопливо вошла миссис Лэм.

— Пожалуй, нужно добавить горячего джину с мятой. Не то, чего доброго, лихорадка начнется. Как же это произошло, мистер Айрленд?

— Мэри поскользнулась и упала. Мы были на берегу Темзы.

— Что вы делали возле реки?

— Осматривали Сатерк.

— Осматривали Сатерк?! — изумленно повторила она, будто речь шла о деревушке, затерянной в русских степях.

— Искали места, связанные с Шекспиром.

— Шекспир в конце концов сведет ее в могилу, мистер Айрленд. Не следует разжигать в ней этот интерес. Мистер Лэм, вы должны сказать свое веское слово — чтобы в нашем доме даже духу его книг не было.

— Ей просто не повезло, чистая случайность…

— Повезло — не повезло… Этого просто не должно было быть. Куда же я убрала мятное масло?

Приготовив душистый бодрящий напиток, она с величественным видом понесла объемистую глиняную чашу наверх. Уильям обернулся; мистер Лэм прямо из бутылки потягивал мятное масло.

— Горячее, — пробормотал он. — Горячий лед.[97]

Глава девятая

После своего купания в Темзе Мэри пролежала в лихорадке две недели. Она металась в жару, дрожала в ознобе, то и дело просила пить или открыть окна, ей хотелось глотнуть прохладного воздуха. Она исходила потом, и Тиззи, глядя на нее, восклицала (к большому неудовольствию миссис Лэм): она-де и не представляла, что в человеке может скопиться столько сала. Во сне Мэри бормотала какие-то странные слова и фразы. В конце концов она все же поправилась.

Во время ее болезни Уильям Айрленд заходил к Лэмам, но ему сказали, что тревожить мисс Лэм нельзя; доктор прописал ей сон и полный покой. Однако в конце второй недели Уильяму разрешили поговорить с Мэри. Закутанная в шаль, она сидела в гостиной у окна.

— Надеюсь, вам уже лучше? — спросил он.

— Это была сущая ерунда. Самая обычная простуда. Впрочем, согласитесь, я вряд ли могла ее избежать.

— Я вам кое-что принес.

— Пьесу? — Он кивнул. — А я уже почти решила, что все это мне приснилось. Правда же, Уильям, то был очень странный, необычный день. Сейчас он кажется далеким, нереальным…

— Однако вот она, пьеса. — Он протянул ей пачку листов в темно-бордовом переплете. — Вполне реальная.

Мэри опустила пьесу на колени и отвела глаза.

— Я боюсь до нее дотрагиваться. Это же нечто святое… — Уильям улыбнулся и промолчал. — Она поможет мне вернуться к жизни.

— Мистер Малоун подтвердил ее подлинность. А мой отец уже начал переговоры с театром «Друри-Лейн».

— Так ее поставят?

— Лелею надежду.

— Знаете, Уильям, почему-то я предпочла бы, чтобы она осталась тайной для всех.

— Нашей тайной? О нет. Это не могло бы…

В гостиную вошла миссис Лэм.

— Ты должна отдыхать, Мэри. Тебе нельзя волноваться.

— Я не волнуюсь, мама. — Мэри перевела глаза на Уильяма. — Я просто в восторге.

— Как бы то ни было, на сегодня довольно. Всего наилучшего, мистер Айрленд.

* * *

Мэри полдня читала пьесу, полную высоких слов и благородных чувств. Волшебная ритмика стиха, в котором удивительным образом сливались воедино звук и смысл, действовала завораживающе. Это была пьеса о зависти и о бешеной, исступленной жестокости, взывавшей к древнему британскому богу мщения, тому, что «обгоняет ветер в поле ржи!», тому, «в чьей власти сделать алой синь морей». Мэри решила, что это одна из ранних пьес Шекспира. Она нашла в ней сходство с «Титом Андроником» и первой частью «Генриха Шестого». Перечитав драгоценную находку, она подивилась изобретательности молодого Шекспира. Кому еще пришло бы на ум создать образ ласточки, которая взмывает над полем брани, спасаясь от «бушевавшей в хлебных нивах сечи»? Ее переполняла благодарность судьбе за то, что она получила возможность все это прочитать. Отдельные несовершенства стиля или неясные выражения она с готовностью оставляла без внимания. Ведь она была одной из очень немногих, кому за прошедшие двести лет выпало счастье прочесть эту драму.

Тем же вечером, без каких-либо объяснений, Мэри передала пьесу Чарльзу. Она решила не рассказывать ему историю этой находки, надеясь, что он сам узнает руку автора. После ужина Чарльз унес пьесу к себе в комнату и больше уже не выходил. Прежде чем лечь спать, Мэри тихонько постучала к нему в дверь.

— Открыто, милая, — послышался голос Чарльза. Он сидел за столом и писал письмо. — Ты за нею? — Он указал на лежащую на кровати пьесу.

— Прочитал до конца?

— Конечно. К счастью, она не слишком длинна.

— И какое у тебя впечатление?

— А сочинитель-то кто? Там ведь только название.

— Не догадываешься?

— В таких делах я предпочитаю воздерживаться от догадок. Очень похоже на Кида,[98] но автор вполне может оказаться кем-нибудь из «университетских умов».[99] Пьеса, правда, не на латыни.

— А больше никто в голову не приходит?

— На такой вопрос можно отвечать долго.

— Это Шекспир.

— Нет.

— Уверяю тебя, Чарльз.

— Из того, что мне доводилось читать, она меньше всего напоминает Шекспира.

— Как ты можешь такое говорить? А для меня это очевидно.

— По каким приметам?

— Да хотя бы исполненный величия слог.

— Величие может быть поддельным.

— Построение фраз. Ритм. Выразительность. Вообще всё.

Мэри заметно разволновалась. Чарльз попытался ее успокоить:

— Это же всего лишь пьеса, Мэри.

— Всего лишь?! Это жизнь духа! — Она запнулась, пытаясь совладать с волнением. — Ты помнишь слова Вортигерна, обращенные к жене: Песок в часах уже не остановишь, пока в одном из нас не станет сердце. Разве не прекрасно сказано?

— Прекрасно, не спорю. — Чарльз поднялся из-за стола и обнял сестру. — Мэри, дорогая, так это очередная находка мистера Айрленда? Я так и понял. Но сама подумай. А вдруг он ошибается?

— Только не в столь важном предмете.

— С чего ты столь уверена? И откуда у него такая уверенность?

— Чарльз, ты упрямо не желаешь видеть очевидное. Тут каждая строка дышит Шекспиром. Когда я читала пьесу, мне казалось, что он стоит рядом.

— Он? А может, кто-то другой?

— Ты имеешь в виду Уильяма?

— Тебе же хочется быть к нему ближе.

Он тут же пожалел о сказанном. Мэри побледнела как полотно и отшатнулась.

— Это отвратительно! Как ты смеешь?! — воскликнула она и вышла из комнаты.

* * *

Несколько дней спустя Уильям Айрленд выступал перед собравшимися в Мерсерс-Холле на Милк-стрит. Лондонское отделение Шекспировского общества пригласило его прочесть лекцию на тему: «Источники трагедий Шекспира». Мэтью Тачстоун, основатель и президент общества, прочитал в журнале «Вестминстер уордз» две статьи Айрленда и был поражен его глубоким пониманием языка елизаветинской эпохи. Именно из его статей Тачстоун узнал, что слово «тень» употреблялось тогда в значении «актер».

Уильям начал выступление, заметно волнуясь; он с трудом выговаривал слова и утирал платком лоб. Взглянув на Мэри Лэм, он улыбнулся. Она сидела рядом с отцом; тот энергично кивал Уильяму и воздевал руки в знак величайшего удовлетворения.

— Есть и другие источники, наводящие на глубокие размышления, — говорил Уильям. — Мистер Малоун, известнейший ученый и литератор, обнаружил в архиве Стратфордского магистрата, среди обвинительных заключений, документ чрезвычайной важности. — Эдмонд Малоун тоже сидел в зале, его привез Сэмюэл Айрленд. — Это отчет о дознании, проводившемся в Стратфорде-на-Эйвоне одиннадцатого февраля тысяча пятьсот восьмидесятого года. Считается, что в то время Бард работал в конторе одного местного адвоката. Да, в юности ему, как, впрочем, и большинству из нас, приходилось разными способами зарабатывать себе на хлеб. — Здесь Уильям ожидал услышать негромкий смех, но в зале стояла тишина, прерываемая время от времени лишь кашлем или скрипом сапог. — В документе том речь идет о смерти девицы по имени Кэтрин Хамнет или Хамлет. — Вот тут, как он и ожидал, ему удалось завладеть вниманием аудитории. — Смерть через утопление. — Уильям помолчал. — Особа эта была не замужем. Она пошла на реку Эйвон, позже там нашли ее тело. По словам родственников, Кэтрин отправилась на реку, чтобы набрать воды. Смерть через утопление — таков вывод дознавателей. — Он бросил быстрый взгляд на Мэри, но та сидела опустив голову. Позади нее улыбался во весь рот Эдмонд Малоун. — Вот как сформулировал вывод коронер: Вышеуказанная Кэтрин, стоя на берегу упомянутой реки, внезапно поскользнулась и упала в означенную реку и там же, в водах сей реки, утонула, следственно, приняла смерть именно так и никак иначе. — Он опустил документ на стол. — Сказано очень четко и недвусмысленно, чтобы отмести возможные предположения о самоубийстве. Если бы Кэтрин наложила на себя руки, ее нельзя было бы хоронить на церковном погосте, тело было бы предано неосвященной земле.

Сэмюэл Айрленд зашептал что-то на ухо Эдмонду Малоуну. Уильям продолжал:

— Однако по маленькому, похожему на деревню городку наверняка поползли слухи о самоубийстве, дошедшие и до ушей молодого Шекспира, который тогда работал в адвокатской конторе. Вот вам и источник, дамы и господа. Тело молодой женщины плывет по реке. Фамилия утонувшей — Хамлет. Быть может, именно так родился образ Офелии? — От неловкости и волнения, снедавших Уильяма в начале лекции, не осталось и следа. — Не исключено, что на волнах Эйвона Кэтрин вплыла в бессмертие.

Многим сидевшим в зале преждевременная гибель близких была не в новинку; такое в Лондоне случалось нередко. Да и сведение счетов с жизнью в водах Темзы тоже не было из ряда вон выходящим событием. Поэтому все спокойно слушали Уильяма, а некоторым вспоминались умерший до срока ребенок или иной родственник.

* * *

Среди слушателей был молодой человек по имени Томас де Куинси.[100] Все его мысли были заняты Энн. Кроме этого имени, он ничего о ней не знал. Годом раньше Томас приехал из Манчестера с сущими грошами в кармане; в Лондоне у него не было ни единого знакомого, и он обратился к дальнему родственнику, троюродному или четвероюродному брату. Тот владел в столице кое-какой недвижимостью, и среди прочего — обветшалым домом на Бернерз-стрит. Дом пустовал, и хозяин отдал де Куинси ключи, разрешив там остановиться, пока тот не подыщет себе подходящего пристанища. Томас обрадовался и тут же, со всеми своими скромными пожитками, отправился на Бернерз-стрит. Обосновался он на нижнем этаже; там нашлось старое диванное покрывало, на котором можно было спать, да маленький коврик. Последние полгинеи Томас оставил на еду в надежде, что этого ему на первое время хватит, а потом он найдет себе место писца или рассыльного.

Но в первую же ночь выяснилось, что в доме он не один, обнаружился еще один жилец — девочка не старше двенадцати-тринадцати лет; спасаясь от непогоды, она ухитрилась забраться под крышу. «Не нравилось мне жить на ветру да под дождем, — объяснила она Томасу. — На здешних улицах от них спасу нет». — «И как же ты нашла этот дом?» — спросил Томас, но она вопроса не поняла: «На крыс я внимания не обращаю, а вот к привидениям никак не привыкну».

И она рассказала, как оказалась на улице. Это была типичная для Лондона история нужды, беспризорности, одиночества и невзгод; немудрено, что девочка выглядела старше своих лет.

Они с Томасом стали друзьями, вернее сказать, союзниками в борьбе с холодом и тьмой; частенько бродили по городу вдвоем. Шагали по Бернерз-стрит до Оксфорд-стрит и, прежде чем перейти на другую сторону улицы, стояли недолго у витрины ювелирной лавки. Потом, миновав мастерскую каретника, шли по Уордор-стрит и сворачивали на Дин-стрит. Там они непременно останавливались возле кондитерской. Денег у де Куинси едва хватало на самое необходимое, и они лишь молча разглядывали разложенные в витрине с золоченой рамой всевозможные пирожные, булочки и пироги.

Потом де Куинси свалился — то ли с малярией, то ли с лихорадкой. Он сутками напролет спал, да и то, как он говорил, «вполглаза», день и ночь дрожа под тряпьем, которое Энн собрала, где могла, чтобы укрыть больного. Каким-то чудом — то ли настырностью, то ли хитростью — ей удалось раздобыть несколько мисок горячей овсяной каши, ею она и кормила Томаса. Чтобы, как она выражалась, «изгнать из него черную меланхолию», осторожно прижималась к нему и промокала его потный лоб кисейной тряпицей. Через неделю Томас пошел на поправку и дал себе слово непременно отблагодарить девочку за ее доброту.

Вскорости тот же родственник попросил Томаса помочь в одном предприятии. Де Куинси охотно согласился, поскольку такое поручение сулило ему некоторый доход.

Дело требовало, чтобы он съездил в Уинчестер. Томас пообещал Энн, что дня за четыре обернется. Но приехал он на Бернерз-стрит лишь через пять дней. Дом был пуст. Де Куинси просидел там ночь и почти весь следующий день, но никто не появился. Вечером он исходил все знакомые улицы, по которым они с Энн, два товарища по несчастью, столько раз бродили вместе, но в конце концов, огорченный и подавленный, вернулся на Бернерз-стрит.

Больше он Энн не видел. Она исчезла с лондонских улиц внезапно и безвозвратно, как в воду канула. Томас долго горевал о ней. Он понятия не имел, что с нею приключилось. Энн пропала бесследно. Ему стало казаться, что все вокруг так и дышит бедой.

И теперь, когда Уильям Айрленд воссоздал образ Кэтрин Хамлет, Томас де Куинси снова вспомнил про Энн.

* * *

Уильям поднял глаза от своих записок и вдруг ощутил перемену в настроении слушателей. Должно быть, Шекспир прекрасно сознавал свою власть над зрителями и упивался ею, подумал он.

— У меня есть еще одна тема, представляющая интерес для всех нас. Тема, если так можно выразиться, необъятная. Речь идет о новой пьесе — найденной после двухсотлетнего забвения.

В зале наступила особая, исполненная ожидания тишина. Мэри подняла голову и улыбнулась Уильяму.

— Называется она «Вортигерн» и основана па событиях жизни коварного и кровожадного британского короля, носившего это имя. Многое в пьесе напомнит нам «Короля Лира» и «Макбета». Это истинно шекспировское произведение. Мистер Малоун, выдающийся ученый, имя которого я здесь уже упоминал, подтвердил ее подлинность. Позвольте мне привести его слова об этой неожиданной находке, столь значимой для всех нас. В своем послании ко мне он пишет, что «этот поразительный документ представляет исключительную ценность для всех поклонников Шекспира. Его подлинность не вызывает ни малейших сомнений».

Тишину в зале прервали громкие продолжительные рукоплескания. Уильям завершил лекцию положенными в таких случаях словами благодарности и отошел от маленькой конторки, за которой читал свой доклад. Первым к нему бросился отец.

— Великолепно! — воскликнул он. — Даже я не сумел бы выступить лучше. Ты наделен магической силой, присущей всем Айрлендам.

— Прекрасно, мистер Айрленд, — сказал подошедший Малоун. — Вы блеснули красноречием, не впадая в пустую велеречивость.

Мистер Лэм усердно толкал Мэри вперед.

— Папа требует… — начала было она, но ее прервал мистер Лэм:

— Того, что с воза упало, и побольше! — вскричал он и принялся пожимать руки всем вокруг, в том числе и собственной дочери.

— Счастлив познакомиться с вами, сэр, — сказал Сэмюэл Айрленд, не без опаски поглядывая на мистера Лэма. — Ваша дочка — наша общая любимица.

— Желаю тебе от змейки всяческой радости.[101]

— Очень мудро замечено, сэр.

— И объедайтесь на Рождество.

— Вообще-то я…

— Нам пора идти, папа, — Мэри взяла отца под руку. — Не надо задерживать джентльменов.

— Эй, на судне! — крикнул мистер Лэм и одарил Сэмюэла Айрленда сияющей улыбкой, но, повернувшись к дочери, вдруг разом сник, смущенный и словно надломленный.

— Сюда, папа. Осторожно, не споткнись о край ковра.

— Замечательный старец, — заметил Сэмюэл Айрленд. — Оригинал, теперь таких не сыскать.

Пока Мэри уводила отца из зала, к Уильяму подошел Томас де Куинси:

— Позвольте пожать вашу руку, сэр.

— Сделайте милость.

— Руку, которая только что касалась творения Шекспира.

— Очень рад, что вы пришли послушать.

— Я с самого детства страстно люблю Шекспира. Рос я в Манчестере, а там, как вы догадываетесь, моего увлечения никто не разделял.

Де Куинси явно хотелось поговорить о себе, но Уильям не был расположен слушать. Он назвал молодому человеку адрес их с отцом книжной лавки и поспешил вслед за Мэри. Она уже стояла на углу Милк-стрит и Чипсайд и тщетно пыталась нанять экипаж.

— Я был счастлив увидеть в зале вас и вашего батюшку, Мэри. Спасибо, что пришли.

— Такого события я не пропустила бы ни за что на свете. И вообще я люблю выводить папу в общество. Это придает ему бодрости.

Подняв глаза к небу, мистер Лэм поворачивался на каблуках из стороны в сторону.

— Вы позволите мне заглянуть к вам на той неделе?

— Приходите непременно. Жажду услышать новости про пьесу.

— Вы совсем выздоровели?

— К счастью, я в полном здравии, поверьте, Уильям.

* * *

Тремя днями раньше Чарльз Лэм, спустившись среди ночи на кухню, застал там сестру. Она сидела одна, в ночной рубашке, и сосредоточенно раскладывала по размеру все имевшиеся в доме столовые приборы. Он тихонько окликнул ее:

— Мэри, а Мэри, чем это ты занимаешься?

Она посмотрела в сторону брата, но словно бы невидящим взглядом. Он сразу понял, что она бродит по дому в лунатическом сне. Мэри встала и подошла к окну. Затем глубоко вздохнула и, высоко воздев руки, пробормотала:

— Еще не сделано. Еще не сделано.[102]

После чего повернулась и, явно не замечая брата, направилась наверх, в свою спальню. Чарльз убрал посуду в ящики и вернулся к себе.

* * *

Но наутро, в субботу, он сестры не увидел. Ссылаясь на усталость, она весь день не выходила из комнаты. А на воскресенье они еще прежде договорились все вместе продолжить работу над сценой с мастеровыми из «Сна в летнюю ночь». Чарльз думал, что Мэри под каким-нибудь предлогом уклонится от репетиции, но когда он спустился к завтраку, она уже сидела за столом, положив рядом с прибором свой экземпляр текста.

— Из Тома Коутса получается отличный Миляга, — бодрым голосом сказала она брату. — А вот Пигва в исполнении мистера Мильтона вызывает у меня сомнения.

— Все уладится, Мэри. Бен войдет в роль и справится. Как ты себя чувствуешь?

— Я? А что?

— Ты же вчера весь день провела в постели.

— Накануне плохо спала ночь. Только и всего.

— Но теперь отдохнула?

— Вполне. Чарльз, ты выучил роль назубок? Основа — очень важный персонаж.

— Не на зубок, милая, а на все тридцать два зуба. Куда надежнее.

— Это одно и то же. — Она отчего-то помешкала, прежде чем налить брату и себе чаю. — Мама с папой ушли в храм. Нет смысла их дожидаться.

В течение часа прибыли Том Коутс, Бенджамин Мильтон и остальные. Тиззи сразу вела их в сад, чтобы они не пачкали ее чистые полы «своими грязными сапожищами». Стоял яркий солнечный день, и приятели с удовольствием уселись в полуразвалившейся пагоде.

— Суть в том, как это поставить, — втолковывал Тому Бенджамин. — По пьесе у Миляги писклявый голос. А ты кого играешь?

— Льва.

— Вот именно. Только рычишь. Ты когда-нибудь слышал, чтобы лев рычал дискантом?

— А как же Основа?

Селвин Оньонз не удержался от уточнения:

— Он же ткач, верно? А вы знаете, что основой когда-то называли фарфоровый стержень, на который наматывалась нить?

— Выходит, Шекспир совсем не ту основу имел в виду? — спросил Бенджамин, не веря своим ушам. — Не ту, что всегда внизу, а у нас с вами — пониже спины?

— Об этом тут и речи нет.

— Вздор, Селвин. А как тогда понимать слова «Я бурю подниму»? Это же не что иное, как намек на пуканье.

К ним подошла Мэри:

— Что это вы так серьезно обсуждаете?

— Наши роли, мисс Лэм, — ответил Бенджамин, с некоторой опаской относившийся к сестре Чарльза.

— О, эти персонажи должны быть дерзкими. И очень живыми.

— Именно об этом я и толковал. Должны лететь, «несомы ветром»…[103]

— Прекрасно сказано, мистер Мильтон. Начнем со сцены у стены, господа. Займите, пожалуйста, свои места.

Селвин Оньонз, игравший роль медника Рыло, который в спектакле мастеровых изображает еще и стену, отошел в глубь сада и стал, широко раскинув руки.

— Не забудьте только растопырить пальцы, — напомнила Мэри. — Мы должны видеть в щель, что происходит за стеной. Чарльз будет от вас по одну сторону, а мистер Дринкуотер — по другую.

— У них свидание, да, мисс Лэм?

— Да, свидание. У влюбленных же это основное занятие.

— Спектакль мастеровых задуман для объяснения смысла всей комедии, — сообщил Альфред Джауэтт тем, кто готов был его слушать. — Это пьеса в пьесе. Что в ней реально, а что выдумка? Если она всего лишь фикция, то насколько основная пьеса ближе к действительности? Или обе они не более чем сновидения?

Мэри вспомнился недавний сон. Она стоит среди грядок душистой зелени, с наслаждением вдыхая ароматы трав, и вдруг к ней подходит некто и говорит: «Вы стали бы здесь желанной гостьей, если бы постриглись в монахини».

— Мне кажется, Шекспир прекрасно сознавал, что его пьесы — фикция, игра воображения. Уж он-то не путал их с реальной жизнью.

— И ничего не хотел ими сказать нам, мистер Джауэтт?

— Ничего. Его цель — позабавить зрителей.

Тем временем Чарльз Лэм в роли Пирама и Сигфрид Дринкуотер в роли Фисбы уже заняли свои места по обе стороны стены. Фисба заговорила писклявым голоском:

Не ты ль, Стена, внимала вопль печали,
Что от меня отторжен мой Пирам?
Вишневые уста мои лобзали
Твою известку с глиной пополам.[104]

— Это она про его причиндалы речь ведет, — шепнул Том Бенджамину.

— Выходит, у Шекспира тут непристойный намек?

— Ясное дело. Целую тебя сам знаешь куда.

После слов Фисбы сразу вступил Чарльз:

Я вижу голос; дай взгляну я в щелку.
Услышу ль Фисбы я прекрасный лик?
О Фисба! Ты ли к щелке там приник?
Я думаю…

Мэри шагнула вперед:

— Здесь вступает мистер Дринкуотер, не так ли? Фисба узнала голос возлюбленного. — «Ты ли к щелке там приник? Я думаю…» И потом, Чарльз, для влюбленного ты чересчур сдержан. Влюбленный ведь так и пышет страстью.

— Ей-то откуда знать? — шепнул Бенджамин Тому.

— А ты не слыхал? У нее появился обожатель.

— У Мэри Лэм?!

— Да. Чарльз мне сказал.

— Чудеса, да и только.

— Роман в разгаре.

* * *

Спустя несколько часов после репетиции, уже сидя в пивной «Здравица и Кот», они вновь вернулись к этому сюжету. Чарльз с приятелями отошли к стойке, а Том и Бенджамин, устроившись рядышком в углу, принялись со смехом обсуждать пикантную новость.

— Если у Мэри Лэм и впрямь завелся любовник, — говорил Том, — ему надо держать ухо востро. Она барышня язвительная, отбреет за милую душу. Слышал, как она отчитала Чарльза, когда тот начал дурачиться? Прямо взбеленилась.

— Да она пошутила.

— Сомневаюсь. Ткач Основа, конечно, лишь рассмеялся, а вот Чарльз был в душе задет за живое.

— И как зовут обожателя?

— Уильям Айрленд. По словам Чарльза, он торгует книгами в одной из здешних лавок. — Взяв со стола большой кувшин крепкого портера, Том налил себе очередную кружку и продолжил: — Он вроде бы большой поклонник Шекспира. Сделал какие-то открытия, которым рукоплещет ученый мир.

— Целую его сам знаешь куда.

— Вопрос в том, целует ли она его туда же.

— Horribile dictu.[105]

Облокотившись о стойку бара, Чарльз слушал путаный разговор Сигфрида и Селвина о Королевской академии,[106] как вдруг увидел, что в зал входит Уильям Айрленд и с ним молодой человек в весьма необычном наряде — зеленом сюртуке и зеленой же шапке, отороченной бобровым мехом.

Айрленд сразу заметил Чарльза и направился к стойке здороваться. Незнакомец в зеленом сюртуке стал позади Уильяма.

— Это де Куинси, — представил Уильям своего спутника. Молодой человек снял шапку и поклонился. — Он в Лондоне недавно.

— Где вы остановились, сэр?

— Пока на Бернерз-стрит.

— Один мой знакомый тоже живет на Бернерз-стрит, — сказал Чарльз. — Джон Хоуп. Не знаете такого?

— Лондон — город огромный, сэр, жизнь тут так и кипит. На этой улице я ни с кем не знаком.

— Зато теперь вы знакомы с нами. Это Селвин. Это Сигфрид, — Чарльз похлопал приятелей по спинам. — А там, в углу, сидят Розенкранц и Гильденстерн. Как вы познакомились с Уильямом?

— Я побывал на его лекции.

— На лекции? Какая такая лекция?

— Разве Мэри вам не говорила?

— Сколько я помню, нет, — сдержанно ответил Чарльз. Во всем, что касалось сестры, он теперь проявлял большую осмотрительность.

— На прошлой неделе я выступал с лекцией. Де Куинси тоже пожаловал, за что я ему безмерно признателен. А на следующий день он заехал ко мне.

— И вы сразу крепко подружились, — заключил Чарльз, немало удивленный тем, что Мэри ходила на лекцию, ни словом ему о том не обмолвившись. — Прошу вас со мной за столик, господа.

Предоставив Селвину и Сигфриду обсуждать у стойки самоубийство боксера Фреда Джексона, Чарльз направился к столу возле стены.

— Я бы тоже с удовольствием вас послушал, — сказал он Айрленду.

— О, ничего интересного вы не пропустили. Я ведь не актер.

— Разве?

— Тут требуется настоящий актерский талант. Умение говорить уверенно и с увлечением. Я на это не способен.

— Будет вам, уж вы-то, Уильям, этими достоинствами обладаете в полной мере.

— Обладать легко, а вот заразить своей увлеченностью других — очень трудно.

Чарльз не знал, стоит ли ему заводить речь о пьесе «Вортигерн». Вдруг Мэри передала ему рукопись тайком от Уильяма? Айрленд, казалось, прочел его мысли:

— Как поживает Мэри? На лекции она выглядела немного усталой. После падения в реку…

— Вполне поправилась. Все как рукой сняло. — Чарльз никак не мог понять, насколько глубока приязнь, которую Уильям питает к Мэри. — Благодаря вам у нее появился новый интерес в жизни.

— Вот как?

— Да. Шекспир.

— Она и прежде была в него почти влюблена.

— «Почти» для моей сестры не существует. Она человек крайностей.

— Понимаю. Ну, де Куинси, — обратился Айрленд к спутнику, — вы попали в прекрасное общество. Чарльз тоже литератор.

Де Куинси с интересом посмотрел на Чарльза:

— И ваши произведения печатались?

— Так, мелочи. Несколько эссе вышло в «Вестминстер уордз». И всё.

— Это уже немало.

— Де Куинси тоже пишет эссе, Чарльз. Но ему еще нужно найти себе издателя. Как литератор он еще не родился.

— Об этом я стараюсь не думать. — Де Куинси покраснел и поспешно отхлебнул из кружки. — И особых надежд не питаю.

Они допоздна просидели в пивной; с каждым новым кувшином разговор становился все громче и оживленнее. Другие приятели Чарльза уже ушли, а эти трое все никак не хотели расстаться. Чарльз рассказал Уильяму про «пьеску мастеровых», позабыв, что Мэри просила его не распространяться на эту тему. Проговорился и о своем намерении уйти из Ост-Индской компании, чтобы писать романы. Или стихи. Да что угодно, лишь бы не сидеть клерком в конторе.

— Мне претит сознание того, что суть бытия каждого из нас столь ограниченна. Я. Мои мысли. Мои удовольствия. Мои действия. Только я. Это же узилище. Мир состоит из крайне эгоистичных людей. Им наплевать на все остальное. — Он еще отпил из кружки. — Мне хотелось бы выйти за пределы моего «я».

— А вот Шекспир умел перевоплощаться в другие существа, — заметил Айрленд. — Он вселялся в их души. Смотрел на мир их глазами. Говорил их устами. Но это исключение.

Чарльз уже упился до того, что не в силах был следить за ходом беседы.

— А вы думаете, ее Шекспир написал? Ту самую. Мэри мне ее показала.

— «Вортигерна»? Конечно, он. Вне всяких сомнений.

— Не может того быть, мой милый.

— Почему не может быть? — Айрленд с вызовом посмотрел на Чарльза. — Стиль его, верно? И ритм, и подбор слов.

— Что-то не верится…

— Ах, не верится! А кто еще мог такое написать? Назовите.

Чарльз молчал, задумчиво отхлебывая пиво.

— Сами видите, никто. Никого назвать не можете.

— Вам надо поосторожнее вести себя с моей сестрой.

— Поосторожнее? В каком смысле?

— Мэри девушка необычная. Очень необычная. Она к вам привязалась.

— Я к ней тоже. Но между нами нет… особого интереса друг к другу. И осторожничать мне незачем.

— Значит, вы даете слово джентльмена, что не имеете на нее никаких видов?

Чарльз, пошатываясь, поднялся из-за стола.

— Видов? О чем вы говорите?

Чарльз и сам точно не знал, о чем.

— Не ставите определенных целей, — пробурчал он.

— По какому праву вы меня допрашиваете? — возмутился тоже изрядно захмелевший Айрленд. — Нет у меня никаких видов и целей.

— Даете, стало быть, слово?

— Ничего я не даю. Я глубоко возмущен. И ваши домыслы отвергаю. — Он тоже поднялся и стоял теперь лицом к лицу с Чарльзом. — Не могу больше считать вас своим другом. Мне жаль вашу сестру. Ничего себе братец.

— Ах, вам ее жаль? Мне тоже.

— На что это вы намекаете?

— На что хочу, на то и намекаю. — Чарльз махнул рукой и нечаянно сшиб со стола бутылку. — Я люблю сестру и жалею ее.

— А пьеса и в самом деле написана Шекспиром, — сказал де Куинси.

Глава десятая

Два дня спустя в книжную лавку на Холборн-пассидж вошел Ричард Бринсли Шеридан.

Часом раньше Сэмюэл Айрленд получил от него записку и теперь поджидал знаменитого гостя у дверей.

— Милостивый государь! Какая радость! — Шеридан поклонился в ответ. — Мы все горды оказанной нам честью.

— А где же юный герой дня? — Шеридану, мужчине грузному, не так-то просто было повернуться к спускавшемуся по лестнице Уильяму. — Так это вы?

— Я. Меня зовут Уильям Айрленд, сэр.

— Позвольте пожать вашу руку, сэр. Вы сделали великое дело. — Каждое слово Шеридан произносил так, будто обращался еще и к другим, невидимым собеседникам. — Мне думается, Драйден тоже считал Вортигерна подходящей фигурой для героя великой драмы.

— Я этого и предположить не мог.

— Откуда же вам догадаться? Широкой публике его прологи неизвестны.

— Увы.

— Но Бард его явно опередил. — Картинным жестом Шеридан вынул рукопись из кармана. — В прошлый вторник ее прислал мне ваш отец. Весьма благодарен. — Он бросил на Уильяма проницательный взгляд. — Идеи тут дерзновенные, сэр, хотя порой не вполне зрелые и продуманные.

— Простите, сэр, что вы имеете в виду? — Уильям, казалось, был искренне озадачен.

— Скорее всего, Шекспир написал эту пьесу в ранней молодости. Тут есть строчка… — Шеридан картинно приложил ладонь ко лбу, будто изображал музу памяти. — Под куполом кочующих небес у заплутавшего отца прошу прощенья. Причастия «кочующий» и «заплутавший» стоят слишком близко друг к другу. Но образ кочующего купола поражает воображение. — Уильям безмолвно смотрел на Шеридана. — Впрочем, я же не литературный критик, мистер Айрленд. Я человек театра. Зрительный зал «Друри-Лейн» наверняка заполнится до отказа. Еще бы: доселе неизвестная пьеса Шекспира. Найденная при чрезвычайно загадочных обстоятельствах. Это будет сенсация.

— Так вы ее поставите?

— В «Друри-Лейн» ее прочитали и очень высоко оценили. «Друри-Лейн» принимает ее к постановке.

— Замечательно! Правда, отец?

— В роли Вортигерна я вижу мистера Кембла, — продолжал Шеридан. — На нашей сцене это на редкость крупная фигура. Внушительная. Могучая. Что, если попросить миссис Сиддонс сыграть Эдмунду? Какое восхитительное создание! Сама воздушность и грация.

— Позвольте мне предложить миссис Джордан на роль Светонии, — в тон Шеридану добавил Уильям, уловив настроение высокого гостя. — На прошлой неделе я видел ее в «Фальшивой невесте». Она меня потрясла, мистер Шеридан.

— У вас душа художника, мистер Айрленд. Вы нас понимаете. Стоит мне закрыть глаза, и я сразу представляю себе миссис Джордан именно в роли Светонии. — Шеридан в самом деле закрыл глаза. — А как вы смотрите, если Уортимера сыграет Харкорт? Видели бы вы его в «Порванной вуали»! Испытали бы смертный ужас. В этой роли он был изумителен. Но как вам кажется… — он смолк и оглянулся, ища глазами Сэмюэла Айрленда, — может быть, нам все-таки сделать оговорку, что «драма приписывается Шекспиру»? На случай каких-либо сомнений?

Сэмюэл Айрленд отступил на шаг и словно бы стал еще выше ростом:

— Какие тут могут быть сомнения, мистер Шеридан?

— Самые что ни на есть малюсенькие. Несколько отклонений от стихотворного размера… Несколько неудачных рифм… Сомнения очень, очень слабые, и все же…

— Никаких сомнений.

— Раз мы сомневаемся, тогда — задуем свет,[107] — сказал Уильям.

— Прекрасно сказано, сэр. В вас, если позволите, тоже чувствуется литературный дар, сродни шекспировскому.

— Не имею ни малейших притязаний на драматургическое творчество, мистер Шеридан.

— А ведь Шекспир, вероятно, написал эту пьесу как раз в вашем возрасте.

— Трудно сказать, — улыбнулся Уильям. — Мне сие неведомо.

— Разумеется. Кому ж то ведомо? — И Шеридан вновь обратился к Сэмюэлу Айрленду: — Вы знаете, мой секретарь, мистер Дигнум, уже расписал пьесу по ролям. Я был бы весьма польщен, если бы вы с сыном завтра вечером почтили своим присутствием представление моего «Писарро».[108] Хочу, чтобы вы своими глазами увидели размах наших постановок.

* * *

На следующий вечер Айрленды приехали в «Друри-Лейн». По ярко освещенной мраморной лестнице они поднялись в просторный вестибюль театра. Потолок там был расписан фигурами Евтерпы, музы лирической поэзии, Мельпомены, музы трагедии, и Терпсихоры, музы танца. Терпсихору десятью годами раньше изобразил на потолке сэр Джон Хаммонд: она изящно танцует в окружении ангелочков и пастушков.

— Мы по приглашению мистера Шеридана! — громогласно объяснил Сэмюэл Айрленд капельдинеру, облаченному, как принято в «Друри-Лейн», в зеленую ливрею, но тот и ухом не повел. — Самого директора театра, мистера Шеридана!

Капельдинер почесал свой пудреный седой парик и взял у Айрленда клочок бумаги с запиской. Найдя имена посетителей в перечне, наклеенном на одну из золоченых колонн, он поклонился и произнес:

— Ложа «Амлет».[109] Следуйте за мной.

И отец с сыном двинулись за капельдинером вверх по устланной ковром, отделанной золотом и черным деревом лестнице, потом по коридору бельэтажа, где на алых ворсистых обоях висели гравюры с портретами Гаррика, Бетти, Абингдона и других знаменитых актеров.

В ложе «Гамлет» пахло отсыревшей соломой, лакричной наливкой и вишневым ликером. То был характерный запах лондонского театра. Уильям вдыхал его с восторгом; не меньшее наслаждение доставляли ему ароматы духов и помады для волос; он прямо-таки купался в душистых волнах, вздымавшихся от возбужденных зрителей. В тот вечер давали всего лишь второе представление «Писарро», музыкальной драмы, действие которой происходит в Перу в эпоху завоевания испанцами государства инков. При первых же звуках увертюры публика замерла в ожидании волшебного зрелища. Уильяму почудилось, будто он тает, растворяясь в окутавшей зал мгле, сотканной из света и звуков. Поднялся занавес, и зрители увидели реку. За нею тянулся лес, вдали вздымались увенчанные снежными шапками горы. Было полное впечатление, будто река действительно течет, а листья деревьев трепещут под легким ветерком. Уильяму эта картина показалась прекраснее — ярче и ослепительнее, — чем реальный окружающий мир. И тут на сцену вступила испанская армия, вооруженная пиками и мушкетами. Увлеченный зрелищем, Уильям захлопал в ладоши и высунулся из ложи, чтобы увидеть Чарльза Кембла, игравшего испанского генерала Писарро. Когда актер появился посреди сцены, в зале раздались приветственные возгласы и крики «ура»; от неожиданного залпа мушкетов всеобщее возбуждение только возросло.

Кембл жестом попросил тишины.

— Мы прибыли сюда, чтоб покорить неведомый нам гордый сей народ… — начал он.

— Великолепно! — прошептал сыну Сэмюэл Айрленд. — Выше всяких похвал.

Кембл заворожил Уильяма. Актер и впрямь превратился в испанского генерала: казалось, у него изменились не только внешность и манеры, но самая его натура. Он ли стал генералом Писарро, или Писарро стал Кемблом? Дыхание обоих слилось. Уильям испытал минуту редкого душевного восторга. Вот оно, доказательство того, что человек может выбраться из узилища своего «я». Де Куинси, выходит, ошибался.

Под продолжительные рукоплескания на сцене появилась миссис Сиддонс в роли Эльвиры, принцессы инков. Она обратила свою речь прямо к зрителям, словно это были коллеги-актеры:

— Мы следуем веленьям веры нашей, что учит жить в участье и любви с любым народом; умирать — с надеждой узнать блаженство после, за могилой.

Она стояла, выпрямившись и скрестив руки на груди, самой позой подчеркивая безупречную нравственную чистоту своей героини. Ее высокий голос распевно звенел:

— Скажите это вашим командирам. И не забудьте также им сказать, что мы совсем не ищем перемен, в особенности тех, что вы несете.

Вот оно, истинное назначение театра, думал Уильям. Спектакль дает зрителям возможность, причастившись тайн искусства, воспарить над своим «я». Отчего прежде мысль эта не приходила ему в голову? Подобно актерам, которые, совершив таинство преображения, из обычных мужчин и женщин становятся кем-то иным, зрители тоже переходят на новую, более высокую ступень существования и понимания жизни.

Тем временем на сцене начался древний обряд инков. Миссис Джордан, в леопардовой шкуре и в уборе из ярких перьев на голове, закружилась в танце с мистером Клайвом Харкортом, исполнявшим роль Коро. Из всего оркестра играли одни только скрипки, их звуки наполнили зал страстью и благоговейным трепетом. Пораженный этим зрелищем, Уильям откинулся на спинку кресла и вдруг заметил на боковой стене ложи гравюру, изображающую Гаррика в роли Гамлета, с черепом в руках.

Отец и сын вышли из театра в приподнятом настроении. Им уже виделись сцены из будущей постановки «Вортигерна».

— Так и представляю себе, руины… леса до самого горизонта… — говорил Сэмюэл.

— Мистер Кембл производит огромное впечатление.

— Голос у него удивительный.

— А сколько чувства! Вортигерн в его исполнении вырастет в грандиозную фигуру.

— А какая изумительная осанка! Он меня поразил.

Они шагали на север, мимо Маклин-стрит и Смартс-Гарденз.

— Ты просто обязан познакомить меня с твоей благодетельницей, Уильям. Я обязан поблагодарить ее за то, что она разрешила тебе… предоставила тебе…

— Рукописи она дала мне в подарок Я это вам уже говорил, отец. Она не желает, чтобы ее имя стало известно широкой публике.

— Но отцу-то уж…

— Нет, сэр, даже вам.

— Я много размышлял об этом, Уильям. Что, если какой-нибудь критик… какой-нибудь гнусный писака вдруг заявит, что пьеса не творение Шекспира?

— Я это опровергну.

— Так ведь твоя благодетельница привела бы доказательства.

— Доказательства? Тут нечего доказывать, отец. Об этом и речи не будет. Любой, кто увидит пьесу в «Друри-Лейн», сразу поймет, что ее написал Шекспир. Вне всяких сомнений.

* * *

Однако переубедить отца Уильяму не удалось. Сэмюэл Айрленд и Роза Понтинг частенько обсуждали непредсказуемое поведение юноши. Иногда он часами просиживал в своей комнате, причем, как установила Роза, всегда запирал дверь на ключ и даже не пытался это объяснить. По ночам, вместо того чтобы спать, он тоже чем-то занимался. Роза подозревала, что тут замешана женщина, но признаков ее присутствия найти не могла. Поскольку Уильям строго-настрого запретил им обоим входить в его комнату, подозрение так и осталось подозрением. Когда она поделилась им с Сэмюэлом, тот лишь рассмеялся:

— И каким же образом он незаметно провел ее мимо нас, а, Роза? Ты об этом подумала? Нет, не может быть, чтобы он принимал, тем более — держал у себя женщину. А шум? А скрип половиц? Сама посуди.

И в самом деле, малейший звук, раздававшийся в комнате Уильяма, был слышен внизу, в столовой; однако сверху до них доносились лишь шаги неугомонного юноши.

— А мисс Лэм, Сэмми? Или она не в счет?

— Мисс Лэм близкий друг. Завсегдатай магазина.

— А зачем он в летнюю жару разводил огонь? Люди видели, что из средней трубы шел белый дым.

В этом вопросе не было никакой логической связи с предыдущим, и Сэмюэл только и смог сказать:

— Помилуй, Роза, не могу же я отвечать за сына.

— Над чем он там колдует?..

— Над чем же, по-твоему?

— Мне-то откуда знать? — с безразличным видом бросила она. — Не моя печаль, чем твой сын занимается.

В эту самую минуту из лавки по лестнице поднялся Уильям, и они смолкли.

* * *

Три дня спустя после представления «Писарро» Айрленды явились в пустой зал «Друри-Лейн» на репетицию «Вортигерна» и сели сбоку на откидные стулья. По сцене уже расхаживали Чарльз Кембл и Клайв Харкорт. Харкорту, худощавому мужчине с тонким лицом, была поручена роль Уортимера.

В предательстве все глубже увязая,
Прошу, отец, мне руку протяни.

Хрупкий и слабый с виду, теперь, к изумлению Уильяма, актер будто ожил, осененный божественной силой. Он даже казался выше ростом. А кряжистый Кембл, наделенный красивым звучным голосом, превратился в Вортигерна.

Не слышал прежде ты такой мольбы, а ныне
Пусть малая, но острая заноза,
Увы, мне больно душу бередит.
— Сын! Я тебя вовлек в опасный план,
Злокозненность в том замысле сокрыта.
Не кто иной, как я, тебя столкнул
В глубокую предательскую бездну.

Недовольный собственным исполнением, Кембл прервал монолог.

— Наверно, Шеридан, мне стоит намекнуть, что сын виноват больше, чем отец? — спросил он голосом Вортигерна. — Ведь сын, чтобы угодить отцу, умертвил дядю. Это факт. Но тогда следует ли отцу винить себя?

Он перевел взгляд на Уильяма, ища у него тоже ответа и поддержки.

— К убийству, однако, его подстрекал отец. — сказал Уильям. — Сын не сумел бы устроить заговор, не чувствуй он рядом присутствия отца.

— Присутствия отца? Очень интересно… — Кембл вышел на авансцену и вгляделся в темный зал. Сквозь стеклянный фонарь купола пробивались лучи солнца, в которых мерцали, перемигиваясь, пылинки. — Значит, даже когда меня на сцене нет, мое присутствие должно ощущаться? — Он повернулся к Шеридану. — Как это воплотить на сцене?

— Вы способны воплотить все на свете.

— Мой голос будет отлично слышен из-за кулис. Что, если раздастся мой смех? Или пение?

— Вортигерн не поет, сэр, — тихим голосом осмелился заметить Уильям.

— Но вам же ничего не стоит написать песенку, правда, мистер Айрленд? Какая-нибудь старинная английская баллада была бы тут очень к месту.

— Я не сочинитель, мистер Кембл.

— Разве? А я встречал ваши статьи в «Вестминстер уордз».

Уильям был заметно польщен тем, что столь выдающаяся личность обратила внимание на его эссе.

— Впрочем, я, быть может, и попытался бы написать куплет-другой, если вы так…

— Но только в шекспировском стиле. Чтобы брало за душу. Про звон мечей что-нибудь, про стаю воронов… Ну, сами знаете.

Миссис Сиддонс, приготовившаяся играть Эдмунду, уже теряла терпение.

— Если мистер Кембл не против, мы могли бы порепетировать еще один эпизод из оригинального текста пьесы. — Актриса была невысока ростом, но стоило ей заговорить, она показалась Уильяму выше и дороднее, чем прежде. А голос словно бы летел перед нею, предупреждая о ее появлении. — Я всегда считала ошибкой отступать от текста роли. Вы придерживаетесь иного мнения?

Было не совсем ясно, к кому она обращается, но Кембл сразу подошел к ней:

— Мы готовы, начинайте, Сара.

Она открыла тетрадь и продекламировала:

Довольно. Каждый пусть получит по заслугам.
Вы очернили имя, род свой, славу
И даже родину. Пусть скорый приговор
Конец положит дерзкому злодейству.
Столь хитрых козней мир еще не видел…

— Сара, дорогая! У вас что-то запуталось в волосах.

Она поднесла руку к голове, и из волос выпорхнула моль. Харкорт расхохотался, упал на колено, потом повалился на пол.

— Такой миниатюрный мужчина, а сколько от вас шуму, — неприязненно глядя на Харкорта, промолвила миссис Сиддонс.

Репетиция продолжалась чуть ли не до вечера, пока миссис Сиддонс не объявила, что она свалится замертво, если ей сейчас же не принесут ромашкового чаю. Несмотря ни на что, Уильям пребывал в прекрасном расположении духа. Строки, которые он прежде видел лишь на бумаге, теперь обрели объемность, наполнились жизнью. Превратились в чувства — сильные или едва уловимые, в зависимости от актерского исполнения.

* * *

Уильям вышел из театра вместе с отцом. Оба шагали быстро, будто старались поспеть за собственными мыслями. Внезапно Уильям натолкнулся на высокого молодого человека, собравшегося пересечь Кэтрин-стрит, и сразу его узнал. Они познакомились в пивной «Здравица и Кот» в тот вечер, когда Уильям повздорил с Чарльзом Лэмом.

— Бог ты мой! — воскликнул юный Айрленд. — Я же вас знаю. Нас познакомил Чарльз.

— Дринкуотер, сэр. Меня зовут Сигфрид Дринкуотер.

Уильям представил его отцу; тот поклонился и заверил молодого человека, что чрезвычайно польщен знакомством.

— А как идут дела с Пирамом и Фисбой?

— Неужто вы не слыхали? От постановки решено отказаться.

— Почему?

— Мисс Лэм очень нездорова. Не выходит из своей комнаты.

— Да что вы?

Уильям давно ничего от Лэмов не слышал. Он сожалел, что повздорил с Чарльзом. С чего началась их ссора, он уже запамятовал, зато свою пьяную ярость помнил прекрасно.

— Что же с нею стряслось?

— Какая-то лихорадка. Чарльз и сам точно не знает.

— Я знаю причину. Мисс Лэм так и не оправилась после того происшествия. — И, обращаясь к отцу, пояснил: — Она ненароком поскользнулась и упала в Темзу. Я тебе рассказывал.

— Словом, — заключил Сигфрид, — прощай, Рыло, прощай, Дудка.

* * *

На следующее утро Уильям отправился на Лейстолл-стрит; он выбрал час, когда Чарльз наверняка уже сидел в конторе.

Дверь открыла Тиззи и, увидев Уильяма, как-то странно хихикнула.

— А это вы, мистер Айрленд? Давненько вас не было видно.

— Я понятия не имел, что мисс Лэм захворала. И пришел, как только…

— Она все еще плоха. Но уже садится. Извольте подождать внизу.

Войдя в гостиную, Уильям увидел там мистера Лэма: старик сидел на турецком ковре, скрестив ноги.

— Берегитесь стражи, — обратился он к Уильяму. — Стража является, когда никто не ждет.

— Простите, сэр?

— Стража приходит в ночи.[110] Так оно идет от века.

Мистер Лэм замолчал. Не прошло и минуты, как в комнату вошла Тиззи.

— Мисс Лэм тотчас же спустится, мистер Айрленд.

— Надеюсь, не ради меня? Прошу вас, если она все еще нездорова…

— Да она уж засиделась на одном-то месте.

Когда в дверях гостиной появилась Мэри, Уильям сразу заметил в ней перемену. Теперь она казалась гораздо более спокойной, чем прежде, будто была целиком поглощена какой-то тайной мыслью. Здороваясь, она легко коснулась губами его щеки, чем очень его удивила. Тиззи уже отвернулась и ничего не заметила. Мистер Лэм, скрестив на груди руки, мерно раскачивался на ковре вперед-назад.

— Давно же вы у нас не бывали, Уильям.

— Я знать не знал о вашем недомогании.

— Недомогание? Никакого недомогания. Я просто отдыхала.

— Конечно. Понимаю.

— Хорошо, что вы наконец зашли. Мы с папой часто о вас говорим. Правда, папа? — Мистер Лэм испуганно посмотрел на дочь и ничего не ответил. — Надо напоить вас чаем. Тиззи! — Служанка остановилась на полпути к двери и повернула обратно. — Пожалуйста, чаю нашему гостю, — жестким непререкаемым тоном распорядилась Мэри. — Садитесь же, Уильям. Расскажите о чем-нибудь.

Ее непривычное поведение и суровый тон смутили и обескуражили его.

— Пьесу репетируют в театре «Друри-Лейн». Вортигерна играет Кембл.

— Правда? Чарльз будет рад это узнать, — рассеянно сказала она, будто и не слушала Уильяма. — Где же, интересно, наш чай? Так похоже на Тиззи. Страх до чего бестолкова. Поражаюсь тебе, папа, как только ты ее терпишь? — Мистер Лэм по-прежнему раскачивался взад и вперед. — Вы слышали, что Чарльз не дал нам сыграть Пирама и Фисбу? Гадко с его стороны.

— Я встретил на улице мистера Дринкуотера.

— Встретили Дудку? Бедненький Дудка. Он лишился музыки.

Уильям не знал, что на это сказать.

— Я всем вам пришлю билеты, — пробормотал он.

— Билеты?

— На «Вортигерна», мисс Лэм.

— А почему вы не зовете меня Мэри?

И она залилась слезами.

Уильям в ужасе глядел на нее; в комнату поспешно вошла Тиззи.

— Ну куда это годится, мисс, не надо было вам вставать с постели. Простудились, вот теперь и расхлебывайте.

Она сделала знак Уильяму, что ему лучше уйти. Бросив растерянный взгляд на сидящего на ковре мистера Лэма, Уильям вышел из гостиной.

Глава одиннадцатая

И вот настал вечер первого представления «Вортигерна». Зал «Друри-Лейн» был набит до отказа. Сквозь щелку между кулисой и занавесом Уильям разглядел знакомые лица. У сцены сидели Чарльз, Мэри и их отец. В ложе «Гамлет» расположились Сэмюэл Айрленд, Роза Понтинг и Эдмонд Малоун. Том Коутс и Бенджамин Мильтон стояли плечом к плечу в партере, тем не менее Уильям заметил за их спинами Селвина Оньонза и Сигфрида Дринкуотера. Через боковой вход в зал только что вошел Томас де Куинси и теперь разыскивал свое место. В ложу «Макбет» посадили двух членов парламента с женами, а ложу «Отелло» целиком предоставили многочисленному семейству Кембла. В ложе «Лир» восседал граф Килмартин с любовницей. Казалось, весь Лондон съехался в театр. Уильям не мог заставить себя присоединиться к зрителям. Он настолько оробел, что решил остаться за кулисами. Смотреть пьесу из зрительного зала было бы для него столь же мучительно, как если бы пришлось играть в ней самому. Слишком уж она была ему дорога.

Тем временем за занавесом кипела работа. Сам распорядитель спектакля двигал здоровенный валун к центру подмостков, а главный бутафор насаживал ветки на ствол искусственного дерева. Декорации изображали поляну в густом лесу древней Англии, и несколько рабочих спешно расставляли на дощатом полу кусты и поросшие мохом камни. С помощью блока подняли на веревке луну, и главный бутафор немедленно затянул старинную песенку: «Отчего, скажите мне, нет мартышек на Луне?», которую с большой охотой распевают в трактирах. Уильяму тут же вспомнилось, как ее пел отец, когда они вдвоем катались на лодке по Темзе недалеко от Хаммерсмита: день выдался жаркий, Сэмюэл Айрленд исправно налегал на весла, и от него крепко пахло потом.

— Успех будет грандиозный, мистер Айрленд, — раздался сзади голос Шеридана; он стоял за спиной Уильяма, в тени раскидистого дуба. — Я возлагаю на эту премьеру большие надежды.

— Как вы думаете, зрители того же мнения?

— Естественно. Какой англичанин останется равнодушным на представлении новой пьесы Шекспира? Они будут рукоплескать, мистер Айрленд. Кричать «ура!». Быть может, даже вызывать автора.

— Автор, однако же, навряд ли появится.

— Шучу, сэр. Но вы, как первооткрыватель пьесы, можете выйти на поклон.

— Нет-нет. Это исключено.

— Ну, хотя бы для того только, чтобы рассказать об обстоятельствах своей счастливой находки.

— Не могу, мистер Шеридан. Никак не могу. — Идея Шеридана заметно испугала Айрленда. — Перед такими зрителями я и слов достойных не подберу. Слишком уж публика… авантажная.

— Извольте, мистер Айрленд. Коли вам угодно, можете отсиживаться в костюмерной. В таком случае придется от вашего имени выступить мне. «Молодой человек, который по счастливому стечению обстоятельств наткнулся на целый ворох доселе никому не ведомых и никем не виданных бумаг, исписанных рукою Шекспира»… и так далее в том же духе. Из этого может выйти прекрасный эпилог для следующего спектакля. Как вам такое начало?

Приняв эффектную позу, Шеридан продекламировал:

Восславлю Барда, равных нет кому,
И юношу, что другом стал ему.
Шекспир и Айрленд — вместе навсегда.
Воздайте должное им, господа!

— Ну-с, пойдет? — поинтересовался он.

— Можно кое-что добавить, — проговорил Уильям:

А кто ж поднимет Бардово перо,
Приимет славы жгучее тавро?
Век жалок, жалок и поэтов стих,
Купель театра, видно, не для них.

— Да у вас талант, мистер Айрленд! Но не надо сетовать на наш жалкий век. Это лишь повредит делу. Лучше заклеймить критиков. Как вам такое:

За малый промах критики бранят
Театр, актеров, пьесу — всех подряд.

Не дав Шеридану закончить четверостишие, Уильям подхватил:

Кто промахи лишь видит — не судья.
Судите в целом, заклинаю я!

— Мои поздравления, мистер Айрленд. Вы настоящий поэт.

— Об этом я и не мечтаю, сэр.

— Вздор. Когда-нибудь вы непременно сочините пьесу. Мне это ясно как день.

К Шеридану подошел распорядитель спектакля.

— Декорации дивные, просто чарующие. Дремучий лес. Как в давно минувшие времена. Зрители растают от восторга и умиления, мистер Шеридан.

— А Кемблу есть место, где развернуться?

— Да, специально для него соорудили скалистую площадку.

— Что миссис Сиддонс? Меня беспокоит ее парик, как бы он не зацепился за ветки. Помните ту злополучную историю, что приключилась с нею в «Близнецах из Тоттенхема»?

— Не зацепится. Я распорядился, чтобы кроны деревьев подняли повыше.

— А для войска оставили место? У них же еще и копья, и щиты.

— Один вид этих ратников нагонит на всех страху, сэр. Их лица расписали синей краской. Акварелист наш постарался.

Пора было выпроваживать с подмостков всех рабочих, костюмеров, бутафоров и художников. Уильям подошел к столпившимся за задней кулисой воинам; в театре этих актеров называли «господа на выходных ролях», на сцене они не произносили ни единого слова. Статисты болтали шепотом, так как оркестр уже заиграл увертюру, специально написанную к этой постановке дирижером Криспином Банком. Называлась она «Сон Вортигерна». В темных кулисах появился Чарльз Кембл. На нем была шотландская клетчатая юбка, блестящий бронзовый нагрудник, а на голове — серебряный шлем, увенчанный розовыми и голубыми перьями. Поглощенный ролью Вортигерна, он бросил отсутствующий взгляд на Уильяма, явно не замечая его. Затем откашлялся и посмотрел вверх, на машинерию. По другую сторону сцены вокруг миссис Сиддонс суетились гримеры, накладывая жирные мазки и потом припудривая лицо. Увертюра закончилась. Публика стихла. Уильям отступил еще дальше в глубь кулис, где валялись забытые за ненадобностью табуреты и другие предметы реквизита. Тишина в зале была для него непереносима.

Едва занавес под скрип лебедки поднялся, в зале раздались восторженные возгласы, даже крики «ура», чего Уильям никак не ожидал. Так публика выражала свое восхищение декорациями. И почти сразу до него долетел звучный голос Вортигерна: он бранил дочь за то, что она тайно обручилась с римским военачальником Констанцием. Миссис Сиддонс, закутанная в одежды неопределенной эпохи, заняла свое место в центре сцены, простерла руки, загородив Кембла для большей части зрителей, и стала перечислять достоинства возлюбленного:

Лишь взглянет он, и самый хмурый лоб
Разгладится; улыбкой озарится
Чело, как солнцем, что встает чуть свет
И гонит ночь. К чему ж мольбы мои?

Уильям почувствовал, что публика настроена благожелательно; по-видимому, стихи приятно удивили и обрадовали зрителей. В конце первого действия миссис Сиддонс запела:

На Троицу мне принесли
Фиалок, лилий, роз
И мне вплели, и мне вплели
Их в золото волос.

При упоминании цвета ее волос в партере послышались смешки, но миссис Сиддонс недрогнувшим чистым голосом допела песню до конца. Однако, когда она уходила со сцены в конце действия, Уильям заметил у нее на глазах слезы. За кулисами миссис Сиддонс бросилась в объятия поджидавшей ее пожилой костюмерши, известной в театре под кличкой Хряпа, и та увела ее в артистическую уборную.

Ко второму действию настроение публики переменилось. На сцене появился Вортигерн, жаждавший поднять дух своих воинов перед сражением с римлянами. Речь его была пространна, а в конце, дабы расшевелить стоявших перед ним ратников, Вортигерн сурово воззвал к самой Смерти:

Разверзнешь ты зияющую пасть,
Костяшками ударишь о костяшки
С ужимкой дикой, грубо хохоча.
Да пресечется дерзкая забава![111]

Едва прозвучала последняя фраза, как в партере кто-то глумливо хохотнул. Этого оказалось достаточно — смешки посыпались со всех сторон. Кембл решил повторить эту строчку. Теперь смехом зашелся весь зал. Выждав минуты две-три, Кембл возобновил монолог:

Да пресечется дерзкая забава!
Рукою хладной…

Увы, вернуть внимание зрителей было уже невозможно. К изумлению Уильяма, в зале началась форменная истерика, продолжавшаяся несколько минут. Затем послышались глухие удары: это публика швыряет па сцепу фрукты, догадался Уильям.

Им овладело спокойствие, почти безразличие. Он принялся сосредоточенно вглядываться в собственную ладонь, ища какого-нибудь малоприметного разрыва или отклонения в своей линии жизни.

Актеры с трудом доиграли второй акт; время от времени в зале вспыхивал смех, раздавались саркастические выкрики. Миссис Джордан торжественно вышла на сцепу в лучшем своем «классическом» стиле: сначала большой шаг, затем маленький. При этом она загадочно помавала руками перед лицом, будто пыталась сквозь пелену разглядеть вдали некий предмет. Это зрелище побудило одного из зрителей крикнуть: «Да нот же он, тут!» По ее собственному настоянию миссис Джордан была одета в белую муслиновую хламиду, как подобает римской матроне; и вот, не дойдя до середины сцены, актриса зацепилась подолом за куст. Мистер Харкорт, делая вид, будто подбирает опавшие листья, опустился на колени, чтобы высвободить ее подол. Харкорт, признанный на ту пору комик, не мог упустить случая состроить одну из своих знаменитых потешных гримас. На сей раз он выбрал «физиономию участника римской вакхической оргии», как он сам ее называл: вздернул брови и опустил уголки рта, изображая смесь похоти, цинизма и усталости. Он неоднократно убеждался, что эта гримаса неизменно доставляет публике удовольствие.

Состоявшаяся в третьем акте битва между римлянами и бриттами успеха не имела. Синяя краска стала расплываться на коже разгоряченных бриттских ратников, и в отчаянном рукопашном бою физиономии и деревянное оружие древнеримских пехотинцев тоже изрядно посинели. «Мы похожи на попугаев». — заметил позже один из статистов. В тот самый момент, когда должен был опуститься занавес, мистер Харкорт получил смертельную рану. К несчастью, упал он крайне неудачно: занавес рассек его пополам, голова и туловище до пояса были обращены к оставшимся на сцене актерам, а все остальное — к зрителям. Харкорт попытался высвободить из-под занавеса нижнюю часть тела. «Не мог же я лежать там и умирать весь оставшийся вечер», — объяснял он потом миссис Сиддонс. Взрыв хохота, огласивший зал, был слышен и на Боу-стрит, и в «Ковент-Гарден».

Безразличие отчаяния не покинуло Уильяма, даже когда к нему подошел Шеридан:

— Я-то думал, Шекспир написал трагедию. А на самом деле, выходит, комедию.

— Просто не нахожу слов, сэр.

— Вы?! Быть того не может.

— Ей-богу, не знаю, что и сказать.

— Ничего. Ничего говорить не надо, мистер Айрленд. Юмор, конечно, тонкостью не блещет. Зато желаемый результат налицо. Я вас поздравляю.

— Хвалить меня совершенно не за что, мистер Шеридан.

— Очень даже есть за что. Вы подарили нам… Как бы это выразиться?.. Нечто новое!

— Не я же все придумал. Шекспир…

— …это имя, которое прекрасно смотрится на театральной афише. И мы его оставим.

— Как? Значит, пьесу не снимут?

— Конечно нет, пока английским зрителям не изменит чувство юмора.

Последние два действия отыграли спокойнее. Смешки порой еще вспыхивали, но несколько монологов закончились под рукоплескания зала. В финале Вортигерн и Эдмунда вновь появились на сцене вместе, окруженные телами погибших римлян и бриттов. Кембл и миссис Сиддонс, заметно измученные необычной премьерой, взялись за руки, как бы прощая друг друга, прежде чем замертво рухнуть на пол.

Когда тебя целую — бог любви,
Мне кажется, на ласку отвечает,
Сребряными кудрями обрамленный… —

начала миссис Сиддонс. Кембл подхватил:

Блаженна на устах твоих улыбка.
Не ангел ли тебя поцеловал?

Наконец опустился занавес, раздались рукоплескания и одобрительные возгласы, но кое-где слышались шиканье и свист. Занавес вновь взвился, и все занятые в пьесе актеры вышли кланяться. Когда миссис Сиддонс поднесли большой букет лилий, по залу вдруг пронеслось: «Автора! Автора!», и в партере поднялся дружный смех. Затем актеры и зрители с воодушевлением исполнили национальный гимн, и занавес опустился окончательно. Миссис Сиддонс поспешно, даже не взглянув на Уильяма, удалилась в свою уборную. Кембл, однако, подошел к нему, обнял за плечи и сказал:

— А все-таки мы остались на плаву, сэр, хоть и попали в передрягу. И море штормило, и пробоину получили, однако ж дошли до цели, несмотря ни на что! Да будет благословен лондонский театр!

Но Уильям, как ни странно, оставался безучастным к происходящему. Леденящий ужас, сковавший его при первых взрывах смеха, уже прошел. Осталась лишь страшная усталость.

* * *

Сэмюэл Айрленд и Роза Понтинг поджидали его в коридоре, что вел со сцены в артистическое фойе.

— Мне ли не знать чувства гордости, — начал отец. — Ты превзошел все ожидания.

— Просто замечательно, — сказала Роза, с любопытством и сочувствием глядя на Уильяма. — А на смешливых не обращай внимания.

— Пустяки! — заявил Сэмюэл Айрленд. — Сущий вздор. Проделки клакеров.

— Мистер и мисс Лэм специально подошли к твоему отцу, чтобы его поздравить.

— Мистер и мисс Лэм?

Уильям совсем позабыл, что видел их в зале еще до спектакля; с тех пор, казалось, прошла целая вечность.

— Чарльз и Мэри стояли возле оркестровой ямы. А с ними еще такой забавный старичок. Они оглянулись и увидели нас. Нам отвели чудесную ложу, всю целиком. Публика глаз не сводила с твоего отца.

— Где же Шеридан? — спросил Сэмюэл Айрленд. — Я должен пожать ему руку. Он великий вдохновитель, которому мы обязаны всем.[112] Такое событие нужно отметить. Провозгласить тост, да не один.

— Обязательно останьтесь и дождитесь мистера Шеридана, отец. Кланяйтесь ему. А меня простите. Я пойду домой.

Упрашивать Сэмюэла Айрленда не пришлось; он с великой охотой остался в театральном закулисье. Нарядная Роза, в атласном, украшенном кружевами платье, любовно сшитом для нее наперсницей-портнихой с Харли-стрит, жаждала познакомиться с миссис Сиддонс и миссис Джордан.

Из «Друри-Лейн» Уильям вышел в полном одиночестве. Дойдя до перекрестка Кэтрин-стрит и Тависток-стрит, он увидел, что какой-то тип в потертом сюртуке и далеко не новой шляпе раздает выходящим из театра зрителям программки. Этот обтерханный субъект неустанно шнырял между группками людей и настойчиво совал листки им в руки. Сунул один и Уильяму; тот взял, и ему бросились в глаза напечатанные наверху жирным черным шрифтом слова: «Гнусная подделка».

Уильям остановился.

— Вы кто, сэр? — спросил он.

— Поклонник Шекспира, сэр.

— И вам не понравилась пьеса?

— Конечно нет. Чистое надувательство, сэр. Фальшивка.

— Откуда вы знаете?

— У меня друг в театре служит, так он мне все наглядно растолковал.

«Уж не актер ли он, оставшийся без работы?» — подумал Уильям.

— Подлинным Шекспиром там и не пахнет.

— Не согласен с вами. Я только что сам смотрел пьесу. И уверяю вас, это настоящее произведение Барда.

— О, сэр, может быть, она настоящая, но в то же время и ненастоящая. Понимаете, о чем я?

Прежде чем Уильям успел попросить разъяснений, тот ринулся к новой группе людей. А Уильям с программкой в руке направился дальше, в сторону Ковент-Гардена, и вдруг в нескольких ярдах перед собой увидел Лэмов. Мэри Лэм шла под руку с отцом и что-то с жаром ему втолковывала. Уильяму совсем не хотелось попасться им на глаза, и он замедлил шаг. Лэмы тем временем уже вступили на мощенную булыжником территорию рынка. Внезапно Мэри резко свернула в сторону, к галерее, где торговали гончарными изделиями; Чарльз последовал за нею. Уж не повздорили ли они?

Уильям отвернулся и побрел назад к Холборну. Той ночью он спал глубоким сном и наутро пробудился много позже обычного.

Глава двенадцатая

Томас де Куинси тоже получил программку: ее вручил ему Чарльз Лэм — на память о премьере. Де Куинси уже сдружился с Лэмом, теперь они частенько выпивали вместе, и Чарльз даже помог ему найти место младшего делопроизводителя в Доме Южных Морей,[113] что на Треднидл-стрит. Де Куинси окончил в Манчестере классическую школу, у него был красивый почерк, и он на удивление быстро считал в уме. Вечерами, после работы, они нередко встречались в «Биллитер-инн». Здесь-то, через пять дней после премьеры, Чарльз и показал Тому программку.

— Нашего общего друга обвиняют в «гнусной подделке», — не без злорадства сказал он.

— Неужели?

— Но Айрленд не сумел бы столько насочинять. Да еще так гладко. Местами стихи просто замечательные. Ты же сам слышал. — Он тронул руку де Куинси и продолжил: — Сдается мне, что пьеса была написана кем-то из современников Шекспира. Скажем, одним из второстепенных поэтов. Айрленд же настолько пленен Бардом, что приписывает ему любую вновь найденную старинную рукопись.

— Я об Уильяме лучшего мнения, чем ты.

— И это, по-твоему, произведение Шекспира?

— Напротив, это произведение Айрленда.

— Невозможно. Разве по силам ему водить всех за нос?

— Вполне, по крайней мере — весь Лондон. Айрленд гораздо умнее, чем это представляется тебе, Чарльз. Когда он о чем-нибудь рассуждает, я всякий раз поражаюсь его природной проницательности. На редкость толковая голова.

— Однако написать целую пьесу в стиле шестнадцатого века, да еще стихами?.. Едва ли.

— Чаттертон же сумел совершить нечто подобное. А он был даже моложе Айрленда. Стало быть, это возможно.

— Сомнительно. Очень сомнительно.

— Пером он владеет. Ты ведь читал его статьи. Словом, мистер Айрленд далеко не так прост, как тебе кажется.

— Надо будет изложить твою теорию сестре.

— Нет, нет, — решительно заявил де Куинси. — Ни в коем случае не говори ничего Мэри.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Все равно, выслушай меня. Она сейчас слишком… слишком слаба. — Де Куинси смолк, подыскивая слова. — Как бы это ее не сломило.

— Не разбило бы ей сердце. Ты ведь это хотел сказать? Ерунда.

— Ей-богу, Чарльз, иной раз ты не видишь того, что творится под самым твоим носом.

— Не вижу того, чего нет.

— Но Мэри-то есть, и она живет рядом с тобою. Неужто ты не замечаешь, что она по нему сохнет? Откуда эта хворь? Эта нервозность? Мистер Айрленд смутил ее душу. И не имеет намерений что-либо предпринять, чтобы исправить дело.

Если Чарльза и удивили слова де Куинси, виду он не подал. За последние недели неожиданные вспышки раздражения, неотступная тревога у Мэри заметно усилились. Но Чарльз объяснял это ее крайним нервным напряжением из-за нарастающей дряхлости отца. Да, она всячески защищает Айрленда и даже выказывает ему расположение. Но чтобы питать к нему тайную страсть?

— Выходит, по-твоему, она — Офелия. Чахнет от любви.

— Почему тебе, Чарльз, во всем видятся драматические сюжеты? Мэри ведь не героиня пьесы. Она по-настоящему страдает. — Де Куинси помолчал. — Зато Айрленд выдает фальшивые чувства за чистую монету с тою же легкостью, с какой подделывает стихи.

— Вот почему я не могу изложить ей твою теорию.

— Да, лучше не надо.

* * *

Из «Биллитер-инн» де Куинси направился к себе на Бернерз-стрит. Он снял комнатку неподалеку от опустевшего дома, где жил по приезде в Лондон: он все еще надеялся отыскать Энн на людных улочках этого квартала. Однажды ему почудилось, что она сидит на углу Ньюман-стрит; он бегом бросился туда, но никого не нашел. Какие только картины не рисовались ему в воображении! Вот Энн горюет, одна-одинешенька; вот медленно входит в воды Темзы; вот она, поруганная, вся в синяках и ссадинах… О, если б муза вознеслась, пылая,[114] — и осветила б лондонскую тьму! Не успел он это подумать, как вдруг заметил вдалеке на Бернерз-стрит Уильяма Айрленда: тот входил в писчебумажную лавку. Было уже поздно, однако Айрленд открыл дверь, не постучавшись; де Куинси быстрым шагом прошел мимо магазинчика, искоса заглянув в окно на нижнем этаже. Стоявший за прилавком пожилой продавец вручал Айрленду какой-то сверток Больше де Куинси ничего не успел увидеть и направился дальше, к дому, где он теперь квартировал.

Хотя Том и предупреждал Чарльза о криводушии Айрленда, сам он по-прежнему был с Уильямом на дружеской ноге. По-своему де Куинси даже восхищался Айрлендом, считая его прекрасным актером, для которого весь мир — театр,[115] но с готовностью признавался, что не понимает приятеля до конца.

Де Куинси уже был на пороге своей комнаты, когда в парадную дверь постучали. На крыльце стоял Айрленд, сжимая в руке сверток в грубой оберточной бумаге.

— Я видел, вы проходили мимо, — сказал он. — А вот вы меня не заметили.

— Где же вы были?

— В лавке Аскью. Он всегда дает мне Цюрихский каталог. Милейший старичок.

— Прогну вас, заходите, господин драматург. У меня припасена бутылочка, она давно поджидает вашего прихода.

Комната де Куинси на нижнем этаже дома выходила прямо на Бернерз-стрит.

— Я вовсе не драматург, Том. Всего лишь посредник; медиум, если угодно.

— Знаю, знаю. То, что в математике называется «средняя величина», без которой не может быть ни большей, ни меньшей величины.

— Стало быть, пьеса — это большая величина?

— Согласен, только бы не считать самого Шекспира за меньшую. Осторожно, ковер порван, не зацепитесь.

Комната де Куинси не отличалась богатым убранством: кровать, груды книг на ковре, вот почти и все. Окно выходило на очень оживленную улицу, откуда доносился низкий неумолчный гул большого города.

— Я частенько думал о вас: интересно, где же он обитает? — сказал Айрленд.

— Мне здесь нравится, — весело и беспечно отозвался де Куинси. — Чувствую себя настоящим лондонцем. Сейчас откроем бутылочку.

— Я-то живу здесь всю жизнь. Некоторые места очень люблю. Но пылкой страсти к Лондону не питаю.

— Отчего же? Он ведь вас создал.

— А может и уничтожить. — Уильям подошел к окну и посмотрел на подметальщика мостовых; тот уже убрал грязь и навоз со своего перекрестка и теперь подметал всю улицу. — Сегодня последнее представление пьесы.

— «Вортигерна»?

— Да. Шла всего шесть раз. Я думал, пойдет еще…

— Куда уж больше?

Айрленд резко обернулся к нему.

— Что вы хотите этим сказать?

Де Куинси на миг смешался.

— Любовь к Шекспиру надо взращивать долго. Этот автор не для современной публики.

— Однако же и у нас есть сторонники. Вот что я вырезал из «Ивнинг газетт».

Он вынул из кармана листок и громко прочитал:

Из глубины веков пришла к нам эта пьеса.
Ей автор — Бард, не нынешний повеса.
Шекспира имя требует почтенья
И беспристрастного к сей пьесе отношенья.

Де Куинси расхохотался:

— Стишки прежалкие.

— Согласен. Даже я написал бы лучше. — Айрленд пристально глянул на приятеля. — Но по духу верные.

— Бесспорно.

Его ответ явно утешил Айрленда.

— Я вам, Том, расскажу такое, о чем мало кто знает. Могу я рассчитывать, что это останется между нами?

Де Куинси едва заметно кивнул.

— Среди огромного количества документов, которые мне передал мой благодетель, — продолжал Айрленд, — я нашел еще одного «Генриха».

— Что-что, простите?

— «Генриха Второго». Вот чудо-то, верно?

Де Куинси подошел к сундуку орехового дерева возле кровати и достал из него бутылку портвейна «Маконоки». По другую сторону кровати находилась стойка для умывальной раковины и кувшина. Открыв шкафчик под раковиной, Том вынул два бокала. Только теперь он заметил, что на раковине с краю отбита эмаль и металл уже потемнел.

— Вы показывали пьесу кому-нибудь?

— Отцу. А он передал ее мистеру Малоуну, и тот подтвердил, что она — подлинное творение Барда.

— Кто еще читал рукопись?

— Больше никто. Пока что. Мы ждем благоприятного момента. Когда «Вортигерн» будет оценен, как он того заслуживает. За что же мы выпьем?

Де Куинси разлил вино, они подняли бокалы.

— За «Генриха», — сказал Айрленд.

— За «Генриха». И пусть победит достойнейший.

— Что это значит?

— Ничего. Присловье такое.

— Мой отец выразил желание увидеть ее в печати. Но я сказал, что почитаю за благо выждать какое-то время. Если она появилась бы сразу следом за «Вортигерном»…

— Это показалось бы чересчур счастливым совпадением?

— Вот именно. В «Перикле» есть строка о необъятном море радости, захлестывающем героя.

— «Чтоб море этой радости великой моих не затопило берегов».[116] Верно?

— Вы ее даже наизусть знаете. Между прочим, некоторые утверждают, что «Перикл» написан не Шекспиром.

— Некоторые готовы утверждать любую чушь.

— Это я сейчас испытываю на себе. — Айрленд быстро допил портвейн. — Позволите?.. — Он опустился на кровать; де Куинси тем временем снова наполнил его бокал. — Поток посетителей вырос настолько, что отец стал печатать пригласительные билеты. Как он и предсказывал, наш маленький музей превратился в святилище. Да, я вам говорил? Однажды утром приехал даже принц Уэльский.

— Не может быть!

— Представьте, самолично, весь в зеленовато-голубом шелку. Старый Распутник собственной персоной. Но сначала примчался какой-то придворный остолоп и велел нам приготовиться к важному визиту. И что, интересно знать, от нас требовалось? Одеться как положено при дворе? Следом приковыляло его толстомясое высочество. Отец мой отвесил такой низкий поклон, что стало видно его… — Айрленд засмеялся. — Умолчу.

— Но что же принц?

— Потребовал подать ему найденные мною рукописи и, усевшись на стул, который подставил ему расторопный слуга, минуты две, как выразилось его высочество, «внимательнейшим образом изучал» их. От его одеколона в лавке стало не продохнуть.

— И каков же был вердикт?

— Процитирую дословно. — И Айрленд в точности воспроизвел голос принца Уэльского и его манеру речи; де Куинси, впрочем, оценить его искусство не мог, поскольку принца никогда не видел и не слышал: — «Документы эти чрезвычайно напоминают старинные. Однако было бы верхом неосторожности выносить категорическое суждение после столь беглого осмотра». На что мой батюшка ответствовал: «Вне всякого сомнения. Просто немыслимо, высокородный сэр».

— И что потом?

«Полагаю, — изрекла Его Тучность, — что английский народ испытает именно то удовлетворение, коего и следует ожидать от подобных находок».

— И что сие означало?

— Бог знает. Позже отец сказал, что особам королевской крови вообще не положено выражать свое мнение. Я позволил себе возразить, сославшись на их высказывания во время войны с Американскими колониями.

— И долго он у вас пробыл?

— Нет, вскорости встал, собираясь уйти. Отец засуетился: «Высокородный сэр!.. Какая честь!.. Мы и мечтать не могли!.. Теперь с еще большим рвением…» И тому подобное. Как только принц удалился, отец поцеловал стул и заявил, что больше никто на него не сядет.

— На вас, однако, визит не произвел сильного впечатления.

— На меня? Этот шарлатан? Я бы с большей охотой поклонился подметальщику улиц. Он щедрее наделен врожденным достоинством.

— Вдобавок он занят работой.

— Совершенно верно. — Уильям поставил бокал и взял сверток, принесенный из лавки Аскью. — Мне пора домой. Между Бернерз-стрит и Холборном шатается по ночам немало подозрительных типов.

* * *

Сэмюэл Айрленд, стоя за прилавком, поджидал возвращения сына, и Уильям сразу уловил, что отец чем-то смущен.

— Организована следственная комиссия, — сообщил он.

— Что-что? Я не понял, отец.

— Следственная комиссия. Для тщательного изучения твоих находок.

— Я-то думал, что они не мои, а наши. И что за комиссия?

— Мистер Стивенс и мистер Ритсон, враги мистера Малоуна, уговорили ученых собратьев тщательно исследовать найденные тобою материалы. Я получил письмо от мистера Малоуна, где он вкратце описывает злокозненность этих деятелей, стремящихся очернить его доброе имя.

— Его доброе имя? А как же мое? И ваше? — Сэмюэл Айрленд вздрогнул, словно от боли. — Это возмутительно! Чудовищно! Фактически они трезвонят на весь мир о том, что подозревают нас в подделке. — Уильям расхохотался. — Как будто подобные бумаги и впрямь можно подделать.

— Смеяться тут нечему.

— Но и удержаться от смеха невозможно. Как еще прикажете мне отвечать на наветы?

— Ты отлично знаешь как. Нужно представить им твою покровительницу.

— С какой стати я должен проявлять хоть толику уважения к этим господам? Они для меня — пустое место.

— Они для тебя — всё. И судьи, и присяжные. Ты должен непременно объяснить им происхождение рукописей.

— Это исключено.

— Прости, что настаиваю, Уильям, но нужно учитывать еще и мнение широкой публики. Это твой долг перед английским народом. Он имеет на рукописи все права.

— Я же сказал. Имя моей благодетельницы огласке предано не будет. Эти бумаги она мне отдала, строго-настрого наказав хранить всё в тайне. Кто знает, как она поведет себя в присутствии сих джентльменов? Вдруг станет отрицать, что вообще знакома со мной и родом моих занятий? Подумайте сами, что тогда будет, отец.

— Ты должен ее уговорить…

— Уговорам она не поддастся.

— Представь только, Уильям, какими последствиями это мне грозит.

— Но вы же помните, отец, условия, на которых я отдавал вам рукописи.

— Ты очень жесток к собственному родителю.

— Зато предельно честен.

Уильям поднялся наверх и сразу лег.

* * *

Наутро принесли письмо, адресованное У.-Г. Айрленду, эсквайру. Письмо было от мистера Ритсона, который учтиво спрашивал, не соизволит ли мистер Айрленд ответить на вопросы, возникшие у некоторых ученых мужей после внимательного осмотра обнаруженных недавно старинных бумаг, написанных будто бы самим Уильямом Шекспиром. Они надеются расспросить также мистера Малоуна и мистера Сэмюэла Айрленда…

— И мое имя упомянуто? Какая гнусность! — воскликнул Сэмюэл Айрленд.

— …в ходе расследования, которое будет проводиться без малейшего намека на порицание или осуждение. Ученые выражают надежду, что мистер Айрленд воспримет данное письмо в том духе, в каком оно и было задумано, то есть в духе приглашения к открытой и беспристрастной дискуссии.

— Их тяжеловесный стиль вызывает у меня только презрение, — дочитав письмо, заявил Уильям. — Слова у них душат друг друга.

— Обычно так бывает, если совесть нечиста. Вспомни леди Макбет.

— Она-то грешила из честолюбия, а не из зависти. Как же эти люди глупы! Они не стремятся доказать либо опровергнуть что-то. Для них главное — опорочить.

— Что ты напишешь в ответ?

— А вы, отец, что предложите?

— Предложу? Что я могу предложить? Вчера вечером я дал тебе совет. Больше мне сказать нечего.

— В таком случае оставлю письмо без ответа. Буду выше этих людишек.

* * *

Его решимость подверглась суровой проверке уже на следующий день в «Пэлл-Мэлл ревю» была напечатана заметка под заголовком «Шекспир и Айрленд». В ней речь шла о «грехах отца», что пали на «злосчастного сына», и упоминалась история Авраама и Исаака. Завершалась заметка следующей фразой: «Не принесут ли юного Айрленда в жертву на алтарь честолюбца-отца ради умиротворения членов комиссии?»

— Непереносимо! — вскричал Сэмюэл Айрленд и отшвырнул журнал. — Почему этот позор обрушивается именно на мою голову?

— Понятия не имею, отец.

— Как это несправедливо. Незаслуженно. Я даже не знаком с твоей покровительницей. В глаза не видел дома, в котором хранятся рукописи.

В лавку спустилась Роза Понтинг и какое-то время безмолвно слушала разговор, но тут не выдержала:

— В чем тебя обвиняют, Сэмми?

— Меня обвиняют, Роза, в подделке рукописей Шекспира.

— Ну что вы, отец, вовсе нет. Они всего лишь подозревают вас в том, что вы воспользовались ими…

— Нет, Уильям, по-моему, не в этом. Письмо прозрачно намекает, что я мошенник и гнусный фальсификатор.

— Господи помилуй! — в воображении Розы тут же возникли тюремная камера и виселица. — Сэмми — преступник!

— Ну, до этого, Роза, дело не дойдет, — ровным голосом сказал Уильям, твердо решивший сохранять присутствие духа.

— Не дойдет, если ты выполнишь свой прямой долг, Уильям Айрленд. Ты обязан рассказать им все.

— А я-то с какой стати должен отвечать на их вопросы? — Уильям повернулся к отцу. — Я ведь не просил вас показывать рукописи мистеру Малоуну. Или мистеру Шеридану. Меня вполне удовлетворило бы, если бы эти документы постепенно, без спешки, стали известны всем. А вот вы навлекли на нас бурю.[117] Она подхватила нас и вынесла в самый центр общественного внимания — только из-за вас.

— Не смей так разговаривать с отцом, — Роза была сама суровость. — Он и без того весь извелся.

— Я говорю чистую правду. Позвольте полюбопытствовать, отец. Предположим, сэр, что это не подлинные рукописи Уильяма Шекспира. Что тогда?

— Невозможно, — покачал головой Сэмюэл Айрленд. — Если бы даже предполагаемый фальсификатор, стоя передо мной, сам признался в подделке, я ему не поверил бы.

— Таково ваше безоговорочное мнение?

— Рукописи слишком объемисты. И несут все приметы своего времени.

— Хорошо. Я всего лишь хотел уточнить. Решено. Будучи уверенным в нашей невиновности, я напишу мистеру Ритсону и сообщу, что готов выполнить его просьбу.

— А что будет с твоим бедным отцом? — спросила Роза. — Надо же и о нем подумать.

— Я сам предстану перед этими господами и сниму с него все обвинения.

— Обвинения?!

— Всю ответственность.

* * *

— Взгляни-ка, Мэри.

Чарльз сложил газету так, чтобы видна была заметка о скором вызове Уильяма Айрленда на заседание следственной комиссии, и протянул сестре.

Мэри быстро пробежала заметку глазами.

— Это травля, — проговорила она.

Чашка выпала из ее пальцев и звякнула о блюдце. Мистер Лэм испуганно вздрогнул.

— Значит, Уильяма будет допрашивать и издеваться над ним человек, который провозглашает себя высшим судией? — Ее горячность удивила Чарльза. В последнее время у него сложилось впечатление, что Мэри утратила всякий интерес к Уильяму Айрленду. Она казалась очень спокойной и умиротворенной. — Кто посмеет усомниться в подлинности этих произведений? Напиши ему, пожалуйста, Чарльз, вырази нашу поддержку, хорошо?

— Я не уверен, что он нуждается…

— Ладно. Я сама напишу. Если ты не считаешь необходимым — как порядочный человек — открыто поддержать друга, я сделаю это за тебя. — Она поднялась из-за стола. — Напишу ему прямо сейчас. Сию минуту.

Мистер Лэм взглянул на дочь:

— Сегодня без сладкого. Сладкое всегда на завтра.

— Не распаляйте себя, мистер Лэм. — Миссис Лэм бросила на дочь взгляд, в котором сквозила неприязнь. — Сядь, Мэри. Не сомневаюсь, Чарльз с удовольствием сам напишет мистеру Айрленду.

— Не надо говорить за Чарльза.

— Тиззи! Принеси кипятку.

— Ты слышала, мама, что я сказала?

— Я всегда тебя слышу. Мэри. Хотя порой мне этого и не хочется.

— Разумеется, я ему напишу, — вмешался Чарльз, встревоженный громогласной решительностью сестры. — Выражу наше общее беспокойство.

Вернулась Тиззи с чайником в руках; Мэри опустилась на стул.

— И еще нужно твердо сказать, что мы свято верим в подлинность рукописей.

— Нужно?

— Это крайне важно.

Миссис Лэм метнула взгляд на сына.

— Ничего плохого в том нет, Чарльз. И сестра твоя будет довольна. — При этих словах Мэри принялась полировать концом своей шали нож для масла. — Ты уверена, Мэри, что это благовоспитанный поступок?

— Я читаю Боэция,[118] мама. «Об утешении, доставляемом философией».

— Какое это имеет отношение к нашему разговору?

— Благовоспитанность — не более чем игра. А жить надо в мире вечном.

— Там и пребудем, если будет на то Господня воля. Но пока что мы живем здесь.

Решив, что буря улеглась, Чарльз снова взял газету и сразу наткнулся на сообщение о недавнем убийстве на постоялом дворе «Уайт-Харт-инн». Жертвой оказалась пожилая прачка; ее бездыханное тело нашли засунутым вверх ногами в пивную бочку. Убийцу не поймали. Чарльз начал читать заметку вслух, но Мэри его остановила.

— Мне невыносимо слушать про эти зверства, — сказала она. — Куда в Лондоне ни пойдешь, повсюду видишь варварство и жестокость.

— Города — это обиталища смерти, Мэри. — Своенравный бесенок в душе Чарльза не унимался: дергал его за язык, чтобы поддразнить сестру. — Я недавно прочел, что первые города строились на месте погостов.

— Стало быть, мы ходячие мертвецы. Слышал, папа?

Мистер Лэм издал трубный звук и засмеялся.

Глава тринадцатая

Уильяма Айрленда вызвали на заседание Шекспировской комиссии спустя неделю после того, как он письменно известил ученых мужей о своем согласии предстать перед ними. Заседание проходило воскресным утром в небольшом зале над кофейней на Уорик-лейн. Зал принадлежал Каледонскому[119] обществу, и на стенах красовались многочисленные гравюры с изображениями солдат Хайлендских полков[120] разных времен. Уильям приехал вместе с отцом, но Сэмюэл Айрленд пристроился за дверью зала и сразу потребовал принести ему из заведения этажом ниже кофе, жареных хлебцев и бренди. В ту минуту, когда Уильям должен был давать показания, его отец чуть-чуть приоткрыл дверь, чтобы слышать, что происходит в зале.

Мистер Ритсон и мистер Стивене сидели рядом за узким дубовым столом. Мистер Ритсон — живой, энергичный человек — частенько корчил гримасы, выражая то крайнее удивление, то решительное недоверие. Уильям не дал бы ему больше тридцати пяти лет; его шейный платок был завязан броским модным узлом. Мистер Стивенс казался старше и куда суровее своего коллеги; позже Уильям говорил, что вид у Стивенса был такой, будто он собрался топить щенят. За столом сидели еще двое; один из этих двоих принялся что-то записывать, едва Уильям вошел в зал. В воздухе пахло чернилами, пылью и едва заметно отдавало грушами.

Словно не заметив предложенного ему стула, Уильям остался стоять, глядя в маленькое окошко на купол собора Св. Павла.

— Прежде чем мы начнем, я хотел бы сделать ясное и недвусмысленное заявление.

— У нас здесь не суд, мистер Айрленд. — Ритсон умоляюще простер к нему руки. — Мы всего лишь проводим расследование. Без поощрений и наказаний.

— Рад слышать. Отец мой, однако же, считает, что его подвергают именно наказанию.

— Почему бы это?

— Потому что его подозревают в гнусной фальсификации старинных бумаг. А разве дело обстоит иначе?

— Его никто ни в чем не обвинял.

— Я этого и не говорил. Я сказал: подозревают, а не обвиняют.

— Мир полон всевозможных подозрений, — заговорил Стивене, до того молча и внимательно наблюдавший за Уильямом. — Мы ведь тоже несовершенны, мистер Айрленд. Слабы. Мы даже не пришли к выводу, что документы подделаны. Это нам пока не известно.

— Зато у вас есть возможность развеять сомнения на сей счет, — добавил Ритсон.

— В таком случае я тем более обязан высказать свою позицию.

— Но прежде ответьте, пожалуйста, на один вопрос, мистер Айрленд. Очень кратко.

— Разумеется. Я готов.

Ритсон положил ладони на стол.

— Уильям Генри Айрленд, готовы ли вы присягнуть, что, насколько вы знаете и насколько можете судить, исходя из известных вам обстоятельств, при которых обнаружились данные документы, — что они действительно вышли из-под пера Уильяма Шекспира?

— Прошу меня простить. Позволите ли вы мне сперва зачитать мое заявление?

— Безусловно.

Уильям отступил на шаг и вынул из внутреннего кармана сюртука лист бумаги.

— «В газетах сообщалось, что данный комитет был создан для того, чтобы разобраться в вопросе о причастности моего отца к обнаружению и обнародованию рукописей Шекспира. Дабы избавить отца от многочисленных наветов, я заявляю под присягой, что он получил эти листы как подлинно шекспировские от меня, не имея понятия ни об их происхождении, ни об источнике». — Он сунул листок обратно в карман и осведомился: — Этого довольно?

— Для оправдания вашего отца — да, — проронил Стивене. — Но вы ведь не ответили на первый наш вопрос. Позвольте узнать, какова ваша роль в этой истории?

— Пожалуйста.

— И если так, то не могли бы вы нас просветить касательно происхождения и источника документов?

— Будьте любезны, сэр, уточните ваш вопрос.

— Хорошо. Вы получили рукописи от частного лица? Нашли их в некоем месте? Обрели право на них в результате дарения? Или?..

— Во избежание двусмысленности могу сказать лишь одно: я получил их от частного лица.

— И какого же?

— Ваш вопрос ставит меня в трудное положение.

— То есть?

— Я не имею права назвать имя этого человека или каким-либо иным способом пояснить, о ком идет речь.

— По какой причине?

— Я дал клятву.

— Тому человеку, который передал вам эти бумаги?

— Тому самому.

Стивене перевел глаза на Ритсона; тот вздернул брови, изображая удивление.

Айрленд кашлянул и снова уставился в оконце.

— И вы не можете назвать нам этого благодетеля?

— Больше не скажу ни слова. Или вы хотите, чтобы я стал клятвопреступником?

— Простите?

— Я дал клятву никогда не разглашать имени моего покровителя. Вы требуете, чтобы я нарушил ее и тем обесчестил себя?

— Боже сохрани.

Айрленду послышалась в этих словах ирония, и он метнул на Стивенса злобный взгляд, но тут заговорил Ритсон:

— А не согласится ли сей джентльмен предстать перед нами конфиденциально, без огласки?

— Я не говорил, что это джентльмен.

— Не джентльмен?

— Не поймите меня превратно. Я всего лишь подчеркиваю, что не указывал, какого пола мой покровитель.

— Согласится ли это лицо, какого бы оно ни было пола, предстать перед нами при условии сохранения строжайшей тайны?

— Мой покровитель уехал за границу. В Эльзас.

— По какой надобности?

— Эта история настолько нарушила его душевный покой, что жизнь в Лондоне стала ему невыносима.

— Все складывается крайне неудачно, мистер Айрленд.

— Ничего не поделаешь, мистер Стивене, таковы обстоятельства.

В дверь вдруг постучали.

— Позволите? — Сэмюэл Айрленд вошел в зал и поклонился членам комитета. — Я его отец. Здесь не судебное заседание. Я имею право присутствовать. — Он стал рядом с сыном и улыбнулся. — Уильям Айрленд, не сомневаюсь, уже развеял даже малейшие подозрения относительно моей причастности к этому делу. — Он явно слышал все, что говорил Уильям. — Сообщил ли он вам что-либо о своем патроне и благодетеле?

— Ваш сын действительно упомянул такую персону, — ответил Стивенс. — Однако еще не доставил нам удовольствия узнать ее имя.

— Имени я вам назвать не могу, сэр. Но могу подтвердить существование этого джентльмена. Я видел его собственными глазами, — заявил Сэмюэл Айрленд. Уильям покосился на отца и чуть заметно покачал головой. — Росту он среднего, на левой щеке шрам, полученный, как он сам мне рассказывал, на соревновании лучников. Когда говорит, слегка запинается, — полагаю, по причине застенчивости.

— И где же проживает сей примечательный господин?

— Думаю, что обитает он в Среднем Темпле. Наверняка сказать трудно…

— Как вас понимать, сэр?

— Мой сын конечно объяснил вам, что человек этот сторонится всех и вся. А ныне вообще пребывает в чужих краях. Если не ошибаюсь, он как-то упоминал Эльзас.

После этого Ритсон принялся подробно расспрашивать Сэмюэла Айрленда об особенностях найденных рукописей Шекспира и их происхождении. Тот охотно расписывал свое изумление и восторг, нараставшие по мере того, как сын приносил в магазин все новые старинные бумаги:

— Вот уж поистине — манна небесная, господа. И сытого перенасытила.[121]

— Очень шекспировская фраза, сэр.

— Только глаза никак не могли насытиться, и чем больше видели, тем больше хотелось еще и еще.

На протяжении всей беседы с Айрлендом-старшим Ритсон пристально наблюдал за Уильямом, но тут повернулся к Сэмюэлу:

— А скажите-ка нам вот что, мистер Айрленд, только попросту, без пышных словес. Как по-вашему, находки эти — действительно то, за что их выдают? Подлинные произведения Шекспира?

— Вопрос сей не для торговца книгами.

— Простите, пожалуйста. Я проявил нетактичность?

— Разве я вправе высказывать свое суждение в подобных делах? — Сэмюэл Айрленд в нерешительности смолк. — И все же, по некотором размышлении, отвечу: да, я уверен, что рукописи эти самые что ни на есть подлинные. Скажу не без гордости: глаз у меня наметанный. И я сразу обратил внимание на нить, скреплявшую листы. Очень старинная нить. Доказательство, быть может, не слишком весомое, но…

— Но достаточное?

— Достаточное для того, чтобы убедить меня: такое мой сын не смог бы сотворить. — Он бросил взгляд на Уильяма. — Написать «Вортигерна»? Об этом и помыслить невозможно, не то что в это поверить.

* * *

Как только они вышли с Уорик-лейн, Уильям повернулся к отцу:

— Зачем вы наплели небылиц про моего покровителя?

— А ты зачем? Сильно сомневаюсь, что она уехала в Эльзас.

— Не важно, куда она уехала. Она к ним не явится. — Какое-то время они шагали молча. — Не надо было лгать, отец. Это на вас непохоже.

— Решил прийти тебе на подмогу, Уильям. Ты снял подозрения с меня, и правильно сделал, вот и мне захотелось поддержать сына.

— Но это приведет лишь к новой лжи. Вам нужно было вообще держаться в стороне от этой истории.

— Она ведь и меня касается.

— Но не до такой же степени, чтобы кривить душой. Надо думать, прежде чем говорить. А вы, отец, только напустили еще больше туману. Человек со шрамом на лице? Заика? Теперь мне придется считаться с этим насквозь вымышленным персонажем. Это усложняет дело. Создает лишнюю помеху. — Он провел рукой по лицу и, сам того не замечая, тяжело вздохнул. — Неужели вы не понимаете, как ужасно мое положение?

— Прости, если я доставил тебе лишние огорчения, Уильям.

— У меня такое чувство, будто земля уходит из-под ног. Если вы считаете возможным лгать от моего имени, на что же тогда мне опереться?

— Неужто все настолько серьезно?

— А вы верите, отец, что рукописи подлинные?

— Конечно, верю. Зачем об этом спрашивать?

— Тогда зачем мешать правду с выдумками? Зачем мутить чистый родник? Неужели вам непонятно, что он превратится в выгребную яму?

Но Сэмюэл Айрленд уже начал злиться на сына за неуместные, как ему казалось, упреки. Позже он пожаловался Розе, что Уильям отчитал его, как малого ребенка.

— У меня душа не на месте, Уильям, мутится ум. Не имею покоя ни днем, ни ночью[122] — до того вся эта история меня расстраивает.

— Очень сожалею, отец. Я вовсе не хотел доставить вам неприятности. Я вас глубоко почитаю.

— Не очень-то в это верится, Уильям. Своими резкими замечаниями ты ранишь меня в самое сердце. Я невыносимо страдаю.

У Уильяма вырвался громкий крик, вернее, вой или вопль, распутавший прохожих Сэмюэл удивленно уставился на сына:

— В чем дело, скажи на милость?

— Да ведь я стремился только угодить вам! — Подгоняемый отчаянием, он остановил фаэтон. — Едемте, отец. Немедленно.

Путь был недолгий; Уильям молча смотрел в окно на знакомые улицы и переулки. Едва они прибыли на Холборн-пассидж, он ринулся в лавку, побежал наверх в свою комнату, и захлопнул дверь. Отец остался ждать внизу. Все его тело покрылось легкой испариной. Он провел рукой вдоль полки с надписью «Инкунабулы», там стояли первые издания старинных книг. Отчего-то он как заведенный мурлыкал себе под нос припев из оперетты «Музыкальный угольщик»: «Домик-крошечка. Домик-крошечка. Кто же, кто в этом домике живет?»

Деревянная лестница заскрипела. В лавку спустился Уильям, держа в руке лист старинной, побуревшей от времени, испещренной пятнами бумаги.

— Видите, отец? Настоящая бумага времен Шекспира.

— Но на ней же ничего не написано.

— Именно. Абсолютно верно, — тяжело дыша, проговорил Уильям. — Я давно собирался вам кое-что сказать.

— Ну да. Имя. Назови же мне свою покровительницу.

— Имени нет. И покровительницы тоже нет. — Уильям схватил отца за руку. — Она — это я.

— Что-то я не вполне… — Сэмюэл внимательно взглянул на взволнованное, умоляющее лицо сына.

— Неужели не понимаете? Я и есть тот самый благодетель. Не было никакой дамы в кофейне. Я все выдумал.

— Боже правый, что ты такое несешь? — У Сэмюэла вдруг пересохло в горле. Уильям опустился на колени.

— Я покорнейше прошу вас простить меня. Наивный восторг и упоение своими талантами — вот что двигало мною. А более всего мне хотелось доставить радость вам.

— Встаньте, сэр. Встаньте.

Несмотря на сопротивление сына, он все же поднял его на ноги.

— Я причинил вам много неприятностей, отец. Горько об этом сожалею.

— Знаю. Но все будет хорошо, если ты назовешь мне твою благодетельницу.

— Так вы ни слова не поняли из моего признания! Послушайте меня, отец. Никакой благодетельницы не существует. За все шекспировские рукописи несу ответственность я.

— Ты хочешь сказать, что сам их нашел?

— Я их написал. Сотворил.

— Это шутка, да, Уильям? Загадка?

— Уверяю вас, нет. Я изготовил те самые старинные рукописи, которые, как мнится вам, вышли из-под пера Шекспира.

— Больше мочи нет это слушать, — Сэмюэл отвернулся и стал рассматривать полку с инкунабулами.

Уильям взял отца за плечи и силой повернул к себе.

— Могу во всех подробностях раскрыть вам процесс подделки, начиная от чернил и кончая сургучной печатью. Хотите знать, как делаются старинные чернила? Смешиваются три вида жидкостей, которыми переплетчики обрабатывают телячью кожу «под мрамор». Перебродив, смесь приобретает густо-бурый цвет.

— Ты по-прежнему выгораживаешь свою покровительницу. Очень благородно с твоей стороны.

— Листы я обесцвечивал настоем табака. Взгляните на эту страницу. — Но Сэмюэл Айрленд смотреть на нее не желал. — Потом окуривал их дымом. А иначе зачем бы мне было разводить огонь в разгар лета?

— Нет, хватит. Я отказываюсь тебе верить.

— Бумагу я брал на Бернерз-стрит у мистера Аскью. Он отдавал мне чистые листы из старинных фолиантов или изданий поменьше, ин-кварто. А мистер Аскью настолько стар, что ни на минуту не усомнился в безгрешности моих помыслов.

— Не верю ни единому слову. Все ложь.

— Все правда, отец.

— И ты, глядя мне в глаза, рассказываешь, будто сам, один — совсем еще мальчик, — без чьей-либо помощи сотворил объемистые манускрипты? Это курам на смех. Абсурд.

— Но это правда.

— Нет. Неправда. Фантазия. Ты на этой истории свихнулся. Уже не отличаешь реальность от вымысла. Я же тебя знаю, Уильям.

— Вы меня совсем не знаете.

— Знаю твердо, что не существует способа, который позволил бы тебе неотличимо воспроизвести слог Шекспира.

— Я это проделаю прямо сейчас. Сию минуту. И докажу вам, отец, что я — автор подделки. Пойдемте со мной.

— Не пойду. Твои нелепые выдумки никого ни в чем не убедят.

— Я напишу при вас несколько строк, которые мистер Малоун объявит подлинно шекспировскими.

Неожиданно послышался шум, Уильям обернулся. Кто-то прикрыл дверь магазина и торопливо зашагал прочь.

* * *

Мэри Лэм решила, что сама отнесет письмо брата Уильяму Айрленду.

Она все-таки уговорила Чарльза написать Уильяму несколько сочувственных слов, выразить недоумение по поводу затеянного следствия, а также подтвердить свою неколебимую уверенность в подлинности находок.

— Надеюсь, я не требую от тебя слишком многого, — сказала она. — Я же знаю, что тебе сейчас дорога каждая минута.

Брат, однако же, медлил. Наконец она не выдержала и в воскресенье утром пришла к нему в спальню с пером и чернильницей. Чарльз еще лежал в постели.

— Пора, — сказала Мэри. — Больше ждать не могу. Нельзя, чтобы Уильям мучился в полном одиночестве.

Чарльз вгляделся в ее бледное, осунувшееся лицо; как бы она не расплакалась, подумал он.

— Ты наверняка преувеличиваешь, милая.

— Ни капельки. Над ним сгустились тучи. Он в опасности.

Ему не хотелось, чтобы она разволновалась еще больше; взяв перо, он написал короткое письмецо со словами поддержки и ободрения. Схватив листок с подушки Чарльза, Мэри с торжествующим видом унесла его к себе, вложила в конверт и написала: «Уильяму Айрленду, эсквайру». Затем поднесла конверт к губам и поцеловала имя адресата. Несколько минут спустя она выбежала из дома и быстрым шагом направилась на Холборн-пассидж. Как раз когда Уильям рассказывал отцу, что он выдумал даму из кофейни, Мэри Лэм ступила на порог книжного магазина; она все слышала. До нее не сразу дошел смысл сказанного. Но через минуту она молча поднесла руку ко рту, оглянулась и, поколебавшись мгновение, открыла дверь пошире.

* * *

Значит, Уильям ей лгал. Он ее предал. Она с удивлением отметила, что думает о совершенно посторонних вещах — о стайке воробьев, перелетающих из одного укромного угла в другой, об осколках стекла на булыжной мостовой, о вздувшейся на ветру льняной занавеске, о свинцовых тучах, грозящих проливным дождем. Затем, так же внезапно, ее охватила радость. Больше ничто не сможет ее задеть. Ничто не ранит. «Я выполняла свой долг не за страх, а за совесть, и теперь свободна от пут жизни», — сказала она себе.

Мэри шла торопливо, не понимая, да и не пытаясь понять, куда несут ее ноги, но вдруг остро, всем существом, почувствовала его отсутствие. Никогда больше никто не пойдет с нею рядом. Колени у нее подкосились, душу охватило смятение; она опустилась на ступеньки церкви Сент-Джайлз-ин-зе-Филдз.

В воздухе висела конская вонь; в конце концов Мэри поднялась и побрела домой.

* * *

Уильям Айрленд вышел из лавки и увидел Мэри: она бежала прочь по Холборн-пассидж. Он узнал ее сразу, но окликать не стал, а воротился в магазин.

Отец повернул голову, глянул на сына и медленно пошел по лестнице наверх. Уильям собрал все шекспировские бумаги, какие только смог найти. Из маленького шкапчика под лестницей достал «Вортигерна» и подложил к другим листам, которые он так тщательно обрабатывал и так старательно покрывал рукописными строками. Сложил в пачку еще не опубликованные страницы «Генриха Второго», над которыми трудился из недели в неделю, с точностью воспроизводя старинное письмо, освоенное им после скрупулезного изучения автографов Шекспира. Затем тихонько поднялся к себе и снес вниз заготовленные чернила и листы бумаги. Среди них были и выдранные из манускриптов страницы с водяными знаками елизаветинской эпохи; эти страницы он покупал на Бернерз-стрит у мистера Аскью. Сверху Уильям положил книги, на которых с любовью выводил поддельные посвящения разным персонам той эпохи, и небольшие рисунки, которые он затейливо приукрашивал. Затем взял серную спичку, трутницу и поджег собранную кучу. Бумаги занялись не сразу, но чернила и воск вспыхнули мгновенно; над кучей, заполняя лавку, заклубился черный дым. Уильям распахнул входную дверь; от сквозняка огонь загудел сильнее. Из-за густого дыма Уильям не видел, какой разгорался пожар, но по треску и гулу понял, что нешуточный. Заполыхал деревянный пол, книжные стеллажи, потом пламя перекинулось на лестницу, что вела наверх.

* * *

Мэри прошла прямо к себе и заперла дверь. А, это Тиззи зовет меня пить чай. Интересно, какой заварили сегодня? Индийский или китайский? До чего мне нравится звяканье ложечки о чашку! Нравится проводить по краям чашки кончиками пальцев.

В дверь постучали. Мэри прижалась к филенке и ощутила щекой прохладу дерева.

— Сию минуту иду, Тиззи.

— Живее, мисс Лэм, не то остынет.

— Нет-нет. Не успеет.

Дождавшись, пока Тиззи спустилась вниз, Мэри отперла дверь, тихонько прикрыла ее за собой и напряженно прислушалась.

Полминуты спустя она вошла в кухню. Миссис Лэм повязывала мужу на шею салфетку.

— Садись, Мэри, пей чай. Я поражаюсь: ты живешь в доме столько лет и до сих пор опаздываешь к столу. В чем дело? Ты нездорова? Что это такое?

Не сводя с матери остановившегося взгляда, Мэри молча открывала и закрывала рот, будто внезапно лишилась дара речи.

Раздался долгий низкий вой — это застонал мистер Лэм. Мэри подняла чайник перед собой, словно обороняясь:

— А ты не видишь, что это такое? — сказала она, обращаясь к отцу.

— Это чайник, Мэри. — Миссис Лэм подошла к дочери и ухватила ее за запястья. — Поставь его. Сейчас же поставь.

После непродолжительной борьбы чайник упал на стол, расплескав по темной столешнице кипяток с разопревшими листьями. Мэри схватила длинную вилку, на которой в пламени камина обжаривали лепешки, и вонзила ее в шею матери. Миссис Лэм без единого звука рухнула на пол. В эту минуту в кухню вошел Чарльз.

— Buon giorno! — весело произнес он.

Глава четырнадцатая

Дорогой мой де Куинси!

Вы, конечно, уже наслышаны об ужасных несчастьях, постигших нашу семью. В минутном умопомешательстве моя милая, бедная, нежно любимая сестра своими руками умертвила собственную мать. Сейчас Мэри находится в лечебнице для душевнобольных, оттуда, боюсь, ее переведут в тюрьму и — упаси боже — на виселицу. Меня Господь не лишил рассудка — я ем, пью, сплю и, как мне представляется, еще сохраняю способность судить о вещах здраво. Мой отец, естественно, впал в еще большее слабоумие, и теперь на меня легли заботы о нем и о нашей служанке. Слава богу, я совершенно спокоен, невозмутим и в состоянии справляться с выпавшими на мою долю обязанностями. Напишите мне, пусть письмо ваше изобилует выдержками из Священного Писания, — но ни словом не упоминайте того, что прошло навсегда. Я верю, что «прежнее прошло»,[123] и мне есть чем заняться помимо душевных терзаний. Даже не думайте приезжать ко мне, я вам запрещаю! Пишите. А вздумаете приехать, я к вам не выйду. Благослови Господь вас — и всех нас.

Ч. Лэм.

Когда охватившие де Куинси изумление и испуг отступили, он, не раздеваясь, лег на кровать и уставился в потолок.

— Какой замечательный сюжет! — вдруг вырвалось у него.

* * *

Неделю спустя на втором этаже дома на Холборн-пассидж, прямо над пивным залом, собрались на следственное заседание коронер и присяжные. Чарльз приехал заранее и сел в первом ряду. Зал быстро заполнился окрестными жителями и праздными зеваками: им страсть как хотелось поглазеть на ту, которую в «Вестминстер газетт» назвали «несчастной молодой женщиной». Такого убийства в Холборне еще не бывало.

Мэри привезли на заседание прямо из частной психиатрической лечебницы в Хокстоне, сопровождали ее судебный пристав с помощником и врач лечебницы. Удрученный вид и покорность, с которой она выполняла распоряжения пристава и врача, вызвали всеобщее сочувствие. Присяжным описали в хронологическом порядке происшедшие события, после чего коронер допросил Филипа Гертина, врача лечебницы для умалишенных. Тот показал, что трижды в разное время обследовал указанную молодую женщину и пришел к заключению, что она не в своем уме. Он пояснил присяжным, что причиною душевного расстройства явилась ее «чрезмерная чувствительность», нервы ее расшатались из-за «изнурительного груза многочисленных домашних обязанностей». Имя Уильяма Айрленда упомянуто не было.

— А судебное разбирательство она выдержит? — спросил коронер.

— Наверняка нет, сэр. Такое испытание ей совершенно не по силам. Она лишь глубже погрузится в свое безумие, и вывести ее из этого состояния будет весьма затруднительно.

Все заседание Мэри просидела, сложив руки на коленях. Время от времени она посматривала на Чарльза, но без всякого выражения.

— В таком случае что вы предлагаете, доктор Гертин?

— Считаю, что наилучшим выходом было бы вернуть несчастную в лечебницу, под мой присмотр. Едва ли она представляет опасность для окружающих; тем не менее я считаю, что она нуждается в строгом и длительном надзоре — на столько времени, сколько потребуется.

— По какой причине?

— Она может представлять опасность для самой себя.

* * *

Присяжные согласились с заключением врача. Мэри освободили, передав под опеку Филипа Гертина, но — как положено, когда следствие проводят коронер и присяжные, — руки ей прикрутили к бокам кожаным ремнем.

Когда Чарльз вышел из зала, его охватил страх, что он больше никогда не увидит сестру вне стен сумасшедшего дома. Уже подходя к Лейстолл-стрит, он обнаружил, что горько плачет.

* * *

Опасения Чарльза оказались, впрочем, безосновательными. Благодаря стараниям Филипа Гертина к Мэри стал возвращаться рассудок. Доктор читал ей вслух отрывки из произведений Гиббона[124] и Тиндела;[125] в такие минуты Мэри чудилось, что она вновь беседует с братом. Доктор также играл с нею в карты, главным образом в криббидж и примеро, чтобы проверить не только ее умение схватывать смысл литературного текста, но и способность к устному счету. Она уже обсуждала с ним поэмы Гомера и с огромным удовольствием цитировала Шекспира. Доктор Гертин запретил Чарльзу посещать сестру, опасаясь, что ее начнут терзать мучительные воспоминания; однако по прошествии трех месяцев он сам предложил Чарльзу приехать в лечебницу. Окна кабинета доктора выходили в сад, где сидели пациенты, в том числе и Мэри.

— Я только что из Министерства внутренних дел, — сообщил Гертин, — встречался с главным инспектором заведений для душевнобольных, имел с ним беседу касательно вашей сестры. Он согласился со мной, что ее можно без боязни препоручить вам, но при условии, что вы возьмете на себя обязательство заботиться о Мэри до конца ее дней.

— Разумеется. Это самое меньшее…

— Считаю необходимым, чтобы для начала вы навещали ее здесь каждый вечер в течение двух недель. Я должен убедиться, что она не слишком возбуждается в вашем присутствии.

— То есть вы опасаетесь, что я могу ей напомнить?..

— Совершенно верно. Только если вы справитесь с этим, на что я очень надеюсь, мы перейдем к следующему этапу и выпустим ее из лечебницы. Все должно идти своим чередом, как задумано. Самое главное — спокойствие и порядок, мистер Лэм.

Чарльз посмотрел в окно на сестру. Она сосредоточенно что-то шила, время от времени поглядывая на других больных.

* * *

Чарльз переехал в Излингтон, в дом неподалеку от Нью-Ривер;[126] здесь Мэри зажила новой, свободной жизнью. Когда Чарльз уходил на работу в контору, она оставалась под присмотром племянницы Тиззи. Сама Тиззи купила себе домишко в Девайзесе[127] и уехала туда на покой, но прежде вызвала племянницу, заявив, что не может оставить Чарльза и Мэри на чужого человека. Мистер Лэм умер от дряхлости и слабоумия вскоре после убийства жены. Последнее, что услышал от него Чарльз, было: «И это тоже верно».[128]

На новом месте Мэри по большей части выглядела спокойной, даже безмятежной. Вот что написал Чарльз Тому де Куинси вскоре после ее переезда в Излингтон:

К моей бедной, милой, нежно любимой сестре вернулся рассудок, а с ним — жуткое воспоминание и осознание содеянного, о чем ей и помыслить страшно; впрочем, ужас ее умеряется набожностью и смирением, а также доводами здравого смысла, умеющего отличить поступок, совершенный в минутном припадке безумия, от чудовищного греха матереубийства.

Вечерами, когда Чарльз возвращался из конторы домой, они с Мэри подолгу разговаривали на разные темы. Потом постепенно начали вместе писать рассказы на сюжеты, заимствованные из шекспировских пьес. Между ними завязался нескончаемый спор о том, кого из них первым осенила эта идея — каждый приписывал заслугу другому, но затея оказалась на удивление удачной. Первый том, выпущенный издательством «Ливрайт и Элдер», удостоился похвал в «Вестминстер уордз», «Джентльменз мэгэзин» и в других журналах.

Впрочем, выпадали дни, когда спокойствие изменяло Мэри. Однажды она сказала Чарльзу:

— Мысли являются ко мне без приглашения. Вон они порхают по комнате, видишь?

Признаки ее душевного расстройства становились тогда особенно заметными и грозными. И Чарльз вел ее через поля в Хокстон, в частный приют для умалишенных. Мэри сама брала с собой смирительную рубашку и с готовностью отдавала себя в руки Филипа Гертина. Прослышав об одном таком случае, де Куинси написал Чарльзу:

Вы представляетесь мне человеком, которого горе, муки и развеянные в прах надежды наделили выдержкой, сделали личностью редкой, избранной Господом.

* * *

Пожар, заполыхавший в то роковое воскресное утро в книжной лавке Айрлендов, обошелся без жертв.

— По-моему, пахнет копченой колбасой, — сказала Роза Понтинг.

— Нет, милая, не колбасой, — ответил Сэмюэл Айрленд: поднявшись этажом выше, он уже видел внизу пламя. — Пахнет дымом. Господи, спаси и помилуй!

Он подбежал к Розе и схватил ее в охапку в ту самую минуту, когда она собиралась снять жарившуюся над пламенем камина яичницу.

— Куда ты меня тянешь, Сэмми? В чем дело?

— Вон отсюда. Наверх.

Он вытолкал ее из комнаты и потащил вверх, в их спальню. Окно выходило на Холборн-пассидж и располагалось над соседским балконом.

— Не пролезу я в окошко, хоть тресни.

— Прекрасно. Хочешь жариться и скворчать, как шмат сала на сковородке?

Он распахнул окно, выбив попутно переплет, и Розе кое-как удалось протиснуться в проем.

Наконец они выбрались на улицу, а вскоре весь дом был охвачен пламенем.

* * *

Шекспировские рукописи сгорели дотла. Таков и был замысел Уильяма. Спустя недолгое время он написал отцу — тот вместе с Розой переехал в Уинчелси,[129] — прося у него прощения:

В том, что я совершил ошибку, отдав вам рукописи, винюсь и каюсь. Тем не менее уверяю вас, что сделано это было без какого-либо дурного умысла; я и вообразить не мог последствий моей затеи. Вы не раз говорили мне, что «правда выйдет наружу», — так и ваша репутация, несмотря на злобные измышления, скоро вновь обретет в глазах всего света незапятнанную чистоту.

Сэмюэл Айрленд на письмо не ответил.

Тогда Уильям выпустил дешевенькую брошюрку под названием «Недавние подделки рукописей Шекспира, разоблаченные и подробно описанные мистером У.-Г. Айрлендом, их единоличным создателем и распространителем». Завершал он рассказ о своих проделках «извинениями перед широкой публикой». «Я вовсе не имел намерения причинить кому-либо вред, — писал он. — И в действительности вреда никому не сделал. Бумаги я изготавливал вовсе не из корыстных побуждений. Никакой выгоды эти рукописи мне не принесли. Мой юный возраст — мне тогда еще не исполнилось и семнадцати с половиною лет — отчасти оправдывает меня и должен бы служить защитою от злобных нападок моих гонителей».

В «Морнинг кроникл» появилась заметка, весьма точно отразившая реакцию общества на это признание: «У.-Г. Айрленд решился объявить во всеуслышание, что является создателем рукописей, которые он приписывал Шекспиру; если рассказ правдив, он лишь доказывает, что его автор — лжец».

* * *

Летом 1804 года у Мэри случился очередной длительный приступ болезни. Она несколько недель провела в лечебнице; однажды Чарльз приехал навестить сестру, и Филип Гертин, беседуя с ним, заметил:

— Ей нужно какое-нибудь занятие. Развлечение.

— Что вы предложили бы, доктор Гертин?

— Она как-то обмолвилась, что в былые времена ставила вместе с вами и вашими друзьями пьесу. Это правда?

— Правда. Мы репетировали сцены из «Сна в летнюю ночь», но она… вдруг заболела.

— А нельзя ли возобновить постановку? Быть может, это создало бы у вашей сестры ощущение… как бы точнее выразиться?.. непрерывности жизни.

Чарльз принялся уговаривать Тома Коутса и Бенджамина Мильтона поставить вместе с ним укороченный вариант сцен с участием мастеровых. Его приятели сначала опасались ехать в приют для умалишенных, но Чарльз в ярких красках расписал им чистоту и образцовый порядок, в котором содержится заведение под началом Филипа Гертина.

— А кроме того, — добавил он, — я уверен, что наша затея очень поможет выздоровлению Мэри.

В конце концов приятели согласились сыграть Пирама и Фисбу, Чарльз же намеревался исполнить сразу две роли: Основы и Стены. И однажды, в воскресный майский полдень, они отправились в приют. Им указали комнату, где они могли переодеться в подобающие их персонажам костюмы; и вот они предстали перед пациентами доктора Гертина, сидевшими на маленьких стульчиках в расположенной рядом столовой. Пациентов собралось около пятнадцати, включая Мэри Лэм. Мужчины были в черных сюртуках, белых жилетах, в черных шелковых бриджах и чулках. Волосы им завили и напудрили, дабы подчеркнуть общее впечатление необычайной опрятности. Дамы выглядели ничуть не менее элегантно в расшитых хлопчатобумажных платьях, зеленых шалях и чепцах.

Чарльз заранее решил для разнообразия включить в спектакль отрывки из монологов Тезея и Оберона в той же пьесе, выпустив, естественно, строки:

Безумные, любовники, поэты —
Все из фантазий созданы одних.

Спектакль вроде бы шел как по маслу; правда, зрители смотрели комические сцены в мрачном молчании, зато от души хохотали над философическими разглагольствованиями. Сидевшая в первом ряду Мэри Лэм была в полном восторге от всех исполнителей. Особенно нравился ей Бенджамин Мильтон в роли Фисбы, и она громко смеялась, когда он нараспев голосил над телом Пирама:

Твоя исчезла красота —
Вишневый нос алее роз,
Твои лилейные уста
И желтые ланиты…
Любовники, стенайте все:
Вот он лежит во всей красе!
Ах, чудный взор его очей
Был зеленее, чем порей.

Мэри беспокойно заерзала только когда вперед вышел ее брат в роли Оберона и начал финальный монолог:

Я же царственное ложе
Прежде всех благословлю;
Остальных влюбленных тоже
Светлым счастьем наделю.

А едва он произнес слова «верность чувств», Мэри громко вздохнула и вдруг наклонилась вперед, будто собралась помолиться. Но руки ее безжизненно повисли вдоль тела. Как позже заметил Том Коутс, «она умерла так же тихо, как жила». Причиною смерти объявили «нарушение артериальной деятельности».

* * *

Уильям Айрленд не расстался с миром словесности. Он выпустил более шестидесяти книг, среди них — «Баллады в подражание древним» и сочинение под названием «Непризнанный гений. Поэма, иллюстрирующая несчастную судьбу и безвременную кончину многих британских поэтов. Содержит подражания каждому из них».

Кроме того, он открыл в Кеннингтоне[130] платную библиотеку. Среди книг, которые он рассылал читателям, были и «Пересказы пьес Шекспира» Чарльза и Мэри Лэм. Своей затеи с рукописями Шекспира Айрленд больше ни разу не упоминал. Но каждый год в день смерти Мэри он приходил на кладбище при церкви Сент-Эндрюс в Холборне и клал букет алых цветов на ее могилу. Чарльз Лэм до старости служил в Ост-Индской компании, вместе с Томом Коутсом и Бенджамином Мильтоном; похоронили его на том же кладбище, где покоилась его сестра.

Примечания

1

Я сделал все, что мог; пусть, кто может, сделает лучше (лат). (Здесь и далее — прим. перев.)

(обратно)

2

Впервые роман опубликован в журнале «Иностранная литература», № 7, 2007.

(обратно)

3

Речь идет о пьесе У. Шекспира «Конец — делу венец». Буквально ее название означает: «Все хорошо, что хорошо кончается».

(обратно)

4

Шекспир У. Конец — делу венец. Перевод Мих. Донского.

(обратно)

5

Гоббс Томас (1588–1679) — английский философ.

(обратно)

6

Шекспир У. Гамлет. Акт 2, сцена 2. Перевод M. Лозинского.

(обратно)

7

Диссентеры — протестантские секты, отделившиеся от англиканской Церкви.

(обратно)

8

Стерн Лоренс (1713–1768) — английский писатель, автор книг «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» и др.

(обратно)

9

Манден Джозеф Шепард (1758–1832) — английский комический актер.

(обратно)

10

Ч. Лэм действительно написал эссе под названием «Похвальное слово трубочистам» («The Praise of Chimney-Sweepers»). Оно вошло в сборник его эссе «Очерки Элии».

(обратно)

11

«Крайстс-Хоспитал» — привилегированная частная школа для мальчиков; основана в 1483 г.

(обратно)

12

Дарнли Генри Стюарт, лорд (1545–1567) — муж Марии Стюарт (1542–1587).

(обратно)

13

Добрый день (ит.).

(обратно)

14

Спенсер Эдмунд (ок. 1552–1599) — английский поэт, автор поэмы «Королева фей».

(обратно)

15

Уилл Сомерс — шут при дворе Генриха VIII (1491–1547), за доброту и жалостливость прозванный Другом Бедняков.

(обратно)

16

Шеллоу — деревенский судья, пустой болтун, персонаж пьес У. Шекспира «Генрих IV. Часть II» и «Виндзорские насмешницы».

(обратно)

17

Смоллетт Тобайас Джордж (1721–1771) — английский писатель.

(обратно)

18

Шекспир У. Отелло. Акт 5, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

(обратно)

19

«Энеида» — героический эпос римского поэта Марона Публия Вергилия (70–19 гг. до н. э.).

(обратно)

20

Родрик Рэндом — герой романа Тобайаса Джорджа Смоллетта «Приключения Родрика Рэндома». Перигрин Пикль — герой романа Т.-Д Смоллетта «Приключения Перигрина Пикля».

(обратно)

21

Библия короля Иакова, или «Авторизованная версия», — английский перевод Библии 1611 г., одобренный королем Иаковом I; используется в большинстве англиканских церквей.

(обратно)

22

Книга пророка Даниила. 4:2.

(обратно)

23

Книга пророка Исайи. 40:6–7.

(обратно)

24

Книга пророка Даниила. 4:3.

(обратно)

25

Дрейтон Майкл (1563–1631) — английский поэт.

(обратно)

26

Драммонд Уильям (Драммонд Хоторнденский; 1585–1649) — шотландский прозаик и поэт.

(обратно)

27

Каули Эйбрахам (1618–1667) — английский прозаики поэт.

(обратно)

28

Роу Николас (1674–1718) — английский драматург, издатель пьес У. Шекспира и автор его первой краткой биографии.

(обратно)

29

Тонсон Джейкоб (1656–1737) — английский издатель и книготорговец.

(обратно)

30

Бомонт Фрэнсис (ок. 1584–1616) — английский драматург.

(обратно)

31

Флетчер Джон (1579–1625) — английский драматург.

(обратно)

32

Грин Роберт (1558–1592) — английский писатель и драматург. Как прозаик прославился пасторальными романами «Пандосто» и «Менафон».

(обратно)

33

«Зимняя сказка» — пьеса У. Шекспира.

(обратно)

34

Создателем собора Св. Павла был знаменитый английский архитектор сэр Кристофер Рен (1632–1723).

(обратно)

35

Ричард Бринсли Шеридан (1751–1816) — английский драматург и политик С 1776 г. был руководителем, с 1779 г. — владельцем лондонского театра «Друри-Лейн».

(обратно)

36

«De Sphaera» («О своде небесном») — выпущенная в XV в. в Италии книга по астрологии.

(обратно)

37

Мануций Альд (1448–1515) — основатель типографской фирмы Мануциев в Венеции.

(обратно)

38

Смитфилд — старинный торговый район Лондона, в XIX в. там возник знаменитый мясной рынок.

(обратно)

39

Заключительные слова пьесы У. Шекспира «Бесплодные усилия любви». Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

40

Драйден Джон (1631–1700) — английский прозаик, поэт и драматург, один из основоположников английского классицизма. Поуп Александр (1688–1744) — английский прозаик и поэт.

(обратно)

41

Знаменитая лондонская тюрьма; снесена в 1902 г.

(обратно)

42

Цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих VI. Часть вторая». Акт 4, сцена 2. Перевод Е. Бируковой.

(обратно)

43

Там же.

(обратно)

44

Гаррик Дейвид (1717–1779) — английский актер, реформатор театра.

(обратно)

45

Джеймс Торнхилл (1675–1734) — английский художник.

(обратно)

46

Имеются в виду мойры, в греческой мифологии — дочери Зевса и Фемиды, три богини судьбы: Клото прядет нить жизни, Лахесис распределяет судьбы, Атропос в назначенный час обрезает жизненную нить.

(обратно)

47

Излингтон — район в северо-восточной части Лондона.

(обратно)

48

Иаков Первый (1566–1625) — английский король с 1603 г., из династии Стюартов, сын Марии Стюарт.

(обратно)

49

Шекспир У. Гамлет. Акт 1, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

(обратно)

50

Шекспир У. Буря. Акт 1, сцена 2. Перевод Мих. Донского.

(обратно)

51

Шекспир У. Ромео и Джульетта Акт 5, сцена 3. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

52

Сестра У. Шекспира Джоан вышла замуж за Уильяма Харта и родила от него троих сыновей и дочь. Один из сыновей, Томас Харт, и был основателем линии Хартов.

(обратно)

53

Эдмонд Малоун (1741–1812) — ирландский ученый-шекспировед и издатель.

(обратно)

54

Аллюзия на пьесу У. Шекспира «Зимняя сказка», где сказано: «Зиме подходит грустная (сказка)» (акт 2, сцена 1). Перевод В. Левика.

(обратно)

55

Парафраз слов Гамлета: «Мне кажется? Нет, есть. <..> То, что во мне, правдивей, чем игра» — «Гамлет» (акт 1, сцена 2). Перевод М. Лозинского.

(обратно)

56

Клементи Муцио (1752–1832) — пианист, композитор, педагог, с 1776 г. жил в Англии; основатель и глава так называемой лондонской школы пианизма, один из создателей классической формы фортепьянной сонаты.

(обратно)

57

Парафраз слов Бирона «На мельницу еще мешок!» из комедии У. Шекспира «Бесплодные усилия любви». Акт 4, сцена 3- Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

58

Аллюзия на слова Макбета: «А я заклят. Не повредит мне тот, кто женщиной рожден». — Шекспир У. Макбет. Акт 5, сцена 8. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

59

Буквальная расшифровка фамилии Шекспир (от англ. «shake spear»).

(обратно)

60

Английские инициалы имени и фамилии Шекспира.

(обратно)

61

Источник и происхождение (лат.).

(обратно)

62

Ричард Второй (1367–1400) — английский король; правил с 1377 по 1399 г., последний из династии Плантагенетов.

(обратно)

63

Поссет — горячий напиток из молока, вина и пряностей.

(обратно)

64

Аллюзия на известное изречение о Томасе Море, приписываемое английскому грамматику XVI в. Роберту Уиттингтону: «Человек на все времена». В XX в. английский драматург Роберт Болт этими же словами озаглавил свою пьесу о Томасе Море.

(обратно)

65

Парр Сэмюэл (1747–1825) — английский педагог и публицист. Уорбертон Уильям (1698–1799) — английский священник, епископ Глостера, теолог. В 1774 г. он осуществил издание сочинений Шекспира в восьми томах.

(обратно)

66

Великий лондонский пожар 1666 г. уничтожил половину города, в том числе старое здание собора Св. Павла.

(обратно)

67

Лондонский камень — древний валун примерно двух футов в высоту, который, по поверью, троянец Брут после падения Трои и долгих скитаний привез в будущий Лондон как талисман. Эта реликвия и сейчас лежит за решеткой на Каннон-стрит.

(обратно)

68

Парафраз цитаты из стихотворения английского поэта и художника Уильяма Блейка (1757–1827) «Черный мальчик»: «…и черен я — одна душа бела». Перевод С. Маршака.

(обратно)

69

Чаттертон Томас (1752–1770) — английский поэт, написал несколько поэм, которые он выдавал за произведения вымышленного бристольского поэта XV в. Томаса Роули; покончил с собой.

(обратно)

70

Цитата из пьесы У. Шекспира «Макбет». Акт 4, сцена 1. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

71

Парафраз слов Оберона из пьесы У. Шекспира «Сон в летнюю ночь»: «Не в добрый час я при сиянье лунном надменную Титанию встречаю». Акт 2, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

72

С сути дела (лат.).

(обратно)

73

Вероятно, аллюзия на слова леди Макбет: «Эта маленькая ручка все еще пахнет кровью. Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха». Шекспир У. Макбет. Акт 5, сцена 1.Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

74

Пьеса английского драматурга и поэта Бенджамина (Бена) Джонсона (1573–1637).

(обратно)

75

Вольпоне — герой пьесы Бена Джонсона «Вольпоне, или Лис» (1605). Синяя Борода — герой одноименной сказки Шарля Перро, в 1729 г. переведенной на английский язык Робертом Сэмбером.

(обратно)

76

Аллюзия на слова Оливии: «О люди! Как вы преданы гордыне»— Шекспир У. Двенадцатая ночь. Акт 3, сцена 1. Перевод Э. Линецкой.

(обратно)

77

Анна Хатауэй (1557?—1623) — жена Уильяма Шекспира.

(обратно)

78

Несомненная аллюзия на сонеты 135 и 136, в которых Шекспир обыгрывает значения своего имени «Уилл»: желание, воля и др.

(обратно)

79

Цитата из пьесы У. Шекспира «Зимняя сказка» (акт 4, сцена 2): «Отец назвал меня Автоликом; ведь этот парень, так же как и я, родился под знаком Меркурия и был воришкой, прикарманивал мелкую дребедень». Перевод В. Левика.

(обратно)

80

Гражданские войны (1642–1646 и 1648) — войны между сторонниками парламента и роялистами; обе войны были этапами Английской буржуазной революции.

(обратно)

81

Аллюзия на слова Перикла из одноименной драмы У. Шекспира: «…Чтоб море этой радости великой моих не затопило берегов». Акт 5, сцена 1. Перевод Т. Гнедич.

(обратно)

82

Тиресий — в греческой мифологии слепой прорицатель из города Фивы, один из персонажей трагедий Софокла и Еврипида.

(обратно)

83

Ссылка на слова Оселка: «Самая правдивая поэзия — самый большой вымысел, а все влюбленные — поэты, и, значит, все, все их любовные клятвы в стихах — чистейший вымысел». — Шекспир У. Как вам это понравится. Акт 3, сцена 3. Перевод т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

84

Ричард Бёрбедж (ок. 1567–1619) — английский актер, друг Шекспира, написавшего для Бёрбеджа роли Гамлета, Отелло, Макбета и др.

(обратно)

85

Аллюзия на слова Клеопатры: «Бессмертие зовет меня к себе». Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт 5, сцена 2. Перевод Мих. Донского.

(обратно)

86

Миддл-Темпл, или Средний Темпл, — одно из четырех зданий, занимаемых лондонской корпорацией адвокатов высшего ранга.

(обратно)

87

Отсылка к памфлету Джона Мильтона «Ареопагитика» (1644).

(обратно)

88

Банксайд — район Лондона на южном берегу Темзы между мостами Блэкфрайарз и Лондонским; здесь находился театр «Глобус».

(обратно)

89

«Медвежатник» в средневековом Лондоне представлял собой большую, обнесенную стеной яму, где содержались медведи и устраивались медвежьи бои.

(обратно)

90

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Акт 1, сцена 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

91

Шекспир У. Король Лир. Акт 5, сцена 2. В переводе Б. Пастернака: «Ты совершенно прав».

(обратно)

92

Цитата из комедии У. Шекспира «Бесплодные усилия любви». Акт 1, сцена 2. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

93

Порсон Ричард (1759–1808) — английский ученый, специалист по античной истории и литературе, профессор Кембриджского университета.

(обратно)

94

Бёрни Франсес (Фанни) (1752–1840) — английская романистка.

(обратно)

95

Ламбет — район Лондона на южном берегу Темзы.

(обратно)

96

Цитата из Книги Иова. 21:18: «…как соломинка перед ветром и как плева, уносимая вихрем».

(обратно)

97

«Горячий лед» — выражение из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь» (акт 5, сцена 1). Перевод Т. Щепкиной-Куперник. Так Тезей характеризует противоречивый характер «веселой трагедии» о любви Фисбы и Пирама.

(обратно)

98

Кид Томас (1558–1594) — английский драматург.

(обратно)

99

«Университетскими умами» называли плеяду английских драматургов конца XVI в., так как они получили гуманитарное образование в колледжах и университетах.

(обратно)

100

Томас де Куинси (1785–1859) — английский эссеист и критик, автор книги «Исповедь англичанина, курильщика опиума» (1822).

(обратно)

101

Цитата из пьесы У. Шекспира «Антоний и Клеопатра». Акт 5, сцена 2. Эти слова произносит Простолюдин, принесший Клеопатре в корзине ядовитую змею.

(обратно)

102

Аллюзия на слова леди Макбет. — Шекспир У. «Макбет». Акт 2, сцена 2. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

103

Цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет». Акт 1, сцена 7. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

104

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Акт 5, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

105

Страшно сказать (лат).

(обратно)

106

Имеется в виду Королевская академия искусств.

(обратно)

107

Цитата из трагедии У. Шекспира «Отелло». Акт 5, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

(обратно)

108

Премьера пьесы «Писарро» Шеридана состоялась в 1799 г.

(обратно)

109

Как представитель лондонских низов, капельдинер не произносит звука «х» в начале слова.

(обратно)

110

Слегка измененная цитата из Псалма 89, стих 5.

(обратно)

111

Перевод Д. В. Сильвестрова.

(обратно)

112

Парафраз Посвящения, которым открывается первое издание сонетов У. Шекспира.

(обратно)

113

Дом, где с 1711 г. располагалась «Компания Южных Морей», которая занималась спекуляциями на деньги акционеров и в 1720 г. обанкротилась. Эта шумная афера потрясла всю страну и даже вошла в поговорку

(обратно)

114

Цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих V». Пролог. Перевод Е. Бируковой.

(обратно)

115

Аллюзия на хорошо известные слова из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится». Акт 2, сцена 7. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

116

Аллюзия на слова Перикла из одноименной драмы У. Шекспира: «…Чтоб море этой радости великой моих не затопило берегов». Акт 5, сцена 1. Перевод Т. Гнедич.

(обратно)

117

Аллюзия на библейское изречение: «…Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю». — Книга Пророка Осии. 8:7.

(обратно)

118

Боэций Аниций Манлий Северин (ок. 480–524) — римский писатель, философ.

(обратно)

119

Каледония — старинное название Шотландии.

(обратно)

120

Хайлендские полки — полки, в которых служили солдаты-горцы, считавшиеся отчаянными смельчаками.

(обратно)

121

Аллюзия на слова Гамлета: «Они готовы Ирода переиродить». — Шекспир У. Гамлет. Акт 3, сцена 2. Перевод M. Лозинского.

(обратно)

122

Аллюзия на Откровение Св. Иоанна Богослова. 14:11 («…и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью»).

(обратно)

123

Цитата из Откровения св. Иоанна Богослова. 21:4.

(обратно)

124

Гиббон Эдуард (1737–1794) — английский историк, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи».

(обратно)

125

Тиндел Уильям (1492–1536) — переводчик Библии на английский язык.

(обратно)

126

Нью-Ривер — искусственный водоток из графства Хартфордшир (к северу от Лондона) в Лондон для пополнения вод Темзы.

(обратно)

127

Девайзес — городокв графстве Уилтшир.

(обратно)

128

Шекспир У. Король Лир. Акт 5, сцена 2. В переводе Б. Пастернака: «Ты совершенно прав».

(обратно)

129

Уинчелси — рабочий район в южной части Лондона.

(обратно)

130

Кеннингтон — рабочий район в южной части Лондона.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Лондонские сочинители[2]
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  •   Глава восьмая
  •   Глава девятая
  •   Глава десятая
  •   Глава одиннадцатая
  •   Глава двенадцатая
  •   Глава тринадцатая
  •   Глава четырнадцатая