Паутина долга (fb2)


Настройки текста:



Вероника Иванова Паутина долга

С благодарностью

Наталье Ивченко, Алексею и Анне Крамаренко.

И тебе — как всегда.

Нить первая.

В благость деяний

Верить лучше издали —

С вершины горы.

Кубики игральных костей с весёлым цокотом совершили последний круг по деревянным стенкам и упали на суконный ковёр. Творец последнего броска в партии — ещё молодой, но уже успевший пустить на лицо отметины хищных морщин азарта русоволосый мужчина — накрыл кости стаканчиком, победоносно оглядывая своих противников. От результата зависело всё. Или ничего, если считать, что на кону был всего десяток симов: в заведении под скромным названием «Тихая застава» по крупному не играли. Впрочем, для кого-то и одна мелкая монета — сокровище. Если поможет прожить день или... Многократно увеличить состояние. Осталось только узнать, насколько удачлив был игрок, но это произойдёт не раньше, чем деревянный склеп, временно воздвигнутый над костями, будет снесён. А впрочем...

— Ну? — Нетерпеливо дёрнула меня за рукав её недалёкое императорское величество, принцесса Мииссар. — Сколько выпало?

Люди любопытны. Особенно, когда речь заходит о такой непредсказуемой игре, как кости. Хотя, непредсказуемой ли? Весь мир вокруг нас живёт в соответствии с законами, людскими и божьими, и разницы между ними немного. Следовательно, исход любого события можно предугадать. Если быть прилежным учеником и не сбегать с лекций по правоведению. Я учился добросовестно. Не скажу, что стал настоящим «законником», но грубые основы превзошёл. Может быть, именно поэтому мне интереснее наблюдать за игрой, нежели самому принимать в ней участие. А может быть, просто лень.

— Ну что ты тянешь?

Хм, оказывается, Сари всерьёз увлеклась игрой, но вовсе не той что ведут трое мужчин за столом, покрытым туго натянутой темно-зелёной тканью. Настоящая игра происходит чуть поодаль, у стенки, там, где находимся мы: девица шестнадцати лет, нарочито некрасивая и временами несносная, скорп — боевой маг, приставленный к своей госпоже любящим папочкой-императором, и я. А я-то кто в этой компании? Просто хозяин дома. Просто верноподданный будущей императрицы. Просто...

— Ну?!

Дёрганье сменилось чувствительным даже через пуховую куртку щипком. Ладно, не буду больше томить девушку ожиданием:

— Красный и синий.

Насколько помню ход партии, для безоговорочной победы бросок слабенький. Потребуется ещё один круг.

— Точно?

Вместо ответа кивком предлагаю назойливой вопрошайке взглянуть на стол, где игрок уже приподнимает стаканчик над сукном.

— «Огонь небес»! — Сообщает добровольный глашатай игры, избранный из числа зрителей.

Сари восторженно переводит взгляд со стола на меня и обратно:

— Ух ты!

Делаю глоток из кружки эля, пряча улыбку. Заслуженно гордую или неоправданно самодовольную? Об этом стоит задуматься...


Никогда не ввязался бы в высокую политику, ни за какие блага и почести. Но судьба поступила по-своему, перво-наперво решив избавить меня от средств к существованию. То есть, попыталась лишить службы, на которую я ходил вот уже несколько лет кряду, и которую худо-бедно, но умел исполнять. Кому пришло в голову захватить власть в скромной управе, составляющей описания средоточений магических ортисов, всё ещё неизвестно. Собственно, и не станет известно, пока принцесса не соблаговолит лично отбыть в столицу и принять участие в расследовании, потому что отсутствие главного властьпредержателя губительно сказывается на работе подчинённых — по себе знаю. Стало быть, пока Сари будет прохлаждаться в Нейвосе (под предлогом необходимого для будущей императрицы участия в народном праздновании Зимника), можно даже не думать об установлении личностей врагов. Хотя... Каких врагов? Тот единственный, которому я комом встал в горле, благополучно покинул суетный мир, а его приспешники вряд ли решатся на скорую месть. Можно перевести дыхание. Чуть-чуть. К тому же, у меня появился надёжный защитник, которого, правда, не возьмёшь с собой куда угодно. К примеру, в игровой дом собак уж точно не пускают. Даже за немалую мзду управляющему. Поэтому Хис остался в мэноре. И не он один.

Я наивно полагал, что вспышка недовольства со стороны Ливин, моей, можно сказать, почти жены, уляжется сама собой, как только прояснится цель появления в мэноре Келлос странной и весьма почётной иноплеменной гостьи. Но эльфийка, источавшая мёд любезности, ничего не смогла поделать: в течение двух часов, которые пришлось потратить на приведение в порядок гостевых апартаментов, все звуки, раздававшиеся со стороны моей невесты (словами эти фырканья, хмыканья и сопение назвать не возьмусь), несли в себе только одно чувство. Полное и непререкаемое осуждение. Что именно осуждалось? Мои действия. И я целиком. Причём, все мои попытки (ровно три штуки) завести с Ливин осмысленную беседу, успеха не имели: девушка делала вид, что меня попросту не существует. Повода для ревности, как мне казалось, не было ни малейшего, но, честно говоря, по прошествии некоторого времени я понял, что вместе с недоумением ощущаю и несомненное удовольствие: меня ревнуют, в кои-то веки! Приятно, аглис побери! Собственно, именно поэтому я счёл самым правильным решением ненадолго оставить очаг страстей без своего общества и... Совершил очередную судьбоносную ошибку, на вопрос матушки: «Куда собрался?», ответив: «Пойду, постучу костями». Вездесущая Сари мгновенно уцепилась за слово «кости», тут же заявив, что ей настоятельно необходимо посмотреть на одну из народных забав живьём: пришлось тащить принцессу за собой, в одно из знакомых и самых мирных заведений, где мне посчастливилось изредка бывать. И, разумеется, скорп составил нам компанию. После получения недвусмысленного приказа от своей госпожи. Первой реакцией на очередное сумасбродное желание Сари у любого здравомыслящего человека будет короткое и ёмкое слово «нет», но, мы, увы, лишены возможности отказать. И потому, что в скором времени длинноносая девица взойдёт на престол, и потому, что являемся торжественными обладателями медальонов с изображением латной перчатки с одной стороны, и имперского герба — с другой. Потому что её высочество сподобилось наречь нас своими Дланями...


А голова медленно, но верно тупеет. Точнее, всё слабее и слабее ощущается связь сознания с телом. Впрочем, я ведь этого и добивался, разве нет? Целенаправленно вливал в себя тёмный густой эль, по глотку-двум, со строго выверенными перерывами, потребными на растворение горячительного в крови. Да, зрение всё ещё чёткое, но язык скоро начнёт ощутимо заплетаться, а лёгкое пошатывание уже присутствует. Конечно, это не опьянение, так, детские игрушки: стоит выйти на кусачий морозец, которым природа решила предварить наступление Зимника, и всё пройдёт. Улетучится, оставляя после себя только головную боль и уныние от зря потраченных времени и сил. Но принцесса желала развлечения? Желала. Получила? Без сомнения: глаза горят, щёки раскраснелись, только что сама ставки на игроков не делает... И не будет делать, потому что запрещено. Мной. Строго-настрого. Смотреть — пожалуйста. Участвовать — ни-ни! Вообще не следовало её сюда приводить, но скорп туманно намекнул, что некоторые потребности принцессы следует удовлетворять без промедления. В целях безопасности. Своей собственной. Я ничего не понял, но поскольку маг был знаком с Сари гораздо большее время, чем выпало на мою долю, пожал плечами и согласился ознакомить будущую императрицу с народной забавой. Если уступить означает остаться живым и невредимым, лучше уйти с дороги. Трусливо? Разумеется. Но бывают случаи, когда трусость и мудрость сливаются в единое целое.

Хм, а эль закончился. Надо бы повторить. Или не надо? За стенами игрового дома давно уже стемнело: вступает в права самая настоящая зимняя ночь, суровая и беспроглядная, а стало быть, нам пора расходиться. Пора по тёплым постелькам, в одной из которых, как мне хочется верить, сегодня окажутся сразу два человека...

— Heve, не уделите немного времени?

Рука тронула моё плечо не раньше первого произнесённого слова, но и не позже последнего, а ровно в тот момент, когда смятение неожиданности плавно перетекло в любопытство: кому это я понадобился? Да ещё такое торжественное обращение... Мои здешние знакомцы не утруждают себя вежливыми экивоками, сразу переходя к делу: например, без лишних слов занимают пару монет на выпивку.

Оборачиваюсь. Мужчина, очень молодой, но, по всей видимости, занимающий почтенную должность, потому что выглядит донельзя суровым и важным. А ещё — не слишком довольным порученным ему делом: об этом ясно говорят складочки в уголках губ. Одет добротно, и всё же не по-господски. Блестящих цацек не носит ни на шее, хотя в последнее время среди обеспеченных молодых людей в моду вошли тонкие золотые цепочки, ни на... Постойте-ка!

Всё ещё не отпускающие моё плечо пальцы характерно сухие и длинные, а на одном из них предательски темнеет хорошо знакомое мне пятнышко. Чернила, причём высокого сорта: такие отмываются, только если сразу доберёшься до мыльного раствора, а если промедлишь, придётся воспользоваться песком и ожиданием, пока испачканная кожа сама отшелушится.

Писарь? Очень возможно. Но скорее, кьел[1]. И не из самого бедного места. Впрочем, невежливо таращиться на незнакомца, столь любезного и терпеливого:

— Что вам угодно?

Молодой человек, сообразивший по моему изучающему взгляду, что всё ещё держится за рукав куртки и этим вызывает некоторое недовольство, убрал руку.

— Мой господин желает с вами поговорить.

— Весьма польщён, но... Дело в том, что я не расположен сейчас к беседам. Каким бы то ни было. Сами понимаете: поздно, да и голова не слишком ясная.

Посланник, которому, видимо, было приказано принудить меня к разговору любым способом, начал атаку первую. Льстивую:

— Это совершенно не помешает! Дело, о котором пойдёт речь, не настолько серьёзно, чтобы...

Глупый ход. Да, он ещё слишком молод: ловится на ерунду. Ничего, с течением лет научится вести переговоры. А первый урок получит прямо сейчас:

— Чтобы обсуждать его в трезвом виде? Тогда оно вообще не стоит траты времени.

М-да, немного переиграл: молодой человек если поначалу и мог считать меня подвыпившим, то теперь тёмные глаза твёрдо уверены в обратном. А значит, следует переходить к атаке второй. Угрожающей:

— От бесед с моим господином не принято отказываться.

О, вот это уже серьёзно! Можно, конечно, поводить парня за нос ещё пару минут, но если за его словами имеется хоть половина той уверенной силы, которая звучит в голосе, не стоит заставлять ждать того, кто желает поговорить. Потому что это желание может поменяться местами с другим, более неприятным для меня.

— Что ж, если так... Надеюсь, ваш господин находится поблизости, а не на другом конце города?

— Извольте следовать за мной.

Он повернулся и направился через неплотные ряды слоняющихся между игровыми столами зевак к комнатам, предназначенным для людей, не желающих делать ход своей игры достоянием любопытства окружающих. Я последовал за посланником, на вопросительный взгляд скорпа махнув рукой: мол, ничего страшного, просто дела. Маг не поверил моей беспечности, но попыток прояснить ситуацию делать не стал, потому что Сари увлечённо следила за очередными бросками, то бишь, нам обоим предстояло несколько свободных и спокойных минут.

***

В частных игровых кабинетах я никогда не бывал — не было необходимости, но, признаться, удивился, увидев в «Тихой заставе», заведении, в общем-то, низкого пошиба, настоящую роскошь: толстоворсые ковры на стенах и на полу, массивный стол, обитый дорогим бархатом глубоко-синего, почти до черноты, цвета, широкие кресла с мягкими подушками и светильники, расставленные таким образом, чтобы пламя свечей разгоняло темноту безоконной комнаты только над игровым полем и играющими, а все прочие присутствующие (если таковые имеются) тонули в тенях и не мешали игре. Сколько человек находилось в просторной комнате кроме меня, кьела и мужчины, сидящего за столом, представлялось невозможным определить, но кто-то, несомненно, был: его чуть свистящее дыхание слышалось вполне отчётливо. Впрочем, мне-то что? Пусть в темноте за спиной пригласившего меня к разговору господина прячется хоть целая армия: я пришёл говорить, а не сражаться. А о чём будем трепать языком, сейчас узнаю.

— Чем обязан вашему вниманию, heve...

Сделанная мной многозначительная пауза не привела к ожидаемому результату: мне не поспешили представиться. С другой стороны, моё имя тоже никто не стремился узнавать, поэтому можно было даже порадоваться возможности остаться безымянными собеседниками.

— Присядьте.

Приподнимаю бровь:

— Предстоит долгий разговор?

Мне отвечают небрежно, но тоном, не терпящим возражений:

— Я не люблю задирать голову.

Пришлось опускаться в подставленное кьелом кресло. Вдохом спустя, когда оное поддало мне под коленки и задвинулось до того предела, который не позволяет быстро оказаться на ногах, а молодой человек занял место за моей спиной, стало понятно: меня в любом случае не отпустят, пока... А собственно, что «пока»?

Устраиваю локти на столе.

— Час поздний, heve, поэтому прошу поставить меня в известность о теме беседы: я очень устал и хочу поскорее отправиться спать.

— Как пожелаете. Мне самому нравится скорый подход к делу.

Ой-ой-ой, вот только не надо этой снисходительности! Знаю, какой я замечательный, умный, деловой и прочая. Лестью переболел давно и успешно, так что не стоит ловить меня в подобные сети: ячейки слишком велики для такой мелкой рыбки. Но пока собеседник собирается с мыслями, появляются возможность и время хотя бы его рассмотреть.

Немолодой. Но и не старый: так, серединка на половинку, лет сорок с небольшим. Лицо удлинённое, черты, пожалуй, излишне мягкие для мужчины, зато взгляд круглых светлых глаз цепкий, выдающий человека, умеющего брать от жизни всё, что понадобится. Забавно курчавящиеся тонкие светлые волосы, коротко остриженные и облегающие голову, словно шапочка. Кисти лежащих на столе рук говорят о том, что их владелец не мастеровой и не ремесленник, даже не человек искусства: холёные, пухлые, мало развитые и никоим образом не натруженные. Кафтан, виднеющийся из-под накинутого на плечи плаща с меховым воротником, глухо застегнут под самым подбородком, оставляя для обозрения только тоненькую полоску кружева нижней рубашки. В целом, вид вполне себе купеческий, вот только купцы всегда выставляют свой достаток напоказ (что неудивительно, ведь богатство торгового человека говорит прежде всего об умении вести дела), а этот даже перстень на левой руке — единственное украшение — повернул камнем внутрь. Не хочет привлекать внимание? Странно. Кто же он такой?

— Закончили осмотр?

— Осмотр? Ах, осмотр... Пожалуй. Вы тоже справились?

Он чуть сузил глаза, но посчитал оскорбляться преждевременным, тем более что и сам разглядывал меня не менее пристально. Любопытно было бы знать, с каким успехом. Внешность у меня не самая выразительная, можно даже сказать, неприметная: волосы бурые, не ярче древесной коры, глаза мутно-зелёные, лицо бледное от недосыпа последних дней, одежда полу-деревенская, полу-городская. Единственное, что роднит меня с незнакомцем — невозможность угадать род избранных для пропитания занятий. Хотя именно это его как раз и не волнует, если снизошёл до разговора.

— Хочу задать вам вопрос.

— Задавайте.

Мужчина любовно погладил пальцами бархат столешницы.

— Вы пришли сюда, чтобы играть?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Это имеет значение?

Ослепительная улыбка:

— Только для моего любопытства.

Темнит. Ведёт светскую беседу? Возможно, хотя и сомнительно: не то место, не то время и не тот, хм, человек, чтобы разговаривать о всякой ерунде.

— Я должен ответить?

— Это было бы желательно.

С таким нажимом в голосе обычно произносят не «желательно», а «обязательно». Что ж, не буду устраивать тайну:

— Моя юная знакомая очень хотела посмотреть на игру и попросила о сопровождении.

Правда хороша всегда: можно не верить, можно пропускать мимо ушей, но значения она не теряет. Мужчина кивнул, словно услышал подтверждение собственным догадкам, и продолжил:

— Но ведь вы не только сопровождали вашу знакомую, верно?

Интересный поворот. Куда он меня выведет?

— Простите, не совсем понимаю.

— Вы посвящали её в тонкости игры.

Ах, вот он о чём!

— Конечно, нужно было рассказать кое-какие правила и традиции, иначе происходящее оказалось бы для неё непонятным и, без сомнения, куда менее интересным.

— Да-да, — пухлые пальцы переплелись в замок. — Правила, традиции, результаты бросков...

— Это противозаконно?

— Нет, разумеется, нет! Но обычно положение костей становится известным по завершению хода, а не до того.

Светлые глаза не смотрели на меня, задумчиво изучая полировку ногтей, но уверен, от курчавого допросчика не укрылось ничего: ни одеревеневшие скулы, ни задержанное мной дольше, чем следовало бы, дыхание.

За нами шпионили? Плохо. Очень плохо. Остаётся надеяться, что это был случайный интерес, возникший, когда до слуха лазутчика долетел наш с принцессой разговор, а не нечто более серьёзное. Впрочем, пока ещё не всё потеряно:

— Вы что-то путаете, heve.

— Разве? — Вот теперь взгляд медленно и значительно переведён на меня. — На трёх кругах игры вы предсказали результаты всех бросков, ни разу не допустив ошибки.

Уф-ф-ф! Можно успокоиться: слежка велась только последние полчаса, не более.

Невинно улыбаюсь:

— Просто угадал.

— Вы либо невероятно везучи, либо...

— Я не преступал закон.

Он помолчал, забавно шевеля губами, словно жуя.

Возразить нечего: всем известно, что узнать, как легли кости, можно только прибегнув к магическим ухищрениям, но именно поэтому магия запрещена в игровых заведениях под страхом смерти. Причём неизвестно, каковой исход лучше: быть прирезанным тут же на месте менее удачливыми игроками или же попасть в покойную управу, а оттуда прямиком на каторжные работы, с которых, как это ни печально, не возвращаются. Попросту не выживают. Конечно, есть ещё провидцы и гадальщики всех мастей, но их дар очень мало помогает собственно за игровым столом. Туманно предсказать удачу или предвидеть, в какой единственный момент и где нужно подстелить соломку, они могут, но поскольку свои прорицания делают вдали от места разворачивания основных событий, это не считается нарушением закона, а носит гордое имя «судьба». Или «рок» — кому как приятнее.

Я тоже не пользовался магией, да она мне и ни к чему в подобных делах: помимо чар существуют другие полезные штуки. Например, наследственность, хоть дурная, хоть хорошая. И мой собеседник медлит с выводами именно потому, что не знает истинной причины удачливости:

— Верно, не преступали. Но ваши действия требуют объяснения.

— Я всего лишь хотел развлечь hevary.

— И вам это удалось. Но выбор средства развлечения... несколько странен.

— Почему же? Вы считаете, что угадать бросок невозможно?

Он улыбнулся, обнажая тонкую полоску зубов:

— Возможно. Если кости краплёные.

О, это уже почти обвинение, и совершенно неважно, как всё обстоит на самом деле: если я знаю, каков будет результат, значит, нахожусь в сговоре с шулером, и сие даже предосудительнее, чем собственно мошенничество.

— Мне неизвестно, краплены те кости или нет.

— Они совершенно «чистые», — услужливо сообщил кьел из-за моей спины.

Значит, успели всё проверить и выяснить? Хорошо работают. Впрочем, а что проверять-то: кости местные, и хозяин заведения строго следит за их «чистотой». Но для меня отмеченное обстоятельство чуть ли не хуже, чем выявленный крап. Чем теперь оправдаю свою «догадливость»?

— Хотелось бы услышать, что помогает вам узнавать результат броска до его завершения, — наконец-то изложил суть своего интереса курчавый.

— Зачем?

Лёгкий нажим в по-прежнему спокойном голосе:

— Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.

— А в каком я положении? Вызовете патруль и сдадите меня в управу? У вас нет оснований: везение не является преступлением.

— Если оно естественно, да.

— О, моё везение — самое естественное на свете!

Ситуация становится всё напряжённее. В самом деле, на обвинение все имеющиеся факты не потянут: недаром же в народе говорят, что везёт дуракам и пьяницам! А я легко могу сойти и за того, и за другого. Но странный человек на другом конце стола твёрдо убеждён, что напал на след секрета, способного принести выгоду, следовательно, меня не отпустят. Просто так, уж точно. Нужно попытаться решить проблему поскорее и как можно более мирным пу...

— Вот ты где!

С одной стороны хорошо, что сижу спиной к двери: если бы видел лицо юного чудовища, не удержался бы от нелестных выражений в адрес принцессы, а с другой... Моя-то физиономия курчавому мужчине видна слишком хорошо, и образовавшаяся отчасти недовольная, отчасти испуганная гримаса — тоже. Как не воспользоваться удобным случаем?

— А это и есть ваша знакомая?

Я бы ответил, но Сари опередит кого угодно:

— Да! И требую объяснить, по какому праву вы его задерживаете!

С трудом удерживаюсь от того, чтобы спрятать лицо в ладонях. Ну куда ты лезешь, девочка, со своей тягой помочь? Это же не императорский дворец, где любой твой вздох ловят с почтением, а любое пожелание бросаются исполнять. Нельзя так себя вести с незнакомыми людьми в незнакомом месте. Опасно для жизни. Но одёргивать её высочество с целью заставить умолкнуть... Хм. Не хочется вызывать к жизни очередную обиду, за которую мне снова напророчат смертный приговор.

— Мы просто разговариваем, — сладко улыбнулся мой собеседник. — Не так ли, heve?

А вот ему я поддакивать не буду. Хотя бы потому, что разговор у нас не сложился, да теперь уже и не сложится.

— Больше похоже, что вы его похитили, — с вызовом заявила Сари.

— Право, откуда такие тревожные мысли в столь юной головке?

Мужчина попробовал смягчить положение, но только раззадорил принцессу:

— Если с ним что-нибудь случится, будете иметь дело с его госпожой!

— Поистине, страшная угроза... — курчавый уже еле сдерживал умилённый смех. — И кто же его госпожа?

А вот мне не хотелось не то, что улыбаться, а даже жить. Если сейчас эта дурочка ляпнет, что я служу её императорскому высочеству, положение не исправится, зато возникнут лишние хлопоты. Гора лишних хлопот. И для меня, и для неё. К тому же...

— Заклинательница!

В первое мгновение я облегчённо выдохнул, услышав слово, отличное от «принцесса», но потом с ужасом понял, что сделать вдох и снова наполнить лёгкие воздухом не получается. Лучше бы одёрнул. Наверное. Может быть.

— Заклинательница?

Он переспросил медленно, почти выговаривая по слогам, и каждый из этих слогов был гвоздём, забиваемым в крышку моего гроба.

Сари же победоносно закончила:

— Да, у него даже печать есть!

Мой собеседник не был ни дураком, ни пьяницей, но сегодня ему несказанно везло в затеянной игре. И всё же, последовало уточнение:

— У него или на нём?

Принцесса помедлила с ответом, видимо, начиная ощущать в происходящем неладное, но в силу отсутствия опыта промолчать или солгать всё же не смогла:

— На нём...

Честное слово, проще было повеситься. Или утопиться, хотя для этого пришлось бы долбить прорубь в замёрзшей реке. А ещё можно отравиться или перерезать себе горло, но по крайней мере, во всех перечисленных случаях право выбора принадлежало бы мне и только мне, а теперь... Теперь моя дальнейшая судьба в руках неизвестного мне, но несомненно, корыстного и не особенно чистоплотного человека. Ну, ваше высочество, удружили!

— Это совершенно меняет дело.

Спокойная уверенность голоса не претерпела существенных изменений, даже окрашенная торжеством. Да, он опасен. Очень. И принцесса, похоже, наконец, заметила эту опасность, потому что... Воздух комнаты пришёл в движение, и ничтожные доли мгновения эхо происходящего находило отклик где-то внутри меня, глубоко-глубоко, и казалось, только один крохотный шажок отделяет меня от того, прежнего. От Тэллора, который по порыву ветра мог узнать, с отрогов каких далёких гор в долину собирается прибыть ненастье... Но прошлое лишь жестоко поманило и тут же бросило, снова оставив в моём распоряжении слух, зрение и прочие инструменты тела, не обладающего никакими особыми достоинствами.

Могу только предполагать, что происходило за моей спиной. Наверняка, Сари позвала своего охранника и наставника, причём позвала отчаянно, испуганно, то бишь, неправильно, потому что связь между телохранителем и его подопечным, основанная на крови, независимо от желания того и другого переплетается с эмоциями, передавая волнение с одного конца ниточки на другой. Скорп не замедлил появиться, но мгновением раньше я услышал свистящее: «Враг!», темнота за креслом курчавого мужчины ожила, плотным щупальцем рванулась к свету, обрела свободу и оказалась... Человеком. Способным остановить и остановившим легендарного боевого мага.

Пока главное действо разворачивалось где-то позади, я решил покинуть кресло, чтобы обзавестись хоть каким-то путём к отступлению. Времени как раз хватило, чтобы встать, повернуться и увидеть, чем закончилась маленькая потасовка в частном кабинете игрового дома «Тихая застава», который отныне и до скончания веков в моей памяти останется под именем «Тихая подстава».

Сари стояла столбом, округлившимися глазами уставившись на прислонившегося к стене скорпа, причём хоть чёрноволосый охранник принцессы и силился придать своей позе прежнюю изящную небрежность, но выходило плохо: больше всего было похоже, что упадёт в тот же миг, как лишится опоры. Кьел, благоразумно отступивший в сторону, остался почти безучастным к происходящему: наверное, подобное не было ему в диковинку. А вот я, признаться, несколько опешил, когда повнимательнее рассмотрел противника скорпа.

Женщина. Не особенно высокая и довольно костлявая, но настолько длинноногая и длиннорукая, что кажется внушительнее всех присутствующих. Маленький аккуратный нос, чуть выдвинутые вперёд челюсти, узкие губы приоткрыты и между ними виднеется кончик языка. Занятная гримаса... Глаза прищурены, веки лишены ресниц, и от того взгляд напоминает капризных южных ящериц, которых держат в богатых домах для ловли насекомых и мышей. Короткие пряди тонких волос почти прозрачны и создаётся впечатление, что череп гол. А это что, татуировка? Сеточка еле заметных сиреневых линий на шее и скулах... Нет, показалось: стоило лишь моргнуть, как странный рисунок исчез, словно его и не было. Но не слишком ли легко для разгара зимы незнакомка одета? Понимаю, тонкое вязаное полотно меньше всего сковывает движения, и всё же...

— Кэр?

Кто это? А, Сари обращается к замершему у стены скорпу. Его так зовут?

— Кэр, что с тобой?

— Всё хорошо, моя госпожа. Не волнуйтесь и... Вам лучше выйти за дверь.

— Но...

— Прошу вас.

Наверное, принцесса нечасто слышала от своего наставника просьбы, да ещё подкреплённые таким выразительным взглядом: её высочество хлопнула ресницами, обиженно сжала губы, но исполнила требуемое. Вышла. А дверь поспешил прикрыть кьел, снова вернувшийся к исполнению своих обязанностей и занявший место по правую руку от хозяина.

— Так-так-так... — Курчавый уже устал улыбаться и, вместо того, чтобы торжествующе кривить губы, позволил себе удовлетворённо погладить пальцами подбородок. — Какое любопытное общество подбирается: юная девушка, телохранителем которой служит боевой маг, и парень с печатью Заклинательницы. Грех не использовать столь удачный расклад!

— Что вам нужно?

— Э нет, милейший, вот теперь вы будете открывать рот только по моему приказу, а в остальное время слушать. Внимательно слушать! Иначе отправитесь доказывать кому-нибудь из надзорных, что не мошенничали посредством имеющейся у вас печати, а ваш знакомый... — Он презрительно посмотрел на скорпа. — Тихо скончается не позднее, чем через ювеку[2].

Блеф? Но на мой вопросительный взгляд маг коротко, еле заметно кивает. Совсем всё плохо. И я ещё не узнал, чем могу оказаться полезным. Хорошо бы, это было в моих силах, иначе...

— Каким образом вы узнаете результат броска?

— Это не имеет отношения к магии.

— Понимаю, что не имеет: моя девочка очень тонко чувствует любые магические проявления.

Девочка? Жутенький ребёночек, ничего не скажешь.

— Это... врождённое умение. В определённом состоянии мне удаётся узнать результат, но скорее предположить, опираясь на опыт, чем угадать.

— Подробности меня не интересуют! Вы можете проделать такое с любыми костями?

— Не знаю.

— Как это?! — Он взволнованно повысил голос, как и любой на его месте, оказавшийся в шаге от клада, но пока не дотянувшийся до ларца с сокровищами.

— Я очень редко этим занимаюсь, потому что требуются силы и время, чтобы привыкнуть к костям.

— Привыкнуть?

— Да, мне нужно сначала посмотреть на игру и игроков, что не менее важно, и только потом, возможно...

Он глухо хлопнул ладонью по столу:

— Никаких «возможно»! Вы, верно, не совсем поняли условия?

Не понял? Увы, понял и слишком хорошо. Но предпочитаю сначала услышать версию заказчика, и только потом делать собственные выводы. Есть печальный опыт: сколько раз таким образом накалывались на описаниях средоточений, и не сосчитать.

— Я пока ещё их не слышал, heve.

— Так вот, слушайте! Вы кое-что сделаете для меня. То, что вам, похоже, по силам. Отказ не принимается, но, уверен, его и не последует: даже если жизнь этого мага вас не волнует, покойной управе будет небезынтересно узнать о ваших... забавах. Надеюсь, вы понимаете, к чему это приведёт?

Я-то понимаю, и лучше всех, кто находится в этой комнате, вместе взятых. Но ты ошибся в одном, дяденька: жизнь скорпа значит для меня гораздо больше, чем моя собственная. И слава богам, что ты не догадываешься, почему!

— Что я должен делать?

— Узнаете в свой черёд. Завтра, в полдень. Вас встретят.

На бархат столешницы упала полупрозрачная пластинка размером в пол-ладони. Курчавый мужчина степенно поднялся на ноги и, сопровождаемый кьелом и странной женщиной, покинул кабинет. Скорп проводил их взглядом, потом тяжело выдохнул, медленно сползая по стене на пол.

— Кэр! — Принцесса, не замедлившая вернуться, как только появилась такая возможность, шлёпнулась на колени рядом с магом. — Что с тобой?

Он не ответил, как будто не мог собрать для шевеления губ достаточно сил. Сари гневно обернулась ко мне:

— Ну что ты стоишь?! Ему надо помочь! Поднять и...

Я задумчиво предположил:

— А вдруг, это заразно? Что-то не очень хочется его трогать.

— «Заразно»?! — Возопила её высочество, теряя остатки терпения, и я уже приготовился пострадать от дальнейших проявлений венценосного гнева, но скорп издал звук, похожий на смешок, только совсем неразборчивый, потом судорожно тряхнул головой и опроверг мои основные опасения:

— Ты не заразишься: простым прикосновением ЭТО не передаётся.

Хороший ответ. Обожаю подобные фразы: вроде бы должны успокаивать, а вместо того вызывают ещё больше тревоги. Значит, всё-таки болезнь. Точнее, больше всего похоже на отравление. Но кто и когда успел его отравить, а главное, каким чудом? Скорость реакции скорпа намного выше, чем даже у самого тренированного и талантливого наёмного убийцы, и опередить боевого мага можно лишь в одном-единственном случае. Если точно знать, в какой точке пространства он окажется в следующее мгновение.

Нить вторая.

Хруст? Нет, шепоток:

Под снежным ковром ловко

Прячутся тайны.


— Мы тебя подставили? — Спросил Кэр, стараясь усесться в кресле с наибольшим удобством, что и само по себе (если принять во внимание довольно плачевное состояние обивки сиденья) было занятием непростым, требующим выдумки и сноровки, а учитывая слабость, которую скорп испытывал (но довольно ловко скрывал от принцессы, всю дорогу опираясь в основном на меня), превращалось и вовсе в нечто невыполнимое.

— Ну...

Что можно ответить в сложившейся ситуации, тем более, человеку, находящемуся фактически на смертном одре? Правильно, только правду:

— Да.

Маг вздохнул, но взгляда не отвёл, хотя, наверное, следовало бы. Например, чтобы сохранить лицо уверенного и опытного вояки, а не давать волю виноватому сожалению.

— Сильно?

Хм. Вопрос, спору нет, важный. Для истории. Но по моему скромному мнению, здесь и сейчас не имеющий ровным счётом никакого значения.

— Я что-нибудь придумаю.

— Не сомневаюсь. И всё же... Что произошло?

— Ах да, тебе же было не до вникания в подробности...

Воспользовавшись тем, что принцесса посредством моего не слишком упитанного кошелька отправилась улаживать разногласия с хозяином гостевого дома, до которого удалось с нашей помощью доплестись скорпу (идти в мой дом маг, разумеется, отказался наотрез), я описал явление её высочества в кабинет. Красок нарочно не сгущал, но Кэр разочарованно покачал головой:

— Как неосмотрительно.

— Гораздо хуже! Надеюсь, ты-то хоть представляешь, во что она меня втравила?

— Осудят за шулерство? — Высказал предположение скорп.

— И это тоже, но есть вещи пострашнее. Если магия запрещена к использованию в игре, как таковая, а маги в этом смысле находятся вне закона, то впутать в скандал Заклинателей, значит, дать повод к введению новых ограничений и запретов.

Глубина тёмных глаз Кэра наполнилась неподдельным удивлением:

— Тебя это волнует?

— Да, а что такого?

— Никогда бы не заподозрил тебя в заботе о благе Заклинателей. Впрочем, ты ведь с детства прислуживаешь...

Я навис над скорпом, упираясь ладонями в подлокотники.

— Запомни хорошенько: я не прислуживаю. Я служу. Чувствуешь разницу?

— А она имеется?

— Имеется, поверь, и очень даже большая. Но дело не в том, к какому лагерю я принадлежу или хотел бы принадлежать. Подумай сам: кто такие Заклинатели прежде всего? Не по силе, не по возможностям, а по природной принадлежности? Кто они?

Кэр долго смотрел мне в глаза, словно стараясь прочесть в них правильный ответ, потом беспечно выдохнул:

— Маги.

— Вот! И ты считаешь, что если прижмут одних представителей магического сословия, то других оставят в покое? Как же! Под колёса попадут все, не сомневайся! Начнут, конечно, с малого: скажем, с увеличения подушной платы, а вот на чём остановятся и остановятся ли вообще... Даже представлять не буду. Ты хочешь закончить жизнь в новой Войне Туманов[3]? На здоровье! А я не хочу. И раз уж ключи от дверей беды доверены мне, постараюсь сохранить их в неприкосновенности.

— Не преувеличиваешь?

— Нисколько. Конечно, меня вряд ли сдадут в покойную управу: скорее, полоснут по горлу да столкнут в реку, но чем аглис не шутит? Если этот любопытный дяденька захочет принять участие в играх политических, в моём лице у него на руках неслабые козыри.

Скорп расслабился и совсем оплыл в кресле, став похожим на брошенную и забытую хозяйкой куклу.

— Пожалуй, ты прав. Война не нужна ни императору, ни народу империи.

— Но она может начаться.

— Ты же только что обещал уладить всё миром? — В голосе Кэра послышалось ехидство.

— Обещал — сделаю. Но даже способный закончить сражение, не начиная его, полководец всё же должен составить план боевых действий. А для этого мне нужны сведения.

— Какого рода?

— Твоё состояние: причина, развитие, последствия?

Скорп позволил себе потратить немного сил на то, чтобы пошире распахнуть веки:

— Зачем тебе всё это?

— Затем! От любого недуга есть лекарство.

— Кроме одного. Смерти.

Удивительная осведомлённость! Я выпрямился и скрестил руки на груди, принимая позу недовольного нерадивостью школяров учителя:

— Твои личные впечатления меня не интересуют.

— Что так? — Кэр прикрыл один глаз, от чего выражение бледного лица приобрело насмешливый вид.

— Я не шучу. Каким ядом тебя отравили?

— Откуда ты знаешь, что это был именно яд?

— Оттуда! Или отсюда, какая разница?! Хватит играть в прятки! Или скажешь, или...

Искренний интерес:

— Или?

— Её высочество будет предоставлена самой себе. С сегодняшнего же вечера.

Некрасиво шантажировать больного человека? Весьма некрасиво. Непременно буду себя стыдиться, но несколько позже. Когда этот самый больной человек перестанет придуриваться и начнёт отвечать на вопросы.

Я угадал: возможность того, что принцесса останется без присмотра, оказалась достаточной причиной для откровенности.

— Хорошо. Всё равно, ничего не изменится... Видел ту девицу, с причёской, словно кисель? Хорошенько рассмотрел?

— Не слишком.

— А жаль, потому что до сегодняшнего дня считалось, что их больше нет.

— Кого «их»?

— Гаккаров.

Гаккар... Такое впечатление, что я уже мельком слышал это слово. Но где и когда?

— Кто это такие?

Скорп качнул головой:

— Я и сам мало, что знаю. Но эти существа использовались для борьбы с магами. Очень давно, несколько сотен лет назад. И считалось, что они полностью вымерли.

— Конечно, не собственной смертью?

— Конечно, — он попытался улыбнуться, но гримаса получилась грустная. — Их уничтожили после подписания мирного договора. Собственно, уничтожение было одним из условий мира.

— Понятно. Оставим в покое прошлое и вернёмся к настоящему: раз уж сие чудо оказалось рядом с нами, объясни, что именно оно с тобой проделало.

— Я не знаю.

— Как это, не знаешь?!

— Именно, что не знаю, — скорп прижался затылком к спинке кресла. — Всё, что могу сказать: она дохнула в меня.

— Дохнула?

— Ну да. А как только её дыхание достигло меня... Я умер.

— Постой! Умер? Насколько я могу судить, мертвецы не двигаются и не разговаривают, если, конечно, над ними усердно не поработает некромант, но дяденьки с костяным посохом и кровавыми жертвоприношениями ни в кабинете, ни за его пределами не наблюдалось. Это шутка? На мой взгляд, неудачная.

— Нет. Я, в самом деле, умер. Почти. Точнее, любой другой маг на моем месте был бы уже трупом, а мне... Можно сказать, повезло.

Начинаю понимать, куда он клонит: цеховые секреты и всё прочее. Не горю желанием их узнавать, но придётся.

— В чём заключается везение?

Кэр с минуту смотрел на меня, словно раздумывая, стоит ли доверять непосвящённому знания, не подлежащие разглашению, но потом, видимо, окончательно осознал значение собственных слов о смерти (как известно, покойники вправе не хранить тайны, доверенные им при жизни) и пояснил:

— В том, что моё тело способно запасать Силу впрок.

Занятно. До сих пор думал: живому существу подобное осуществить невозможно. Но разве дело только в этом?

— Допустим. И?

Но скорп вместо того, чтобы продолжить рассказ, распахнул глаза:

— Тебя не удивляют мои слова?

Начинается... Да мне плевать, что, как и где ты копишь! Откуда такая любовь к нагнетанию напряжённости?

— Это замечательно. Это чудесно. Это восхитительно, наконец. Но, аглис меня задери, я всё ещё ничего не понимаю! И не пойму, пока ты не перестанешь ходить вокруг да около!

— О, прости... Всё время забываю, что ты не маг.

— Вспомнил ещё раз? Хорошо. И что дальше?

— В отличие от полуодарённых маги постоянно поддерживают связь с Потоком, понимаешь? Поддерживают собственным телом, а не иными ухищрениями. Поэтому мы всегда и назывались «одарёнными». Получившими в пользование драгоценный дар. Если связь разрывается, маг умирает. Такова плата за могущество.

— Умирает? Но как маги тогда вообще появляются на свет? Или ты хочешь сказать, даже младенцы умеют обращаться с Потоком?

— Конечно, нет. Мы учимся. Трудимся. Совершенствуемся. Но когда достигаем назначенного нам уровня, уже не можем повернуть назад. Это как...

— Сарса?

— Вроде того. Только ещё хуже: от дурмана можно избавиться, пусть и путём великих жертв, но тело мага, лишённое доступа к Силе, не способно жить.

Вот как? И скажите мне тогда, почему неодарённые завидуют одарённым? Знали бы они... Стойте! Из всего сказанного следует, что...

— Сейчас ты отрезан от Потока?

Скорп смежил веки:

— Да.

— Но как это стало возможным?

— Я же сказал: не знаю. Помню, старый наставник говорил мне, что единственный способ справиться с гаккаром, убийцей магов, это не подходить к нему близко. Большего он не рассказывал.

— Наверное, потому что сам большего не знал.

— Наверное.

Я потёр нижнюю губу костяшками пальцев.

— Значит, этот самый гаккар каким-то образом может разрывать связь мага с Потоком... Что, собственно, и было проделано. Но поскольку в твоём теле было накоплено некоторое количество Силы, ты остался жив. И как долго будешь оставаться?

Кэр улыбнулся:

— Это неважно.

— Это очень важно! Чем больше времени в запасе, тем вероятнее найти способ тебя спасти.

— Такого способа нет. Я уже мёртв. Прими это и пообещай...

— Ну уж нет! Никаких обещаний, пока есть хоть малейший шанс!

— Пообещай!

О, он пока ещё способен повышать голос? Отрадно, но... Ни к чему хорошему не приведёт.

— Что пообещать?

— Не бросай её.

Новый умоляющий взгляд. Надо признать, в сочетании с мёртвенной бледностью лица и испариной, заставившей чёрные волосы плотно прильнуть к голове, производит впечатление. На юных оруженосцев и седых ветеранов. Но поскольку из возраста первых я давно уже вышел, а до лет последних, в силу сорвавшихся с привязи событий, могу и не добраться, то старания скорпа пропали впустую. Нет такой силы, которая способна заставить меня что-то делать. Нет вовне, разумеется, а вот внутри моей упрямой черепушки... Но Кэру совсем не обязательно знать подробности.

— Вот это как раз не имеет значения. Никакого. Забудь о принцессе: сейчас тебе нужно думать только и исключительно о своём собственном благополучии.

Долгая скорбная пауза.

— Не могу.

— Дурак!

Он не отвечает: бережёт силы, а заодно позволяет разоряться мне.

— Повторить, раз уж не понял? Думай только о себе. ТОЛЬКО. О. СЕБЕ. Сколько времени ты ещё сможешь оставаться между жизнью и смертью?

Тихое:

— Не больше ювеки.

— Вот всю эту ювеку будь добр не вспоминать ни имя, ни лицо, ни голос... Да вообще ничего не вспоминай! Представь, что снаружи ничего нет. Сможешь? Есть только ты и твоё желание жить.

Скорп усмехнулся — уже не голосом, не губами, не взглядом, а одним только выдохом, чуть более шумным, чем предыдущие:

— Хочешь, чтобы я спрятался в ментальном коконе?

— Да.

— Откуда тебе знакома эта практика?

Я закинул голову, озирая усталым взглядом потолок: кривые балки с выпавшими сучками, свежие нити паутины, протянувшиеся из угла в угол — привычно и знакомо... Как и всё прочее.

— Я много всякого знаю. И когда дела пойдут на лад, так и быть, расскажу, откуда. Наверное. Может быть.

— Когда пойдут на лад? Всё ещё веришь?

— Другого не остаётся.

Прислушиваюсь к быстрым лёгким шагам на лестнице. Кто-то поднимается. И этот «кто-то» не должен сюда входить.

Уже с порога прошу:

— Постарайся дожить до завтра.

Но в ответ слышу всё то же упрямое:

— Не бросай её.

— Завтра поговорим!

***

Думай, Тэйлен, думай! Хоть раз за истёкший год воспользуйся тем незамысловатым предметом, который находится у тебя на плечах! Не получается? Мозги заржавели? Ну да, скрипят хуже несмазанных петель. Мне бы самому ментальный кокон не помешал, вот только в отличие от скорпа не могу выделить одной-единственной задачи, на исполнении которой следует сосредоточиться. Да ещё эти его печально-отчаянные «не бросай»... Сари не игральная кость: не вытряхнешь из стаканчика на сукно стола и не сгребёшь обратно, когда придёт черёд следующего броска. Хотя при большом желании и достаточном умении можно и будущую императрицу повернуть к себе нужной стороной. Если делать нечего. А у меня забот — по горлышко.

Чего жаждет курчавый хозяин гаккара, гадать не нужно: завтра узнаю. Но вот сможет ли он купить мои услуги? Цена будет только одна. Жизнь скорпа. Всё остальное меня волнует несколько меньше. И вовсе не из человеколюбия и прочих благородных глупостей! Дела обстоят гораздо проще: если Кэр умрёт, принцесса со своим дурным характером, отягощённым потерей наставника, свалится на моё попечение. А зачем мне в расцвете лет такая ноша? Я, можно сказать, только-только начинаю жить. Жениться вот собрался, семью завести, детишек настрогать, на радость матушке. Обеим матушкам. И надо же, все мечты о тихом семейном счастье могут в одночасье развеяться туманом из-за дурацкого происшествия, виновником которого является...

Собственно, я и являюсь. Что возьмёшь с Сари? Девчонка. Азартная, горячая, порывистая. К тому же, скорп намекал, что если ей попадает вожжа под хвост, лучше отойти в сторону. Любопытно, почему? А, ладно: потом выясню. Не это сейчас главное, вовсе не это.

Жаль, что Валлор остался в поместье: он бы мог помочь, с его-то умениями... Послать весточку Сэйдисс? Нет, сначала нужно намылить шею и перекинуть верёвку с петлёй через сук самого толстого дуба в саду мэнора. Если вспомнить, как неодобрительно мать и повелительница относится к моим невинным визитам в игровые дома, и речи быть не может о признании. Тем более, своим необдуманным поведением и стремлением лишний раз покрасоваться я поставил под удар хрупкое мирное сосуществование Заклинателей и всего прочего люда, магического и не слишком. Теперь-то понимаю в полной мере причину вражды моих бывших родичей с магами, точнее, магов с ними...

Итак, одарённые не способны существовать, не имея связи с Потоком: потому и рвутся поближе к широким руслам, чтобы ни в чём себе не отказывать. Что ж, достойная плата за возможность магичить. Какой коварный бог придумал подобным образом уравновесить чаши весов? Легенды молчат. Как молчат и о других, не менее интересных вещах.

Маги не имеют права вмешиваться туда, где правит бал его величество Случай. Запрет установлен хоть и не божественным провидением, а волей императора, но свою разумность оправдал многократно: в игре должны быть равны все участники. И каждый должен иметь шанс на победу, пусть призрачный и почти неосуществимый, но непременный. Говорят, Таккор, первый император Сааксана, именно в игре выбирал себе полководцев и министров, наблюдая за тем, как кому везёт. И ведь хорошо выбирал! По крайней мере, во времена его правления дела у Империи шли легко и гладко, чего не скажешь о сегодняшнем дне: вроде жизнь вокруг тихая и смирная, но больше всего похожа на болото, в котором мы все постепенно увязаем, не замечая топкой жижи, уже добравшейся до щиколоток. А впрочем, что мне за дело до государственных тягот? У меня свои имеются. В превеликом множестве.

Если применять магию в игровых домах просто запрещено, то Заклинатели не должны и на милю приближаться к местам, где раздаётся стук костей, потому что считается: одним своим присутствием могут повернуть игру в нужную сторону. Вообще-то, так оно и есть, и даже хуже, но простым смертным не дозволено знать большего. И так пуганы донельзя... Стоит возникнуть малейшему подозрению, в народе начнётся гул: мол, совсем Заклинатели распоясались, пора приструнять. А за давностью лет из памяти выветрилось, насколько могущественны дети Хаоса, значит, начнётся драка, из которой живыми выйдут далеко не все. И Заклинателям снова придётся воздвигать между собой и остальными стену, которую они только-только разобрали до невысокого заборчика... По моей вине? Не хочу оказаться предателем. Что угодно, лишь бы не это!

— Тэйлен!

Знакомый голосок звучит откуда-то сзади. Звучит обиженно и нетерпеливо, а ещё — досадливо. Причём досада возникает с моей стороны, мгновенно и непреклонно.

— Ты можешь идти помедленнее?

Помедленнее? Я и так еле плетусь обратно в мэнор. Я должен бежать. Мчаться. Лететь. Я должен успеть. Успеть что-то сделать, пока не стало слишком поздно.

— Да остановись ты!

Рывок ухватившимися за полу куртки руками. Не слишком сильный, но ощутимый. Главное, заставляющий остановиться и обернуться, чтобы оказаться лицом к лицу с принцессой.

Зелёные глаза под снова выкрашенной в чёрный цвет чёлкой мрачны, как океан в преддверии бури. Нос, и без того длинный, торчит вперёд настоящим клювом. Хищная такая птичка... Ворона. Сейчас взмахнёт руками, как крыльями, и вспорхнёт.

— Ты меня слышишь?

Продолжаю осмотр раскрасневшегося принцессиного личика. На подбородке намечается прыщик: красное припухлое пятнышко. И в правом уголке рта что-то похожее. Неужели простуда? Не хватало ещё уморить её высочество прогулками по морозу.

— Я с тобой разговариваю!

— Орать совершенно незачем: всю округу перебудите.

Сари возражает:

— Здесь никого нет, кроме нас, так что могу делать всё, что захочу!

В самом деле? Оглядываюсь вокруг.

Действительно, никого: улочка, по которой мы идём домой, сплошь застроена каретными сараями, по причине давно и основательно наступившей зимы, закрытыми за ненадобностью. Да, пожалуй, будить здесь некого. Но и повода кричать тоже нет:

— К сожалению, ваше высочество, желания не имеют ничего общего с возможностями.

— Ты о чём? — Непонимающе хмурится принцесса.

— Вам ли не знать? Мы никогда не делаем то, чего искренне желаем. Мы делаем лишь то, к чему нас вынуждают обстоятельства.

В самом деле, я ведь решил показать свои умения только ради (и, разумеется, после) получения одобрения принцессы. Если бы девчонка скучно сморщилась или заявила, что ей совсем не хочется ничего знать об игре в кости, у меня даже в мыслях не возникло бы... Наверно. Может быть.

— Неправда! — Топнула ногой Сари. — Ты шёл быстро, потому что хотел этого. А я кричу, потому что...

— Потому что испытываете страх.

— Вот ещё! Я не боюсь!

— Боитесь. До дрожи в коленках. И могу спорить, сейчас по вашей спине вверх-вниз бегают мурашки.

— Ничего я не боюсь!

— А следовало бы: пережитый страх надолго отвращает от совершения глупостей.

— Каких ещё глупостей?

— К примеру, тех, что вы успешно явили миру в игровом доме.

— Ты... — Она поперхнулась гневом. — Да как у тебя язык поворачивается?! Я хотела помочь тебе!

Верно, хотела. Но благие намерения настолько редко приводят к столь же благому результату, что пожалуй, надёжнее и уместнее действовать «во зло».

— И трогательное участие в моей судьбе едва не свело в могилу вашего наставника.

— Он не умрёт!

— Кто знает? Пока в деле разрушения вы продвигаетесь успешнее, чем в деле созидания.

Зелёные глаза темнеют:

— Ты обвиняешь меня?

— Обвиняю? Всего лишь ставлю оценку. Неудовлетворительную.

— Да по какому праву?!

— По праву человека, которому вы подписали приговор. А вот каким будет наказание, даже думать боюсь.

— Приговор, значит? — Сари раздула ноздри, став ещё некрасивее, хотя казалось, дальше уже некуда. — Я подпишу. Я подпишу тебе такой приговор, что ты будешь валяться у меня в ногах и молить о пощаде!

А вот это вряд ли. Если не придумаю, как действовать, не доживу до обещанной плахи.

— Это всё, на что вы способны? Угрожать? Как мало...

Поворачиваюсь к принцессе спиной. Шагаю вперёд.

— Куда собрался? Я ещё не закончила!

— Мне не о чем разговаривать с распалившейся по пустяку глупой девчонкой.

— Глупой девчонкой?!

Шурх. Шурх. Ш-ш-ш-ш-ш... Кристаллики снега, не примятые ногами прохожих, покатились по утоптанной грязно-серой мостовой. Ветер? Ему неоткуда взяться на этой улице, потому что она проходит с северо-востока на юг, а ветра в Нэйвос приходят преимущественно с северо-запада.

Печать закипела в груди жидким железом — тяжёлая, чужая, ненавистная и... такая полезная. В отдельных случаях. Например, при встрече с Заклинателем. Но кто бы мог подумать?!

— В длани твои, на волю твою... — шепчу скороговоркой, больше для самого себя, нежели для печати, потому что она раньше меня догадалась о происходящем и приняла бразды правления моим телом. Но не произнести эти несколько скомканных слов кажется кощунственным. Хотя бы потому, что правила должны оставаться правилами. Всегда.

Первая волна приходит спустя вдох после вступления печати в права. Метит в спину, но натыкается на непреодолимое препятствие и разочарованно откатывается назад, к своей родительнице. К её императорскому высочеству, принцессе Мииссар.

Пальцы сгибаются птичьими когтями, готовые поймать любую, самую юркую прядь Потока, рождённого не природой и не капризом богов, а человеком. Его собственной волей. Повернуться? Остаться стоять спиной к противнику? Не мне решать: печать уверенно и резко заставляет крутнуться на каблуках и оказаться лицом к лицу с Сари, которая...

Да, что я могу сейчас делать самостоятельно, так это смотреть. Во все глаза. И жалеть, что девчонка не может наблюдать себя со стороны, потому что зрелище восхитительное. Волшебное. Почти божественное.

Фонарей на Каретной улице не зажжено, но света луны, перешагнувшей через середину цикла, вполне достаточно, чтобы был виден тонкий силуэт, окружённый взбесившимся воздухом. Марево сгущающихся и от того постепенно теряющих прозрачность лент плетёт вокруг принцессы щит, способный стать вполне осязаемым и совершенно непробиваемым. Для любого оружия. Но мне не важно, сколько слоёв воздуха, сменившего хаос на упорядоченность, окажется на моём пути: я жду атаки, и только её. Точнее, жду не я, а печать.

И атака не медлит: одна из лент, приобретая на лету молочно-белое мерцание и остроту бритвы, срывается с кромки «щита», направляясь ко мне — врагу, замершему в десятке шагов от девчонки. Врагу, в распоряжении которого нет ни щитов, ни клинков. Врагу, который сам по себе сейчас вообще не человек, а всего лишь... Контур. Всего лишь русло, по которому может течь любой поток, и слабый, и сильный. Я не способен победить мощь Заклинателя. Я могу только отразить её. Отправить обратно. Но для этого...

Большой и указательный пальцы правой руки кольцом смыкаются на «древке», цепко захватывая и заставляя гибкое воздушное «копьё» изменить направление полёта, скользнуть «остриём» по подставленной ладони. Большой и средний пальцы левой руки перехватывают, разворачивают, бросают обратно, но не наобум, не наугад, а точно в то же место, откуда начиналась атака. Лента воздуха, усилиями печати ещё более упорядоченная и уверенная, врывается в стык между своими единокровными сёстрами, проникая за оборонительные порядки и готовя удар с тыла. Принцесса не замечает угрозы, атакуя ещё раз, бездумно и яростно, но мои пальцы капканами смыкаются вокруг струй воздуха ещё быстрее, потому что печать уже уяснила возможности противника и выбрала изо всех доступных способов самый простой и безопасный. Для всех нас.

Второй прорыв в тылы врага оказался ощутимее: Сари вздрогнула, покачнулась, и на бледном личике появилось сомнение в успехе, а это верный признак победы. Моей. Потому что, ведя сражение, ни в коем случае нельзя сомневаться в своих силах — проиграешь. Третьей атаки не последовало вовсе: девчонка сдавленно вскрикнула, пойманная в ловушку «щита», сотканного внутри её собственного из воздуха, предавшего свою госпожу.

— Пусти!

Печать успокаивается, значит, дело сделано, и мне больше ничего не угрожает. Какое-то время.

— Пусти, слышишь?!

Это мне говорят? О, простите: кричат. Вот только крик получается больше похожим на хрип. Разумеется, если грудная клетка сдавлена воздушным панцирем, громкие звуки издавать несколько затруднительно.

— Пусти!

Одёргиваю куртку, скособочившуюся от несвойственных для меня в обычной жизни телодвижений. Мышцы и связки пока ещё не болят, а вот суставы начинает ломить, как у старика в осеннюю непогоду. Хорошо ещё, схватка продлилась менее минуты: вот когда Сэйдисс посвящала меня в очередную особенность использования печати (просто так, чтобы имел в виду), покрутиться пришлось изрядно, и ювека постельного режима оказалась самым меньшим из зол.

— Я вас не держу.

— Пусти...

Она почти плачет. Нет, точно, плачет: на щеках заметны влажные дорожки.

— Вы сами виноваты.

— Я... Тебе это нравится, да?

— Что именно?

— Издеваться!

Кто бы говорил об издевательствах! Скорее, принцессу можно заподозрить в желании... Стойте. Она что, не знает, как действовать? Ну и дела... Кажется, всё гораздо серьёзнее, чем я предполагал. То есть, мир не просто падает в пропасть, а ещё и машет крыльями, стараясь скорее добраться до дна.

— Успокойтесь.

— Сначала отпусти!

Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Повторяю упражнение. Хаос, Вечный и Нетленный, где мне взять терпения? Хоть чуточку?

— Я не имею никакого отношения к вашим затруднениям.

— Лжец!

— Можете верить, можете не верить моим словам, но... Вместо препирательств взгляните, скажем, вот туда, на крышу. Видите водосточный жёлоб? Он не цельный, а состоит из наборных колен. Сосчитайте их количество, а ещё скажите мне, на скольких стоит клеймо мастера. Если справитесь, так и быть, отпущу.

Принцесса смерила меня взглядом, обещающим смерть не менее, чем в котле с кипящим маслом, но всё же подняла взгляд. И честно начала считать. А я, с трудом справляясь с улыбкой, наблюдал, как марево воздуха становится всё прозрачнее, а ленты теряют свои очертания. И когда Сари торжествующе открыла рот, чтобы сообщить о своих достижениях, вместо выслушивания никому не нужного ответа спросил:

— Теперь всё хорошо?

Девчонка дёрнула бровями, раздула ноздри, собираясь познакомить меня с новыми угрозами, но в следующее мгновение поняла, что дыхание, да и движения больше не затруднены, следовательно...

— Мерзавец!

Ну вот, получил. А за что, спрашивается? За то, что постарался быстро привести юную и неопытную Заклинательницу в чувство? Честное слово, было бы у меня больше сил, не посмотрел бы на титулы, надрал бы задницу венценосной особе так, чтобы сидеть трое суток не могла! Впрочем, своё наказание принцесса ещё получит. Когда будет хоронить скорпа. Если будет хоронить.

— Только с начала не начинайте, прошу: ещё одно незапланированное пробуждение печати подорвёт моё и так не великое здоровье.

— Ещё одно? Хочешь сказать... — Кажется, Сари начала догадываться.

— А вы думали, что заслуга целиком и только моя? Спешу разочаровать: я совершенно ни при чём. Всё сделано за меня, без моего желания и уж конечно, без спроса.

— Ты...

— Прежде чем продолжать выяснять, кто прав, а кто виноват, предлагаю переместиться в более приемлемое для переговоров место, а именно, домой. И чем скорее, тем лучше!

***

До мэнора мы добрались уже заполночь, и к нашему счастью, все домочадцы спали. На стук входной двери и шлёпанье выглянула только матушка, но узрев меня и принцессу в добром здравии (а это самое важное, не так ли?), вернулась к себе, позёвывая и на ходу переплетая косу. Пока Сари скидывала верхнюю одежду и приводила в порядок мысли, я нагрел молока, размешал в нём пару ложек привезённого Каулой горного мёда, и с кружкой напитка, который все матери почитают единственно возможным для хорошего сна своих детей, отправился в комнату принцессы.

Девчонка сидела на кровати, хмуро уставившись на пальцы собственных босых ног, словно видела их впервые и неприятно поражена открывшимся зрелищем. Я протянул питьё:

— Согрейтесь.

— Мне не холодно.

Так, продолжаем дуться? Ну, по этой части Тайрисс в юности была куда искуснее, и всё же мне удавалось справиться с её обидами. Точнее, не мне, а Тэллору, который обладал всеми качествами, необходимыми для завоевания симпатий юных красоток, но кое-что я сохранил. А кое-что и преумножил:

— Тогда просто сделайте мне приятное.

Зелёные глаза подозрительно сузились:

— Зачем это я буду делать тебе приятное?

— Потому что неприятного я сегодня получил с излишком.

Своевременное напоминание о вине (только не укор ни в коем случае!) способно сделать больше, чем прямой приказ: принцесса вздохнула, но сомкнула ладони на кружке. И сделала глоток.

— Вкусно.

— Конечно, вкусно. Мне незачем вас травить.

— А мог бы.

Это верно. Отравить, расчленить, сжечь, смешать золу с землёй, разбить клумбу и посадить на ней весной, скажем, пион: говорят, этот цветок любит расти на останках. Может, и следовало так поступить? В любом случае, момент упущен.

— Оставить имперский престол без законного наследника? Я не настолько самонадеян.

— А что такого? Подумаешь, нашлось бы много желающих.

— Задумайтесь над своими словами. Точнее, над одним из них.

Принцесса криво усмехнулась:

— Это над каким же? Над «желающими»?

— Нет. Над словом «много».

— Так хорошо же: будет, из кого выбирать! Или нет? — Добавила она, заметив в моём взгляде грустную улыбку.

— С одной стороны, хорошо, с другой... Позвольте сделать небольшое отступление. У любого события всегда есть две стороны, хорошая и плохая. Это как две горсти песка на весах: довольно нескольких крупинок, чтобы одна из чаш перевесила. Но песок, как ни странно, насыпается из одного и того же мешка, только разными руками. Так и с вашим предположением о претендентах на престол. Большое количество полезно, но не в борьбе за власть. Собственно говоря, даже два лагеря способны ввергнуть страну в бурю гражданской войны. А я ещё надеюсь прожить свою жизнь в мирной стране. С вашего позволения.

Сари слушала внимательно, не перебивая, хотя подозреваю: знала всё рассказанное так же хорошо, как и я. Точнее, наверняка уже слышала от наставников, только предпочитала не задумываться раньше времени.

— Значит, по твоему мнению, лучше, если я стану императрицей, чем кто-то ещё?

— Несомненно.

— Даже если я не гожусь для этого?

— Даже если...

Осекаюсь, потому что зелёные глаза снова начинают подозрительно блестеть. Только слёз и не хватало. Для полного счастья.

— Почему вы так говорите?

— Потому! — Отвечено с вызовом, но непонятно, кому и зачем брошенным. — Сам не видишь?

— Что я должен видеть?

— Ты или дурак, или сволочь, — устало резюмирует Сари.

Вообще-то, и то, и другое, но девчонка об этом не догадывается. Не хочет догадываться.

— И всё же?

— Кэр... Он умирает, да?

Честно признаюсь:

— Не могу сказать.

— Вот! — Новый обвинительный выпад. — Самая настоящая сволочь.

Беседа становится занимательной, но неконкретной, а у меня ещё слишком много дел до рассвета, поэтому надо вернуться к теме:

— Я в самом деле не могу этого сказать. Потому что не знаю. Возможно, к завтрашнему вечеру кое-что прояснится, тогда и сделаю доклад. По полной форме. А пока важные детали не известны, предпочитаю обходиться без окончательных выводов.

Она отвернулась, прихлёбывая молоко. Требуется продолжение? Извольте:

— Единственное, что могу обещать, так это постараться воспользоваться всеми подвернувшимися шансами, чтобы спасти ему жизнь.

— Зачем? Он же тебе не друг.

— Не друг. И вряд ли когда им станет. Но мы служим одному делу. Одной стране. И одному человеку. Вам. А любой груз легче нести вместе, чем порознь.

— Значит, только поэтому? Только чтобы тебе самому не надо было за всё отвечать?

Хорошая причина. Наверное, лучшая из всех. Но беда в другом. Беда в том, что она лишь второстепенная и стала таковой совершенно неожиданно. Неожиданно для меня. Я не просился в наперсники будущей императрице, но став таковым, вдруг осознал: детство кончилось. Не может больше быть ни беспечных и бессмысленных игр, ни бесконечных проб и ошибок. На каждый шаг осталось ровно по одной попытке, причём шаги-то не мои. Шаги будет делать её императорское величество. Но если она поступит дурно, виновато будет её окружение, верно? Конечно, можно спрятаться, можно даже убедить всех в том, что сделал всё возможное, но как справиться с собой? Пусть я ошибаюсь, пусть мои представления о том, какой должна стать Сари, в корне неверны, но как раз на этот случай и существуют РАЗНЫЕ взгляды. Взгляды с разных сторон, которых пока всего две, и которые могут вскорости стать одной... Нет. Этого нельзя допускать. Я и не допущу. Наверное. Может быть.

Беспечно улыбаюсь и отвечаю:

— Конечно.

Принцесса снова вперила в меня тяжёлый взгляд.

— Все вы одинаковые...

— Разумеется.

— Думаете только о себе...

— Каждый миг.

— Заботитесь только о своём благе...

— Со всем тщанием и прилежанием.

— Клянётесь в верности и вечно обманываете...

— Чтобы освободить место для новых клятв.

Задумчивое сопение прерывается тихим вопросом:

— Ты тоже меня бросишь?

Кажется, я уже слышал что-то подобное сегодня. Только меня не спрашивали, а просили. Не бросать. И если тому, кто начал эту тему, я не стал говорить ни «да», ни «нет», то сейчас придётся ответить. Чётко и ясно.

— Нет.

Принцесса тратит целый вдох на внимательное изучение выражения моего лица прежде, чем переспросить:

— Правда?

Киваю. Следовало бы, конечно, ответить «правда», но это слово имеет столько оттенков для каждого из нас, что молчаливое признание будет честнее. Во сто крат.

Она вскочила с кровати, прижалась ко мне, к счастью, не выпуская из рук кружку, а то ковёр оказался бы залит медовым молоком. Я провёл ладонью по глянцево-чёрным крашеным волосам.

— Вам пора спать.

— Но ты обещаешь? — Зелёные глаза смотрят умоляюще, и это вовсе не случайное впечатление от взгляда, направленного снизу вверх.

— Да.

Она снова прижимается щекой к моей груди. На долгих три вдоха, после чего упрямо напоминает:

— Но приговор я всё же подпишу.

Хорошая память — немаловажное качество для императрицы. Хотя бы память на собственные, в запале сказанные глупости. А непременная уверенность в необходимости их осуществления — совсем замечательно.

Что остаётся ответить?

— Как пожелаете.

***

Самое лучшее время в доме, это ночные часы. Тихо, покойно, мирно. Никто не шлёпает по отстающим друг от друга половицам, извлекая из паркета мелодии, временами достойные гениального музыканта. Никто не гремит посудой, в поисках съестного углубляясь в недра кастрюль, сковород, кринок, чашек и прочей утвари. Никто не вздыхает над ухом в самый неподходящий момент. Только ночью и можно работать — наедине с самим собой и книгами.

Уложив её высочество спать, я прихватил с кухни кувшин с клюквенным морсом, любезно приготовленным матушкой сразу по приезду (то бишь, почти ювеку назад, а потому настоявшимся и приобретшим тот самый горьковатый привкус, который чудно освежает и глотку, и соображение), и отправился в библиотеку. На промысел. Точнее, на охоту за сведениями, жизненно необходимыми и интригующе загадочными. Честно говоря, при своём возникновении замысел полистать имеющиеся в доме книги показался вполне разумным и весьма полезным, но взглянув на поднимающиеся к потолку шкафы, я немного приуныл. Больше половины этих томов мне не доводилось не то, что открывать, а даже брать в руки. Как найти именно необходимое и достаточное, не тратя лишнего? Плести заклинание? Да, пожалуй, так и следует поступить: другого выхода из временного тупика не вижу. Сейчас схожу за «каплями» и...

Если мне позволят пройти: сдвинуть с места эту тушку будет непросто даже тому, кто вдвое сильнее меня, потому что короткие мускулистые ноги словно составляют единое целое с полом. Лобастая голова, вечно текущие слюни, обрубок хвоста и складки короткошёрстной кожи на загривке — это моя собака. То есть, пёс. Красавцем его не назовёшь, но за зверя с такой родословной любой богач отдал бы всё своё состояние и состояние своих потомков на поколения вперёд, потому что Хис не обычный пёс. И капли слюны, вытекая из приоткрытого рта, добираются до пола поблёскивающими песчинками...

— Привет!

Сажусь на корточки, чтобы погладить пса по смешно нахмуренным бровям.

— Хорошо провёл день?

Конечно, я не получу ответа. Но чем такой разговор хуже обычного? Уверен, каждое моё слово понимают. А если молчат, что ж... Значит, не заслужил.

Бусины глаз смотрят с выражением, напоминающим укор.

— Осуждаешь за то, что не взял тебя с собой в город? Извини. Собак в приличное игровое общество не допускают. Да и был ли прок в твоём присутствии? Моей жизни ничто не угрожало, а защищать кого-то другого ты бы не стал. Верно?

Горячий и шершавый язык нагревшимся на солнце песком скользнул по моей щеке. Значит, верно. Если бы я заранее попросил присматривать за всеми моими спутниками, возможно, удалось бы избежать атаки гаккара, но... Задним умом все сильны, и я — не исключение.

Почёсываю ногтями подрагивающее от довольного порыкивания горло.

— Ничего, в следующий раз о тебе не забуду. Честно. А пока мне нужно полистать кое-какие книжки... Если не хочу, чтобы один хороший человек умер. Впрочем, может быть, он вовсе не хороший, но полезный. А полезные люди тем более не должны умирать, верно?

Пёс умильно щурится, подставляя всё новые и новые участки горла для почёсывания. Каждое существо любит ласку, иногда соглашаясь даже на не слишком искреннюю. А иногда прилагая все возможные усилия, чтобы её заслужить... Замечательная мысль!

Берусь за отвисающие щёки и строго смотрю псу в глаза:

— Раз ты собака, значит должен уметь искать. Умеешь?

Хис щурится, но не отводит взгляд, а я продолжаю:

— Должен уметь. Так вот, хочу поручить тебе дело. Важное-преважное. Найти одну книгу. А может, не одну, точно не скажу... Но в ней должно быть не только упоминание о неких гаккарах — людях, способных обезоруживать и убивать магов, но и о том, что они из себя представляют. Задание ясно?

Обрубок хвоста шевельнулся: еле уловимое движение слева направо. Согласие или отрицание? Сейчас узнаем:

— А если ясно, приступай к выполнению!

Пёс шумно фыркнул, дёрнул головой, стряхивая мои руки. А на следующем вдохе очертания коренастой фигуры смягчились, поплыли и... осели на пол кучкой песка. Самого настоящего речного песка, золотисто-серого, с редкими белоснежными и красно-бурыми крапинками. Кучка превратилась в лужицу, распластавшись по паркету, а потом песчинки порскнули в стороны, как будто кто-то сильно дунул на них. Порскнули, взмыли в воздух, закружились по комнате, облепили корешки книг и... Проскользнули внутрь, сквозь поры кожаных переплётов и пергаментных листов. Наверняка, для этого им пришлось распасться на совсем незаметные глазу крупинки, но за целость и сохранность книг можно было быть совершенно спокойным. Потому что Хаос всегда прибирает за собой, не оставляя следов. Если, разумеется, не нужен прямо противоположный эффект...

Шурх. Корешок одной из книг на второй сверху полке углового шкафа выдвинулся из плотного ряда. Лёгкая муть песчаной метели оседает, и с пола на меня снова выжидательно смотрит мордатый пёс.

— Спасибо за помощь.

Вместо ответа мне снова подставляют горло. Не могу отказать: энергично чешу и его, и массивный подбородок. Только потом мне позволяют подвинуть складную лестницу и подняться на искомую высоту.

Так, что тут у нас? О, знаменитый бестиарий heve Лотиса, можно сказать, бесценное издание, потому что создано автором собственноручно, в единственном экземпляре. Кажется, кто-то и когда-то делал с него списки, но сейчас, за давностью лет и относительно малым количеством шатающегося по дорогам магических существ, пожалуй, и в столичной Королевской библиотеке он не пользуется спросом. Том первый, «Создания Жизни». Насколько помню лекции в Академии, том второй носит название «Создания Смерти». А вот то, чего даже академики не знают, так это наличие третьего тома, под созвучным названием «Создания Хаоса». Могу поклясться, чем угодно, в моей личной библиотеке он имеется. Только не буду искать. Не сегодня.

Устраиваюсь за столом, придвигая поближе подсвечник. Дело за малым: в добрых шести сотнях страниц отыскать единственно нужную. Лотис если и пользовался логикой при составлении сего труда, то известной лишь ему одному (а скорее, вообще никакой не пользовался: знаю я, как пишутся справочные пособия... как боги на душу положат). До утра работы хватит.

Под кипой листов начал вспухать бугорок, всё выше и выше, пока не опрокинул «крышку», раскрыв книгу на той странице, которая и была мне нужна. Песчаной змейкой юркнул по пергаменту на стол, с него — на пол и, бодро доскользив до Хиса, рассыпался по шкуре короткими волосками. Сам пёс и ухом не повёл, делая вид, что просто ожидает, пока хозяину надоест посреди ночи копаться в книгах, и придёт пора отправляться спать.

— Спасибо ещё раз.

Благодарность снова тает в тишине.

О чём мне поведает мудрая книга? Через четверть часа продирания сквозь высокопарный слог Лотиса выяснилось: о многом.

В частности, полностью подтвердились слова скорпа. Он в самом деле умер. Примерно спустя три вдоха после того, как на его кожу попала влага выдоха гаккара. Собственно, она могла попасть не только на кожу, а куда угодно: на волосы, в глаза — итог один. Секреция особой железы, напоминающей змеиную, мгновенно всасывается и проникает в кровь, следует по первому попавшемуся сосуду к сердцу, через него — на новый круг, по пути поражая всю алую жидкость. Два биения сердца вполне достаточно, чтобы вся кровь оказалась отравленной и неспособной захватывать, удерживать и переносить поступающую извне Силу. Так что, маг вовсе не «отрезан» от Потока, а всего лишь лишён возможности им пользоваться. Возвращён к первородному состоянию, что означает... Очень любопытно. Вернуть прежнее, значит, упорядочить хаос, возникший вольно или невольно, а этим обычно занимается кто? Правильно. Заклинатели. Другие маги попросту не способны на такие подвиги. Следовательно, гаккары имеют какое-то отношение к моей бывшей родне. Забавно...

Ладно, речь о другом. Единственный способ остаться живым — остановить биение сердца, то есть, прекратить ток крови и изъять отравленные струи. В принципе, нет ничего невозможного, но сомневаюсь, что такое по плечу даже каждому десятому магу. Скорп, наверное, мог бы, но не знал о подобной тактике борьбы с гаккаром, а сейчас эти знания запоздали. Впрочем... Есть одна идея насчёт выигрыша во времени. Надо её обдумать хорошенько, а пока почитаю дальше.

Ага, нашёл! Поскольку сам гаккар в некотором роде также является магом, ему не менее прочих необходима связь с Потоком, которая была бы невозможна, если бы... Если бы одновременно с ядом в соседней паре желез не вырабатывалось противоядие. Значит, всё просто: нужно всего лишь напоить скорпа искомой секрецией. Но сначала придётся найти и уговорить женщину, а это удаётся далеко не всегда...

— Почему ты до сих пор не спишь?

О, легка на помине! Женщина. Ливин. Лив.

Светлые пряди распущенных по плечам волос, прозрачно-зелёные, как нежная весенняя зелень, глаза, полянки веснушек по обе стороны от небольшого прямого носа, пухлые губы. Ну и пусть девушка ростом повыше меня, а в плечах лишь чуть уже: зато она живёт в моем доме и согласна стать моей женой. Почти согласна.

Поверх ночной рубашки наброшен пушистый платок, наверняка, из пожиток Каулы: большой, шерсть некрашеная и не слишком ровно спрядена. Что поделать, моя матушка рукодельница ещё та. Если взглянуть, в чём обычно щеголяю я... Нет, не буду вспоминать о грустном. Хотя бы потому, что появление в библиотеке Ливин заставило меня улыбнуться. Растерянно и довольно одновременно:

— У меня есть дела.

— Дышишь пылью?

Она проводит кончиками пальцев по пергаментному листу. Я слежу за движением её руки, как зачарованный.

— Уже поздно.

— Я знаю. Поэтому тоже хочу спросить. Можно?

Лив кивает, продолжая дарить ласку книжной странице и заставляя меня ревновать. Но мне нравится испытывать ревность.

— Почему не спишь ты?

— Я спала. А потом проснулась, вышла за стаканом воды в кухню, увидела свет в библиотеке... Ты выглядишь очень усталым.

Наконец-то её пальчики коснулись моей щеки! Как приятно...

— Что-то случилось, зайчик?

Зайчик? Это ещё кто? А, вспомнил. Зверь. С длинными ушами. Нет, милая, я, скорее, ослик. Точнее, осёл. Ослище.

— Я должен кое-что сделать. А потом сразу пойду спать, обещаю!

— Сразу?

Приоткрытые губы усмехаются. Это предложение? Могу спорить, да. Но я не могу его принять. Только не сейчас. Не сегодня. Мне нужен прилив крови совсем к другому месту, нежели...

— Да. Возвращайся в постель.

Кажется, Лив обижается: поворачивается и делает шаг к дверям. Эй, да ведь она же пришла, чтобы помириться! Какой же я олух!

— Подожди минутку!

Вскакиваю из кресла и нашариваю во внутреннем нагрудном кармане куртки заготовленный и совершенно забытый подарок. Застёгиваю цепочку кулона под любезно приподнятыми светлыми локонами.

— Нравится?

— Очень красиво. Наверное, и очень дорого?

— Мне по карману.

Слышится смешок, тихий и ни капельки не обидный. Ливин поворачивается, ловко и незаметно для меня оказываясь в моих объятиях.

— Спасибо.

Она придвигается ближе, так, что я чувствую аромат молока и душистых трав, исходящий от нежной кожи. Щурится, словно тщательно рассчитывает дальнейшие действия, и берёт в плен мою верхнюю губу. Отвечаю тем же, но сосредотачиваюсь на нижней и возвращаюсь к реальности, лишь когда мои пальцы начинают нетерпеливо путаться в складках ночной рубашки, стараясь проникнуть за полотняную завесу.

— Иди спать.

Ливин хмурится, как мне хочется верить, разочарованно. Но не уходит.

— Что-то хочешь спросить?

— Может быть, ты меня отпустишь?

М-м-м? Ах да, я же всё ещё держусь за крепкую талию.

Убираю руки:

— Извини.

— Вообще-то, твой поступок любая приличная женщина сочла бы несмываемым оскорблением, — сообщают мне, насмешливо и интригующе улыбаясь.

— Несмываемым? Совсем-совсем?

— Ну, возможно, имеются способы искупления подобной вины... — Задумчиво тянет Ливин. — Я подумаю.

— Надеюсь, наказание не окажется слишком суровым?

— Как знать.

Она уходит, на прощание подарив мне ещё одну улыбку, после которой по-хорошему нужно было бы отправиться следом и...

Но я возвращаюсь к столу и к делам. Завтра мне предстоит большой день. Большой и трудный. Но к нему нужно ещё подготовиться, чем и стану сейчас заниматься. А на личное счастье у меня ещё найдётся прорва времени. Наверное. Может быть.

Нить третья.

Отправляясь в бой,

Позаботься о щите

Для пути назад.


— Соден, прекрати ковырять ножом стол: кромку испортишь!

Старший из младших братьев поднял на меня растерянный взгляд:

— Ты же говорил, сталь хорошая и...

— Слышал поговорку: «Терпение и труд всё перетрут»? Так вот, не выплавили ещё ту сталь, которая с честью выдержала бы твой энтузиазм.

— А стола, значит, не жалко? — Уточнил юный хитрец, свято веря, что любой из возможных ответов будет ему на руку.

Угу. Размечтался!

— Если мне чего-то и жаль, то времени, которое тебе придётся потратить, чтобы соорудить новый стол взамен поцарапанного.

Светлые глаза, опушённые ресницами вдвое гуще, чем у Сари, обиженно моргнули:

— Как это?

— А так. Получишь домашнее задание и поплотничаешь маленько. Если, конечно, не внимешь моим отчаянным мольбам. Всё ясно?

Соден вздохнул, опуская голову:

— Ясно.

— И нечего дуться!

Ответом послужило молчание, не слишком покорное, но и не протестующее, а нож был убран. Куда-то под стол. Чтобы не раздражать старшего брата, поутру покинувшего постель в настроении... Точнее, в полном отсутствии настроения.

Начнём с того, что я проснулся позже всех домочадцев (принцесса не в счёт: ей даже после пробуждения полезно было оставаться в лежачем положении подольше, потому что опыты по управлению стихиями даром для неокрепшего тела и духа не проходят, уж что-что, а сия непреложная истина была мне хорошо известна). Так вот, я проснулся последним. Встал, соответственно, ещё позже, и к моменту появления на кухне оказался на волосок от того, чтобы остаться без завтрака. Голодный желудок — не самое приятное и полезное ощущение, но... Аглис меня задери! Придётся поголодать. Сегодня, завтра, послезавтра и сколько понадобится. Потому что хмель быстрее одерживает победу над сознанием натощак. Стало быть, остаётся лишь хмуро следить за скоростью исчезновения свежевыпеченных пирожков в пастях младших братцев.

— Малыш, ты заболел?

Моя заботливая матушка — хрупкая и безобидная с виду сорокалетняя женщина с лицом селянки-простушки. На самом деле она выносливее быка и упрямее ослицы, но пожалуй, только обладание упомянутыми качествами и помогло Кауле пережить то, что она пережила, не в последнюю очередь — по моей вине.

Когда она перестанет называть меня «малышом»?!

— Нет, матушка, всё хорошо.

Прохладная ладонь Каулы дотронулась до моего лба.

— Жара вроде нет... Но какой-то ты бледненький.

— Я плохо спал.

Матушка всплеснула руками:

— Так сказал бы: заварила бы травок! Только... не рано ли?

Действительно, рановато. Полнолуние ожидается аккурат через ювеку, считая от сегодняшнего дня, и по всем канонам меня ещё не должны мучить кошмары. Да и не мучили, но рассказывать, чем занимался полночи, не буду. Ни матушке, ни братьям, ни Ливин, которая вопросительно поглядывает на меня с другой стороны стола.

Обидел девушку... Нехорошо. Узнала бы Локка, прибила бы: рука у толстушки тяжёлая, особенно, когда требуется вступиться за женскую честь.

— Почему ты ничего не ешь? — Продолжила волноваться матушка.

По необъяснимой причине приём пищи в утренние часы почитается самым необходимым действом в жизни, а я, признаться, крайне редко способен затолкать в себя с утра хоть что-то: так и ухожу на службу, не жравши. Зато потом, после часовой прогулки пешком, чувствую зверский голод, требующий немедленного поступления еды в желудок. Замкнутый круг получается, но разорвать его — не в моих силах. Лениво, хотя и сознаю всю глупость собственного поведения. Ладно, вот женюсь, возьмусь за ум и тогда...

— Не хочется.

Каула насмешливо прищурилась:

— Голова болит?

О, удобная причина развеять подозрения!

— Не без того.

— Ты слишком много выпил.

Не обвинение, но и не одобрение. Правда, дальше ничего не последует: матушка, в глубине души считая меня несмышлёным ребёнком, всё же не вмешивается в мою жизнь по таким пустякам, как принятие горячительного. Наверное, пример отца отбил у неё охоту упрекать мужчин в желании крепко выпить...

Он был ветераном Болотной войны, заработавшим кровавым трудом почёт и уважение односельчан, пенсию от имперского казначейства, глубокий надрывный кашель и приступы судорог, сводившие конечности. Спасение было только одно: крепкий тёмный эль по вечерам. Поначалу Каула пробовала мягко бороться с сей «пагубной страстью», но потом признала, что лучше позволить мужу напиться, чем слышать в ночи его стоны и бессильно кусать губы. А ещё матушка опасается, что болезнь отца всегда жила в его крови, и сыновья могли унаследовать склонность к подобным припадкам. Честно говоря, я тоже этого опасаюсь: с моим владением телом не хватало ещё время от времени корчиться в судорогах...

Что это? Кажется, Ливин собирается возразить? Верно, она же видела меня вчера и прекрасно знает, что если хмель и был, то совсем незаметный. Нет, нельзя позволить раскрыть обман:

— Да, матушка. Слишком много.

Взгляд прозрачных зелёных глаз становится растерянно-осуждающим. Мол, зачем берёшь на себя несуществующую вину?

Улыбаюсь в ответ, стараясь вложить в беззвучное движение губ одновременно просьбу о прощении и благодарность за попытку выступить в мою защиту. Девушка перестаёт хмуриться, но понимание не приходит, и её глаза обещают: ты всё расскажешь. Расскажу. Наверное. Может быть.

— Всё равно кушать надо! — Не унимается Каула.

— Я поем, матушка. Попозже, хорошо?

— Только не забудь разогреть, — напоминают мне основной закон здорового питания: «Горячая пища жизненно необходима».

Нет, пора менять тему, иначе я не удержусь и набью-таки желудок едой!

Спрашиваю у всех присутствующих за столом:

— Чем займётесь сегодня?

— Посмотрим, как город готовится к празднику, — ответила за всех Каула.

Ага, это означает: прочешем мелким бреднем ещё не посещённые лавки. Ну и чудно!

— Только все деньги сразу не тратьте.

— Почему?

В некоторые моменты я забываю, что моя матушка — взрослая женщина, потому что она обожает вести себя, как маленький ребёнок. Вот сейчас, к примеру, обиженно распахнув глаза.

— Потому что до начала Зимника целых три дня, и главные события ещё впереди. Как и главные траты. Поверьте, в праздничную ювеку будет, куда девать монеты!

Говорю так потому, что родственники первый раз гостят у меня в середине зимы: обычно заскакивали на несколько дней, но задолго до праздников, чтобы успеть вернуться в поместье — одарить всех знакомых и выполнить долг перед повелительницей. Мне, кстати, тоже полагалось свидетельствовать своё почтение Сэйдисс, но по молчаливому соглашению я припадаю к её стопам преимущественно летом. Вообще, странно, что Заклинательница отпустила мою семью в город... Хотела сделать мне подарок? Хлопот прибавила, уж точно!

— Тебе виднее, — согласилась матушка. — Но раз уж заботишься о наших кошельках, то...

— Э нет! — Я мотнул головой. — С вами не пойду. У меня есть другие дела.

— Откуда могут взяться дела в канун праздника? — Изумилась Каула, и правильно сделала, потому что нормальные люди стараются решить все проблемы заблаговременно, а не в трехдневье отдохновения, предшествующее бесшабашному Зимнику.

— Да так... В сущности, ниоткуда, но взялись. Ничего серьёзного. Обещаю: как только с ними справлюсь, сразу же поступлю в ваше распоряжение.

— Полное? — Уточнила Ливин.

— И безоговорочное!

Она недоверчиво выпятила нижнюю губу. Ну и зря сомневается: больше всего на свете я люблю, когда красивая девушка решает за меня, как мне следует поступать. И я это докажу. Непременно.

— Ну раз уж ты отговорился от прогулки, сделай милость, возьми на себя мытьё посуды, — подмигнула Каула и встала из-за стола. — Мальчики, оставьте в покое пирожки, утрите рты и собирайтесь: утро уже позднее, и никто не станет ради таких сонь, как мы, придерживать хороший товар! Ливин, девочка моя, ты тоже поторопись.

Шумное семейство покинуло кухню, причём Соден ухитрился зловещим шёпотом сообщить мне, что я — предатель. Конечно, предатель: поход в город с моим участием оставлял шанс на посещение заведений, заманчивых для мальчишек, а теперь братьям предстояло таскать за матушкой сумки из одной «девчачьей» лавки в другую.

Ливин задержалась:

— Я помогу?

— Не нужно.

— Но ты же сказал, у тебя дела?

— И что?

— Разве ты не хочешь сделать их побыстрее?

А, понятно! Девушка желает заполучить меня, как можно раньше. К сожалению, не выйдет:

— У меня встреча назначена на полдень. Время есть.

— Ум-м-м.

Снова обиделась. Или расстроилась, что ничуть не лучше.

Подхожу и провожу тыльной стороной ладони по нежной щеке.

— Потерпи немножко. Сможешь?

— Ну, если ты...

Её губы приоткрываются, суля одну из самых приятных в мире вещей, но поцелую не суждено сбыться, потому что с порога кухни громогласно звучит:

— Утро доброе!

***

Кайрен, первый постоялец моего мэнора. Здоровенный детина двадцати пяти лет от роду, светловолосый, кареглазый и весёлый. Когда не допечён службой и вьером. А служит парень в покойной управе, но, слава богам, не в Плече надзора, а в Плече дознания, потому что жить под одной крышей с кем-то из надзорных не сможет ни один человек. Если хочет сохранить здравый ум, разумеется.

Явление нежелательного зрителя не прибавило Ливин хорошего настроения, а уж отложенное в связи с этим намерение слиться со мной губами и вовсе привело девушку в состояние, близкое к злобе. Но будучи воспитанной hevary, моя невеста удержала недовольство при себе, коротко кивнула, отвечая на приветствие, повернулась и ушла — не слишком скорым шагом, но таким, который не предлагал отправиться вдогонку.

Кайрен проводил девушку взглядом, улыбнулся, видимо, вспомнив о чём-то своём, потом плюхнулся на лавку и потянулся за миской с оставшимися пирожками. Потянулся, но не достиг цели: поскольку я находился куда ближе к искомой посудине, мне удалось опередить налётчика и придвинуть её к себе.

Карие глаза наполнились недоумением:

— Ты чего? Жалко, что ли?

— Представь себе, нет. Я вообще не собираюсь завтракать.

— Тогда зачем отнимаешь еду у голодающего?

— Это кто здесь голодающий? Щёки шире плеч!

Преувеличиваю, конечно. Нагло вру. Но если моё настроение испорчено, почему я должен заботиться о сохранении чужой безоблачности?

Кайрен возражает:

— И вовсе не шире!

А длинные руки снова тянутся к миске... Впрочем, сегодня старший тоймен Плеча дознания и вправду выглядит немного измождённым. Даже несмотря на раскрасневшиеся на морозе щёки. Стойте! Он пришёл с улицы? В такую рань? А ночевал ли он вообще в мэноре? Не помню. Вчера он ушёл на службу утром, как обычно, а вечером мне и в голову не пришло проверять, все ли дома. Хотя бы потому, что у меня «дома» явно были не все.

Минутная заминка позволила захватчику завладеть миской: Кайрен довольно запустил лапы в пирожки, схватил сразу два и начал попеременно откусывать от обоих, причём делал это с таким удовольствием на лице, что напрочь прогонял у зрителей желание продолжать дуться. То есть, у одного зрителя. У меня.

— Ты только вернулся?

— Угу.

— Со службы? Разве вам положено сутками торчать в управе?

— Фафофено, не фафофено... Тьфу! Дай прожевать, будь человеком!

Пока Кайрен справлялся с едой и питьём, я атаковал ряды грязной посуды. Всегда поражался умению некоторых людей в процессе готовки пачкать все доступные тарелки, миски, кастрюли и прочая, не говоря уже о столовых приборах. Лично мне нужно немного: плюхнуть что-нибудь на сковороду, разогреть, а потом, минуя тарелку, оттуда же и поесть. Нет, в приличном обществе, разумеется, всё делаю по правилам, но не вижу в их соблюдении никакого смысла, если остаюсь один.

— Я до конца Зимника теперь буду занят. С утра до вечера и с вечера до утра каждые сутки, — пояснил Кайрен, сыто отдуваясь и отваливаясь от стола.

— Что так? Много работы?

— Ха! По самое горлышко и выше. Нэйвос почтут визитом шишки Пастушьих подворий.

Ого-го. Ну и новость... Не скажу, что судьбоносная для меня или кого-то из моих близких, но радости в ней маловато. В город прибывают главные «пастухи», а значит, патрулей на улицах будет втрое больше, и по наступлению темноты каждого подозрительного прохожего будут забирать в квартальные отделения покойной управы с целью выяснения личности и намерений. Впрочем, преступлений против жизни и достатка горожан благодаря этому заметно поубавится, и не только стараниями городской стражи, а и неизбывным страхом мелкой шушеры перед теми, кто вершит разбой на высшем уровне. Перед Пастушьими подворьями.

Всего Подворий три, насколько мне известно. Стригали, забойщики и погонщики. Первые собирают дань с торговцев и ремесленников всех мастей и достатков, вторые за немалую плату распоряжаются жизнями, третьи ссужают деньгами и прочими благами, а потом получают во владение души влиятельных людей и вершат их посредством политику. Быть участником Подворья уважаемо, почётно и прибыльно, но попасть туда не очень-то просто. Берут не каждого, да не каждый и рвётся, потому что дисциплина у «пастухов» не слабее, чем в императорской гвардии, а мало кто добровольно откажется от звания «вольного охотника» и присягнёт на верность хозяину. Впрочем, мне почему-то кажется, что с течением времени Пастушьи подворья поделят между собой весь Сааксан и станут влиятельнее, чем императорская власть. Будет ли это злом или окажется благом? Кто знает...

— Сочувствую.

— А, не говори! — Кайрен махнул рукой. — Дознавателям-то после того, как патрули усилили до невозможности, делать совсем нечего, но приказ есть приказ: велено присутствовать в управе, дабы в случае надобности и прочая, прочая, прочая. Пропали праздники.

— А в честь чего «пастухи» приезжают?

— Так они мне и рассказали! Видно, что-то нужно. Наверное, будет сходка, на которой решат, кого срочно прирезать, а кого погодить. Да какая разница?

В самом деле, никакой. Для меня уж точно. Но иметь в доме осведомлённого представителя государственной службы выгодно, без сомнения.

Вытираю руки полотенцем и лезу в карман за вчерашней пластинкой — напоминанием о необходимости встречи с курчавым незнакомцем. Рамка чернёного серебра, в которую заключён опал, полупрозрачный, с размытым узором, напоминающим горный пейзаж. По краю рамки выгравирован адрес: улица Пьяного фонарщика, Дом с кривой кровлей. Положим, место я найду, но что там находится?

— Послушай, Кай, ты случайно не знаешь...

Карие глаза мгновенно заметили пластинку, которую я верчу в руках и азартно вспыхнули:

— Где взял?

— Где взял, больше нет. Я серьёзно! Ты знаешь, что это такое?

— Мечта игрока, — Кайрен в два шага оказался рядом и начал канючить: — Дай подержаться, а?

— Не раньше, чем узнаю, что это за штука.

— Пропуск в «Перевал».

— Куда?

Воспользовавшись моей растерянностью, блондин завладел пластинкой и любовно погладил серебряную рамку пальцами:

— Не знаешь? Ну, темнота!

— По-твоему, я должен наизусть знать все злачные места города?

— Оно не злачное. Оно чинно-благородное, самое знаменитое и самое труднодоступное.

— То есть?

— В игровой дом heve Майса пускают только приличных людей.

— А именно? Ты так вздыхаешь, будто...

— Ну да, таким, как я, вход туда заказан, — признал Кайрен. — Вот лет через десяток, если выслужусь до высокого чина и приобрету уважение, или женюсь на наследнице старинного титула, тогда смогу бывать в «Перевале». Пока даже не мечтаю. А сколько полезных знакомств можно было бы завести, окажись я там...

— Хочешь сказать, тамошние игроки — влиятельные люди?

— Влиятельные — не то слово! Правда, днём «Перевал» открыт для всех желающих, но днём и игра идёт мелкая: всё самое интересное начинается только пополуночи, для счастливых обладателей такой вот красоты, — он щёлкнул ногтём по пластинке.

— Азарт до добра не доводит.

— Экий ты скучный! И как только разжился входным жетоном? Может, мне тоже удастся?

— Не думаю.

Я забрал у Кайрена свой пропуск в странный, но заманчивый, как оказывается, для многих, игровой дом. Вгляделся в мохнатые линии узора. «Перевал», говорите? Что ж, попробуем его перейти.

***

Скорп выглядел ничуть не лучше, чем вчерашним вечером, но и не особо хуже. Хотя, хуже было уже некуда: кожа казалась совсем бледной и даже на взгляд хрупкой, как пересушенная бумага, глаза запали, а косточки стали пробиваться всё ближе и ближе к поверхности. Последние дни изнурительной болезни. Или часы? Хотелось бы знать точнее, но если и врач в растерянности, и больной давно сдался перед недугом, остаётся только молиться.

— Как самочувствие? Уж извини, но придётся тебя немного побеспокоить. Напоследок, так сказать.

— Что-то случилось?

Нет, это уже не голос, а шелест опавших листьев на песке осенней аллеи: или маг меня обманул, или запасов Силы у него было совсем немного.

— Можно сказать и так. Есть вопрос. Серьёзный.

Кэр попытался улыбнуться:

— Собираешься меня допрашивать?

— Именно. С пристрастием и превеликим тщанием. Но вовсе не о том, о чём ты думаешь... Откуда в принцессе взялась кровь Заклинателей?

Он не ответил, но вовсе не из желания сохранить сведения в тайне: в тёмных глазах мелькнул испуг, сменившийся отчаянием.

— Ты уверен?

— Более чем.

— Значит, это правда...

Маг отвернулся, щекой прижимаясь к подушке.

— Правда, самая настоящая и весьма тревожная! Как такое можно было допустить?

Тихое:

— Но ты никому не расскажешь?

Расскажу, не расскажу... Рано или поздно тайна всё равно раскроется. Если принцесса не научится справляться со своими возможностями, не раскрывая их разрушительную мощь миру. А она не научится, если у неё не будет подходящего наставника. А подходящим наставником может быть только Заклинатель, но одно намерение назначить кого-то из детей Хаоса учителем наследницы престола вызовет в народе волнения и опасения. Граждане Сааксана и так косо смотрят на Заклинателей, в силу давней традиции и подтверждения мирных намерений стоящего у трона, не говоря уже о том, что подпустить кого-то подобного к юной принцессе будет прямым нарушением правил и приличий. Но всё это ерунда, меркнущая перед настоящей бедой. Властитель империи не может быть магом! Никогда и ни за что! Совет крови строго следит за тем, чтобы на престоле не оказался кто-то из одарённых, потому что это означало бы конец всему.

И дело не только в малом количестве магов и в том, что они получили бы поддержку власти. Хотя и в этом тоже. Хуже другое. Маги в силу своей природы являются существами чрезмерно себялюбивыми, неспособными близко к сердцу принимать заботы окружающих, а такие качества правителя любую страну быстро и уверенно приведут к гибели. Можно пытаться вытравить эгоизм из одарённого, но при этом происходит ломка характера, вот, к примеру, как у скорпа, вся жизнь которого подчинена служению своей госпоже. Хороший вариант? Не думаю. Император не может быть одновременно господином и рабом, к тому же, единожды сломанный, в дальнейшем человек легче поддаётся новым влияниям, а это совсем никуда не годится. Одарённого не пустят на престол, значит, династия Таккора прервётся и будет заменена. На какую? На ту, которая победит своих противников в борьбе за власть. В борьбе кровопролитной и беспощадной. Так что, магическая наследственность юной принцессы сама по себе уже великая опасность. Но то, что Мииссар — Заклинательница...

Это крах, полный и окончательный. Стоит кому-то узнать, и дети Хаоса немедленно будут обвинены в попытке захватить власть (как будто она им нужна?), а далее... Начнётся война. На истребление. Причём, истребление ни в чём не повинного народа. Заклинатели одержат верх, не сомневаюсь. Но я не хочу, чтобы кто-то из них пятнал руки и души убийством. Даже Валлор, по долгу службы, уверен, не гнушающийся кровопролитием. А уж Тайрисс... Нет, ни в коем случае.

Значит, всё опять замыкается на меня. За что, Вечный и Нетленный? У меня не так много сил, чтобы торить назначенный судьбой путь. Но если кроме меня некому, то жаловаться не имеет смысла: справлюсь. Только прежде чем заняться воспитанием принцессы, постараюсь сохранить жизнь её защитника.

Я присел на кровать рядом со скорпом, закатал рукав рубашки на безвольной левой руке и достал из кармана две нити с нанизанными бусинами taites. Работал над ними почти всю ночь, подбирая из всех возможных последовательностей самые действенные. Надеюсь, получилось... То есть, получилось наверняка, но хотелось бы верить, что получилось наилучшим образом.

Маг скосил глаза на мои приготовления.

— Что это?

— Мелочишка тебе в помощь.

— А конкретнее?

— Я немного почитал вечером. О гаккарах и кое о чём ещё. Так вот, судя по твоему виду, тебе не удалось погрузиться в ментальный кокон, следовательно, силы тратятся впустую, чего допускать никак нельзя. Поэтому придётся учинить над тобой насилие.

Хриплый выдох, похожий на смешок.

— Насилие?

— Самое настоящее. Во-первых, замедлим ток твоей крови, — соединяю края браслета над локтем скорпа.

Нить из taites окончания, чёрной Sehn, входит в розовый бок Irh, и заклинание, замыкаясь, начинает свою работу, сгущая жидкости тела и приказывая им двигаться неторопливо и размеренно. По моим расчётам потребуется не более четверти часа, чтобы пульс мага снизился до десятка ударов в минуту, чего вполне хватит на продление сроков существования скорпа на этом свете раз эдак в семь. И это ещё не всё!

Вторые «бусы» нужно закрепить в другом месте. На голове. Что и собираюсь сделать, но меня останавливают вопросом:

— Ты сохранишь тайну?

— Сделаю всё возможное. Но и ты пообещай быть хорошим мальчиком и постараться уснуть. А когда проснёшься...

— Я не проснусь. И ты прекрасно это знаешь. Спасибо, что пытаешься помочь, но... Право, не стоит. Твои умения требуются вовсе не мне, а...

— Ты проснёшься. Потому что я тебя разбужу. Понятно?

Он улыбнулся, словно говоря: обманываешь, конечно, но ложь во благо делает тебе честь. А я соединил бусины на его лбу наподобие шнурка, которым подвязывают волосы, чтобы те не лезли в глаза. Работа с кровью сама по себе даёт небольшую выгоду, потому что неугомонный дух заставляет тело напрягаться ещё сильнее, чем требуется для борьбы с болезнью. Иногда такое положение дел помогает, но в случае мага способно только помешать: пока он поглощён думами о принцессе (а отвязаться от них Кэр, судя по всему, не имеет возможности), большая часть сил уходит на ненужные переживания. Значит, нужно остановить не только ток крови, но и ток дум. А для этого...

Каюсь, пожульничал: вспомнил собственные недавние испытания и слегка ослабил связь души скорпа с угасающим телом. Ни той, ни другому проделанное не повредит, а выигрыш во времени удвоит, если не утроит. Но объясняться по пробуждении мага не буду. Незачем. Потому что, если пробуждение состоится, все предшествующие пробы и ошибки будут не важны.

Теперь осталось дождаться выхода пульса на заданную частоту. Можно посидеть и пораскинуть мыслишками. Например, о своих дальнейших действиях.

Выяснить, чего желает хозяин «Перевала» — раз.

Договориться об оплате услуг — два.

Выполнить то, что требуется — три.

Жёстко поговорить с принцессой — четыре.

Вымолить прощение у Ливин — пять.

Вознести мольбу богам, чтобы Сэйдисс не стала выяснять раньше времени, почему печать в моей груди из стража и наблюдателя превращалась в воина, иначе все мои планы полетят в пропасть. Это — шесть? Наверное. Может быть.

Нить четвёртая.

В жизни нет мира:

И труд может стать боем.

Лишь прими вызов.


Улица Пьяного фонарщика начинается от Весенней площади и проходит через весь Свечной квартал, выписывая весёлые зигзаги, и впрямь, похожие на путь человека, находящегося в подпитии. А ремесло фонарщика приплели к названию потому, что около семидесяти лет назад, когда в Нэйвосе жарким летом начались пожары, на этой улице дома вспыхивали именно как фонари, поочерёдно то на одной стороне, то на другой, словно кто-то следил за порядком поджига.

Миленький квартал, несмотря на свою печальную историю. Зажиточный, спокойный, улицы выметены и вычищены: нет опасности поскользнуться на ледяной лужице, притаившейся между колдобинами утоптанного снега. И далеко от тех мест, где располагаются игровые дома. Что ж, тем безопаснее. Охраняется усердно: только-только мимо прошёл один патруль, старший офицер которого смерил меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, произойди наша встреча в ночное время, а у поворота улицы уже виднеется следующий. Впрочем, мне бояться нечего. Меня ведь ждут?

А кровля и правда, кривая: изгибается волнами, по всей длине. Наверное, чтобы и вода хорошо стекала, и снег не залёживался. Два высоких этажа и один поменьше под самой крышей. Окна плотно закрыты ставнями, но угрожающего впечатления не производят, напротив, дом кажется сонным и мирным. Но полдень уже наступил: на ближайшей башне двенадцать раз пробил колокол, а никакого шевеления не заметно. Как сказал курчавый? «Вас встретят»? Ну и где встречающие?

— Никогда не опаздываешь, да? — Свистяще осведомились у моей спины.

— И другим не советую.

Разумеется, это она. Давешний гаккар. Хоть я и слышал в её исполнении только одно коротенькое слово, но голос запомнил сразу. Даже оборачиваться не надо, чтобы знать, кто стоит сзади.

— Смелый, да?

— Поздновато бояться, когда тебя загнали в угол.

Она хмыкнула и вышла вперёд.

Складки наброшенного на плечи плаща не позволяют увидеть несуразную лёгкость одежды, равно как капюшон бросает тень на лицо, пряча характерные для убийцы магов черты, а таковые имеются в превеликом множестве. Труд Лотиса был сопровождён любопытными иллюстрациями, из которых я узнал примерное расположение ядовитых желез и другие особенности строения тела и поведения гаккара.

Например, кожа. В обычном состоянии лишь чуть более толстая, чем у человека, в минуты опасности она способна приобретать почти роговую прочность, но за счёт распада на отдельные, хоть и плотно прилегающие друг к другу чешуйки. То бишь, добраться до внутренних органов гаккара довольно трудно. К тому же, почти все значимые кровеносные сосуды расположены глубоко под кожей, в плотном слое мышц, и хорошо защищены.

Кровь. Она течёт в несколько раз быстрее, чем у человека, позволяя телу и жить, и двигаться на недоступной обычному смертному скорости. Правда, из-за этого она становится почти кипятком, по нашим меркам, но зато хорошо греет, и даже в самый лютый мороз не даёт гаккару замёрзнуть, а следовательно, сохраняет его способности в целости и сохранности.

Конечно, нет ничего хорошего в том, чтобы жить быстрее других: ведь и умирать приходится раньше. Поэтому, несмотря на всю брезгливость и страх, которые будила во мне женщина с прозрачными волосами, я вдруг почувствовал жалость. Непонятную, но острую до боли. А когда я начинаю кого-то жалеть, перестаю видеть в нём врага. Очень досадное, но, к сожалению, неистребимое качество характера.

В ответ на мой задумчивый взгляд тонкие бескровные губы шипят:

— Считаешь меня чудовищем, да?

Как она произносит это «да-а-а»: с придыханием, одним движением воздуха, а не голосом...

— А разве ты не чудовище?

Широкие костлявые плечи под плащом совершают волнообразное движение. Если бы не приказ встретить меня и доставить к хозяину, могу поклясться: лежать бы мне сейчас на мостовой в луже собственной крови. Но раз уж так вышло, что я должен быть живым и здоровым, можно немного покуражиться. Чуть-чуть. Чтобы спрятать волнение. И похоже, женщина догадывается о ходе моих мыслей, потому что её фигура снова становится обманчиво расслабленной.

— Умный, да?

— Не жалуюсь.

— Идём.

Она направляется к соседнему с кривокровельным дому.

Удивляюсь:

— Нам разве не туда?

— С парадного входа тебя никто не приглашал, — насмешливо огрызается гаккар.

Вот как. Значит, прилегающие строения тоже откуплены хозяином «Перевала»? Надо запомнить.

Привратника нет, да и вообще нет ни единой живой души: женщина сама отпирает входную дверь и пропускает меня внутрь. Потом захлопывает дверь, погружая прихожую в кромешную темноту. Не самые приятные ощущения, надо сказать: знал бы, взял бы с собой «светлячка»... Эй! Уверенные и бесцеремонные руки ощупывают меня с головы до ног, и только по окончании досмотра загорается свет — крохотный огонёк на браслете гаккара.

— Ты ведь ничего не принёс с собой, да?

Звучит угрожающе. И почему-то я начинаю злиться. Мало того, что хотят заставить, мягко говоря, преступить закон, так ещё пугают, надо и не надо.

— Трясёшься за хозяйскую шкурку?

Длинные пальцы ласково собирают воротник моей куртки и затягивают, существенно затрудняя дыхание.

— Умный... Но язык лучше держать за зубами, пока они на месте. Понятно, да?

Понятно. Чего уж тут непонятного? Но ответить не получается: сдавленное горло не позволяет. Приходится судорожно кивнуть.

Воротник отпускают на свободу, в отличие от меня: мне предложено следовать за провожатым, по тёмному коридору куда-то вглубь дома.

***

Курчавый хозяин «Перевала», heve Майс, если верить словам Кайрена, ожидал меня в самом настоящем рабочем кабинете. Честно говоря, мои представления о времяпрепровождении владельца и управителя игрового дома были совсем иными... Наивными не в меру. А собственно, чему удивляюсь? Работа, она и есть работа. Дело есть дело. Игорный дом ничуть в этом смысле не лучше и не хуже любой управы. Подозреваю, что и у Локки, моей давней и хорошей знакомой, владеющей домом свиданий, имеется точно такой же кабинет, в котором она, нацепив на нос оправу с увеличительными стёклами, ведёт книги приходов и расходов и принимает деловых партнёров.

Майс сидел в глубоком кресле, чуть отодвинувшись от стола, словно приглашая к беседе. Безукоризненный костюм, снова застёгнутый на все пуговицы, лицо выглядит свежим, хотя вряд ли сон длился больше нескольких часов. Если правильно понимаю ситуацию, хозяин «Перевала» следит за игровым домом большей частью не днём, а в ночные часы, следовательно, спать лёг не раньше шести утра, а сейчас встречает меня, так сказать, во всеоружии и без тени дремоты. Хотя, есть на свете счастливые люди, которым достаточно только ненадолго прикорнуть на кушетке, чтобы чувствовать себя бодрыми сутки напролёт...

Кьела рядом не видно. Означает ли это повышенную важность разговора? Гаккар, по крайней мере, остался в кабинете, но не за моей спиной, а устроился на широком подоконнике, вроде прислушиваясь к разговору и приглядываясь ко мне, но в то же время уделяя внимание чему-то, происходящему во внутреннем дворике, куда выходило окно.

А присесть мне не предложили... Ну и не надо. Либо мы сойдёмся в цене и величине услуг, либо разбежимся. И для того, и для другого многие часы не понадобятся: пары минут хватит.

— Что вам нужно от меня?

Майс погладил пухлыми пальцами тщательно выбритый подбородок.

— То, что вы можете.

— Что именно?

И вот тут произошло нечто странное. Хозяин «Перевала» пожал плечами и улыбнулся:

— Вам виднее.

Непонимающе хмурюсь:

— То есть?

— Я ничего не знаю о ваших возможностях, поэтому не буду говорить, что вы должны сделать то-то и то-то. Я жду ваших предложений.

Ничего себе! Сам могилу выкопай, сам гроб сколоти, так ещё и сам себя закапывай? Ни в какие ворота не лезет. Ну, знаете!..

Хотя, он, конечно, прав. Допустим, цель имеется, но путей её достижения — неисчислимое множество, а вот как выбрать кратчайший и удобнейший? Случайная встреча со мной надоумила Майса. На что-то, но он и сам не может понять, на что. Придётся помогать разбираться.

Я сделал глубокий вдох, выгнал взашей обиду, злорадство и уныние, сгоняющие мои мысли в суматошный хоровод. Надо работать — будем работать. Только бы не даром.

— Всё, что будет сказано в этой комнате, в её стенах и останется?

— Вне всяких сомнений.

Ответил охотно и без запинки, что вызывает нехорошие предположения... Нет, прочь, прочь, прочь! О плохом думать некогда.

— Как вы уже знаете, я могу узнать, каков результат броска, ещё до открытия костей. Но это не всё.

— На что вы ещё способны? — Приподнял бровь Майс.

— Сам по себе результат вас не слишком интересует, верно? Только если вы не ставите на кого-то из игроков, но приём ставок, как правило, заканчивается либо с началом партии, либо с началом последнего круга, а стало быть, угадывать результат бессмысленно. Так вот, я могу предложить кое-что другое. С большой долей уверенности определить, кто из игроков имеет лучшие шансы победить.

— Разве это возможно?

— Вполне.

Хозяин «Перевала» подался вперёд:

— С какой долей уверенности?

— Почти наверняка.

— «Почти» или «наверняка»?

— Второе ближе к истине.

Он снова осел в кресло, упёрся локтями в подлокотники и начал сплетать и расплетать пальцы. Круглые глаза, уставившиеся в одну точку где-то на краю стола, дрожали, словно перед взглядом курчавого проносились неведомые мне картины.

Я попал в цель? Необходимо именно это моё умение?

— Что вам понадобится?

О, дяденька перестал считать в уме будущую прибыль и снизошёл до продолжения разговора.

— Ничего особенного. Время и хороший эль.

— Сколько времени?

— Это будет зависеть от игроков. Я должен за ними понаблюдать.

— Не вопрос! Но всё же? Сколько?

— На каждого не более полутора часов. В худшем случае.

— А потом? Потом вы сможете сказать, кто из них...

Майс проглотил окончание фразы. Так сильно волнуется? Странно.

— Я смогу сказать, кто из них выиграет.

Он снова сплёл пальцы, расплёл и хлопнул ладонями по подлокотникам.

— Замечательно!

— Но я не буду работать без платы.

Круглые глаза слегка сузились.

— Вы не в том положении, чтобы...

— Это вы не в том положении, чтобы скаредничать. Вам ведь нужны мои услуги?

Майс скрипнул зубами.

— Вижу: нужны. А взамен я прошу сущую безделицу. Жизнь мага, которого отравила ваша прислужница.

Женщина спокойно и размеренно выдохнула:

— Нет.

— Но, Риш...

— Я сказала.

Она снова отвернулась к окну.

— Мне отказывают?

Майс приподнялся:

— Не будем торопиться...

— Нам не о чём больше разговаривать. Велите проводить меня к выходу.

— Вы плохо поняли вчерашний разговор? — Хозяин «Перевала» решил побряцать оружием. — Мне стоит только шепнуть надзорным, что вы мошенничаете с помощью печати Заклинателя, и вас сотрут в порошок!

— Возможно. Но моя жизнь — это моя жизнь, и я могу распоряжаться ей, как вздумается. А вот жизнь другого человека, по моей вине близкая к завершению, волнует меня больше. Или ваша прислужница даст противоядие, или сделка не состоится. В любом случае, ваши планы не исполнятся. У вас ведь уже имеются планы, и большие, верно?

Губы Майса шевельнулись, беззвучно произнося что-то вроде «сволочь», а может быть, «мразь». Значит, сегодня я догадлив, как никогда. Но буду также удачлив или нет?

— Ришиан!

— Я сказала.

— Если ты не согласишься, я пересмотрю договорённость. И боюсь, нам придётся расстаться.

Женщина медленно повернула голову и посмотрела на Майса. Долгим, полным отчаяния взглядом. Но хозяин «Перевала» остался непреклонен:

— Выбирай.

Представляю, насколько тяжело гаккару соглашаться вернуть поверженного врага к жизни: ещё до рождения в кровь будущего убийцы закладывается ненависть к магам, но не простая всепоглощающая страсть приносить смерть одарённым, а невозможность существовать, не уничтожая. Гаккар живёт тем, что убивает магов. Он живёт лишь для убийства. Но, как выяснилось минуту спустя, встретившийся мне гаккар появился на свет ещё для чего-то (а может быть, нашёл причину несколько позже рождения?), потому что безресничные веки дрогнули, покорно и устало прикрывая пепельно-серые глаза.

— Хорошо. Я дам противоядие.

— Но только после исполнения! — Не преминул уточнить Майс.

Хоть об одном договорились. Славно! Буду надеяться, дела и дальше пойдут успешно.

— Как пожелаете. Я могу пройти посмотреть зал, в котором будет происходить игра?

— Конечно! Риш, проводи!

Женщина покинула подоконник текучим движением, болезненно напомнившим скорпа, и распахнула передо мной дверь кабинета:

— Извольте.

Я шагнул в коридор, Ришиан последовала за мной, нависла сзади и прошипела в самое ухо:

— Ты заплатишь за это. Понятно, да?

— Заплачу. Только не продешеви, когда будешь определять размер платы.

***

Игровой зал располагался на втором этаже особняка и больше всего походил на гостиную ллавана какой-нибудь управы, не особенно богатой, но и не прискорбно бедной, к тому же, претендующей на влияние в среде сильных мира сего. Впрочем, рассматривать убранство будущего поля боевых действий с помощью одного-единственного подсвечника — только напрягать зрение:

— Зажги свечи.

Моя бесстрастная просьба не возымела ничего, лишь всколыхнула воздух. Тогда я повернулся к гаккару и вопросительно приподнял брови.

Ришиан смежила веки, даря мне не менее удивлённый ответный взгляд. Правда, удивление в её глазах было скорее неприятным, а в моих — нетерпеливым. Не люблю работать в сжатые сроки. Ненавижу. А когда кто-то ещё и нарочно мешает... Как бы мне ни было жаль эту женщину, себя жаль гораздо больше.

— Ты разучилась понимать речь?

— Ещё скажешь, «человеческую», да?

Не разучилась. Просто вредничает. Разумеется, имеет право после выслушанных от меня стороны дерзостей. Но ведь пикировка давно закончилась, как она этого не понимает? Я уже РАБОТАЮ. А значит, все распри оставлены за порогом комнаты:

— Мне нужен свет.

— Нужен — делай.

Тяжёлый случай. Но не для меня: мозолить руки — дело привычное. Беда, что не смогу правильно оценить тепловые потоки, потому что буду стоять у их истоков, а не наблюдать со стороны... Ладно, справлюсь. Имеется здесь огниво?

Нашёл. И ящик с новыми, ни разу не зажжёнными свечами. То, что надо! Пройтись по всем светильникам, меняя огарки на свежие восковые палочки, потом запалить одну из пользованных свечей и с её помощью водрузить лепестки пламени на кончики фитилей, было не особенно долго и совсем не трудно: для Тайрисс я когда-то зажигал и больше огней. Ришиан смотрела на мои действия без какого-либо чувства, но в самом конце, когда в комнате стало светло, как днём, ехидно прошипела:

— Хозяин будет недоволен... Ты нарочно, да?

— Мне так нужно. А недовольство хозяина — его проблема, да?

Невольное, но вполне уместное передразнивание породило на губах гаккара зловещую ухмылку, из чего стало окончательно ясно: отношения между нанимателем и работником не самые тёплые и дружеские. Плохая новость. Если женщина предана господину, исполнит его приказ, но если ненавидит... Воспользуется первым попавшимся случаем, чтобы нанести урон. И похоже, в накладе останусь я, а не heve Майс. Следовательно, необходимы обходные пути... Только где их искать? А может быть, прокладывать самому? Вопрос, требующий ответа, но чуть позже.

При свете картина заиграла новыми красками. Зал оказался весьма уютным, а расстановка столов ровно на таком удалении друг от друга, чтобы не мешать игрокам-соседям, говорила о большом опыте хозяина заведения, потому что теоретические расчёты лишь способны намекнуть, в каком направлении двигаться, чтобы добраться до заветного результата, а всё же практический опыт — есть практический опыт.

Что ж, попробую определить, в каком углу комнаты мне предстоит делать своё «тёмное» дело. А может, вовсе и не в углу, а, скажем, в середине: отражаясь от стен, потоки воздуха имеют дурную привычку складываться, причём место сложения избирают произвольно. Людей за столами нет, их дыхание придётся учитывать уже «на ходу», но свечи буду гореть примерно так, как горят сейчас. На сколько хватит восковой палочки? О чём нам скажет клеймо, выведенное краской у основания свечи? Полусуточные. Двенадцать часов? Вполне достаточно. Если зажгут свежие и зажгут перед началом игры, до рассвета фитиль выгорит чуть больше, чем наполовину. Впрочем, я не собираюсь задерживаться до рассвета.

Обвожу ладонью вокруг ближайшего огонька, прислушиваясь к тёплому воздуху, мягко скользящему по коже. Повторяю опыт с другой свечой, потом с третьей, четвёртой... На втором десятке успокаиваюсь: свечной мастер работал безукоризненно, и серьёзных изъянов не допустил. Так, теперь выясним, куда и откуда текут потоки.

Двери, как таковой нет: проём занавешен толстой бархатной портьерой, на окнах — её родные сестры. Лёгкое колыхание присутствует, но основной воздух уходит вверх, под потолок, где явственно заметны решётчатые оконца для проветривания. Стало быть, здесь курят. Ой, как плохо! Не терплю трубочный дым. А единственный способ борьбы с упомянутым отвращением — лишнее горячительное, принятое на грудь. Упьюсь ведь до безобразия... Грустно.

Влияние дверного проёма незначительно, потоки поднимаются вверх, даже не слишком вихрясь. Колец не образуется... Мелочь, а приятно. Источники света мне не помешают. А как насчёт остального?

Идём дальше. За каким столом будет удобнее всего? Только не у двери: там будут постоянно сновать подавальщики с напитками и закусками, сбивая настрой. Значит, ближе к окнам. Если не ошибаюсь, они расположены на северной стороне дома, а сам зал тянется с запада на восток. По логике вещей, привитой мне обучением в Академии, западные участки пространства больше подвержены случайным либо направленным влияниям, нежели восточные, даже на такой крохотной территории. Мне «случайности» не нужны, значит, выбираем восточную часть зала, тем более, там имеется весьма симпатичный столик...

М-да, столик: чудовище из тёмно-красного деревянного массива, установленное на внушающих ужас ножках. Причём, внушающих ужас своим исполнением — фигурками то ли драконов, то ли других легендарных тварей, чей внешний вид, видимо, полностью сообразовывался с больной фантазией мебельщика. Я бы за такое не сел. И вовсе не из излишней придирчивости, нет! Просто, когда залезаешь немытыми руками в давно забытое или никогда не знаемое, будь готов к тому, что оно тоже запустит лапы. В твою душу. А мне, к примеру, становиться жертвой древнего проклятия, не хочется. Совсем. Мне своих бед хватает.

Покрыт сукном. Ворс очень короткий, почти не ощущается. Провожу ладонью по ткани, туго обтягивающей столешницу, легонько похлопываю... Хорошее место для игры. Сукно не ущипнуть, поверхность стола удивительно ровная, цельноточеный кант образовывает бортик, невысокий, но достаточный, чтобы кости остановили свой бег, наткнувшись на него. Да, пожалуй, место для игроков я выбрал. А где лучше находиться мне? Дома, в тёплой постели, конечно же, но сейчас не до шуток...

Закрываю глаза, подставляя лицо течению воздуха, несущего в себе тепло от свечных огоньков. Нет, слишком всё непонятно. Надо внести ясность.

— В этом доме подают выпивку?

Гаккар откликается не сразу, хотя прекрасно понимает: вопрос предназначен лишь одному из нас, и вовсе не мне.

— Горло пересохло, да?

— Угадала. Будь так любезна, принеси мне... Эля. Светлого, но покрепче. И не слишком пенящегося. Не меньше двух тил[4].

— Смеёшься, да?

— Ни капельки. Можешь послать кого-нибудь, если сама должна находиться при мне неотрывно. Только передай мои пожелания в точности. Понятно, да?

Она хотела что-то сказать, но передумала и выскользнула за дверь, чем поставила меня в тупик. Уверен, heve Майс приказал следить за мной в оба, но гаккар нарушил приказ. Почему? Конечно, бежать мне некуда и незачем, но кто поручится, что не подгажу в игровом зале, чтобы мелко и подло отомстить хозяину «Перевала»? Я бы и сам не поручился. Тогда в чём причина неожиданного доверия? Любопытно... Спросить? А что, и спрошу!

— Держи.

Ого, стеклянный бокал! Наверное, чтобы было виден цвет эля. Красивый, кстати: светло-золотистый, но по прозрачным стенкам скатывается густо, почти масляно. Делаю глоток на пробу. Хм... Крепкий. С лёгким привкусом мёда. Голова будет раскалываться.

Залпом выпиваю содержимое бокала. Ришиан смотрит с насмешливым уважением, и я даже могу предположить, о чём она думает. О том, что ловкий прохвост сейчас за счёт заведения крепко выпьет, плотно поест и всласть покуражится над хозяином, благо тот попался на крючок собственного азарта.

— Можно спросить?

— Нужно разрешение, да?

Предлагает новый словесный поединок? Я бы с удовольствием: как противник, гаккар очень даже интересен, но не хочу растрачиваться по пустякам, хоть и приятным.

— Это серьёзный вопрос. И я хочу услышать на него серьёзный ответ. Так как, согласна?

— Сначала спроси, потом увидим. Да?

Я поставил бокал на стол, прислушиваясь к начинающему разгораться в сознании костру хмеля.

— Почему ты сама пошла за выпивкой? Неужели под рукой не нашлось ни одного бездельника? Ты ведь должна быть здесь, со мной?

Она улыбнулась, сложив губы в тонкую линию:

— Соскучился без присмотра, да?

— Можно и так сказать. А всё же? Я ведь мог стянуть отсюда что-нибудь ценное или...

— Ничего бы ты не стянул.

— Имеешь в виду, что обыскала бы? Знаешь, есть способы прятать вещи от досмотрщиков!

— Знаю, — Равнодушно кивнула Ришиан. — Только ты и не думал о краже. Ты был в плену другой страсти.

— И какой же?

— Тебе нужно решить задачу, да? И ты не видишь ничего и никого, кроме неё!

Последние слова она почти выплюнула мне в лицо, выплюнула с неожиданным жаром, будто своим рвением я смертельно её оскорбил. Или напомнил о чём-то оскорбительном, а быть может, болезненном.

Глаза, почти такие же прозрачные, как тонкий шёлк волос, оказались совсем рядом, и мне впервые удалось увидеть, насколько они красивы: радужка вдруг заискрилась хрустальными брызгами, отразив пламя свечей, а зрачок сузился до тонкой вертикальной полоски. Нечеловеческие глаза. Совсем нечеловеческие. Но чувства, которые пылают в них, ничем не отличаются от чувств любого из жителей Нэйвоса. Нет, она не чудовище. Она всего лишь другая сторона листа, сквозь которую просвечивает чернильная надпись, но разобрать, из каких букв состоит, не получается. Сразу не получается...

— Загляденье, да?

— Да.

Она отвернулась и шагнула в сторону. А я начал выписывать круги. Медленные. Очень медленные, потому что шёл с закрытыми глазами и на каждом шаге останавливался, чтобы сложить в копилку сознания очередное ощущение. Когда она наполнится, буду делать выводы, но не раньше: поскольку не могу быть уверенным, буду усердным и дотошным.

Огоньки слабо колышутся в такт моим движениям — мне не нужно видеть. Я чувствую. Тёплый ветер, каждая из струй которого приносит весточки от одной-единственной свечи. В обычном состоянии мне трудно отделить их друг от друга, но в подпитии, особенно резком, когда между душой и телом расширяются существующие каверны, множество пустот, жаждущих заполнения... Остаётся только пустить в них внешний мир и послушать эхо, отражающееся от стен пещеры сознания.

Не слишком приятное занятие, и я не люблю это делать. Почти никогда не делаю, потому что без позволения ветер мира не поднимет волны внутри меня, и довольно только построже быть с самим собой, чтобы не оказаться в ловушке горьких сожалений о потерянном могуществе. Зачем я сглупил? Чтобы развлечь принцессу? Стоил ли мимолётный восторг травяной зелени глаз последующих бед? Почему мне кажется, что стоил?..

О, совсем забыл! Свечи горят на уровне моей груди и выше, а что творится внизу? Надо выяснить.

Опускаюсь на пол, сажусь, скрестив ноги. Останавливаю ладони в нескольких волосках от начищенного паркета. Выжидаю минуты две, потом соединяю руки в жесте, напоминающем молитвенный. Кому? Хозяину «Перевала», который, наконец-то, соизволил посмотреть, чем я занимаюсь:

— Разговариваете с богами? Они не откликнутся. Разве вам не известно, что боги никогда не вмешиваются в игру?

— В отличие от людей.

Опираясь о близстоящий стул, встаю. Heve Майс, подойдя ближе и уловив моё дыхание, морщится:

— Вы пьяны?

— Ещё нет. Но сегодня ночью буду пьяным. Вы против? Жаль нескольких кружек эля?

— Да хоть бочонок высосите, если... Это поможет?

— Должно помочь. Я выбрал место для игры. Вон тот стол. Не имеете возражений?

Курчавый поджал нижнюю губу:

— Тот, так тот. Он ничем не хуже прочих.

— Он лучше прочих... Сколько будет игроков?

Он помедлил прежде, чем ответить.

— Трое.

— Мужчины? Женщины?

Кажется, вполне невинный вопрос заставил хозяина «Перевала» напрячься:

— Какое это имеет значение?

— Никакого. Или огромное. На ваш выбор. Мне необходимы все возможные сведения, которыми вы располагаете. Чтобы не терять время зря. Ну так?

— Одна женщина и двое мужчин.

— Возраст?

— Вы ещё будете спрашивать их родословную?

О, он почти готов взвиться под потолок. Грозным коршуном.

— Будете смеяться, но история поколений и смешение линий крови весьма важны... Впрочем, сейчас обойдусь малой толикой знаний. Скажите хоть, они старше двадцати одного года или нет?

— Дурацкий вопрос! — фыркнул Майс, но ответил: — Насколько мне известно, старше. Это всё, что вы хотели услышать?

Положим, вопрос отнюдь не дурацкий, хоть и задан человеком, зачастую оказывающимся в дураках. Совершеннолетие имеет огромное значение для тела и духа, а соответственно, и для их положения в Потоке. Но мне нужно знать кое-что ещё. Самое важное:

— Скажите, heve, ведь в этом зале играют только те люди, которые обладают пропуском?

— Разумеется.

— Влиятельные, богатые, знатные?

— Да, вне всякого сомнения. К чему вы клоните?

— Сейчас поясню. Для того чтобы изучить шансы игроков, мне необходимо находиться к ним как можно ближе, то бишь, присутствовать здесь во время игры.

Майс поморщился, недовольный пережёвыванием всем понятных вещей:

— Вы и будете присутствовать!

— А на каком основании?

— Основании? Я же дал вам жетон!

— Дали. Но кто знает об этом кроме вас, вашего кьела и вашей прислужницы?

Он слегка насторожился, уловив в моих словах тень подвоха:

— На что вы намекаете?

— Все жетоны «Перевала», насколько могу судить, у вас наперечёт, и их обладатели — тоже. Более того, все они знают друг друга в лицо и по игровому столу. А вы хотите, чтобы в зале появился совершенно неизвестный человек, который вызовет недоверие, беспокойство и прочие подобные чувства... Да меня и на шаг не подпустят к нужной компании!

Майс коснулся пальцами подбородка.

— Вы правы. И как я не подумал? Значит, всё впустую...

— Почему же? Просто придумайте законный и простой способ, которым мне заполучить жетон. Справитесь?

— Законный и простой... — Он скрестил руки на груди и отправился гулять по залу. — Законный, значит, не вызывающий сомнений и вопросов, а простой, значит, лёгкий в исполнении... Законный... Простой...

Мы с гаккаром смотрели на мельтешащего и бормочущего хозяина «Перевала», получая, признаться, удовольствие от созерцания неприятной нам персоны, поставленной в затруднительное положение. Но heve Майс не был бы владельцем и успешным управителем игрового дома, если бы не умел выпутываться из силков. Менее чем через четверть часа он остановился посреди зала, развернулся к нам и победно провозгласил:

— Законный и простой способ получения жетона? Извольте. Вы его выиграете!

***

Пока на плите грелось ведро с водой, моё сознание попеременно восхищалось находчивостью курчавой головы хозяина «Перевала» и... Посылало на ту же самую голову проклятия, которые, буде услышаны блюстителями кротости духа из общины жрецов Марроса, непременно привели бы меня к крупным денежным потерям: последние лет эдак пятьдесят служители культов предпочитают воспитывать почтение к небожителям исключительно путём облегчения кошельков богохульников, а не кровавыми походами в защиту истинной веры. И слава богам! Как мне представляется, самим Хозяевам Неба по большей части плевать на людские слова и мысли, впрочем, не осмелюсь открыто заявить о своих логических построениях. От греха подальше.

Её императорское высочество хмуро покопалось пальцами с неровно остриженными ногтями в миске с пирожками — остатками утренней трапезы, плюхнулось на лавку и вопросило:

— Где был?

Тон голоса мне не понравился. Совершенно. Но вовсе не приказными нотками, а эхом мрачных сомнений, звучащим достаточно отчётливо, чтобы быть заметным даже для столь увлечённого собственными раздумьями человека, как я.

— Где был, там сейчас нет. Я должен предоставить вашему высочеству полный отчёт о своих перемещениях за истёкшие часы?

Сари уныло склонила голову набок, придав взгляду помимо упрёка немного снисходительности.

— Нет, чтобы по-человечески поговорить...

— Позвольте напомнить: вчера вы тоже вели себя не вполне обычным образом, но я не ставлю вам это в вину.

Принцесса чуть оживилась:

— А хочешь поставить?

— Нет, не хочу.

Задор, едва наметившийся в травяной зелени глаз, снова потух, и Сари разочарованно вздохнула, впиваясь зубами в заметно увядший пирожок.

Всё понятно: девушка скучает. Но к сожалению, я сегодня призван развлекать других особ, вдали от стен мэнора.

— Я была совсем одна.

— Не вижу в этом ничего страшного.

— Мне было скучно. И грустно.

— Иногда полезно немного погрустить.

— Я даже не могла выйти из дома! — Принцесса нанесла сокрушительный удар. Предположительно, по моей совести.

— Вам и не нужно было выходить.

— Нужно, не нужно... — Пробормотала Сари. — Твоя жуткая собака меня не пускала!

— Хис не «жуткая» собака, а очень понятливая и рассудительная.

Принцесса угрожающе сузила глаза:

— Это ты её надоумил?

Я присел на край кухонного стола.

— Признаться, даже не собирался. Но если бы нашёл время, непременно оставил бы подобное распоряжение.

— Это ещё почему?

— Потому что сейчас вы уязвимы, как никогда.

Сари оскорблённо мотнула головой:

— И вовсе я не уязвима!

— Шаткое равновесие духа вкупе с отягчающими внешними обстоятельствами... Вам, и в самом деле, не следует выходить из дома.

— Но почему? Только из-за того, что Кэр болен?

— Кстати, о Кэре. Как его имя звучит полностью?

— Лакэрен. А зачем тебе знать?

— Чтобы не ошибиться в надписи на надгробной плите.

Принцесса дёрнулась было (наверное, собиралась вскочить и залепить мне пощёчину), но застыла на месте, а в следующее мгновение по бледным щекам потекли слёзы. Целые реки слёз в сочетании с совершенно неподвижными чертами лица и невидящим взглядом.

Я зачерпнул кружкой воды и со всего размаха плеснул прямо в зарёванную мордашку. Холодные брызги обожгли лицо Сари и, предложив в качестве источника раздражения другого кандидата, то бишь, меня, слегка умерили горе её высочества:

— У тебя совсем нет сердца!

— По крайней мере, рыдать над вашим наставником не собираюсь.

— Скажи ещё, что хочешь поскорее его похоронить!

— В ближайшую ювеку он не умрёт.

Мои слова должны были бы внушить надежду, но вместо того вызвали к жизни закономерный для расчётливого правителя вопрос:

— А потом?

— А до «потом» мы ещё не дожили! У меня есть кое-какие идеи на счёт возвращения мага в строй, но твёрдо обещать не буду, потому что не всё зависит от меня.

— От кого ещё зависит? — В голосе Сари появился нехороший азарт.

— Вам знать не нужно.

— Нужно!

— А есть ли смысл? Допустим, я назову имена. И что вы сделаете? Отправитесь требовать и угрожать? А по какому праву?

— Если ты забыл, я — наследница...

— И кто об этом знает?

Принцесса угрюмо сдвинула брови.

— Правильно, никто. И не следует никого ставить в известность. Поэтому вы несколько дней побудете в мэноре.

— Несколько дней? — Девушка быстро произвела в уме несложные подсчёты. — Но ведь это будет как раз праздник!

— Придётся поскучать.

— Да как ты...

— Я не допущу, чтобы ваша жизнь подвергалась опасности. И не допущу, чтобы кто-то случайно смог узнать о принадлежности будущей императрицы к числу одарённых.

Сари испуганно округлила глаза:

— Что ты сказал? Одарённых?

— Да, ваше высочество.

— Это неправда!

Я подошёл к ней, положил ладони на тощие плечи и начал мягко разминать напряжённые мышцы.

— Правда.

— Нет! Мне бы сказали...

— Если я правильно понял, то кроме вашего наставника и защитника никто не сталкивался с вашими попытками управления стихиями, а все прочие проявления вполне могли остаться незамеченными. И останутся. До вашего совершеннолетия.

Отчаянная попытка вернуть всё вспять:

— Какими стихиями? О чём ты говоришь?

— Вы — маг, ваше высочество. Но не простой маг. Заклинательница.

Кажется, она перестала дышать. На очень долгое мгновение.

— Ты... Нет, ты бы не стал нарочно придумывать ТАКОЕ...

— Я и не придумываю. Вчера вечером вы были в шаге от начала Танца.

А вот теперь лгу, и безбожно. Сари уже танцевала. Неуклюжий, скованный, нелепый, но самый настоящий Танец. И, сама того не подозревая, бросила мне вызов по всем правилам. А я ответил. Только не по собственной воле и не собственным разумом, а холодным и бесчувственным пробуждением печати, на несколько вдохов взявшей власть над моим телом в свои незримые руки. Кукла на ниточках, вот кем я был вчера. Моя душа была отставлена в сторону и могла только с горечью наблюдать за поединком, в котором у Сари не было ни единого шанса выстоять, потому что... Сэйдисс усовершенствовала печать в моей груди. Если обычному человеку нельзя доверять могущества больше, чем он способен вынести, то мне, чьи дух и тело так и не смогли срастись заново, было вполне по силам справляться не только со стражем и наблюдателем, но и с воином.

Теоретически тело любого человека способно взаимодействовать с потоками Силы, но только одарённые могут сделать этот процесс постоянным, а все прочие вынуждены довольствоваться краткими вспышками под руководством внешнего управителя. Такого к примеру, как печать Заклинателя. Неверно полагать, что она всего лишь клеймо раба. Она больше. Неизмеримо больше, и в первую очередь потому, что её власть над телом — лишь побочное проявление. Печать следит за равновесием здоровья, душевного и физического. Печать позволяет повелительнице чувствовать беду, постигшую её подопечного и приходить на помощь. А ещё печать способна защищать, на короткое время даря телу возможность осязать потоки Силы, то бишь, управлять ими.

Конечно, основная задача печати — предотвратить посягательство Заклинателя со стороны на чужое имущество, но если бы я столкнулся с магической атакой обычного одарённого, подозреваю, итог был бы тем же самым. В чём мне повезло, так это в неопытности Сари и неразвитости её дара: во время обучения под руководством Сэйдисс приходилось отражать самые разные атаки, и опытным путём были установлены мои пределы, совсем невеликие, чего уж скрывать. Против Заклинателя уровня Валлора я продержался бы не дольше минуты, а потом лёг бы костьми, не успев провести даже мало-мальски пристойную контратаку. А если учесть, что Валлор — отнюдь не самый умелый Заклинатель...

— Т-т-танца? — Еле выдавила Сари.

— Да, ваше высочество. И я непременно расскажу вам всё, что знаю об этом, но прежде хочу попросить: посидите эти дни дома. В пределах мэнора и вам ничто не угрожает, и ваши... способности не вызовут разрушительных последствий. Согласны?

— Я... С этим можно что-нибудь сделать?

Она повернула голову и умоляюще посмотрела мне в глаза.

— «Что-нибудь»?

— Ну... избавиться?

Я смахнул слезинку, сползшую на скулу принцессы.

— Нет.

— Что же мне теперь делать?

— Успокоиться и набраться терпения.

— Терпения? Зачем?

— Хотя бы подождать появления у меня свободного времени.

Нить пятая.

Горсточка муки,

Глоток воды и пальцы.

Кто пекарь? Ты? Я?


Полотенце промокло насквозь, а волосы всё не желали подсыхать. Я взъерошил мокрые пряди пальцами и уже начал подумывать о том, чтобы переместиться обратно в кухню, но тогда пришлось бы не только заново затапливать плиту, а и тащить с собой из кабинета «капли» и прочие принадлежности для магических упражнений. Во дни моего одинокого пребывания в мэноре так обычно и происходило, но матушка никогда не одобряла смешивания дел служебных и семейных, а возвращение её и братьев должно было произойти с минуты на минуту: за окнами дома уверенно темнело. Принимая во внимание возможность возникновения склоки под хорошо знакомым девизом «опять раскидал повсюду свои мудрёные штуковины», я сгрёб угли из плиты в жаровню и отправился туда, где учёным занятиям ничто не должно было помешать — к себе в кабинет, по совместительству бывший и спальней.

Практика тщательных омовений перед началом ответственных дел известна издревле, но потомки редко прислушиваются к мудрости предков, вот и сейчас, на третьем столетии от основания Нэйвоса, пожалуй, лишь жрецы в храмах неусыпно следили за чистотой собственного тела. Признаться, у меня необходимость мыться с ног до головы всякий раз, как отваживаешься на важную затею, вызывала усмешку. До недавнего времени, а точнее, до недавнего приключения в маленьком городе под названием Кенесали. Приключения, опытным путём подтвердившего: вода способна уносить с собой тени чувств и мыслей. Древние рукописи называли в числе полезных сторон омовения именно избавление от чуждых, принесённых извне влияний, но излагали свои предостережения и советы, как водится, весьма вычурным языком, почему и не воспринимались со всей серьёзностью. А зря, ведь они были совершенно правы.

Человеческое, да и любое другое живое существо, находясь в Потоке, мешает его течению. Струи Силы, столкнувшиеся (или же прошедшие насквозь) с той областью пространства, которую занимают тело и душа, уносят с собой оттенки встретившейся на пути личности: так речные воды, подмывшие глиняный берег, на какое-то время становятся мутными. Но если бы Поток молниеносно рассеивал впитанные чувства, не возникало бы трудностей при отрешении от мирских забот, а на деле происходит обратное. Боль, злость, удовольствие, ненависть, любовь и прочие ощущения, почерпнутые у одного человека, текут вместе со струями Потока прочь, а когда задевают кого-то другого, оставляют на нём незримые следы чужих переживаний. При должном сосредоточении вполне можно почувствовать пришельцев извне, а вот избавиться от них гораздо сложнее, и тут на помощь приходит... Правильно, вода. Стихия, подобная Потоку во многих своих качествах, способна поглощать и тени душевных терзаний, вышедших за пределы тел. Поэтому мылся я с остервенением. Тёр себя мочалкой, как в первый и последний раз. Что мне нужно будет делать вечером? Ловить эхо зёрен Хаоса. И чем меньше нанесённых слоёв песка будничной суеты останется на поверхности моей души, тем лучше.

— Позволите нарушить ваше уединение?

Звонкие колокольчики голоса. Шёлк, шепчущийся с паркетом. Как я мог забыть?!

Мог. Увлечённый сладкими мыслями о ревности, упустил из виду источник их возникновения — чёрноволосую эльфийку, невесть за каким аглисом ступившую в пределы Кэллос-мэнора. Вчера вечером гостья изволила отдыхать, утром тоже не явила своё прекрасное личико обитателям дома, только сейчас, ввечеру напомнила о себе. Но и я хорош: не помню, с кем живу под одной крышей.

— Как пожелаете, hevary.

В ответ она улыбнулась, по-прежнему вежливо, и всё же, толика укоризны в изгибе чётко очерченных губ чувствовалась.

Обычно к снисходительному высокомерию в свой адрес я отношусь равнодушно: замечать замечаю, но пропускаю мимо, потому что никоим образом не могу (и не рвусь, чего греха таить) менять положение вещей. Однако давно знакомая и привычная мина в исполнении иноплеменницы показалась удивительно оскорбительной и настоятельно требующей отпора. Хотя бы следующего:

— Прошу простить мою нерадивость: хозяин дома должен прежде всего заботиться о благе гостей, а потом уже о семейных нуждах.

Веера длинных ресниц опустились, потом снова приподнялись, а их обладательница заметила:

— Гости приходят и уходят, их можно пускать на порог или гнать прочь, но круг семьи драгоценнее всего на свете.

И как сие понимать? Как наставление или как тонкое признание отсутствия обиды? Попробую уточнить:

— Я должен был уделить вам время и внимание, hevary, а сам даже не узнал цель вашего визита... Прощу прощения.

— Вы можете исправить свою ошибку. К примеру, сейчас.

Ой, только мне и не хватало вести светские беседы, на ночь глядя! Особенно сегодня.

— Боюсь, мне придётся снова просить вашего прощения, но... У меня есть неотложные дела вне мэнора.

Она понимающе кивнула, и в следующее же мгновение нанесла удар, не подлежащий отражению:

— Дела не могут ждать, но... Вы же не выйдете на мороз с мокрой головой?

Хороший намёк. Мол, полчаса ты, парень, всё равно просидишь дома, так почему бы не поболтать? Разумеется, эльфийке невдомёк, что меньше всего мне сейчас нужно забивать мысли пустыми разговорами, и она старается извлечь свою выгоду. Ладно, пусть извлекает:

— Вы правы. Я слушаю вас, hevary. Со всем почтением и прилежанием.

Гостья мэнора снова улыбнулась. Занятно: нежно-розовые губы изогнуты луком с момента появления эльфийки в комнате, но можно с уверенностью сказать, когда женщина, в самом деле, улыбается, а когда совершенно бесстрастна и лишь следует правилам поведения в обществе... Чудеса, да и только!

Шёлк цвета морской волны, уложенный сотнями затейливых складок на тонкой фигурке: если это платье, то где швы? А если единый кусок ткани, то как остаётся неизменным без видимых крючков, пуговиц, шнурков и прочих застёжек? Гладкие чёрные пряди длинных волос свёрнуты кольцами и плотно прилегают к голове, будто посажены на клей. Ни одного украшения — ни цепочки, ни бусинки, но они и не нужны, потому что эльфийка сама по себе является драгоценностью. Дороже золота и алмазов. Говорят, на юге за женщину эльфийского рода отсыпают столько монет, что целый караван не способен первезти за год... Врут, конечно. Правда, в этой лжи есть немалая доля истины. Если бы я вознамерился предложить свою гостью в качестве товара, мог бы обеспечить безбедную старость не только себе и детям, а ещё и своим правнукам...

— Пока что вы не слушаете, а смотрите. И так внимательно, словно составляете подробную опись моих достоинств и недостатков.

Прячу в кривой усмешке смущение мальчишки, застуканного за совершением проказы. Хорошо, что невозможно точно прочитать содержание чужих мыслей! Хотя, моё лицо, видимо, было достаточно красноречиво, если эльфийка сочувственно склонила голову набок:

— Ваше положение столь бедственно?

— В каком смысле?

— Вы словно собираетесь выставить меня на торги... Имеется покупатель?

Вместо ответа снова прячу голову под полотенцем.

Самое неприятное, в голосе гостьи не слышится ни нотки осуждения. Понимание, разочарование, быть может, но только не обвинение в злом умысле. Очень плохой знак: выходит, даже для стороннего и незаинтересованного наблюдателя я выгляжу человеком, попавшим в крайне затруднительное положение. Нет, в таком настроении мне нельзя приниматься за дело. Нужно срочно менять... точнее, меняться.

Пропускаю влажные пряди через пальцы. Сохнут, но медленно. Стало быть, разговора не избежать. И всё же, сначала сделаю глубокий вдох, задержу воздух в груди, и скажу самому себе: всё идёт, как полагается, Тэйлен. Необходимые приготовления сделаны, неприемлемые исходы учтены, а со всем остальным ты справишься. Наверное. Может быть.

Кажется, на сердце полегчало.

— Простите, если оскорбил вас, hevary, и будьте снисходительны к простому деревенскому парню, который...

— Который хочет, чтобы его оставили в покое?

Раскусила. Полностью. Остаётся лишь признать поражение. Точнее, полный разгром превосходящими силами противника. Сдаюсь:

— Что привело вас в Кэллос-мэнор?

Эльфийка удовлетворённо провела изящной ладонью по краю стола.

— Любопытство.

— И только?

Тёмно-лиловые глаза заинтересованно сверкнули:

— Вы считаете указанную причину недостаточной?

— Проделать долгий путь только, чтобы посмотреть на незадачливого поэта? Глупо.

— Для вас — да. Для меня... Впрочем, у любой женщины есть право на милые глупости. Одну из них я уже совершила, приехав в Нэйвос, теперь очередь другой.

— Столь же странной?

Полукружья бровей приподнялись, становясь резче.

— Судите сами. Я хочу, чтобы вы... Переложили на свой язык одну песню.

— И только-то? Ради такой мелочи не стоило далеко ехать: надо было обратиться к Гебару и...

— Это ещё не всё. Я хочу видеть, как вы делаете перевод.

Может быть, она сумасшедшая? Если среди людей безумцы нередки, и в других стадах найдутся паршивые овцы.

— Простите, но... Ваше желание невозможно выполнить.

— Почему?

Она удивилась, но не отступилась, хотя я постарался вложить в голос всю возможную твёрдость.

— Потому что стихи рождаются внутри меня: вы попросту ничего не увидите.

Мягкое и непреклонное:

— Я всё же хочу попробовать.

Устало соглашаюсь:

— Пробуйте. Но не сейчас, пожалуйста!

— Мне нужно всего несколько минут. Просто послушайте, а потом выскажите свои впечатления.

Эльфийка плавно и стремительно шагнула к шкафу и, не задумываясь, сняла с полки одного из пьюпов. Знала заранее? Если помогала Гебару, не могла не знать: каждый из «поющих мешочков» отличается от другого окраской, и при должной наблюдательности, а главное, желании, нетрудно запомнить, кого из них какой мелодии научили.

В сосуд упали несколько светлых катышков корма. Пьюп встрепенулся, проглотил корм и... Заиграла музыка. Но у меня не оказалось времени на привыкание к звукам невидимых струн, потому что сразу после второго из коротких аккордов вступила эльфийка.

Биение сердца. Шаги пульса по тропкам вен. Просто — шаги. Быстрые, торопливые. Спешащие добраться до цели, неведомой и слушателю, и певице. Вокал безыскусный, даже грубоватый: не придворная песня, ни в коем случае. Тревожная. Мелодия словно карабкается вверх, а потом, после недолгого отдыха падает вниз, отчаянным и полным решимости водопадом. Но никак не улавливается время... Речь идёт о прошлом? Тогда не были бы слышны нотки сомнений и не чувствовалось промедление, так свойственное настоящему. А будущее? Есть ли оно? Что прячется за туманом предчувствий? Какие потери и обретения?..

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Эльфийка сложила ладони на талии, напоминая прилежную ученицу, выполнившую урок и ожидающую вердикта наставника.

— Что скажете?

— Чем вы накормили пьюпа? Мне не удаётся столь малыми средствами заставить его петь.

Она лукаво прищурилась, но ответила:

— Сладкое сырое тесто: горсть муки, ложка мёда, глоток воды и несколько капель анисового масла. Вам записать рецепт?

— Спасибо, я запомню.

Эльфийка выдержала вежливую паузу и спросила снова:

— О песне... Вы так и не сказали, что услышали в ней.

— Немногое.

— Его можно выразить словами?

Конечно, можно. Но меня никогда ещё не заставляли так торопиться с описанием впечатлений.

— Дорога. Тропа. Путь.

Она немного подумала, и, соглашаясь, опустила мягко очерченный подбородок. Соглашаясь, но не до конца:

— Ещё что-то?

— Вам мало услышанного?

— Любая песня рассказывает о пути. Из прошлого в будущее. Из начала в конец. Иногда водит по кругу... Вы правы, это песня странницы. Но откуда и куда она идёт?

Понятно: пока не выложусь полностью, меня не отпустят... Вспоминаю колебания тембра голоса — от чуть хрипловатого и нарочито непритязательного до глубокого и насыщенного отчаянной мольбой. Словно певица доказывала исполнение своих обещаний и требовала ответить, почему другая сторона отступилась от клятвы. Странница, говорите?

— Она проделал долгий путь. Возможно, совершила много ошибок. Достигла заветной цели, но... Что-то изменилось. Что-то нарушилось, и странница снова оказалась в начале пути. Не зная, куда шагать дальше.

— Теперь я вижу, что не зря проделала свой путь.

Эльфийка выглядела довольной: даже матовое мерцание гладкой кожи, казалось, стало вдвое ярче.

— Можно идти от свершения к свершению, но каждое из них ослепительно сияет манящим рассветом лишь издали, а вблизи оборачивается усталым закатом. Можно встречать каждый день, как битву, но когда волны улягутся, на поверхности океана жизни не остаётся твоих следов. И наступает миг, когда всё, чего ты желаешь — это вернуться. Вернуться туда, где тебя терзала боль, но именно благодаря ей ты чувствовал, что живёшь... Тогда появляется зов, неслышимый обычному уху, но не умолкающий ни на вдох. Ты внемлешь ему и стремишься в обиталище своей мечты, разрушенное и оплаканной, надеясь найти в пепле пожарища хоть один уцелевший росток. Росток любви... И хотя обещание счастья вновь оборачивается ложью, вера в обретение смысла ещё жива. Пока тень возлюбленного не растворилась в темноте вечной ночи...

Она говорила, не пела, но слова одно за другим сплетались в мелодию, внешне совсем непохожую на песню, о которой шла речь, а ритм, рождающийся внутри, глубоко в груди, ритм, подчиняющий себе биение пульса, был мне уже знаком.

— Очень красиво. У меня никогда так не получится.

— Я не сказала, что должно получиться так, — возразила эльфийка. — Я пришла увидеть, как получается иначе.

— Но зачем? Ваш пересказ... Совершенен. Мне нечего добавить, а уж пытаться своими неуклюжими словами рассказать то же самое... Кощунственно. Не подбивайте меня на преступление перед красотой.

Изысканная улыбка окрасилась грустью. Эльфийка вернула сытого пьюпа на место и подошла ко мне.

— Красота не существует сама по себе, мы либо видим её, либо не замечаем. Но подумайте сами: вы человек, я принадлежу к другому народу. Мои глаза черны, как грозовые тучи, ваши похожи на уютный мох лесной поляны... Мы не можем видеть красоту одинаково. И мы не должны так поступать. Радуга рождается из всех красок мира, и красота ничем не отличается от неё.

— Хотите посмеяться над моими жалкими потугами?

— Хочу открыть для себя новую сторону красоты.

Больше она не сказала ни слова, доверив право убеждения своему взгляду. Очень удачно, надо сказать, потому что лиловая темнота, вспыхивающая искорками, не просила и не приказывала. Просто ожидала моего ответа. Ни мгновения не сомневаясь в том, каким он будет.

Я тоже не сомневался. Знал, что приму брошенный вызов, как принимал подобные ему много раз в таком далёком, почти невозможном прошлом, что думал: забыл, навсегда и бесповоротно. Оказывается, память куда хитрее нас. Спряталась, затаила своё дымное дыхание, но дождалась заветного приглашения вновь появиться на свет во всей красе.

Не могу отказаться. Переплавка хаоса впечатлений в ритмичные строки песни — самое прекрасное из подвластного мне. И самое ценное. Наверное. Может быть.

— Можете считать: заказ принят.

Я застегнул камзол и поёрзал плечами, поудобнее устраивая тело в одежде.

Эльфийка проследила мои движения и спросила, смешивая в равных долях интерес и вежливость:

— Вы отправляетесь на важную встречу?

— Да.

— Встречу с женщиной?

Хм, как ответить? Врать нехорошо, да и, смыв с себя грязь чужих и своих прегрешений, негоже ударяться в новые. Ведь меня, действительно, ждёт женщина. Даже две женщины: удача и судьба. И от того, насколько я им приглянусь, будет зависеть многое. Почти всё.

— Что, если так?

Эльфийка провела взглядом по моей одежде и шутливо нахмурилась:

— Тогда всё должно быть на своём месте. И воротник рубашки в том числе.

Она вытащила край замявшегося кружева из-под камзола, расправила, пригладила пальцами. Я уже собирался поблагодарить за неожиданную, но вполне приятную заботу, но взгляд наткнулся на застывшую в дверях комнаты Ливин: лицо девушки дрожало и кривилось в гримасе странного отчаяния.

Эльфийка почувствовала мою растерянность и отстранилась.

— Пусть ваш путь сегодня минуют ловушки бед. Доброй ночи, heve.

— Доброй ночи... — заученно повторил я.

Гостья прошла мимо Ливин, коротким кивком изобразив приветствие, а когда лёгкие шаги окончательно стихли в коридоре, моя невеста задала вопрос, но вовсе не тот, которого я ожидал:

— Что ей нужно от тебя?

— Ничего. Впрочем, вру: она желает, чтобы я выполнил перевод одной песенки.

Бледно-розовые губы поджались:

— И конечно, этот самый перевод не получится на расстоянии?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему она стояла так близко к тебе?

— Всё лишь поправила воротник.

— Можно подумать, в этом доме больше нет никого, кто приведёт твою одежду в порядок!

Злится? Но по какой причине? То есть, было бы понятно, присутствуй между нами жаркая страсть и безумные обещания, но ведь ничего похожего нет. Есть договор двух взрослых и разумных (как хочется верить) людей, намеревающихся продолжать жизненный путь вместе, а не по отдельности... Не понимаю.

Сомневается в моей «верности»? Клятв я, конечно, не приносил, но не имею привычки бегать на сторону, когда под боком всё, что душе угодно. Новая вспышка ревности? Не рановато ли? Или угольки старой так и не смогли погаснуть за день прогулок по лавкам Нэйвоса?

— Лив... — Я подошёл к девушке. — Не волнуйся ни о чём.

Она отвернулась.

— Не обращай внимания на ерунду.

Тихое и обиженное:

— Это не ерунда.

— Подумаешь, кто-то дотронулся до воротника моей рубашки!

— Ты позволил ей это сделать.

Ого, звучит, как обвинение! Похоже, мы свернули не на ту тропинку. Куда она выведет? Попробовать вернуться к развилке? Беда в том, что я не помню, когда дорога лучиками разбежалась в стороны.

— Лив, она — моя гостья.

— Она всего лишь гостья!

— Ну-ка, посмотри на меня.

Пальцы, коснувшиеся щеки и намеревающиеся повернуть голову обиженной девушки обратно, встречают на своём пути ручеёк. Тёплый и колючий. Так и есть: плачет. Почему мне не нравится то, что я вижу? Нет, не так: настораживает меня. Пугает. До невозможности странное ощущение. Словно каждую минуту совершаю ошибки, а сам не могу ни понять, в чём они заключаются, ни найти способа их исправить.

— Я чем-то тебя обидел? Не сопровождал в прогулке по городу? Извини, у меня были дела. И сейчас есть.

— Ты уходишь.

Как она произнесла эти слова... Ни тени вопроса. Одно-единственное голое утверждение. Можно подумать, мы прощаемся навсегда.

— Да, мне нужно уйти. У меня назначена встреча.

— С женщиной?

И эта туда же! Кому какая разница: с женщиной, с мужчиной? Да хоть с тысячью демонов! Я сказал, что занят. Я уже десяток раз извинился за своё «недостойное» поведение. Этого мало? Что ещё мне нужно сделать, аглис подери, чтобы получить немножко свободы на сегодняшнюю ночь? Наверное, устроить смертоубийство: порешить всех домочадцев и гостей. Только тогда не услышу ни единого возражения.

— Это не имеет значения.

— С женщиной?

Настырная... Не зли меня, милая, ну пожалуйста!

— Я же сказал, Лив: неважно.

— Значит, с женщиной.

Прозрачная зелень глаз посерела от тени непонятной скорби.

— В конце концов, это моё дело!

— Да. Твоё дело.

Она опустила взгляд, с минуту смотрела на один из щитов паркета, видимо, подсчитывая, сколько досочек ушло на создание деревянного узора, потом снова посмотрела на меня, отрешённо и бесстрастно.

— Не буду желать спокойной ночи: если у тебя много дел, покой только помешает... Ты долго будешь занят?

Честно признаюсь:

— Не знаю.

Она кивает:

— Понятно. Не смею больше тратить твоё время.

— Лив...

Обнять её? Прижать к себе? Пообещать, что никогда и ни на кого её не променяю? Не могу: сейчас моё время и мои действия принадлежат не мне. А уж мысли и вовсе витают далеко-далеко от мэнора. Но когда я вернусь... Всё сделаю, как надо. Наверное. Может быть.

Зелёные глаза уже ничего не требуют и ни о чём не просят, лишь с некоторым отстранённым интересом ждут продолжения моей фразы. А слов-то и нет. Нет слов, способных одновременно объяснить, испросить прощение и обнадёжить. Поэтому я молчу. И она молчит. Также молча поворачивается и уходит, но на сей раз знаю: идти следом меня не приглашают. Не заслужил.

***

Главное достоинство человека, увлечённого своим делом, это способность отодвигать в сторону всё, что может помешать в достижении цели. К примеру, выбросить и забыть личные трудности. Подумаешь, обиделась! На пустом и ровном месте. Как это говорит об уме моей невесты? Не лучшим образом. С одной стороны, глупая жена — подарок небес, но если к глупости примешивается ещё и вечная ревность? Умную женщину можно или уговорить, или подкупить, а что делать с дурой? А, знаю: надо самому стать дураком. Тем более, недолго осталось...

Последнюю тилу эля я заливал в себя уже почти перед самым «Перевалом» — в тихом трактире на углу, и пойло оказалось по качеству самым дурным: вроде и без горечи пережаренного солода, а на вкус всё же тяжёлое и оставляющее в голове даже не туман хмеля, а настоящий дым. Мутный, хоть глаз выколи. И ноги сразу же стали подгибаться. Точнее, вознамерились жить своей жизнью, отдельно и от тела, и от сознания. По крайней мере, привратник игрового дома, вышедший на улицу попыхтеть трубкой, окликнул меня с явным участием:

— Эй, парень, ты бы шёл домой: негоже в таком виде бродить по ночам. Неровен час, наткнёшься на лихих людей.

— Лихих? — Я старательно сфокусировал взгляд на усыпанном старыми шрамами лице привратника. — Это вы о патрулях стражи, что ли?

Он хохотнул:

— А о ком же? Самые, что ни на есть, лихие. Щипачи хоть только на деньги зарятся, а эти за милую душу ещё и тумаков надают, да таких, что и не встанешь после... Ты вот что, парень, передохни пока здесь, а как патруль на новый круг пойдёт, я тебе скажу.

— Благодарствую.

Плюхаюсь на ступеньку крыльца. Привратник задумчиво пускает колечки дыма, но в итоге не выдерживает и спрашивает:

— Из-за чего напился-то?

Честность — лучший способ расположить к себе. А скрывать мне, собственно, и нечего:

— Поссорился.

— С женой?

— С невестой.

— Это плохо, — соглашается мой собеседник.

— Куда уж хуже?

— Правда, коли она тебе не по нутру была, так и ладно: разбежитесь в стороны, пока глупостей не наделали.

Разумный совет. Может, действительно, поступить подобным образом?

— Да как сказать, дяденька... Она девушка хорошая. Здоровая. Работящая. И на лицо миленькая. В общем, лучше пары будет не сыскать. И вроде, не против будет замуж за меня пойти.

— А чего ж поссорились? — Недоумевает привратник.

— Да ко мне в дом hevary приехала. Работу заказать. А гостью ж уважить надо, верно? Вот я и старался... Перестарался только.

Новый сочувственный смешок над ухом.

— Случается... А она-то хоть хороша?

— Кто?

— Гостья эта?

— Ну-у-у... — Эльфийки «нехороши» не бывают. Но привратнику рассказано уже сверх необходимого: — Неплоха, уж точно. Да не в том дело! Я ж извинялся, подарки дарил, увещевал по-всякому, а невеста только губы дует да волком смотрит. Мол, ещё под венец не повёл, а уже на чужое добро заглядываешься. Дура.

Со мной соглашаются и развивают мысль:

— Все бабы дуры. Ласково с ними обходишься, считают, что обманываешь. Руку подымешь, и того хуже: крики, слёзы, обиды смертные... Зачем вообще на них женимся?

Вздыхаю:

— Кто б объяснил...

— Слушай, — заговорщицки шепчет привратник, — говорят, когда в любви не везёт, удача в игре сама в руки идёт. Может, тебе сегодня кости кинуть?

— Какие кости-то? И где?

— Да прямо тут: до полуночи в этот игровой дом всех пускают, и босяков, и подвыпивших, так что, пройдёшь, как миленький. А там глядишь, в самом деле, повезёт. Ну как? Рискнёшь обогатиться?

Э, он не только привратник, но ещё и зазывала: затаскивает с улицы мало вменяемых людей, чтобы вводить тех в разорение. Нехороший дяденька, нехороший... Впрочем, ему зачтётся, а мне пора приступать к делу:

— Говоришь, может повезти?

— Смотри сам: с невестой ты поссорился, значит, с любовью дело плохо. Верная примета!

— Ну, раз так...

— Иди, иди, не сомневайся!

Он помог мне подняться и почти втолкнул в открытую дверь.

— Ещё благодарить будешь!

Буду, дяденька, ой как буду. За то, что существуют на свете охочие до чужих бед люди.

Тёплую одёжку любезно принял на хранение служка, взамен выдавший мне деревянную бляшку с какой-то закорючкой, похожей на букву, но не поддающейся определению: создавалось впечатление, что резчик сам в жизни алфавита никогда не видел, а работал исключительно по чьим-то рассказам и описаниям из третьих рук. К тому же, закорючка была вымазана краской, ржаво-красного цвета, навевающей нехорошие раздумья.

В тенях короткого коридорчика, ведущего к игровому залу, меня поймал heve Майс, взволнованный и озлобленный:

— Сколько можно вас ждать?!

— А куда торопиться? Сейчас только восемь часов пополудни, и времени более чем достаточно.

— Да вы уже на ногах не стоите!

— Я и не собираюсь стоять. Я буду сидеть. На стуле. Когда доберусь до ближайшего... Ладно, пойду пока, осмотрюсь, а вы занимайтесь своим делом. Договорились?

Он проглотил недовольство, а я отодвинул занавеску входа и шагнул в гомонящий зал.

***

Философы много размышляли и будут ещё размышлять над причинами притягательностью игры для людских душ. Я никогда не задавался подобными вопросами, ни до восемнадцати лет, ни после двенадцати: после как раз было уже не до азарта и соревнований. Касаемо же времени «до»...

Пожалуй, в моей жизни игр не существовало. Что есть игра? Действо, призванное развлечь, обогатить, утвердиться в собственной значительности, но не тяжким трудом, а волей случая. Если же вы твёрдо знаете, что развлечения за чужой счёт радости не принесут, получение денег законно и благоугодно лишь за выполненную работу, а вашу высоту над другими должны прежде всего признавать эти самые «другие», надобность играть отпадает. Исчезает полностью. Можно посредством игры, к примеру, бросать жребий, назначая исполнителя незавидного дела, дабы никому не было обидно. Но ставить случайность себе на постоянную службу...

Игра способна принести состояние или лишить оного, это верно. Вот только выигранные деньги — деньги шальные. То бишь, дурные, своевольные и нечистые. Недаром полагается треть от каждого выигрыша нести на алтари к богам, вымаливая прощение и освящение для оставшихся двух третей. Иначе не будет удачи ни в игре, ни в жизни, ни в посмертии... Можно, конечно, заподозрить внушающих сей порядок жрецов в желании поправить дела храмов, но, как ни печально, слишком многое подтверждает: легко пришло — легко ушло. Стало быть, нет смысла держаться за выигранное. Лучше отпустить, и как можно скорее, чтобы груз чужих бед не висел на сердце.

М-да, этот зал будет попроще, и значительно: стены обтянуты холстом, а не шёлком, пол скрипучий, стулья кривобокие. Единственное, что заслуживает похвалы, так это столы для игры, но ожидать иного было бы глупо: если в Плече надзора прознают, что управитель игрового дома не поддерживает своё хозяйство в исправном состоянии, хлопот не оберёшься. На одну мзду уйдёт столько монет, сколько не выручишь от посетителей за год. А кстати, почём здесь угощение?

Не слишком дорого: всего три сима за тилу эля. Вино, конечно, стоит побольше, но вино меня мало интересует. А вот солёные печенюшки интересуют, да ещё как! Обзаведшись вазочкой, прислоняюсь к стене, потому что все места за столами заняты, а других стульев в распоряжении не имеется.

Много народу ходит в «Перевал», ничего не скажешь. Или это только сегодня случился наплыв? Наверняка, heve Майс расстарался, приводя в исполнение свой коварный план... Ну ничего: пока постою, а потом посмотрим.

Стук костей, тяжёлое дыхание игроков, шаги, гул одобрения удачного броска или напротив, разочарованные вздохи — обычный шум игрового дома. Привычный шум. И совсем нетрудно разложить его на составляющие, чтобы уделять внимание только тому, что важно. Нетрудно для меня, потому что я слушаю не ушами. Точнее, не только ими...

— Господа, господа, прошу на несколько минут оторваться от ваших занятий!

А вот и объявление о начале боевых действий. Heve Майс собственной персоной, высоко поднявший подбородок, но скорее не из чувства собственной важности, а потому, что тугой высокий воротник не позволяет шее находиться в каком-либо ещё положении.

— Приближается всеми нами любимый праздник, а к празднику принято дарить подарки. Вы все, собравшиеся здесь, уже одарили меня своим присутствием и часами, проведёнными за игрой, негоже и мне оставаться в стороне. И в честь наступающего Зимника я объявляю Большую Игру!

Зал зашептался. Я отправил в рот очередную печенюшку.

— Сегодня я поставлю на кон самое дорогое, что могу вам подарить!

Он извлёк из кошеля и поднял высоко над головой уже знакомую мне пластинку опала в рамке чернёного серебра. Раздались присвистывания и восторженные вздохи: народ явно не ожидал такой щедрости от хозяина заведения.

— Больше того: и завтра, и послезавтра Большая Игра продолжится! А сегодня... Все вы при входе, сдавая плащи, получили бляшки. Посмотрите на них. Те, у кого буквы на бляшках выкрашены в красное, вступят в Игру сегодня!

Счастливчиков оказалось примерно треть от присутствующих, чуть меньше, чем букв в алфавите — девятнадцать человек разного возраста, хорошо хоть, одного пола. Впрочем, в зале вообще не было видно женщин, потому что hevary предпочитают забавы с цветными картинками, а не с кубиками костей.

По знаку heve Майса столы были освобождены, те, кому не повезло с бляшками, заняли места зрителей, а все остальные, в том числе и я — с глупой улыбкой на лице и полуопустошённой кружкой эля в руке, расселись по местам и приготовились слушать правила игры, которые взялся разъяснять лично хозяин «Перевала».

— Истинная удача должна приходить не замысловатыми путями, а прямо и просто, потому для определения победителя я выбрал всем вам знакомую и понятную игру: «Свинью».

Точно, игра понятная и простенькая до безобразия. Проще только «Больше-меньше». Но действо достаточно продолжительное и исключающее случайную победу. А правила таковы: берётся одна-единственная кость, но каждая её грань имеет свой вес. Побеждает тот, кто выбросит необходимое количество раз тот или иной знак на игральной кости. Например... Нет, сначала нужно обратиться к истории.

Игра в кости появилась так давно, что никто не помнит имени её создателя. Впрочем, некоторые свято верят: сие развлечение ниспослано нам богами то ли в наказание, то ли в награду, и возможно, они недалеки от истины. Доподлинно известно лишь, что первые кости стучали по плитам храмов, а жрецы использовали их для толкования божьей воли или, точнее, для подмены её своими измышлениями. Создавший кубики с нанесёнными на грани рунами вряд ли предполагал, что его детище переродится в народную забаву, потому что вкладывал совсем иной смысл в чередование разноцветных рисунков.

Senh — Anh — Dieh — Rieh — Inh — Аnuh. Чёрный — белый — красный — синий — зелёный — золотой. «Лишь сила жизни способна вывести из тьмы духа на свет мира» — такая заповедь прописана на гранях игральной кости. И в этих словах больше смысла, чем может показаться даже на первый взгляд.

Дух, душа темны, потому что скрыты внутри телесной оболочки, но скрыты не только и не столько плотью, сколько стенами страха, мешающего выйти на свет, стать одним целым с миром вне нас и тем самым вкусить настоящую жизнь. А до поры, пока мы прячемся от обжигающих лучей истины в своих укромных домах, мир дробится на песчинки, и хаос разрастается всё больше и больше... Я тоже до недавнего времени прятался. Прятался изо всех доступных мне сил, но, как выяснилось, делал это зря: жизнь всё равно добилась своего. Взяла меня за шкирку и вытащила из тени на солнце. Хорошо ещё, ожоги были не так страшны, как могли оказаться: ничего не стоит сгореть дотла, когда твой мир переворачивается с ног на голову...

Так вот, самая слабая грань — Senh, полночь. Самая сильная, соответственно, Аnuh, полдень. Победа придёт к тому, кто выбросит пять раз золочёную грань. Но можно подбираться к выигрышу и другим путями: десять раз разжиться зелёной Inh, пятнадцать раз — синей Rieh, двадцать раз — красной Dieh или двадцать пять раз — белой Anh. Как говорится, кидай — не хочу. Но если выбросишь чёрную Senh, все твои старания идут псу под хвост и приходится начинать сначала.

У каждого стола поставили выкрашенную чёрной краской и расчерченную на троих (а у одного — на четверых) человек деревянную доску, и глашатаи игры приготовились ставить меловые отметки в нужных графах или же напротив, стирать все набранные результаты. Служки вынесли каждой компании игроков по одной кости и стаканчику: хочешь, бросай пальцами, хочешь, «взбалтывай». Heve Майс подал сигнал, и игра началась.

Нить шестая.

Случайность встречи

Существует для людей,

Но не для судьбы.


Разумеется, я добрался до последней партии. Да и как посмел бы не добраться? С таким-то призом на кону... Двигался ни шатко, ни валко: пару раз выбросил Senh, и принимался играть с нуля, пару раз «совершенно случайно» с ходу обзавёлся тремя Аnuh, а потом осторожничал и пропускал броски, когда не был уверен в собственных силах, в общем, вёл себя, как самый обычный игрок. С той лишь разницей, что едва мог удержать взгляд на гранях кости, потому что постоянно прихлёбывал из кружки, за наполненностью которой чутко следили подручные хозяина «Перевала».

Впрочем, мне не нужно было стараться и напрягать внимание: весь зал заворожённо следил за ходом игры, особенно, когда осталось лишь двое. Я и совсем молодой парнишка, одетый не вычурно, но и не бедно, а с некоторой претензией на изящество. Каждый бросок он совершал, как последний, и так переживал за результат, что высокие скулы узкого лица почти не расслаблялись. А вот его противник...

Чего я только не вытворял! К примеру, с завидной регулярностью ронял кость на пол. Разумеется, она норовила укатиться под стол, а то и под ноги зрителям. Я отправлялся следом, и меня либо дружно вытаскивали из переплетения деревянных ножек (в которых так легко запутаться, чтоб вы знали), либо общими усилиями извлекали из толпы. Точнее, из-под толпы. Сочувствующие неоднократно предлагали принести другую кость, но я категорически отказывался, заявляя, что она — «моя любимая» и «моя счастливая», попеременно жаловался на судьбу и возносил хвалу богам, задрёмывал (и тогда меня приходилось будить), ругался, порывался полезть в драку с кем-то, кто «косо на меня посмотрел», то бишь, хотел сглазить мою удачу... Давно так не веселился. С самых студенческих времён. И очень жалел, что Локка не видит: уж она оценила бы мой спектакль по достоинству. Потому что прекрасно знает: я никогда не напиваюсь до безобразия. И тому имеются веские, но не вовсе обязательные для обнародования причины.

В последнем круге бросков я оттягивал победу так долго, как только мог. Постоянно выбрасывал Dieh и Anh, ввергая глашатая в полнейшую безысходность, потому что он, бедный, под конец бурного вечера не был расположен производить долгие подсчёты. Противник злился, наблюдая за моими чудачествами, но с другой стороны, эти «безобразия» оставляли ему надежду на победу. Беспочвенную надежду, разумеется: уловив недовольную мину на лице heve Майса, я решил заканчивать, и, взглянув на доску с результатами, глубокомысленно заявил: «Хорошенького понемножку!» В самом деле, нужно было «немножко»: всё одна Anh. Её я и выбросил, но о моём выигрыше узнали не сразу, потому что вылетевшая из пальцев кость ударилась о бортик стола, оттолкнулась от него, перелетела через и покатилась по полу. Глашатай тут же велел всем «замереть» и самолично пополз искать беглянку. А когда нашёл, облегчённо заявил: «Игра окончена!».

Искренних поздравлений и зависти было примерно поровну, но изо всех взглядов, обращённых на меня, чудовищным образом выбивался взгляд проигравшего мне парня: потерянный, почти мёртвый. Никогда не видел подобного отчаяния у игроков. Наблюдалось всякое, конечно — и злость, и разочарование, и желание взяться за оружие, чтобы «восстановить справедливость», но, пожалуй, столь глубокого ощущения поражения встречать не доводилось. Наверное, я не обратил бы на него внимания, если бы сам некогда не пережил точно такие же чувства. Когда потерял всё, принадлежащее мне по праву рождения и обретённое упорными стремлениями к совершенству. Разница между нами состояла лишь в том, что я не уповал на блага — просто обладал ими и в одночасье лишился, а этот парень, похоже, возлагал на игру определённые надежды. Нет, одну-единственную надежду, не оправдавшую ожиданий.

Впрочем, женщины все таковы: пока им нравится оставаться рядом с вами, остаются, жертвуя всем, что у них есть. Но стоит малейшей тени пробежать через тропинку любви и дружбы, зёрна Хаоса начинают давать ростки. И тут главное вовремя заметить начавшееся разрушение и попытаться усмирить зарождающуюся бурю — усыпить, успокоить, приласкать. Не успеешь, не уловишь момент: можно прощаться с безмятежной жизнью. А я, кажется, благополучно упустил именно такой момент...

— Вы ещё хоть что-то соображаете? — Поинтересовался heve Майс, глядя, как я растекаюсь по креслу в гостевой комнате, ожидая начала главного действа.

— А как же!

— Слабо верится.

— Не надо быть таким подозрительным: я в полном порядке и готов к бою! Хотя, правильнее было бы называть это разведкой... Наверное. Вы до сих пор не обмолвились, какие цели преследуете.

Светлые глаза сузились:

— Зачем вам знать мои цели?

— Так, из общей вредности... Кстати, я не шучу. Направление вектора мне просто необходимо, а уж его величина пусть останется на вашей совести. Расскажете?

— В самом деле, необходимо?

Хозяин «Перевала» прошёлся по комнате, искоса посматривая на меня и решая, стоит ли доверять первому встречному, даже если речь идёт о жизни и смерти.

— Не верите? Многое теряете. К тому же, я не собираюсь пользоваться вашими тайнами себе во благо или во вред: они не более чем инструмент. Можно копать яму ладонями, а можно воспользоваться лопатой. Чувствуете разницу? Вам необходима скорость и точность, а вы пытаетесь заставить меня спотыкаться на каждом шаге.

Heve Майс резко остановился напротив меня и оскорблённо заявил:

— Вы совершенно трезвы!

— А вот для вас нет ровным счётом никакой разницы, пьян я или трезв. На ногах твёрдо стоять не могу, это верно, но сейчас твёрдость мне ни к чему: в моём деле напротив, потребна гибкость и податливость. Если хотели убедиться, что ваши речи не будут сказаны напрасно, надеюсь, я вас убедил. Итак?

Курчавый взялся за спинку соседнего кресла, сделал шаг, намереваясь обойти и присесть, но передумал.

— Люди, которые будут играть в «Перевале», весьма влиятельны. В своём роде. Они управляют большими и богатыми... хозяйствами. Если приблизиться к ним, можно высоко подняться.

Бормочу:

— И больно упасть...

— Что вы сказали?

— Ничего, продолжайте.

Он потратил вдох, чтобы собраться с мыслями.

— Принадлежащий мне игровой дом приносит немалый доход.

— Поздравляю.

— Но деньги всегда вызывают зависть, не так ли?

— У менее удачливых и обеспеченных? Да. К чему вы клоните?

Теперь Майс вцепился в кресло обеими руками.

— У меня есть... недоброжелатели.

— Скажите прямо: враги.

— Хорошо, враги. Пока я сдерживаю их натиск, но мои силы не беспредельны, а я хочу, чтобы дом перешёл к моим детям, и перешёл таким же, как сейчас, а не разорённым и разграбленным... Мне нужны покровители.

— Похвальное стремление. И люди, что будут играть сегодня, могут помочь?

— Да. Могут. Но если обращусь к ним прямо, ничего не получится. К тому же, я пока не знаю, кого из них надёжнее просить.

— И потому ухватились за меня?

Он кивнул.

— Да, ваши способности поразительны. Если бы не видел сам, не поверил бы.

— А что странного? Мне просто повезло.

Майс недоверчиво сдвинул брови:

— В трёх партиях подряд? На нескольких сотнях бросков?

— Разве все из них были удачны?

Он согласился:

— Нет, далеко не все. Но последняя партия... Вы точно знали, что делаете.

— Разумеется. Иначе не выиграл бы.

Светлые глаза вспыхнули жадным азартом:

— Как у вас получается?

— Не волнуйтесь напрасно: мой способ вам не подойдёт.

Конечно, не подойдёт! Кто же согласится оказаться на грани смерти, даже ради того, чтобы всегда выигрывать?

— Я хочу знать, у какого игрока большие шансы на победу.

— Просить, так уж самого могущественного, да?

Майс вскинул голову:

— Вы меня осуждаете?

— Нисколько. Как я могу осуждать человека, который едва не убил того, кто мне важен, и заставил меня выполнять свои прихоти? Ни капли не осуждаю.

— Если бы на кону стояла ваша судьба, вы запели бы иначе!

— А вот тут вы ошибаетесь. Не запел бы. Потому что петь не умею.

***

Когда вконец раздосадованный хозяин «Перевала» оставил меня в покое и ушёл, со злости так дёрнув занавеску на двери, что та издала жалобный треск, я сполз в кресле пониже и вытянул ноги. Предстояло ещё несколько часов непростой работы, хоть и похожей на предыдущую, но имеющей и существенные отличия.

Что проще: играть самому или следить за игрой? Вы выберете второе, а вот я предпочту первое. Когда играешь, отвечаешь только за себя и только перед собой. Именно этим я и занимался, стуча костями и заставляя волноваться heve Майса. А между тем, волнения, на самом деле, были излишни: требовалось только подержать кости в руках, послушать их стук, приноровиться к характеру, и дело сделано. В каждом кусочке мира содержится крохотный изъян, зерно Хаоса, способное в любой момент прорасти. Если умеешь слышать его сонное сопение, тебе ничего не стоит пробудить ленивца, пригласив поиграть с тобой в самую занимательную на свете игру — жизнь. Не нужно нарочно крапить кости и нарываться на проблемы со стражами закона, довольно лишь прислушаться и услышать... Но сие дано не всем.

Заклинатели, будучи ещё самыми обычными магами, ничем не отличающимися от прочих волшебствующих персон, услышали песню Хаоса. Впрочем, любой маг и до сих пор может услышать, но этого мало, крайне мало. Нужно петь самому, а для этого Хаос должен проникнуть внутрь, пронизать вас от кончиков пальцев до кончиков волос, наполнить свободой, за которой последует... Нет, не гибель. Рождение. Рождение нового мира, родителем которого станете вы сами. И роды будут нелёгкими, как и положено.

Хаос — не отсутствие порядка, хаос — порядок, обретший собственную волю, а не слепо и покорно подчиняющийся чужим приказам. Но кто из нас найдёт в себе достаточно смелости отпустить самого себя на свободу? Отказаться от правил, вдолблённых с раннего детства? Осознать себя не островком в Потоке Силы, а одной из его струй? Тем сложнее так было поступить магам — людям, владеющим могуществом изменять мир по своему желанию. Меняться самому, когда стоит лишь щёлкнуть пальцем, воздвигнутся горы и расцветут сады? Ну уж нет! Поэтому большая часть одарённых заткнула уши, не желая слушать песнь Хаоса. Они были умелы и сильны, они повелевали стихиями, но стихии, как оказалось, охотнее принимали игру, а не подчинялись.

Настоящий Поток Силы, способной изменять, возникает только внутри нас. Кто-то когда-то понял это и ступил на неизведанный путь, потом постарался увлечь ещё нескольких... Трудов было слишком много, риск превосходил все возможные пределы, а смерть была их вечным спутником, но они не поворачивали назад. Шли вперёд, лишь изредка останавливаясь на короткий отдых. Шли на зов Хаоса, эхо которого металось в сознании каждого из них. Достигнут ли конец пути? Кто знает. Я давно остался на обочине и могу только смотреть. И совсем немного — слушать.

Кубики игральных костей говорливы до крайности: вот они тараторят о чём-то внутри стаканчика, весело водя хороводы по его стенкам, вот шепчутся с сукном стола, замедляя бег. Любое движение вызывает возмущение Потока. Но принято различать только магические, от заклинаний и прочих действий магов, а самые простые — от видимого глазу и осязаемого перемещения почему-то не принимаются в расчёт. А зря: между ними нет почти никаких различий. Более того, двигаясь, предмет пересекает струи Потока, которые обладают разной густотой, соответственно влияя на конечный результат движения. Если знать, «где гуще», можно спланировать действия для получения нужного результата. Вот и всё. Просто? Ещё бы. И никакой магии. Впрочем, вру. Немного магии я всё же использовал, но не для мошенничества с костями, а для определения направлений и размеров искомых струй.

Простенькое колечко, даже не припомню, из какого металла: может, мутное серебро, а может, обычное железо. Похоже на кольчужное, только налезает на средний палец. Всё, что требовалось, поместить его в окружение нитей, на которые я полночи нанизывал taites. За несколько часов металл, как изумительно подходящий для хранения заклинания материал, пропитывается необходимыми свойствами, а потом расходует накопленный запас, снабжая сведениями о густоте струй Потока в отдельно взятой части пространства. По большому счёту, я мог бы обойтись и без подобных ухищрений, но тогда не имел бы преимущества и возможности малость побесноваться, придавая своему поведению «естественность». Как говорит народ? Везёт дуракам и пьяницам. Вот представителя последних я и изображал. Не забывая, разумеется, и о первых. А как иначе? Прийти, кинуть кости, с невозмутимым лицом выиграть и удалиться? Можно, если готов потом бороться с подозрениями и сомнениями зрителей, среди которых непременно найдётся человечек завистливый настолько, что побежит в покойную управу и донесёт о крайне удачливом игроке. Тогда последуют разбирательства, поднимутся бумаги, всплывёт печать Заклинательницы... Оно мне надо?

Не надо. Поэтому, чем всю оставшуюся жизнь разгребать дерьмо, лучше заранее похлопотать. Да, пришлось потрудиться, но зато ни у кого в игровом доме и в его окрестностях, начиная с привратника, дурной мысли даже не возникнет. Ну, шёл мимо пьяненький парень в расстроенных чувствах, поддался на уговоры, зашёл поиграть. Ну, выиграл, что с того? Бывает. Тылы обезопасил, как мог, теперь можно и атаковать...

— Эй, хватит спать: они скоро прибудут!

***

В игровой зал на втором этаже я ввалился, позёвывая, да так и остался с открытым ртом, вовсю показывая своё изумление, причём не столько роскошью обстановки, сколько великолепием посетителей.

В отличие от «зала для всех», игроков здесь было немного: десятка полтора человек, чинно ведущих за столами не игры, а, скорее, переговоры, потому что стук костей казался лишь приятным дополнением к голосам, но вовсе не целью визита людей в «Перевал». Двое высокопоставленных военных (с моего места всех регалий было не разглядеть) в мундирах императорской гвардии негромко беседовали с плотным лысоватым мужчиной преклонных лет, явно подвизающимся в торговле: должно быть, обсуждают взаимную выгоду по поставке провианта и снаряжения в регулярные войска. Группа аристократически бледных мужчин, разбавленная вызывающе яркими женщинами, лениво перебрасывалась мнениями, касающимися политики двора и её отражения на расстановке сил. Дамы присутствовали скорее для мебели, нежели для участия в происходящем, поэтому вели себя скромно и понятливо. Несколько парочек в другом конце зала тоже не уделяли особого внимания игре: кости мирно лежали на столах, а игроки были увлечены разговором и раскуриванием длинных трубок.

При моём появлении по залу прошёл шепоток: мол, что это за бродяга? Но кто-то из служек поспешно поведал историю моего «возвышения», и присутствующие успокоились. Смерили меня брезгливыми взглядами, пожали плечами, скривили губы, но признали за хозяином «Перевала» право поступать так, как тому вздумается. Чтобы не мозолить глаза благородным господам, я бочком обошёл зал и устроился у стены неподалёку от того самого стола, за которым должна была вестись главная игра ночи. Присел на стул и озаботился вопросом: какой причиной можно будет объяснить своё присутствие в непосредственной близости от игроков? Вряд ли они будут довольны лишнему зрителю своей деловой встречи. Но время на раздумья закончилось, так и не начавшись, потому что пришли игроки.

Первой в зал, между услужливо раздвинутыми кем-то занавесями прошла женщина. Невысокого роста, пухленькая, с кудрявыми белокурыми волосами, уложенными в высокую причёску. По первому впечатлению — лет восемнадцать. Я хотел было рассердиться на heve Майса, уверявшего меня в совершеннолетии искомых персон, но потом, присмотревшись к походке, понял: хозяин «Перевала» не врал. У совсем молодой девушки не может ещё быть столь плавных движений на таких высоких каблуках. В самом деле, юные модницы словно пользуются ходулями, и только взрослая, хорошо изучившая своё тело женщина способна казаться одновременно уверенно стоящей на земле и парящей в воздухе: убедился на примере Локки, которая, отличаясь немалыми объёмами тела, ухитряется прямо-таки порхать, как только наденет туфли с тонкими и высокими каблуками.

Круглые покатые плечи оголены, но вряд ли с расчётом произвести впечатление на противников-собеседников: тёмно-серые глаза вошедшей смотрят устало, с полным отсутствием любопытства, словно она пришла не ради удовольствия, а повинуясь приказу. Пришла, чтобы просто выполнить долг... Платье сшито из шерстяной ткани, но блестит подобно шёлку. Нитка крупного жемчуга на шее: за такой на улице могут и покалечить. Богатая и смелая особа. Кто же составит ей компанию?

О, это совсем другой разлив! На две головы выше и вдвое шире, смуглый, чёрноволосый, с весело блестящими карими глазами. Правда, волосы кажутся сальными, полурасстегнутый камзол открывает полотно рубашки, испачканное пятнами всех оттенков красного и розового вина, да и сам вошедший явно навеселе. Попытался ущипнуть блондинку, за что получил тычок веером под рёбра, благо для этого оскорблённой hevary не нужно было ни поднимать, ни опускать руку. Последовали шумные извинения, не принятые, но и не отвергнутые: женщина только досадливо сморщилась и продолжила свой путь. Весельчак двинулся следом за ней, освобождая место для последнего персонажа пьесы.

Болезненно-чахлое создание с увеличительными стёклами в тонкой оправе на длинном носу. Волосы тонкие, прилизанные и гораздо лучше смотрелись бы коротко постриженными, а не рыжеватыми соплями стекающим на плечи. Тощие плечи укутаны в плед. Он что, мёрзнет? Должно быть, лихорадка... Ну, точно! Третий из вошедших оглушительно чихнул и тут же принялся извиняться: исключительно перед окружающими, а не перед своими спутниками, которым, похоже, было совершенно всё равно.

Занятная троица. Находящиеся в зале игроки, впрочем, сочли её вполне подходящей для принятия в общество и, вежливо кивнув, вернулись к своим делам, а подскочивший невесть откуда heve Майс подобострастно повёл вновь прибывших на выбранное место.

Первым за стол плюхнулся чернявый весельчак. Блондинка изобразила на своём лице гримаску, сделавшую бы честь любой придворной актрисе, выступающей в роли благородной дамы, которой в силу необходимости пришлось снизойти до простых смертных. Не помогло: пьяница только расплылся в широкой улыбке и похлопал по своему колену.

— Иди ко мне, моя непримиримая! Нам будет хорошо!

— Хорошо будет только мне и только, когда увижу тебя в могиле, Вехан.

— Ай, какая же ты строгая, моя пышечка... Ну ничего, дядя Вехан не сердится на маленькую и глупенькую Милл. Иди сюда, у меня колени большие, для тебя подойдут!

Блондинка посчитала ненужным продолжать беседу в том же духе и села на подставленный тщедушным спутником стул. Поскольку при этом парень намеревался ещё и не уронить плед, получился почти акробатический номер: честно говоря, я думал, что шерстяная ткань всё же коснётся пола, но даже бахрома приблизилась к паркету не более чем на ширину ладони.

— Спасибо, Слат. Ты — единственный настоящий кавалер среди этих мужланов, — милостиво оценила его усилия женщина.

Рыжеволосый кивнул, но на резко очерченном лице не отразилось полагающихся случаю чувств, словно подобные похвалы парень получал по сто раз на дню.

Наконец, все расселись за столом и выжидательно уставились друг на друга. Первым молчание нарушил весельчак:

— Чем займёмся?

— Может быть, сразу приступим к делу? — Предложила блондинка.

Тщедушный возразил:

— В первый же день? Это противоречит традиции. Мы же только приехали. Сразу, с дороги, браться за дела? Решительно возражаю.

— И я, и я! — Поддакнул Вехан.

— Свинья, — процедила сквозь зубы женщина.

— Ах, Милл, из твоих уст я готов слышать, что угодно!

— Заткнись.

— Прошу вас, успокойтесь, — негромко, но внушительно сказал тот, кого называли Слатом. — Вы оба прекрасно знаете, что первая встреча предназначена только для развлечения.

— Так я и собираюсь развлекаться! — Сообщил весельчак, придвигая стул к блондинке. Та угрожающе хлопнула веером по столу:

— Ещё одно движение и...

— Прикажете подать напитки? — Встрял со своим радушием heve Майс.

Тщедушный только перевёл взгляд на женщину, зато подвыпивший Вехан оживился:

— Конечно, подать! Подать, чтобы поддать!

— Ты становишься совершенно невыносимым, — резюмировала блондинка.

— Не сердись на него, Миллин: он только что принимал доклады у управителей и доволен итогами года, вот и всё. А ты разве не довольна?

— Но я же не веду себя, как...

— Разнузданное чудовище!

Весельчак наклонился над столом, заставив женщину отшатнуться.

— Вехан!

Голос Слата не изменился ни на тон, но чернявый вздрогнул, словно наткнулся на стену.

— Пожалуйста, сядь и успокойся.

— Вот, извольте отведать: лучшие вина севера к вашим услугам!

Хозяин «Перевала» подоспел вовремя: весельчак охотно принял предложенный бокал и углубился в изучение его содержимого, пряча глаза от кутающегося в плед Слата.

— Изволите приступить к игре?

— Да, пожалуй, — согласилась блондинка. — Но нам понадобится глашатай.

— Разумеется, всё лучшее по первому требованию!

Майс хлопнул в ладоши, делая знак кому-то из служек, и спустя минуту в зал вошла Она.

***

Таких красивых женщин не бывает. Точнее, не должно быть на свете, потому что все остальные, глядя на них, будут чувствовать себя обделёнными.

Лиф пепельно-голубого платья совершенно свободно облегал до хрупкости тонкий торс, натягиваясь лишь в том месте, где покоилась грудь не просто пышная, а грудь зрелой женщины, готовой к радостям материнства. Мягкая линия плеч, не узких и не широких, окружённая скромным кружевом воротника. Длинная гибкая шея, несущая изящно посаженную голову с той степенью гордости, которая присуща только истинно невинным созданиям. Лицо словно создано лучшим придворным скульптором: маленький нос, чёткий контур полных губ, большие тёмно-синие глаза, может быть, посаженные чуть глубже, чем следует по всем канонам красоты, но оттого вносящие необходимую толику живого несовершенства. Густые и даже на взгляд тяжёлые жемчужно-русые волосы, заплетённые в две косы и уложенные вокруг головы. Молочно-белая кожа и личика, и шеи, и кистей рук с трогательно тонкими и длинными пальцами, как будто она никогда не бывала на солнце. А уж походка... Если капризная Миллин шествовала гордо, осознавая свою значимость, то эта женщина почти плыла. По крайней мере, создавалось впечатление: её ноги вовсе не касаются паркета, или же вместо ног под широкой юбкой платья прячется змеиный хвост, потому что такая плавность движений не может быть доступна человеку.

Разумеется, взгляды всех мужчин тут же обратились на красавицу. А она приблизилась к столу и робко улыбнулась:

— Вы изволите начинать?

Весельчак не ответил, пожирая небесное видение глазами, Слат тоже не спешил нарушать молчание, поэтому разговор пришлось продолжать блондинке:

— Да, мы начнём.

Heve Майс поспешил удалиться на другой конец зала, а я понял, что судьба преподнесла неожиданный и приятный сюрприз: у меня появился повод находиться как можно ближе к игровому столу. Завсегдатаи «Перевала» наверняка уже видели прекрасного глашатая и потому лишь изредка бросали на неё взгляды, но что можно взять с недотёпы, случайно попавшего в высокое общество и узревшего явление божества? Полуоткрытый рот и растерянно-восторженные глаза никого не удивили, а Миллин так и вовсе брезгливо скривилась, отметив моё восхищение незнакомкой. Скривилась и перестала обращать на меня какое бы то ни было внимание.

В качестве игры выбрали «Генерала» — игру, в которой ценность имеют строго определённые сочетания выпавших граней, а все прочие записываются как небольшое количество очков. Для меня подобный вариант был одним из самых предпочтительных, потому что игроки, получив не удовлетворяющий их результат, перебрасывают плохо выпавшие кости, следовательно, есть больше шансов разобраться в их изъянах и... Кое чем ещё.

По доброй воле этим не занимаются даже самые искусные Заклинатели: чревато нехорошими последствиями. Отпускать душу в свободное плавание всегда опасно, ведь ей может полюбиться бестелесное существование. Полюбиться настолько, что возвращение покажется скучным и совершенно бессмысленным... Правда, сначала необходимо научить её расставаться с телом, а это ой как непросто: приходится пройти через долгие годы страха и множество осторожных и болезненных попыток, пока привыкнешь к естественной, но непонятной истине. Тело и душа — разные вещи. Так было и так будет. Это знание правильно и приносит огромную пользу, но в то же время способно безжалостно и безвозвратно разрушать. Мне проще: моя душа и так не крепко пришита к телу, потому не особенно за него держится и при каждом подвернувшемся случае готова отправиться на небольшую прогулку — поболтать с душами других людей, точнее, сравниться с ними.

Задача, которую поставил передо мной heve Майс, до безобразия проста и чудовищно сложна. Проще было бы нанять прорицателя и вопросить его о шансах того или иного игрока: предсказание в подобных ситуациях очень часто оказывается необходимым и достаточным предметом. Беда в другом: ясновидец оценивает шансы вообще, а не отдельно взятые игровые. Оценивает, общаясь со струями Потока, несущими в себе отражения качеств. Разумеется, более умный и умелый человек будет назван самым предпочтительным претендентом на победу, но вовсе не обязательно выиграет, потому что не всегда осознанные качества влияют на результат. Зачастую важнее бывает нечто внутреннее, не поддающееся словесному и любому другому описанию, но иногда ощущаемое нами на редкость ясно.

Слышать и понимать песню Хаоса способны только одарённые, но ловить отголоски эха способны и все прочие люди. Только они никогда не поймут, что и почему происходит. Зато каждое удачное действие (или последовательность действий), невольно откладывается в памяти, и человек начинает его повторять, постепенно оттачивая свои умения. Правда, далеко не всегда пестуется именно необходимое: слишком часты сходы с тропы и блуждания по болотам, но кое-кому везёт, и они почти никогда не ошибаются. Вот и мне предстояло выяснить, способны ли трое игроков передо мной чувствовать колебания струй Потока и использовать их для своей выгоды. Душа рвалась на просторы мира, но получила свободу не раньше, чем согласилась поклясться в непременном возвращении, а тело... Тело осталось созерцать красоту глашатая и прихлёбывать эль.

***

Медленное кружение. Танец осторожных шажков с тёплыми тенями дыхания. Ветер взметнувшихся рук. Гром костей, ударившихся о стенки стаканчика... У каждого из игроков своя пятёрка кубиков, примечательно разных.

Кубики весельчака и задиры выточены из цельных алмазов, прозрачных, как вода, а разноцветные рисунки нанесены на грани порошками: судя по виду, присутствует и рубин, и сапфир, и изумруд, есть перламутр, золото и чёрный, как ночь, турмалин. Целое состояние, потраченное для развлечения. А может быть, для важного дела? Хотелось бы знать прежде, чем строить предположения.

Игральные кости блондинки — простые, деревянные, выкрашенные красками и отполированные сотнями прикосновений. Уютные, притягивающие руку.

Кубики тщедушного Слата издают странный звук, когда стукаются о стаканчик: не живой и не мёртвый... А ведь они, и в самом деле, костяные. Руны на гранях протравлены и выкрашены, но краска почти стёрлась: чтобы разобрать результат, глашатаю приходится вглядываться в очертания рисунка. Красавица так томно склоняется над столом, что Вехан, и без того пускающий слюни, становится похожим на пса, вывесившего язык из пасти. Миллин не упускает ни одного подобного момента, каждый раз придумывая новые нелестные названия для охватившей весельчака страсти, но тот не обижается, а время от времени настойчиво просит Слата поменяться костями. Наверняка, чтобы оказываться поближе к красавице.

Но всё это лишь отражения истинного действа, волнами вздымающего Поток. Лишь сменяющие друг друга картинки. И хоть говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и глаза имеют дурную привычку обманывать. А потому не буду доверяться ни зрению, ни слуху тела — тяжёлой и слишком плотной, чтобы чувствовать дуновения Хаоса материи. Пусть слушает душа.

О чём вы споёте мне, крохотные вершители судеб, верные слуги случая?

Голос дерева звонок и сух, в его песне — сплетения волокон, нараставших с момента рождения до момента насильственной смерти под топором лесоруба. Но даже срубленное, повергнутое наземь, дерево не обрело покоя, снова и снова принимая в свою плоть зубы стальных лезвий... Это песня покорности судьбе, песня того, кто принимает свою долю со смирением и кротостью искреннего прощения.

Голос кости глуше и легче. Как и дерево, она насильно лишилась питающих соков, но умерла гораздо раньше — в тот миг, когда остановилось сердце существа, остов которого она составляла. Она сохла и желтела, теряя память о недолгом времени настоящей жизни, пока не погрузилась в беспробудный сон, отпустив скорбные жалобы восвояси... Это песня недоумения и обиды, выцветающих с каждым новым мгновением, с каждым шагом мира вперёд, песня того, кто пал в неравной борьбе со смертью.

Голос камня ровен и спокоен. Он никогда не был живыми и никогда не станет мёртвым, а значит, нет причин горевать и нет причин надеяться: дыхание мира обходит его стороной, лишь ласково шлифуя гладкие грани. Застывший в подобии идеального порядка, незыблемый и уверенный, камень не испытывает чувств и не таит обид. Это песня отрешённости и высокомерия, песня того, кто не принимает изменений мира, потому что не способен быть их настоящей частью...


Образы сменяют друг друга, сталкиваясь, склеиваясь, наслаиваясь и окутывая сознание кисеёй покрывал. Я сниму их, разложу по разным кучкам, попробую на прочность нити каждого впечатления и смогу рассказать, о чём ночью пели кости. Но каждая из песен была дуэтом — песней для двоих: для игрока и для его инструмента. А это означает, что из общего хора мне нужно выделить и голоса тех, кто отправлял кости в полёт. Выделить и исследовать, чтобы понять, насколько успешна спевка.

Весельчак Вехан — самый худший «певец» из троих: он совсем не слышит голос камней в собственных пальцах, не чувствует их растерянности всякий раз, когда они бьются о стенки стаканчика. Можно предсказать результат каждого броска и быть уверенным: предсказания сбудутся полностью.

Тщедушный Слат, такой ровный и спокойный в разговоре, играет излишне резко и повелительно, заставляя кости постанывать, поскольку прерывает их бег в самый неподходящий момент. Шансы на победу у него и Вехана примерно равны, и преимущество получит тот, кто хоть дважды сможет точно повторить свои действия.

А вот белокурая Миллин — особый случай. Нельзя сказать, что она хорошо слышит голос деревянных кубиков, но умеет остановиться в самый нужный момент, за которым неизбежно последует проигрыш. Стало быть, женщина чувствует грань допустимого... Опасная противница: управлять удачей неспособна, но зато ей вполне по силам избегать разгромных поражений. Пожалуй, изо всех троих только у неё есть реальный шанс победить. Или хотя бы остаться при своём. Правда, в повадках Слата наблюдается тень умения извлекать выгоду из любой ситуации, но он не потерпит возражений своим намерениям, следовательно, не обладает необходимой для тонкой игры гибкостью. В этом смысле Вехан действует куда успешнее, позволяя костям падать так, как они сами того пожелают. Хм... Кажется, именно он и выигрывает партию.

— Позвольте покинуть вас на несколько минут, — в низком поклоне просит глашатай и направляется к выходу из зала.

Пора и мне на покой, благо есть повод. Поднимаюсь и, пошатываясь, плетусь следом, опрометчиво надеясь, что выгляжу не слишком глупо: судя по насмешливым взглядам, представляю собой зрелище жалкое и заслуживающее осуждения. Ускоряю шаг, вываливаюсь из дверного проёма и утыкаюсь в спину пепельноволосой красавицы, которая никак не ожидала преследования.

— П-позвольте узнать ваш... ваш-ше имя, hevary.

— Отойди от неё.

О, знакомое шипение. Гаккар в двух шагах впереди нас, и выражение, замеченное мной в бесцветных глаза, не сулит ничего хорошего.

— Да я, собсснно...

— Отойди.

Она не повышает голос, скорее, даже переходит на шёпот, но каждый звук, слетевший с тонких губ, иглой вонзается мне в уши.

— Поч-чему бы мне не познакомиться с красивой девушкой? Я — парень хоть куда и вообще...

— Она не для тебя. Понятно, да?

Ришиан сжимает запястье глашатая и точным рывком притягивает к себе, лишая меня опоры. Но падать ещё рано: падать следует аккурат после того, как две женщины сливаются в страстном и глубоком поцелуе, не стесняясь моего присутствия. Пальцы гаккара нежно тонут в жемчужных кудрях, а глашатай словно боится шевельнуться, но лишь из страха доставить неудобство своему... своей партнёрше.

Девочки любят друг друга? Что ж, и такое бывает. Насколько помню, у Локки в её заведении есть по меньшей мере три счастливых парочки, в свободное от проявления взаимных чувств время доставляющих удовольствие лицам противоположного пола. Ничего необычного. Хотя, гаккар наверняка рассчитывал на другой эффект, потому что по окончании поцелуя в направленном на меня взгляде явственно читалось недоумение. А всё из-за чего? Из-за моего полнейшего равнодушия. Кстати, это вовсе не одно и тоже с бесстрастностью. Задумывались когда-нибудь? Я — неоднократно, с того самого мига, как наставник заявил Сэйдисс, что её сын «равнодушен и к добру, и к злу». Тогда, лет пятнадцать назад, его слова показались мне оскорблением, но много позже, получив время на размышления (ввиду невозможности проводить дни как-то иначе, нежели в раздумьях), я понял: наставник вовсе не пытался меня оскорбить. Напротив, нашёл во мне качество, способное развиться в любую из сторон.

Равнодушие — равное отношение, равное восприятие. Оно может быть опасным в том смысле, что если вы остро отзываетесь на нечто радостное и светлое, то не меньшее потрясение (правда, обратного направления) получите, столкнувшись со злом. Тут необходимо правильно рассчитывать силу своего «равнодушия»: приходить в восторг и умиление от любого прекрасного чуда, и при этом погружаться в пучины скорби, встречая беду? Или же оставаться предельно спокойным в обоих случаях? Что вам больше по душе? Я, пройдя от одного конца радуги чувств до другого, решил выбрать середину: и радуюсь не до поросячьего визга, и скорблю не до горючих слёз. Подозреваю, подобных мне людей много на свете и, возможно, именно поэтому мир ещё живёт и здравствует. В самом деле, чувства не должны быть всепоглощающими: тогда всё существование становится чередой взлётов и падений. Словно ты всю жизнь качаешься на качелях, да так азартно, что в любой момент можешь и сам замертво упасть на землю, и покалечить сидящего напротив тебя. Я знаю: мои действия разумны и правильны, но иногда всё же до зуда в кончиках пальцев завидую тем, кто беспечно раскачивает качели своей жизни...

— Ну?

Нетерпеливый heve Майс. Впрочем, как можно осуждать человека, ожидающего самого главного решения в своей судьбе?

— М-м-м?

— Вы всё узнали?

— Пожалуй, да.

— И?

Да он весь трясётся... Прямо-таки, охвачен лихорадкой надежды.

— Я всё вам расскажу. Но не сейчас.

— А когда?

Он почти взвыл, заставив меня сморщиться: громкие звуки всегда утомляют мою хмельную голову.

— Завтра. То есть, сегодня... Утром.

— Но почему?

— Потому... Потому что я устал. Потому что мне нужно отдохнуть. Поспать, к примеру. Я отправляюсь домой, а поутру, часиков, скажем, в десять, навещу вас и дам полный отчёт.

— Домой? Вы можете спать прямо здесь, если желаете.

Я покачал пальцем перед лицом хозяина «Перевала»:

— Э нет: спать я буду только дома, в своей любимой постельке. Или ничего не получится.

Майс скривился, но всё же согласно выдохнул:

— Хорошо. Риш, проводи его: а то ещё нарвётся на патруль — ищи его потом...

***

Я не лгал и не старался лишний раз поизмываться над сгорающим от нетерпения хозяином игрового дома. К сожалению, ибо — стоило. Нет, моё стремление вернуться домой было вызвано насущной необходимостью поместить печать в исходный контур и тем самым восстановить длину нитей, связывающих душу и тело.

Когда душа отправляется побродить, нити связей не рвутся: иначе подобная «прогулка» была бы первой и последней для смельчака. Нити растягиваются. А растягиваясь, истончаются почти до предела. Разумеется, чтобы всё встало на свои места, толщина связей вновь должна стать прежней, и как раз для её восстановления служит контур, заложенный Сэйдисс в границы мэнора. Строго говоря, мне не рекомендуется надолго покидать Кэллос. Правда, это не значит, что я привязан к моему дому на веки вечные. Вовсе нет. Просто если соберусь куда-то переезжать, придётся озаботиться возведением подобного контура по новому месту жительства. А сделано сие исключительно для удобства Заклинательницы: её личное присутствие, контролирующее печать, не может радовать меня каждый день существования, так что довольствуюсь малым — отражением Сэйдисс в камнях ограды...

Калитка скрипнула, открываясь. Ришиан недоверчиво спросила:

— Мы пришли, да?

Поправляю:

— Я пришёл. А ты можешь возвращаться.

Гаккар с сомнением устремил взгляд на протоптанную тропку посреди аллеи, ведущей к дому.

— А ты дойдёшь, да?

Я, в свою очередь, обозрел маршрут следования — до ближайшего поворота.

— Почему бы и нет?

— Скорее рухнешь в сугроб и будешь спать в нём... Вечным сном, — придя к такому выводу, Ришиан снова подхватила меня под руку и поволокла внутрь ограды.

Я не вырывался: очень надо. Провожают — и чудно. Тем более, тропка, ещё днём казавшаяся мне вполне проходимой, вдруг начала упорно сопротивляться моим шагам...

До дома мы добрели, отмеченные поцелуями снега не только по колено: на повороте мне то ли захотелось прилечь, то ли шагнуть в другую сторону, в результате чего я рухнул, как подкошенный, а гаккару пришлось меня поднимать и отряхивать, заодно залепив мне пару хлёстких пощёчин — для приведения хоть в какое-нибудь чувство.

Самое нелюбимое мной состояние, кстати. Глаза закрываются, ноги и всё остальное тело кажутся сделанными из студня, а сознание ясное, как никогда. И мысли в нём шествуют степенно и важно, яркие, чёткие, на удивление последовательные. При этом с виду — размазня размазнёй. И никаких сил не хватает, чтобы объяснить окружающим: со мной всё в полном порядке. Полнейшем. А что слова связываю с трудом, так это язык виноват. Устал и нуждается в отдыхе.

— И что дальше?

Ришиан втащила меня на крыльцо.

— Дальше?

А правда, что дальше? Наверное, нужно войти. Для того чтобы войти, обычно открывают дверь. Дверь имеется. Чем её открывают? Ключом. Где у меня ключ? Не помню. Брал с собой? Аглис его знает...

Собираюсь поискать над притолокой, но гаккар, по-своему оценив возникшую в разговоре паузу, а именно: уверившись в том, что попасть в дом самостоятельно я не могу, поступил так, как и положено поступать. Постучал дверным молотком.

Честно говоря, не ожидал от кого-то из домашних бодрствования в третьем часу ночи, но дверь открылась почти сразу же после затихания стука. А может, мне так показалось: не считал удары пульса. Открылась и...

— Попрощаемся, да?

Ришиан сгребла меня в охапку и накрыла мои губы своими.

Пробовали целоваться со змеёй? Мне вот довелось. Сегодня. Сейчас. Любопытное ощущение, особенно угрожающе щекочущий нёбо раздвоенный язык: мол, только попробуй дёрнуться — пожалеешь. А в целом ничего неожиданного: женщина, она и есть женщина. Но с какой радости вдруг?

Ришиан ослабила хватку и отстранилась. Повернула голову, бросая взгляд куда-то в дом. Я во время неожиданной атаки оказался спиной к дверям и не мог видеть, для кого был разыгран странный спектакль, а когда обернулся, дверной проём был уже девственно пуст. Ну и ладно. Мне сейчас необходимо только одно: постель.

— В десять утра, да? — Напомнил гаккар.

— Угу, — подтвердил я, перебираясь через порог.

В десять, так в десять. Всё равно, матушка встаёт ни свет, ни заря: разбудит.

Нить седьмая.

Не спеши вперёд

Не закончив старых дел:

Можешь не дойти.


— Тэйлен!

И не будет мне покоя... Никогда.

— Что ты вчера натворил?

Разве я творил? У меня, к примеру, стойкое ощущение, что разрушал. Кстати, откуда оно взялось вместе с горечью во рту?

— Просыпайся немедленно!

Нет, так мы не договаривались. Немедленно... Только при соблюдении вполне определённых условий, поэтому считаю необходимым, не отцепляя друг от друга веки, уточнить:

— Который час?

Матушка любезно сообщает:

— Семь с половиной пробило!

Семь с половиной? Пойдёт. Приоткрываю один глаз.

Каула, одетая, причёсанная, готовая к выходу в свет (читай, на свидание с лавками Нэйвоса), стоит у кровати, сцепив пальцы рук и прижав их к животу: любимая поза, недвусмысленно намекающая на провинность того, кому предназначена.

— Так рано, а вы уже на ногах?

— Раньше встанешь... — матушка начинает народную поговорку, а я заканчиваю:

— Дальше будешь. Хорошо, вопрос снимается. Но зачем так грозно на меня смотреть? Что случилось?

Каула всплескивает руками:

— И он ещё спрашивает! Да кто ж кроме тебя знает?

— Знает о чём?

— Чем ты обидел Ливин?

Обидел? Вот ещё новость. По-моему, вчера, после недолгого разговора в кабинете мы больше не виделись. Да, девушка была не в лучшем расположении духа, но всего лишь грустила, а не серьёзно обижалась. Наверное. Может быть.

Сажусь на постели, потягиваясь.

— Не помню. А в чём дело?

— Она ушла.

Ну ушла, ну и на здоровье...

Стойте. Как «ушла»?!

Заметив в моих глазах недоумённый вопрос, Каула охотно продолжила докладывать о событиях, прошедших мимо меня:

— Встала сегодня рано-рано, собрала свои пожитки и ушла. Сказала, что не может больше оставаться в этом доме. Это ты постарался?

Постарался? Я ничего не делал. Точнее, ничего противозаконного и святотатственного, а все прочие поступки вполне укладываются в моё обычное времяпрепровождение. А может... Неужели?

Она открывала мне ночью дверь? Тогда всё понятно: Ришиан не могла знать о наших отношениях, но, увидев на пороге молодую женщину в ночной рубашке, сделала верный вывод и мигом сочинила и исполнила пьеску, сделавшую бы честь любым столичным подмосткам. Но разве повод достаточен для гордого презрения и скоропостижного бегства?

— Так ты виноват? — не унималась Каула.

— В какой-то мере... Но я ничего не обещал и ни в чём не клялся, стало быть, не нарушил своих слов.

Матушка присела на постель рядом со мной.

— Да что случилось-то?

— Вчера вечером... ночью, то есть, я вернулся поздно и не один. Мне просто помогали добраться до дома.

Сразу следует уточняющий вопрос:

— В подпитии, конечно?

— Немного.

Брови матушки картинно взмывают вверх.

— Ну, скажем, не слишком пьяный. Усталый и только. Меня сопровождала женщина...

Говорю, а сам невольно задумываюсь: что видела Ливин? В уличной одежде пол гаккара не различить, поэтому... Она вполне могла подумать, что я целуюсь с мужчиной. Ой-ой-ой. Положим, для столичной жительницы такой поворот событий не станет откровением — лишь вызовет брезгливую ухмылку, но если учесть, откуда прибыла моя невеста, зрелище могло породить шок. Неизгладимый. Пожалуй, она простила бы мне другую женщину, но увидев жениха в «мужских» объятиях, оказалась потрясена сверх меры. Ну, Ришиан, ты даже не представляешь, что натворила!

Матушка заинтересованно понукает меня к продолжению:

— Женщина? Кто такая? Красивая? Из хорошей семьи?

— Ну какая «хорошая семья», право слово? Обыкновенная женщина. Служит в приличном игровом доме, только и всего. Хозяин велел ей меня проводить.

— Раз всё так просто, почему на Ливин утром лица не было?

Устало огрызаюсь:

— А я откуда знаю? Наверно, потому, что на прощание мы с этой женщиной поцеловались. По-дружески.

При произнесении последних слов уверенности мне явно не хватило: Каула покачала головой.

— Знаю я, какая дружба бывает между мужчиной и женщиной.

— Чистая правда: ничего другого! Просто мы... немного увлеклись.

— Друг другом?

— Поцелуем!

Матушка вздохнула, приглаживая ладонями складки юбки.

— Сердитесь?

— Да как я могу сердиться на своего мальчика? — Зелёные глаза полны всё теми же нежностью и теплом, что и прежде. — Я горжусь тобой. И всегда буду гордиться.

— Есть повод?

— А как же! — Она ласково провела пальцами по моей щеке. — Я даже рада.

— Чему?

— Что ты не теряешь время зря, и что пользуешься успехом у женщин: это значит, что без внуков меня не оставишь!

Понятно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы матушкины капризы исполняло.

— Но Ливин...

Каула строго шлёпнула меня по губам.

— Вы же ещё не обручены? Не обручены. Клятв богам не приносили? Не приносили. А перед свадьбой мужчина обязательно должен во все тяжкие пуститься, так уж заведено, и если девочка оказалась не шибко понятливой... Что ж, поищем другую.

Хлопаю ресницами:

— Как это?

А матушка уже начинает строить планы:

— У Кирмы дочка скоро на выданье пойдёт, есть ещё Тарвины близняшки, у Олики хоть девочки ещё совсем молоденькие, да ничего, и подождать можно...

— Эй, эй, не торопитесь! Я ещё попробую всё уладить.

— Так она тебе по нраву пришлась? — Хитро щурится Каула.

По нраву? Честно говоря, пока и сам не понимаю, какие чувства вызывает во мне Ливин и вызывает ли вообще. Другое дело, рядом с ней как-то... спокойно. Словно так и должно быть. А любовь и прочая ерунда придут, если понадобятся. Наверное. Может быть.

— Давайте договоримся: если с ней не получится, тогда и будете новых невест подыскивать. Хорошо?

Матушка чмокает меня в лоб, а потом мягко обнимает и привлекает к себе.

— Мой сын — самый лучший сын на свете! И чем я заслужила у богов такой дар?

Дар ли? С моей стороны посмотреть, одни недоразумения, тревоги и хлопоты. Но если Каула считает иначе... Не стану спорить.

— А я рад, что у меня есть такая матушка.

***

Встретившись с Ришиан у потайного входа в «Перевал», мы не обмолвились и словом: гаккар насмешливо и торжествующе скалил зубы, а я не видел ни малейшего смысла в том, чтобы отчитывать обидчицу. Конечно, её старания не принесли мне радости, кто бы сомневался? Но с другой стороны, действия Ливин заставляли иначе взглянуть на вроде бы уже знакомого человека.

Она могла обидеться. Могла оскорбиться. В конце концов, нормальная реакция на событие, не укладывающееся в приятный ход для девушки вещей. И началось ведь всё ещё ранним вечером, когда она ни с того, ни с сего стала выспрашивать о моих планах. Нет, я не скрывал намерений: просто не хотел раньше времени о них рассказывать, чтобы не спугнуть удачу. Потом обязательно бы поведал все подробности, без утайки, и мы бы вместе весело посмеялись. Но она не захотела подождать. Ни одного лишнего дня.

Умение ждать я почитаю одним из самых важных, и не только для женщины. Для человека вообще. Потому что, не умея ждать, невозможно чего-то добиться. К примеру, учёба: она всегда тянется скучно и долго, за несколько лет успеваешь возненавидеть наставников, лекции, учебные пособия, да и вообще, сами знания, медленно оседающие в голове. А всего-то и надо, что набраться терпения и дождаться момента, когда поймёшь: не зря учился. Поэтому многие и не дотягивают до окончания обучения. Устают ждать. Конечно, некоторых вещей можно ждать бесконечно... Но на то нам и дан ум, чтобы отделять возможное от невозможного и тратить силы преимущественно на достижение реальных целей.

Почему Ливин сбежала? Матушка права: между нами не звучало клятв и обещаний. Ни я, ни девушка не вправе обвинять друг друга. Впрочем, она и не обвиняла. Просто ушла. Ушла, не удосужившись сказать мне на прощание ни одного... А что она могла бы сказать? Неважно. Пусть обвинила бы, обругала, или посмотрела — глаза в глаза. Всё, что угодно. Но убегать... Почему?

У любого бегства одна главная причина. Страх. Но чего испугалась Ливин? Не понимаю. Не могу придумать. Моей возможной измены? Это всего лишь «возможность», а не предопределённость. На самом деле уверилась в странности моих предпочтений? Тоже не проблема: живут с цельным человеком, а не только с его причудами. Усмотрела в моих действиях отказ? Тем более глупо убегать, не выяснив всё с начала и до конца. Сочла меня неисправимым лгуном? Да на её месте любая другая женщина радовалась бы: если муж хорошо умеет обманывать, можно всю жизнь прожить в счастливом неведении и ни о чём не волноваться. Так почему? Где мне найти ответ? Только спросить у самой Ливин. Когда закончу дела. И если смогу её найти.


— Не сочтите за труд, прикажите принести кружечку эля, — первым делом, усевшись в кресло напротив heve Майса, попросил я.

Хозяин «Перевала» брезгливо поджал губу:

— Желаете похмелиться?

— И похмелиться тоже. Заодно позавтракаю.

— Чем?

— Элем. Его варят из чего? Из зерна. Так чем эль хуже хлеба? Уж приятнее, точно!

Судя по гримасе отвращения, возникшем на лице моего курчавого собеседника, он изо всех напитков вообще предпочитал чистую воду и терпеть не мог пьяниц. Но эль принести велел: напиток доставила Ришиан, по выполнении приказа привычно устроившаяся на подоконнике. Конечно, можно было обойтись и без выпивки, но после вчерашнего «загула» не следовало резко менять образ жизни: пару тил сейчас, пару за обедом — глядишь, к завтрашнему дню буду чувствовать себя совсем хорошо.

Бр-р-р-р! Гадость. Горькая и разбавленная. Ладно, пропустим издёвку мимо: не стоит того. Да я и не знаю, кто учинил безобразие: хозяин или прислужница, а обвинять всех подряд несколько самонадеянно. Не все люди сволочи. И нелюди — тоже.

— Итак, вы готовы сообщить о результатах вчерашней... — могу поклясться, Майс хотел сказать «попойки», но вовремя одумался и исправился: — вчерашнего вашего труда?

— Разумеется, heve, разумеется. С тем и пришёл. И надеюсь, что вы, в свою очередь...

— Да-да, непременно! Начинайте уже!

Я поставил кружку на стол.

— Как игроки, троица ничем не примечательна. Девица будет осторожничать, иногда даже чрезмерно, но никогда не допустит полного поражения. Тот, что всю дорогу кутался в плед, играет прямолинейно, с напором, так сказать. Любое изменение в течении событий, не приходящее ему в голову, будет воспринято как угроза, и только так. Неповоротливый малый, в общем. Задиру результат не интересует: он всё отпускает на волю провидения. И пожалуй, из всех троих именно этот игрок — самый непредсказуемый. Теперь перейдём к костям...

— Вы хотите сказать что-то ещё? — удивился Майс.

— Я только начал. Итак, кости. Точнее, их партнёрство с владельцами. Опять же, женщина имеет преимущества: никогда не совершит заведомо проигрышного броска. Выкинуть «день» на всех костях тоже не сможет, но останется при своих. Да, уверен, поражения не будет. Тщедушный со своими кубиками не ладит никоим образом: не хватает гибкости. Будет из раза в раз кидать примерно одно и то же, в зависимости от настроения. Постоянство, конечно, дело хорошее, но не всегда. Буян... С ним всё несколько сложнее. Он не управляет костями, и это даёт ему шанс на победу. Очень большой шанс, потому что при определённом стечении обстоятельств, положении звёзд на небе и прочих условий кубики могут сами повернуться нужными гранями.

— То, что вы говорите, похоже на сказку, — возразил хозяин «Перевала».

— Неужели? Мне видится иначе. Впрочем, считайте, как хотите. Но эта «сказка» вчера помогла мне выиграть ваш жетон.

Он начал задумчиво постукивать пальцами по столу.

— И кто же из них?

— Выбирать вам. Я рассказал подноготную этих людей, как игроков. Если вам известны их «земные пути», сложите полученные сведения вместе и принимайте решение: в дальнейшем я помочь не могу.

Да и не хочу больше помогать, если честно. Майс понял невысказанную мной мысль, но сделал вид, что не обиделся:

— Да, конечно, решать мне... Что ж, вы потрудились на славу.

— И смею напомнить, что любой труд требует оплаты, стало быть...

— Вы получите вашу оплату. Позже.

— Когда именно? Вы желали узнать, у кого из игроков есть шансы на успех и какие. Я рассказал вам больше и яснее, чем любой прорицатель. По-вашему, сделка ещё не завершена?

Хозяин «Перевала» поднял на меня холодный взгляд:

— Она будет завершена, когда я добьюсь своей цели.

— И долго мне придётся ждать?

— Сколько понадобится. Сегодня я обращусь с просьбой к одному из игроков, и если ваши рассуждения окажутся правильными и помогут мне... Завтра вы получите вашу плату.

— А если не окажутся, что тогда? Не забывайте: выбор всё равно делаете вы. Я, скорее всего, изберу в качестве приемлемого для себя покровителя совсем другого человека, нежели вы. Но разве это будет говорить о правильности моих предположений? Только об опыте и намерениях.

Майс немного напрягся:

— Но то, что вы сказали...

— Оно есть на самом деле. Я не пытался угадать характеры этих людей. Я всего лишь наблюдал, как они играют. Что произойдёт в любой другой ситуации, мне неизвестно так же, как и вам.

— Получается, ваши наблюдения имеют очень мало смысла? — Он разочарованно куснул губу.

— Почему же? Смысла в них много. Если вы собираетесь играть. А вы ведь собираетесь делать именно это, верно? Потому что выбор покровителя тоже игра. Азартная и опасная.

— Вы хотите сказать...

— Я уже ничего не хочу сказать, и так горло пересохло... Делайте выбор и не забывайте своих обещаний.

***

Всё произошло так, как и должно было произойти.

Собственно, иного развития событий и не ожидалось. В этом смысле до боли верна народная мудрость, касающаяся определённого типа людей: «Палец в рот не клади, а то всю руку откусят». Heve Майс тоже намеревался откусить руку. По локоть или выше, но вовсе не мне. Я свои обязательства выполнил с лихвой, но если от меня требовалось и принятие решения, то тут хозяин «Перевала» просчитался: никогда в жизни не стану решать за других. Ни под страхом смерти, ни ради золотых гор, потому что какой бы правильный и мудрый путь ни был предложен, на нём обязательно найдётся кочка. Пусть всего одна, но и её будет достаточно. Даже хуже, если только одна: на ровной, как стол, поверхности любой бугорок покажется скалой, а вот если дорога состоит из колдобин и выбоин... Нет, идти не легче. Легче смиряться с последствиями неправильных решений.

Мой наниматель, похоже, не всю предыдущую жизнь наслаждался ровными путями, но последний ухаб прошёл слишком давно, и память о нём сильно потускнела. А может быть, на кон, действительно, поставлено многое — откуда мне знать? Я и не хочу знать. Я хочу получить честно заработанное и заплатить по счетам.

Придётся провести ещё один вечер в «Перевале». Майс настоятельно рекомендовал мне прийти. Приказывать не осмелился, просить посчитал недостойным, в результате сошлись на вооружённом нейтралитете: я нахожусь в игровом зале на тот случай, если потребуются мои советы в игре, а всё прочее остаётся на совести хозяина. Но тогда мне нужно чем-то занять день... Матушка уже убежала навещать лавки и лавочников, вести высокоумные беседы с эльфийкой я не расположен, общение с принцессой только живее напомнит о незаконченном деле. Значит, идти домой смысла нет. Побродить по городу? Не самый худший выход из тупика неожиданно свалившегося на меня кома свободного времени. Вот только куда направить стопы?

Я постоял у захлопнувшейся за моей спиной двери, подумал и отправился в сторону Весенней площади, как раз проходя мимо «Перевала». Но через десяток-другой футов вынужден был замедлить шаг, а вынудило меня к этому любопытство.

Чуть дальше по улице от того места, где находился игровой дом, стену подпирал молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Подойдя поближе, я понял, почему: именно с ним мы играли на жетон-пропуск. Помнится, парень выглядел весьма расстроенным... Впрочем, он и сейчас не особенно весел.

Совсем молоденький — двадцать лет-то исполнилось? Типичный северянин: кожа бледная, волосы светлые, глаза похожи на льдинки. Да и губы подозрительно отливают синевой... Давно здесь стоит, что ли? Так и замёрзнуть недолго, зима всё-таки. И не самая мягкая: вон, вчера ночью было вполне себе морозно, как и положено в канун Зимника, и если бы не моё нетрезвое состояние (а как известно, пьяному и море по колено), простудился бы за милую душу. Можно предположить, что парень именно этого и добивается, то бишь, желает свести счёты с жизнью посредством зимней стужи, но это вряд ли: слишком целеустремлённый и упрямый взгляд. Полюбопытствую?

— Игровой дом открывает свои двери только за полдень. Не слишком ли рано ты пришёл?

Он шмыгнул носом.

— А тебе-то какое дело? Ты своё уже получил.

Это точно. Получил. И ещё буду получать. До полного удовлетворения хозяина «Перевала».

— Мне? Никакого. Но смерть от холода — не самая приятная. Труп, к тому же, получится страшненький... Когда оттает в хранилище покойной управы. Не думаю, что близким будет приятно забирать домой твоё скрюченное тело.

— Никто меня забирать не будет, — буркнул парень.

— Тем более! Знаешь, тут неподалёку есть тихое и уютное питейное заведение, в котором подают совершенно чудесный грог, а тебе непременно следует согреться... «Перевал» никуда не убежит. Согласен?

— С чего такая забота?

— Ни с чего. Праздник на носу. А в праздники полагается делать людям добро, чтобы боги были благосклонны к тебе весь следующий год.

— Хочешь за мой счёт получить благословение небес? — Ухмыльнулся парень.

— По крайней мере, грогом я напою тебя на свои деньги. А небеса... Пусть сами решают, кто плохой, а кто хороший.


В трактире в такую рань, за час до полудня, народу не было вовсе. В углу, правда, наблюдался ворох одежды, в котором угадывались очертания чьей-то фигуры, но это был посетитель, похоже, ещё вчерашний и не сумевший отползти домой. Позёвывающая подавальщица принесла нам по кружке горячего грога и вернулась на кухню: по всей видимости, досыпать. И то верно, веселье начнётся ближе к вечеру, а с утра шастают только странные личности, от которых лучше держаться подальше.

— Я смотрю, тебе моя удача покоя не даёт?

Парень сузил глаза, глядя на меня поверх поднятой кружки.

— И что?

— Ничего. Только вчера ты так выглядел, будто самого себя хоронить собрался.

Он не ответил сразу, предпочтя сделать большой глоток. Конечно, закашлялся: пряностей переложили, я сам едва справился с першением в горле.

— Это моё дело.

— А вот тут позволь не согласиться: если бы дело было только твоё, ты бы не так переживал. А может, и вовсе не переживал бы. Стало быть, беда касается не только тебя.

Прямой нос вздрогнул, обозначив складку на переносице.

— Не хочешь, не говори. Но мне как-то не по себе думать, что мой дурацкий выигрыш кому-то принёс неприятности. Принёс ведь?

— Ты тут ни при чём.

— Пока не поделишься подробностями, не поверю.

Парень опустил взгляд. Пальцы, вцепившиеся в кружку, побелели, но не от холода, а от напряжения, с которым обхватывали глиняные бока.

— Зачем спрашиваешь?

— Хочу проститься с этим годом по-доброму. Знаешь, тянуть за собой груз вины дальше что-то не хочется... Или ты не придерживаешься старого обычая разбираться с долгами до наступления тёмной ювеки?

Хмурое:

— Ты мне ничего не должен.

— По твоему лицу не догадаешься. Просто скажи, в двух словах, чем я тебя обидел. И распрощаемся!

— Вот пристал... Говорю же: ты мне ничего не должен! Повезло в игре, так живи и радуйся!

Я отодвинул кружку в сторону и сложил локти на стол, всем своим видом показывая: торопиться мне некуда, а терпения и настырности хоть отбавляй. Парень дураком не был и намёк понял:

— Ну хорошо, скажу! Только, чтобы отстал.

— Жду, не дождусь твоих откровений.

Моя улыбка заставила его болезненно скривиться, но от разговора не отвратила.

— У меня есть дом в городе. Точнее, у нас с сестрой. Дом большой, подать за него надо платить изрядную: весь год почти копить приходилось, чтобы нужную сумму собрать. Но нам из имения деньги присылали, а осенью отец помер... И пришлось отдать всё за долги.

— Продали бы дом в городе, а сами жили в имении: было бы дешевле.

— Не лежит у меня душа к земле, — признался парень. — А сестре и вовсе негоже возиться с коровами да на птичнике: она с детства в городе жила, не приучена к сельской жизни.

— Ну, это как раз дело наживное, — я вспомнил собственный горький опыт. — Со временем привыкается, и даже становится приятным... Впрочем, теперь поздно что-то менять, верно?

— Поздно, — вздохнул он. — Я думал, что устроюсь на службу, а потом выдам сестру замуж, а там уже городской дом мне будет не особенно и нужен: осяду где-нибудь в предместьях.

— Но устроиться не удалось?

Молчание.

Да, в Нэйвосе хоть и много всяческих управ, да только чтобы в них попасть, нужно либо отучиться в Академии хоть пару лет, либо обратиться к влиятельным родственникам: первый вариант поставляет на службу людей, которые и впрямь умеют работать, а второй — их непосредственных начальников, работать не слишком умеющих, но зачастую по скудости ума не мешающих работе, тем самым позволяя управам жить и здравствовать.

— Понимаю... Деньги закончились, и ты решил постучать костями. Надеялся на выигрыш?

Парень вскинул голову, тряхнув светло-русой чёлкой:

— Я везучий!

— Как выяснилось, не всегда.

Моё замечание вызвало в серых глазах вспышку боли.

— Я должен был выиграть!

А вот это верно: у парня редкое чутьё для неодарённого. Его броски почти всегда были выигрышными по сравнению с возможными моими, и если бы я слегка не смошенничал, победа и жетон достались бы моему противнику. Что же получается? Из-за меня разрушится жизнь двух молодых людей? Нехорошо. Вдвойне нехорошо узнать об этом накануне Зимника, потому что кто как, а я свято верю в традиции. Если издавна народ старался завершить все дела и уплатить все долги до того дня, как небосклон останется без звёзд на целую ювеку, значит, есть в этом смысл: в противном случае, обычай не сохранился бы до наших дней. Хотя, вполне возможно, его исполняют только в провинциях, а столичные жители давно уже забыли о правиле: «В новый год входи без старой грязи на душе и теле». Им же хуже, если забыли. Но я-то помню!

— Тебе был нужен жетон?

— Ночью в «Перевале» можно встретить больших людей. Я мог бы завести с кем-то из них разговор и добиться поступления на службу.

Действительно, мог бы. Парень верит в свою удачливость, а подобная вера иной раз лучше самой удачи.

— Вот что... Я отдам тебе свой жетон.

Серые глаза округлились:

— Отдашь?

— Ну, подарю, не в этом суть. Но только завтра: сегодня он нужен мне самому. Всего на одну ночь. Подождёшь?

— Да! — Он было просветлел лицом, но тут же снова угас.

— Есть проблемы?

— Подати надо заплатить завтра до полудня. Если не успею, дом отнимут.

Понятно. Парню нужны деньги, как можно скорее и как можно надёжнее. У меня самого монет негусто, ссудить не смогу. А что, если...

— Но ты же говоришь, что везучий? Выиграй.

Он качнул головой:

— У меня совсем мало осталось, на пару ставок, всего. А что, если проиграю? Так мы с сестрой хоть несколько дней сможем прокормиться...

Да, как только нужда загоняет в угол, мы все становимся донельзя осторожными. Вчера парень был на пике вдохновения, рисковал, не думая о проигрыше — и побеждал. Пока не встретился со мной. А сегодня, с последними монетами в кошельке, почувствовал неуверенность, значит, удачи в игре не будет. Правда, зачем нам удача? Нам достаточно тщательного расчёта!

— Я тебе помогу.

— Чем?

Улыбаюсь:

— Чем могу. Дам тебе кости и научу обращаться с ними так, чтобы выигрывать.

— Всегда?

— Всегда.

Он недоверчиво нахмурился:

— Магия в игре запрещена.

— В моих костях не будет никакой магии, и они легко пройдут любую проверку. Встретимся здесь же, в три часа пополудни, и поверь: к вечеру ты станешь богачом! Если будешь внимательно меня слушать.

***

Что мной двигало? Желание помочь парню, упустившему удачу по моей вине. Но не только оно одно. Я был зол, как тысяча аглисов, на весь игровой мир.

Лично мне игра не приносит радости. Скажу больше: всеми силами избегаю принимать в ней участие, потому что не могу не чувствовать, как именно нужно бросить кости, чтобы получить наилучший результат. А притворяться обычным игроком и делать вид, что полагаюсь на волю случая — наступать самому себе на горло. Поэтому я всегда больше смотрю, чем играю. Смотрю на людей, искренне уверенных в случайности выпадения той или иной грани, восхищаюсь ими и жалею их.

Идеальных костей не бывает: в каждой из них содержится изъян, и если знаешь его происхождение, можешь поставить себе на службу. Неважно, каков из себя материал, послуживший основой. Неважно, насколько умелы были руки мастера, изготовившего кубики. Мир существует лишь потому, что вечно меняется в мелочах при кажущейся незыблемости общей картины. Что есть хаос? Отступление от норм и правил. Ступенька вниз или вверх. Ровная дорога усыпляет сознание, но стоит на ней возникнуть кочке или ямке, вот тогда только все и начинается!


Из-за приоткрытой двери доносилось размеренное шурханье рубанка. Р-раз. Р-раз. Р-раз... Хорошо работает человек: разговор стального лезвия и деревянной поверхности глухой, ровный, степенный, как неторопливый обмен мнениями между двумя стариками о стоящих на дворе погодах. Древесные волокна могут быть и рыхлыми, и крайне твёрдыми, но и в том, и в другом случае главное, не торопиться. Действовать настойчиво, но плавно, с глубочайшим уважением: дерево любит почтительное обхождение. Это вам не железо, которое греют до красна и плющат молотом — грубое существо, даже в самом изысканном своём воплощении. А дитя леса, без ропота принимающее свою судьбу быть срубленным и отданным на поживу ненасытным людям, на ласку всегда отзывается лаской. Как же иначе? Оно ведь было и остаётся живым.

Мой отец... Мой второй отец любил плотничать. По крайней мере, в те несколько коротких лет, наградивших ветерана спокойной жизнью в лоне семьи, он частенько навещал светлую комнату, примыкающую к сеням, в которой неторопливо пилил и строгал. Больше для собственного удовольствия, нежели для пользы дела, но матушка не жаловалась. Вздыхала, когда супруг отправлялся на встречу с очередными деревяшками, и время от времени лишь просила подновить половицы или поправить расшатавшиеся ножки у стола. Помню, в такие минуты отец смотрел на Каулу странно светлым взглядом, словно не понимал ни единого слова, но готов был вечно слушать мягкий северный говор. И матушка в конце концов смущалась, осекалась и замолкала. Тогда отец брал её ладони в свои — твёрдые, с крупными натруженными суставами — и целовал супругу. В переносицу... Хм, о чём это я?

Так вот, Сивалл любил плотничать, но любая его работа заканчивалась, когда брус, доска или иная заготовка открывали взгляду красоту узора волнистых волокон. Отец мог отложить инструменты и часами любовно поглаживать янтарно-золотые или тёмно-розовые колобашки, но превратить их во что-то полезное... Такого не случалось. И пожалуй, понимаю, почему: иногда вмешательство в естественный ход вещей неизбежно и необходимо, но если можно обойтись без него, не стоит нарушать совершенство, созданное не тобой. Зарабатывать плотничаньем на жизнь Сиваллу не было нужды: хватало пенсии от имперского казначейства и щедрости Заклинательницы Сэйдисс, поэтому матушка не смела перечить, и отец снова и снова уединялся в своих владениях. А иногда пускал туда и зрителей. Меня, к примеру.

Научиться обращаться с пилой и рубанком под присмотром отца мне так и не довелось: болотная лихорадка унесла Сивалла раньше, чем я успел приноровиться к новому телу. Но глаза уже могли внимательно смотреть, и увиденное не прошло даром. Много позже, взяв инструмент, мне достаточно было вспомнить, как им действовал отец, и сноровка приходила сама собой, потому что для мастерства нужны не только годы терпеливых повторений, но и способность приникать в суть происходящего. Проникать разумом и телом, находящимися в полном согласии...

Стучу костяшками пальцев по двери. Из хороших досок набрана, звучит звонко и дружно, стало быть, деревянщик в своём деле толк знает.

Шурхнув последний раз, рубанок умолкает.

— Позволите войти?

— Как пожелаете.

Переступаю порог, оставляя дверь приоткрытой ровно на столько же, сколько было до моего пришествия: для успешной работы с деревом важно, чтобы ни теплота, ни сухость воздуха не менялись, иначе плохо подготовленные доски поведёт, и ничего путного из них уже не получится.

Мастер оценил мою вежливость кивком, скорее невольным, чем осознанным, но я ведь пришёл не за собственным удовлетворением, верно?

— Хотите сделать заказ?

— Можно и так сказать.

Деревянщик стряхнул стружки с холщового фартука и подошёл ко мне, вооружившись грифелем.

— Мебель какую или утварь желаете?

— Ни то, ни другое.

— Рамы оконные? Двери справить?

Всё равно не угадает, поэтому не буду испытывать чужое терпение:

— Мне нужен распил. Особенный.

Мастер приподнял светлые брови, но без малейшего удивления: мол, заказчик всегда прав, захочет, хоть целое бревно в стружку изведу, лишь бы счёт оплатил.

— У вас ведь имеются бросовые остатки? Сучковатые обрезки, к примеру, с гнильцой и прочим?

Теперь удивление появилось, но пока не столь сильное, чтобы поколебать спокойствие широкоскулого лица.

— Имеются, как не иметься. Сами знаете, под зиму если товар не успеешь закупить, довольствуешься тем, что осталось.

А вот это уже лестно. «Сами знаете»... С чего мастер мог взять мою осведомлённость в лесном деле? Разве только почувствовал то же, что и я, когда шагнул в ароматы свежей стружки: привычку и тихую радость от встречи со старыми знакомыми.

Признаться, лавку я выбирал нарочно — не из самых дорогих, но и не совсем уж простенькую. Мне нужен особенный материал, а его как раз легче всего найти в самом обычном месте.

— Позволите посмотреть?

— Смотрите, — он приглашающим жестом указал на ворох всевозможных обрезков, сваленных в углу мастерской.

Не так уж и много, но для моих целей, надеюсь, хватит. Хотя, чем больше куча мала, тем вероятнее нахождение в ней искомого предмета... Присаживаюсь на корточки рядом с деревянным беспорядком, а мастер возвращается к верстаку. И правильно: пока новый заказчик сообразит, чего хочет, не след забывать и о старых.

Так, что у нас имеется? Этот брусочек был хорош, но лишь до выпадения из него сучка... Здесь чересчур частые смоляные кармашки... Эта доска загублена свилеватостью: выдир на выдире... Завитки хороши, но сами по себе мало на что годятся... А вот это уже интереснее! Неужели, крень? К тому же не цельная, а полосой? Можно считать, повезло. Я поднял один из обрезков и присмотрелся повнимательнее.

Да, определённо. И цвет характерно красноватый, но по сосне я бы ещё с ювеку гадал, а ёлка сразу выдала свою страшную тайну. Понятно, почему отложили такой крупный и, в любом другом случае, годный на поделку кусок дерева: пилить нужно очень осторожно, да и потом обрабатывать — вспотеешь. Что ж, заготовку я нашёл. Осталось уговорить мастера...

Сопение прямо над ухом.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с мальчиком. Лет семи, не больше, щупленький, беловолосый, как исконный селянин, с яркими, почти васильковыми глазами. По чертам лица и костяку, как две горошины с хозяином лавки. Если принять во внимание разницу в возрасте, можно с уверенностью заявить: сын.

— А вы чего-то ищете?

Окончание вопроса утонуло в звонком чихе, и мастер, оторвавшийся от строгания, сурово окрикнул:

— Тамми, не отвлекай господина! И возвращайся в постель, если хочешь поправиться до праздника!

— Не беспокойтесь, он ничуть мне не мешает, а что касается постели... Здесь достаточно тепло и сухо, чтобы не усугубить простуду. Верно?

Щёлкаю по курносому носу. Мальчуган, почувствовав нежданную поддержку, подтверждает:

— Тепло же, па!

Спорить с ребёнком отцу не с руки, да и некогда, поэтому до нас долетает слегка угрожающее:

— Я тебя предупредил.

Впрочем, Тамми уже не слушает, потому что кусок дерева в моих руках занимает малыша больше, чем отцовское недовольство.

— А зачем вы плохую деревяху взяли?

— Почему плохую?

— Если па её сюда отложил, значит, плохая, — гордо сообщают мне.

Улыбаюсь:

— Для твоего папы — да, а для меня — лучше не бывает.

— Это почему?

Подмигиваю:

— Потому что деревяха не простая, а с секретом.

Васильковые глаза загораются любопытством.

— С секретом?

— И с большим. Вот, взгляни сюда: видишь, цвет волокон разный? Словно радуга, только красно-жёлтая? И на срезе гладкая... Знаешь, что это означает?

— Не-а.

— Дерево, из которого выпилена эта заготовка, пока росло в лесу, сильно страдало.

— Страдало?

— Вот представь себе... Семечко упало в землю, укоренилось, начало прорастать, но дереву требуется слишком много лет, чтобы окрепнуть, а это, скажем, очутилось на самом краю склона, беззащитное перед сильным северным ветром... Каждый год его сгибало в одну и ту же сторону, но юное деревце ещё возвращало себе прямую осанку, а взрослея, становилось всё твёрже и неподатливее, и, с каждым новым разом принимая порыв ветра, уже не тратило лишних сил на выпрямление, разумно предпочитая остаться согнутым. Так оно совсем привыкло к атакам своего врага и росло, гордое тем, что защищает от ветра другие деревца. Но за любое дело приходится платить, и за злое, и за доброе. Дерево поплатилось тем, что часть его волокон, рождённых для борьбы, не годится к мирному существованию лавкой или столом... Вот так.

Малыш слушал, как заворожённый, а по окончании рассказа, спросил:

— Значит, это дерево-воин?

— Пожалуй.

— Ух ты...

Он провёл ладошкой по шершавой поверхности.

— Тогда его нужно похоронить, как воина!

— Непременно. Похоронишь и прочтёшь над ним молитву, но сначала позволь ему потрудиться. Напоследок.

— Но вы же сказали, оно не годится для...

— Для мира? Нет. Но я собираюсь предложить ему как раз сражение, а не покой. И думаю, оно не будет против.

Васильковые глаза моргнули:

— Правда?

— Правда. Твой папа выпилит нужную мне часть, а всё остальное пойдёт на погребальный костёр. Согласен?

Мальчуган с серьёзным видом обдумал моё предложение и торжественно кивнул, а я поднялся и подошёл к верстаку, только там обнаружив, что мастер тоже слушал мою сказку: в светло-синих, чуть тусклее, чем у Тамми, глазах, был заметён почти детский восторг.

И первый же вопрос касался услышанного:

— Вы плотничаете сами?

— О, нет. Разве что, иногда правлю расшатавшуюся мебель. У меня нет достаточного таланта. Просто мой отец любил повозиться с деревом, а я часто смотрел, как он работает... Вот и насмотрелся.

Мастер качнул головой:

— И про крень он вам рассказывал?

— Немного он, немного книги... Большую часть я всё равно придумал сам, чтобы развлечь вашего сына.

Светлые брови недоверчиво сдвинулись:

— Придумали ли? А мне так кажется, дерево вам само всё рассказало. И с превеликим удовольствием, потому что по вам сразу видно: человек хороший, с пониманием.

— Для дерева, может, и хороший... Ох, совсем вы меня с толку сбили! Сможете распилить?

Мастер повертел заготовку в руках.

— Смотря, как.

— Мне нужен брусок с сечением в ноготь большого пальца, не крупнее. Причём, ровнёхонько вот по этому годовому кольцу. Справитесь?

— Почему не справиться? Справлюсь. Только у пилы полотно придётся несколько раз поменять, да потом точить...

— Я оплачу все расходы.

— Ладно, что не спилим, то сострогаем, — решил мастер. — Шлифовать сильно?

— Не слишком. Потом его нужно будет распилить на кубики.

— Кубики?

— Да, по размеру игральных костей: хочу приятелю подарок сделать.

Он удивился:

— Так чего не выбрали дерево понаряднее да получше?

— Ничего, мой подарок всё равно запомнится. И ещё как!

***

На встречу парень опоздал. Не скажу, что и я пришёл вовремя: мне ведь нужно было ещё вырезать и раскрасить картинки на гранях кубиков, да самому познакомиться с характером новорождённых костей, но мой вчерашний противник и вовсе не торопился. Две тилы эля и миска тушёных овощей с колбасками благополучно закончили существование в моём желудке прежде, чем порог переступило бледное и хмурое утреннее видение. Наверное, не поверил мне, а зря: если предлагаю помощь, никогда от своих слов не отказываюсь. Даже если помощь не хотят принимать. Особенно, если не хотят: я ж старался, время тратил и силы, значит, надо всучить. Хоть по доброй воле, хоть против неё.

Моё присутствие в назначенном месте в назначенное время парня на подвиги не вдохновило: за стол он плюхнулся всё с тем же унынием на лице. Странно... Вроде бы, утром при расставании воодушевление начинало проклёвываться. А, ладно! Мне-то что?

Приветствую:

— Доброго дня!

— Уже пристойнее желать доброго вечера, — скривился он.

— Ну, добрый вечер будет или злой, нам неизвестно, да и не очень-то он нас будет слушать... А вот день выдался на славу.

Парень покосился на опустошённую мной кружку и сделал понятный для себя вывод:

— Напился, вот и день славным кажется.

— Положим, для того, чтобы напиться, этого сосуда будет недостаточно, — возразил я. — Но решение твоих проблем и моя трезвость не имеют друг с другом ничего общего. Вот, держи.

Он посмотрел на выстроившиеся по столу пять кубиков, потом перевёл взгляд на меня.

— Это и есть те самые кости, что...

— Помогут тебе выиграть. Да.

— Больно уж они неказистые.

— Тебе нужна красота или польза? По крайней мере, не кособокие.

— А руны? Их едва различить можно.

— Для того и существует цвет, чтобы различать. К тому же, хоть пером я пишу ровно, резчик по дереву из меня никакой.

Льдистые глаза потемнели:

— Ты сам их делал, что ли?

— Сам. И можешь мне поверить: в этом их несомненное достоинство!

Парень скорчил гримасу, более всего похожую на неудачно скрываемую брезгливость. Ну конечно, пропуск в игорный дом — вот, что волнует его в первую очередь, а не мои скромные поделки. Хотя, если судить строго, с такими костями и «Перевал» будет не нужен.

— Достоинство? Какое же?

Вместо ответа я бросил кости в кружку, тряхнул, заставив кубики сделать полный круг по деревянным стенкам, и опрокинул посудину на стол. Мой собеседник выжидательно приподнял брови.

— И?

— Сейчас под этой кружкой лежат пять костей, две из которых смотрят вверх красной гранью, одна — синей, и две — зелёной. При некотором усилии подобного результата можно добиваться очень и очень часто.

— «Фиалковый луг»[5]? Врёшь.

— Хочешь проверить?

Я поднял кружку. Глаза парня расширились.

— Как у тебя получилось?

— Что именно? Угадать или выбросить?

— И то, и другое!

— Видишь ли... — кладу кости в посудину и встряхиваю. — В некотором роде, это мошенничество.

— Ага! — Оживился мой собеседник. — Всё-таки признаешь!

— Но мошенничество, не поддающееся раскрытию, что, как ты понимаешь, немаловажно. Кроме того, даже будь оно выявлено (чем аглис не шутит?), служкам покойной управы вряд ли удастся доказать злой умысел. При изготовлении магию никто не применял, да и чудес в том, чтобы заставить кости упасть нужной стороной, тоже нет. Просто запомни: одна из них чаще всего будет выпадать вверх синей гранью, одна — красной, одна — зелёной. Оставшиеся две равно выбирают между зеленью, краснотой и желтизной. Белой и чёрной гранями вверх они не будут смотреть никогда. Обещаю. Этого достаточно для победы?

Парень потянул было руку к кубикам медленно, но не удержал чувства в узде и жадно сгрёб кости пальцами.

— Достаточно!

— Всё же, прежде чем отправляться в игорный дом, малость попрактикуйся, чтобы не возникло неожиданностей. С мороза играть не садись: должны согреться и пальцы, и дерево. Больше трёх партий в одном заведении не играй, чтобы не вызывать подозрения, больших ставок не делай. Да, ещё одно... В «Перевал» сегодня не ходи.

Моё последнее предостережение-совет существенно охладило пыл юного игрока: видимо, рассчитывал заявиться к heve Майсу и самолично выиграть пропуск, а не ждать дальнейших милостей от меня. Ничего, в Нэйвосе довольно мест, где можно постучать костями, не привлекая к себе внимания, и если парень будет осторожен, за сегодняшний вечер он сможет не только выручить деньги на уплату подати, а ещё и на дорогие подарки сестре. Если, конечно, жалостливый рассказ — не выдумка от начала и до конца.

— Не пойду.

Обещание было дано с видимым трудом. Ну нельзя же быть таким ненасытным, право слово!

— Последнее. Не усердствуй сверх меры. Выиграл, сколько необходимо, и успокоился. А завтра вернёшь кости мне. Всё понятно?

О, на такой поворот событий парень явно не рассчитывал: в льдистых глазах нарисовалось горькое разочарование. Откуда в столь юном возрасте такая жадность? Я могу допустить, что он с рождения сыром в масле не катался, но если и вправду жил не слишком богато, должен был привыкнуть к постоянной нехватке монет, а следовательно, приобрести полезнейшую привычку. Бережливость. Конечно, при усугублении обстоятельств и ухудшении характера она быстро превращается в скаредность, но зачем доводить до греха? А этот юнец ведёт себя так, будто привык тратить больше, чем имеет, и лёгкая возможность наживы мигом вскружила светловолосую голову... Не будет ли он опасен для меня? Надеюсь, нет: моё обещание снабдить его пропуском в игорный дом должно послужить якорем, способным удержать корабль сознания на рейде хищной реки азарта.

С другой стороны, у меня всегда остаётся путь к отступлению. Незаметный, заросший бурьяном, труднопроходимый, но, тем не менее, реальный. А самое замечательное, мне по нему идти не придётся: всё будет сделано за меня, без моего участия и исключительно мне во благо. Но парню лучше не задумываться об этом: пусть считает неожиданного дарителя дурачком, не видящим, куда ступает.

А пока за окнами медленно, но верно темнеет, у меня есть несколько часов совершенно свободного от дел времени... На что бы его потратить? Идти домой бессмысленно и накладно: матушка усадит ужинать и накормит до самого настоящего отвала. В смысле, я отвалюсь. От стола прямиком на кровать. Нет, так не пойдёт: мне нужна бодрость тела. Ещё на один вечер. Сегодняшний. А раз так... Знаю! Есть хороший повод увидеться с другом. Точнее, с подругой. Но не только, чтобы поздравить с наступающим праздником, а в целях сугубо корыстных: поговорить. С женщиной и о женщине.

Нить восьмая.

Каждый шаг жизни

Несёт в себе выгоду.

Не медли: лови!


По случаю приближения Зимника Квартал Бессонных Ночей готовился к натиску превосходящих сил противника, то бишь, отсыпался, отъедался и отмывался. Дом свиданий Локки не был исключением: в гостевой зале и комнатах вовсю шла уборка, разливающая в воздухе ароматы мокрой пыли, мыльного корня, душистых настоев и разгорячённых домашним трудом женских тел.

Сама управительница не снисходила до возни с тряпками, умело командуя своей маленькой, но весьма опытной армией, и увидев меня, притворно нахмурилась:

— Заходите позже, heve, в первый день Зимника!

Я печально вздохнул:

— Увы, не смогу.

Круглолицая толстушка, попавшись на уловку, мигом сменила гнев на милость и озабоченно поинтересовалась:

— У тебя что-то случилось?

— Ещё нет, но если не окажешь срочную помощь, случится! — Я поймал Локку за талию, на которой почти лопался туго затянутый корсаж, и чмокнул в пухлую щёчку. — Здравствуй.

— Помощь, говоришь? — Она задумчиво провела кончиком указательного пальца по губам, причём, своим, а не моим, что показалось мне крайне огорчительно. — Что ж, идём: поделишься горем.

В личном кабинете я вручил хозяйке дома свиданий праздничный подарок — брусок сушёных трав, обёрнутый пергаментом.

— Весёлого Зимника!

— Да уж скучать мне не придётся, — согласилась Локка, принюхиваясь к подарку. — Золотой лист? Потратился, наверное, изрядно?

— Я же мог прийти к тебе с пустыми руками.

— Это верно, — она уселась на кушетку. — За что я тебя люблю, так это за твою память: с первого раза заучил, что к женщине всегда нужно приходить с подарком, пусть самым маленьким и скромным. Мы любим внимание больше всего остального, хоть и притворяемся алчными чудовищами. А что делать? Вам проще откупиться монетами, чем отдать кроху тепла из собственного сердца.

Пробую пошутить:

— Вообще-то, я всегда считал, что сам по себе лучший подарок любой женщине.

Шутка не проходит: Локка совершенно серьёзно кивает в ответ.

— Подарок, не спорю. И даже немного завидую той, которая его получит.

— Так ещё не поздно! — Я плюхнулся рядом и сделал вид, что собираюсь приступить к решительным действиям. — Кто нам мешает?

— Ты же и мешаешь, — меня беззлобно щёлкнули по лбу. — Слишком давно я тебя знаю, и в любовную лихорадку, уж извини, не поверю... Кстати, это не пустые слова, про давность. Ты и в самом деле чем-то расстроен. Точнее, озадачен. Что случилось?

Я опёрся локтями о колени.

— Мне нужен твой совет. Или разъяснение, даже не знаю, как правильно назвать... По вашей женской части.

Локка деловито осведомилась:

— Кого-то обрюхатил и хочешь вывести плод?

Поднимаю на неё укоризненный взгляд:

— Ты так дурно обо мне думаешь?

— Я думаю о тебе так же, как и обо всех остальных мужчинах на свете: вы никогда не заботитесь о последствиях раньше, чем они происходят. Ну так что стряслось? Только рассказывай всё без утайки!

— Я поссорился с невестой. Или она со мной? Всё случилось слишком быстро и странно, чтобы успеть разобраться.

Делаю паузу, потому что ожидаю от Локки сочувственных слов, а взамен получаю гневное:

— И ты молчал?!

— Так я сейчас говорю.

Она всплеснула руками:

— Да не об этом! У тебя есть невеста?

— Боюсь, уже нет...

— Не бойся! — Успокоили меня. — В этом деле ничего непоправимого не бывает.

— В каком деле?

— В деле превращения одинокого мужчины и одинокой женщины в счастливую семью! — Торжественно объявила Локка, так вскинув голову, что одна из шпилек не выдержала, выскочила из причёски, и тёмные кудряшки скрыли под собой левое ухо моей приятельницы.

— О семье речь пока не...

— С самого начала. Со всеми подробностями. Понял?

Собираюсь с мыслями и воспоминаниями.

— Она приехала с матушкой. Дочь наших соседей по Энхейму. Сирота.

— Это хорошо, — не преминула кивнуть управительница дома свиданий, выразив полнейшее согласие с Каулой во взглядах на родню будущей жены.

— Милая девушка. Спокойная. Понятливая. Вроде, не была против меня, как супруга.

Локка хмыкнула:

— Девицу привезли из глуши в столичный город! Кто бы был против, а? Ладно, продолжай.

— Собственно, мы только-только начали привыкать друг к другу, и... Тут-то всё и испортилось.

— Я же сказала: подробнее!

— Вчера я... Поздно вернулся. В середине ночи. Не один.

Моё признание сопроводили смешком, почти отбившим желание продолжать рассказ, но я справился:

— Никаких личных отношений! Я был немного пьян, и меня просто проводили до дверей. Но дело в том, что моя провожатая не питает ко мне добрых чувств и, увидев на пороге дома молодую девушку, решила... Скажем, отомстить.

— За что?

— Ей виднее. В общем, она меня поцеловала.

Локка хитро сузила глаза:

— А ты?

— Что я?

— Ты стоял столбом?

— Не то, чтобы... Понимаешь, выбора у меня не было. Никакого.

— Понимаю, — в голосе женщины перекатывались смешинки.

— На самом деле! Я и на ногах-то еле держался...

— А кто-то минуту назад уверял меня, что был всего лишь «немного пьян».

— Не настолько, чтобы не понимать, что происходит!

— Но достаточно, чтобы не предпринимать попыток вести себя пристойно, — обвинительно заключила Локка.

Я отвернулся.

Ещё одна поборница неизвестно чего... И почему из правдивого рассказа, перечисляющего только сухие факты, женщины ухитряются создать целую трагедию? Зато, когда живописуешь свои похождения далеко за гранью сказки, верят охотно и сразу. Наверное, потому что придумывать уже нечего: буйная женская фантазия иссякает. Так и буду поступать в следующий раз. Точно! Навру с три короба, и все будут довольны.

— Ладно, не дуйся.

И это мне заявляют после, можно сказать, смертельного оскорбления? Никакого прощения!

— Правда, Тэйл... Со всеми бывает. Так что потом случилось?

Язвлю:

— Спрашиваешь из любопытства?

В ответ раздаётся тяжёлый вздох.

— Ты прямо, как маленький... Уж должен знать, как когда себя вести, да ещё с невестой. Значит, она видела ваш поцелуй?

— Полагаю, просмотрела от начала и до конца. Но даже не это страшно. Понимаешь, Лок, та женщина... В ней женского очень мало, а под зимним плащом, да ночью при свете фонаря и вовсе невозможно понять, кто перед тобой.

— Ты хочешь сказать... — Локка вдохнула поглубже, но не справилась с собой и расхохоталась. — Твоя невеста могла подумать, что у тебя отношения с мужчиной?

— Не знаю, что она могла подумать и что подумала, но рано утром она ушла из дома. Сказала, что не может больше здесь оставаться.

— Ну так это же замечательно!

Непонимающе щурюсь:

— Замечательно?

— Конечно! — Толстушка вскочила с кушетки, азартно похлопывая ладонями по бёдрам. — Раз она убежала, не дождавшись объяснений, значит, чувствует свою неправоту и боится, что ты её обвинишь.

— В чём?

— Неважно! Просто боится, но и сама этого не понимает... Всё чудесно, Тэйл! Только дай ей немножко времени остыть, и всё сложится наилучшим образом. Твоей невесте нужно разобраться в чувствах.

Бормочу:

— Мне тоже не мешало бы...

Мои слова не остаются тайной, и Локка строго спрашивает:

— А ты сам? Любишь её?

Сложнее вопроса мне отродясь не задавали. И наверное, не зададут никогда.

Поднимаю на толстушку затравленный взгляд:

— Не знаю. Правда, не знаю... Мне спокойно с Ливин, но жаркой страсти или влечения, с которым не справиться... Такого нет.

Локка положила мне руку на плечо:

— Страсть не всегда является залогом любви и уж точно, ничего, кроме частых ссор, в семейную жизнь не вносит. С твоим характером о страсти вообще лучше не говорить.

— Это ещё почему?

— Потому что и любить, и ненавидеть ты будешь одинаково сильно, а от любви до ненависти... Сам знаешь.


Только выйдя за пределы квартала я сообразил, что вручил Локке не весь подарок: шёлковый мешочек с душистыми травами, прилагающийся в довесок к целебному Золотому листу и призванный радовать капризное женское обоняние ароматом далёкого юга, так и остался в моём поясном кошельке. И немудрено: тяжести и объёма в этом сене было немного, а моя приятельница так успешно заморочила мне голову успокоительными советами и рассуждениями о причудах характера, что можно было забыть и собственное имя. Впрочем, Локке и впрямь известно многое из того, что происходит между мужчиной и женщиной, но о чём не принято говорить вслух, поэтому стоит с особенным вниманием отнестись ко всему услышанному. Наверное. Может быть.

***

Прикрыть глаза, вытянуть ноги, расслабляя спину. Постараться выкинуть из головы всю дребедень, осевшую в сознании за долгий день. А ещё лучше — за долгие два дня. Разом. Вознести богам смиренную молитву о даровании успеха в деле, которое должно завершиться, как можно скорее. Выдохнуть, выгоняя из груди сожаление и пуская на его место умиротворение. Вдохнуть и приготовиться ждать.

Если бы в «Перевале» имелись двери между комнатами и коридором, я бы услышал скрип. А так по щеке лишь скользнуло пёрышко сквозняка — свидетельство появления в отведённом мне для ожидания месте другого человека. Знак, который трудно принять к сведению, если не ожидаешь встречи.

Поэтому я едва не подскочил, когда услышал рядом с собой тихое:

— Позвольте украсть немножко вашего времени, heve.

Веки поднимал осторожно: и чтобы сделать вид, будто дремал, и чтобы не сразу пугаться пришлеца. Зато как только понял, что за персона явилась по мою душу, недоумённо вытаращился, забыв о всяких приличиях.

Она была одета всё так же скромно и строго, но, пожалуй, и бесформенная хламида жрицы Кракана, бога-противника плотских наслаждений, не смогла бы скрыть красоту тела, в котором некоторые части даже на мой терпимый взгляд были чрезмерны. А уж Локка наверняка бы искренне пожалела несчастную, вынужденную носить такую большую грудь, потому что сама частенько жаловалась на схожие трудности.

Но безмятежность и покорность расслабленных черт лица прекрасного глашатая никак не сочетались с мольбой в обращённом на меня тёмно-синем взгляде. Не сочетались, заставляя задуматься, прямо скажем, о нехорошем: первая наша встреча не принесла мне ничего, кроме бед, и, признаться, я не горел желанием продолжать знакомство. Впрочем, отступать было поздно, оставалось только выслушать, тем более, меня столь трогательно попросили о внимании.

— Конечно, hevary, как пожелаете.

Она обрадованно кивнула, но тут же снова вернулась к печальному смирению, а я запоздало вспомнил, что сидеть в присутствии женщины не считается пристойным, и, поднявшись на ноги, предложил занять своё место — единственное кресло в маленькой проходной комнате.

Проявленная мной вежливость вызвала у красавицы чувство, похожее на растерянность:

— Я... должна сесть?

— Вовсе нет, но мне было бы приятно видеть вас в кресле. Вы согласитесь меня порадовать?

Пухлые губы приоткрылись, снова прижались друг к другу.

— Я сяду.

— Разумеется.

Она опускалась на подушку кресла так осторожно, словно та была утыкана иголками. Чего-то боится? Надеюсь, не меня? Не хотелось бы стать причиной её заикания.

— Вы хотели со мной поговорить?

— Да.

Новая волна молчания и умоляющий взгляд.

— Я слушаю.

Ни звука. Нет, так дело не пойдёт!

Присаживаюсь на корточки напротив глашатая и смотрю на неё снизу вверх: говорят, это помогает успокоить собеседника и внушить ему уверенность. В его же силах.

— Я не собираюсь вас обижать, hevary. Ни в коем разе. Что бы вы ни сказали. Но поскольку у нас маловато времени, прошу: собирайте всю вашу смелость в кулачок и начинайте.

И правда, помогло:

— Вы... Я хотела... Я хочу просить вас: не сердитесь на Риш!

Сдвигаю брови:

— С чего бы мне сердиться? Так, прибью в тёмном углу, если удастся, а сердиться...

Дурацкая попытка пошутить привела к появлению слёз, похожих на жемчужинки в уголках глаз, а красавица затряслась, как в лихорадке, и, видимо, стараясь справиться с дрожью, вцепилась своими пальцами в мои:

— Я прошу вас! Умоляю! Именами всех богов и демонов! Простите её!

Первый миг прикосновения не принёс ничего, но на следующем вдохе я почувствовал холод. Не ледяной и не обжигающий, но более подходящий мёртвому телу, нежели живому, и с трудом удержался, чтобы не отдёрнуть руки.

— Успокойтесь! Это была шутка. Всего лишь шутка. Я не сержусь. Наверное, следовало бы, но... Не буду.

— Вы обещаете не причинять Риш зла?

— Если она не причинит зло мне или моим близким. Настоящее зло, имею в виду, а не глупую месть оскорблённого воображения.

Глашатай ничего не поняла в моих словах, но тон голоса оказал своё воздействие: женщина перестала дрожать. Рук, правда, не убрала, заставляя меня мёрзнуть.

— Она не будет ничего такого делать. Не будет. Если я попрошу.

— Тогда вам лучше поскорее это сделать, иначе у вашей... возлюбленной со временем могут возникнуть большие неприятности. И не только благодаря мне: сомневаюсь, что с другими людьми Ришиан ведёт себя дружелюбнее.

— Моя сестра всегда была такой. И останется до самой смерти, которой совсем недолго ждать.

Любой другой человек на месте пепельноволосой красавицы вложил бы в подобную фразу торжественную печаль или искреннюю скорбь — смотря по обстоятельствам, но её голос не был окрашен ни одним оттенком перечисленных чувств. Так ученик вслух читает опостылевшую хронику: знает до последней буковки и даже не в силах уже ненавидеть наизусть заученный текст.

Стойте-ка... Сестра? Разве такое возможно? Или это просто фигура речи? В конце концов, они могут быть сводными и... Бред. У гаккара не может быть сестёр и братьев. Собственно, и детей быть не может, потому что...

— Вы росли вместе?

— Мы родились из одного чрева.

Если бы у меня были короткие волосы, они встали бы дыбом, но, слава богам, обошлось: только пошевелились немножко — от капелек пота, мгновенно выступивших на коже.

Женщина заметила моё остолбенение и поспешила продолжить пояснения.

— Тот человек, что принимал роды, тоже удивился, как нам потом рассказывали... Нас не должно было быть двое, это правда. Но так случилось. Говорят, что мы были соединены вместе... вот здесь, — её правая ладонь, наконец-то, оставив в покое мою руку, легла на талию.

Бедные дети... В чём вы провинились перед миром, если он оказался к вам так жесток?

— Риш всегда была сильной и крепкой, а я слабенькой, поэтому она меня защищает. И всем говорит, что мы любим друг друга. Ей не нравится, когда на меня обращают внимание мужчины.

Любит или нет, от истины никуда не деться: на такую красоту всегда найдётся похотливый взгляд. И вряд ли закусившего удила сластолюбца остановит мнимая влюблённость двух женщин. Разве что, напугает одна из них.

— Поэтому вы целовались?

— Целовались? — В тёмно-синих глазах отразилось недоумение. — Ах, вы говорите о... Нет, мы делаем так каждый день, утром и вечером, потому что если Риш не поделится со мной дыханием, я заболею и умру. Об этом предупреждал тот человек, что приходил к нам, пока мы не выросли.

— Тот человек? У него есть имя?

— Его все называли Заклинателем.

Так я и думал. Куда ж без давних родственничков? Но какая мерзкая картинка вырисовывается...

Гаккар — существо во многом искусственное и, строго говоря, нежизнеспособное, точнее, в первых своих образцах являлось таковым, что, разумеется, не устраивало борцов с магами, собственно, и обратившихся к Заклинателям Хаоса с означенным заказом. Поэтому было решено проводить изменения не на уже сформировавшемся взрослом человеке, а на зародыше, находящемся ещё в материнской утробе. Стоит сказать, что для женщин, вынашивающих гаккаров, никакой опасности не было. Кроме душевного потрясения и возможного сумасшествия после того, как ребёнок появлялся на свет, потому что рождаются убийцы магов страшненькими. То бишь, в своей боевой форме — покрытые чешуёй, поджарые, с подёрнутыми третьим веком глазами и вдавленным носом (он кажется таковым, потому что хрящ нарастает только со временем). Ах да, забыл добавить: со ртом, полным ядовитой влаги. Ядовитой, кстати, для всех без исключения. Это магов она убивает, а простых смертных парализует на некоторое время и может оставить ожоги, причём не на поверхности кожи, а под ней. Неприятный, в общем, ребёночек появляется на свет.

Как человеческое дитя становится чудовищем? Без особенных затруднений для Заклинателя. Всё, что требуется, это задать растущей жизни нужное направление, изменив местоположение зерна Хаоса в живом, но пока ещё податливом теле. Как правило, в ущерб определённым качествам, к примеру, долголетию. А способности к деторождению и зачатию гаккаров не лишают нарочно: часть тех органов, что должны принимать участие в создании жизни, рассыпается прахом, удобряющим почву для произрастания других, не свойственных человеческому телу, но потребных убийце магов. Жестоко? Наверное. Может быть. Но то были жестокие времена, времена войн за мир, в котором можно будет жить, не опасаясь за себя и близких больше необходимого.

Однако не предполагал, что гаккаров творят до сих пор... Сколько лет девицам? Не больше тридцати — почти мои ровесницы. Значит, примерно в одно время с моим младенчеством какой-то Заклинатель получил заказ и... выполнил его, насколько вижу, вполне успешно. Вот только ошибся. Чуть-чуть. Искалечив не одно живое существо, а двух.

Девочки оказались близнецами, да ещё сросшимися, и неудивительно было воспринять их, как единое тело и единый дух. Но посыл к изменению задавался в расчёте на половину от имеющейся на самом деле материи, поэтому второй ребёнок впитал лишь частичку приказа. Должно быть, у глашатая железами тоже вырабатывается яд, но не той силы, чтобы воздействовать на магов, а вот второй пары желез — противоядных — не выросло. И сёстры обречены до самой смерти оставаться друг подле друга, потому что красавица умрёт без Ришиан, а гаккар... Жить в полном одиночестве мало кому под силу, тем более, если твоя жизнь лишена изначально заложенного в ней смысла. Если некого убивать.

— Риш сказала мне, что вы тоже не любите Заклинателей, поэтому я прошу вас: не сердитесь на неё.

— Не люблю? Почему она так решила?

— Она сказала, что вы носите печать, а это плохо. И больно.

Интересно, что может знать гаккар об истинном значении печати Заклинателя? О щите, защищающем слуг от гнева чужих господ? О вестнике, в мгновение ока достигающем хозяйского сознания? О лекаре, медленно, но сноровисто затягивающем раны? О... Впрочем, не стоит увлекаться. Единственная правда в словах Риш — это боль. Но без боли мы не чувствуем себя живыми, так стоит ли жаловаться?

Правда, глашатай имела в виду совсем другое, и я знаю, что.

Сёстры не обвиняют безымянного Заклинателя, но и простить не могут, а потому любой другой человек, пострадавший по вине детей Хаоса, кажется собратом по несчастью и способным понять. Что ж, я понимаю. Но и мне хочется, чтобы меня поняли:

— Послушайте внимательно, hevary. Я не питаю вражды к вашей сестре, но один её поступок... Прощу лишь в том случае, если она исправит совершенную ошибку. Ришиан отравила одного человека. Мага. Он пока ещё жив, но это не продлится долго: ювеку-две, не больше. Если до того срока ему не дать противоядие, он умрёт. А я очень не хочу, чтобы он умирал. Наверное, так же сильно, как вы желаете защитить свою сестру. Понимаете?

Она кивнула.

— Если вы не против, поговорите с ней. Возможно, вашу просьбу она воспримет с меньшей враждебностью. Я знаю, что для гаккара убийство мага — цель и смысл всей жизни, поэтому Ришиан непросто будет согласиться, но... Если она откажется, я найду способ, чтобы она пожалела об отказе. Обещаю.

Холодные пальцы глашатая снова легли на мои:

— Я буду просить, пока она не согласится! А если всё же... — Зрачки тёмно-синих глаз упрямо расширились. — Я сохраню предназначенный мне глоток и принесу его вашему другу. Где он живёт?

— Сейчас его состояние вряд ли можно назвать жизнью. Да и если отважитесь на то, о чём говорили... Сначала сделайте, и только потом снимайте бусы, увидите, какие. А где... На углу Каретной и Пыльной улиц, в гостевом доме, комната на втором этаже, оплаченная heve Тэйленом.

— Это ваше имя?

— Да.

— Тэйлен... Мягкое, но сильное. Совсем, как вы. А меня зовут Шиан.

— Почему именно так?

— Потому что я — только половинка, — улыбнулась глашатай.

— Ну, раз уж мы познакомились... — Я порылся достал из кошелька шёлковый мешочек. — Позвольте вручить вам. К наступающему Зимнику с наилучшими пожеланиями.

Женщина ойкнула совсем как маленький ребёнок и восторженно сжала в ладонях подарок.

— Он... должен так пахнуть?

— Ну да, его затем и сделали. Можно класть в бельё — для аромата, можно просто держать в комнате. Как пожелаете.

— Мне так редко дарят подарки... Спасибо!

Нехорошо принимать незаслуженную благодарность, ведь мешочек предназначался совсем другому человеку, но, кажется, я всё сделал правильно.

***

В этот раз мне не нужно было искать поводов присутствия в игровом зале на втором этаже «Перевала»: я просто любовался Шиан, исполняющей обязанности глашатая за одним из немногих занятых столов. А она, ловя мой взгляд, улыбалась в ответ, но каждый раз вкладывала в улыбку новое чувство. Ободрение, обещание, нежность, вопрос, рассеянное удовольствие — уверен, изгиб пухлых губ находился в полном соответствии с мыслями, посещающими хорошенькую русую головку. Я тоже думал... О том, каким подлецом оказался.

Женщина обещала отдать противоядие, без которого сама будет мучительно умирать: неизвестно, достаточно ли одной порции в день, или же их должно быть обязательно не менее двух. Если верно второе, уступкой моей настойчивости Шиан обрекает себя на смерть, потому что нарушать режим приёма лекарства нельзя. Если стремишься выздороветь, разумеется.

Железы гаккара вырабатывают противоядие постоянно, ни на вдох не прекращая свою работу, стало быть, Ришиан тоже рискует, дважды в день даря свой «поцелуй» сестре, возможно, насильственно сокращая свою и без того недолгую жизнь. Но даже если близнецам остаётся всего лишь несколько месяцев пребывания на этом свете, имею ли я право воровать их дни? По всем законам души — нет. И всё же, мне придётся стать вором. Потому что два человека меньше, чем целая Империя...

Если Кэр умрёт, принцесса останется без своего ближайшего друга и наставника, соответственно, внимание её будущего императорского величества перекинется на мою скромную персону. Проще говоря, Сари вцепится в меня зубами и ногтями. Кто бы что ни говорил, оказаться поверенным в делах высокой политики — не лучший вариант спокойной жизни. Вообще не вариант. Но даже отставив в сторону треволнения, связанные с бултыханием в волнах власти, можно обнаружить и кучу прочих неприятных ненужностей.

Я не имею ни малейшего понятия о политических течениях, влияниях, стратегиях и интригах, естественных для императорского двора и его ближайшего окружения. В науках, признаться, силён ещё менее, нежели во властных играх. Всё, чем я способен оказать содействие принцессе, это высказать свой скромный взгляд. И более ничего! Требуется же не только рассказать, что видится с невысокой кочки, а и близко к реалиям предположить, какая картина простирается перед другими зрителями, какие планы строят участники, и дать дельный совет постановщику представления. Сомневаюсь, что и скорпу всё перечисленное по плечу, но у него есть немаловажное преимущество передо мной: привычка. Если он был приставлен к принцессе ещё во времена её младенчества, то успел составить впечатление о расстановке сил вокруг, поскольку время и внимательное наблюдение — лучшие помощники в нелёгком деле анализа.

В юности мы горим желанием дать оценку каждому происходящему в нашей жизни событию. И даём, разумеется. Даём подчас вопреки здравому смыслу, безопасности и возможному влиянию нашего поступка на будущее. А по прошествии времени — в самом крайнем случае, спустя ювеку — убеждаемся: натворили аглис знает, каких глупостей. И всё почему? Потому что поставили факт не на ту полку, где ему положено находиться. Причина подобных ошибок проста: мы слишком мало видели. Можно постигать мудрость исключительно по толстым и запылённым фолиантам, но пока нам в реальной жизни не встретится подтверждение прочитанного, не щёлкнет нас по носу, не упадёт на макушку звонкими дождевыми каплями, знание так и останется спящим. Мертвецким сном.

Что толку в годах, проведённых мной в Академии, если только месяц назад я смог по-настоящему применить изученное, да и то, самую малую его толику? Кто поручится в полезности всех остальных знаний, осевших в памяти? Вполне возможно, моя голова забита сущим хламом, который и рад бы выкинуть, да не знаешь, с какой стороны подобраться. Советчик из меня... Не слишком хороший. Скорп хотя бы мог защитить от нападений, а я? Сначала должен преодолеть лес оговорок и сомнений, чтобы сделать крохотный шаг вперёд. Трус? Наверное. Может быть. Но своя шкура как-то дороже, чем чужая, верно? Особенно сейчас, когда жизнь вроде бы начинает поворачиваться ко мне светлой стороной. Поэтому план действий таков: тихо-мирно дожидаюсь, пока хозяин «Перевала» разберётся с делами, добиваюсь противоядия для Кэра, сдаю ему на руки принцессу, выпроваживаю обоих за дверь и... Начинаю строительство семейного гнёздышка. Если, конечно, удастся убедить Ливин. А впрочем, пусть и не удастся: кажется, у матушки на примете есть ещё пара-тройка подходящих невест...

И всё-таки, я очень нехороший человек. Если сёстры были соединены телами ещё в утробе, то изменение скорости и полноты течения жидкостей в одной из близняшек непременно должно было быть уравновешено замедлением в другой. Собственно, свидетельство было мне представлено: крайне низкая теплота рук Шиан. Как будто кровь вообще не достигает кончиков пальцев... Но замедлилось и кое-что другое. Развитие сознания. Сестра Риш способна воспринимать только поверхность происходящего, но не двигаться вглубь, на поиски смысла. Хотя с другой стороны, тем лучше: лишние знания порождают лишние сомнения, а те в свою очередь воздвигают препятствия на пути разума. Скакать по верхам удобнее и зачастую безопаснее.

Но один вопрос всё же требует ответа. Если верить трудам достопочтенного heve Лотиса, гаккаров творили только во время Войны Туманов и чуть позже. Для истребления магов, не подписавших договор о мире, а потом, с исчезновением причины отпала и надобность в убийцах. И что я вижу? Не более тридцати лет назад какой-то безумец решился вновь вырастить гаккара. Почему безумец? Потому что работа хоть и незатейливая, но требует тщательности, аккуратности и известной сноровки, а неизвестный Заклинатель перечисленными качествами не обладал, если допустил то, что допустил. И вряд ли он действовал в личных целях, следовательно, был заказ. Но от кого? И кто должен был стать жертвой? Вернётся Валлор, попробую разговорить. Старому приятелю он не откажет. Наверно. Может быть.

***

В последнюю ночь перед наступлением Зимника в игровом доме было немного посетителей: только на первом этаже роились желающие обзавестись дармовым пропуском в «Перевал», а в верхнем зале были заняты только три стола, и то скорее размеренной беседой, а не азартной игрой. Впрочем, в пустующих местах не было ничего удивительного, если допустить, что зал на втором этаже посещают только высокопоставленные, знатные и богатые персоны, а не бездельники, проматывающие отцовские состояния. У людей, занятых делом, конец года — самые горячие дни, несмотря на зимнюю стужу: аристократы выказывают почтение двору управителя Нэйвоса, торговцы подсчитывают прибыли и убытки, генералы проверяют боеготовность своих подчинённых, поскольку тёмная ювека по традиции, подтверждённой опытом, считается самой выгодной для нападения на противника. В общем, не до развлечений. Завтра, к примеру, здесь будет совсем пусто, и, вполне возможно, «Перевал» вовсе закроется на целые сутки. Чтобы с новыми силами радушно принимать игроков весь бесшабашный Зимник.

Heve Майс мельтешил по залу, приторно улыбаясь немногочисленным посетителям (не обращающим, впрочем, на хозяина игрового дома никакого внимания) и тщетно пытаясь скрыть явственно глодавшее его волнение. Любопытно, он уже поговорил со своим «покровителем»? Точнее, человеком, определённым в таковые? Наверняка, но ответа не получил, потому и дёргается, как угорь на раскалённой сковороде. Надеюсь, всё разрешится в скором времени и благополучно для всех актёров этого странного спектакля... Ага, похоже, прямо сейчас!

Они вошли в зал всё в том же порядке. Первой — блондинка, увлечённо посасывающая леденец: полупрозрачного сахарного зверька неизвестной породы, подкрашенного ягодным соком и усаженного на тонкую деревянную палочку. Но словно в пику легкомысленному поведению малолетнего ребёнка, одета на сей раз предельно церемонно и строго. Ни голых плеч, ни дорогих украшений, даже кудрявые волосы приглажены так, что кажутся почти выпрямившимися.

Чернявый весельчак застегнут на все пуговицы, карие глаза, противореча блуждающей по губам улыбке, смотрят серьёзно, может быть, чуть напряжённо, словно их обладатель решает важную для себя задачу.

Тщедушный рыжик где-то оставил свой плед, открывая любопытствующим взглядам костюм, плотно облегающий тонкую фигуру и подчёркивающий каждое движение. Очень неприятно подчёркивающий: если скрытые клетчатой шерстью они выглядели судорожными, то теперь становится совершенно ясна предельно точная завершённость каждого — от шага до, казалось бы, случайного взмаха руки.

Участники карнавала сбросили маски? Впрочем, моё мнение о каждом из них изменилось не существенно. Опасность Слата чувствовалась и ранее, внушительность Миллин — тоже, исключение составил лишь Вехан, но, пожалуй, в его вчерашней весёлости тень серьёзности всё же присутствовала. Точно! Он же каждым своим шутливым выпадом проверял крепость обороны своих противников (или напарников?) по игре... Что ж, можно успокоиться: все советы, высказанные хозяину «Перевала», остаются в силе. Вот только вопрос, насколько успешно он ими распорядился? Каким внял, а какие оставил без внимания?

Майс, заметив явление дорогих гостей, на вдох застыл неподвижной статуей, лишь черты лица кривились и текли, судорожно выбирая, какое выражение принять, потом подскочил к вновь прибывшим гостям:

— Счастлив снова видеть вас, heve и hevary! Прошу, располагайтесь со всеми возможными удобствами!

Воодушевление не произвело впечатления на троицу: из всех только Вехан скользнул рассеянным взглядом по лицу хозяина, а прочие словно ничего не слышали. Заняв всё те же места (Слат вновь выказал любезность, подвигая стул блондинке), игроки молча уставились в центр стола — на одинокий стаканчик для костей. И когда уже начало казаться: молчание продлится вечно, Миллин коротко кивнула, вздёрнула подбородок и произнесла:

— Пора.

Тщедушный Слат согласно склонил голову набок, а вот Вехан... Предпочёл не торопить события и вместо ответа сцепил пальцы рук в замок, откинувшись на спинку кресла.

Блондинка взмахнула ресницами:

— Есть возражения?

— Увы.

Короткое слово прозвучало на редкость угрожающе, но, как ни странно, заставило собеседников оживиться: рыжий подобрался, как кошка, готовящаяся к прыжку, а в глазах женщины вспыхнули искры интереса.

— Поделишься?

Это спросил Слат, глухо и резко, как ударил.

— Непременно, но прежде... Зачем все мы прибыли сюда?

Судя по интонации, вопрос не требовал ответа, что поняли все присутствующие, и после небольшой паузы Вехан продолжил:

— Каждый год в канун Зимника мы подводим итоги и бросаем жребий, отдавая свою судьбу в руки случая. Так заведено нашими предками, мы свято следуем традициям, и возьмём с наших наследников клятву не преступать старых обычаев. Однако... Сегодня я узнал: ничего случайного нет даже в нашей игре.

— Поясни, — потребовала блондинка.

— Я узнал... из источника, никогда прежде не уличённого во лжи, что каждый бросок костей, совершенный нами, легко предсказать, тем самым, определив победителя ещё до начала игры.

— Невозможно, — процедил сквозь зубы Слат.

Вехан усмехнулся:

— Я тоже не сразу поверил, но... Вспомнив, как заканчивались партии в прошлые три года, пожалуй, соглашусь: всё было предопределено.

Миллин вынула изо рта леденец и ехидно осведомилась:

— Вот как? И кто же, по словам твоего... источника, одержит победу сегодня?

Чернявый вздохнул, но ответил:

— Не ты.

Женщина не разозлилась, скорее, стала ещё заинтересованнее:

— Как в этом можно быть уверенным?

— Не знаю. Но изо всех нас самые большие шансы на победу у меня.

Слат фыркнул:

— То-то ты в прошлом году проиграл в первой же партии! Похоже, твой источник что-то напутал.

— Я не буду касаться всех подробностей, — осторожно заметил Вехан, — но вспоминая свои действия... Понял, в чём была причина моего проигрыша. И это только подтвердило опасения.

— К чему ты клонишь? — Нетерпеливо подался вперёд Слат.

— Я мог бы утаить полученные сведения от вас обоих, но это было бы...

— Нечестно? — Улыбнулась блондинка.

— Опасно? — Предложил свой вариант рыжий.

— Глупо, — подытожил чернявый. — Нам следует объединиться перед возникшей угрозой, а не пытаться съесть друг друга. Правила игры неизменны, но когда уйдём мы, наши преемники тоже окажутся перед соблазном заранее знать исход дела. И если кто-то из них не справится с собой, прольются реки крови, а то, что строили наши прадеды, рассыплется прахом. Вы желаете своим потомкам такого будущего?

Снова повисло молчание. Долгая минута, в течение которой меня посетила всего одна мысль, но весьма отчётливая: если троица не растопчет Майса, сделаю это лично. Он что, не научился за всю прожитую жизнь вести переговоры? Уж выбрал, совершенно точно, не того человека! Хотя... Изо всех троих именно кажущийся беспечным Вехан — самый основательный и рассудительный. А стало быть, выбор был удачен. Но только не для хозяина «Перевала».

— Предлагаешь отменить игру? — Спросила блондинка.

— Нет. Мы сыграем. Как обычно, только... Пригласим ещё одного игрока.

— Кого же?

Вместо ответа Вехан взглянул на heve Майса. Тот сглотнул и мелко затряс губами, но не смог выдавить из себя ни одного слова, подтверждающего согласие или означающего отказ. Впрочем, судя по твёрдости взгляда карих глаз, отказа не предусматривалось.

Миллин задумчиво погладила пальцами сукно стола.

— Введём в игру заведение? Почему бы и нет... Только что будет поставлено на кон?

— С нашей стороны те же самые ставки. А с другой... Скажем, вон та красавица. Ничего не имеете против, дражайший?

Правильнее было бы сказать «дрожащий», потому что у Майса уже зуб на зуб не попадал. Чего он так боится, скажите на милость? Даже если проиграет, потеряет всего ничего... Эй. О чём шла речь? «Красавица»?!

Я взглянул на застывшую в глазах Шиан обречённость. Вздохнул. Мысленно попросил прощения у всех, кого смог припомнить, равно людей и богов. Поднялся и подошёл к столу, за которым сидела троица.

— Негоже играть на живую душу. Не по-людски это. Да и рабство в Империи, насколько мне помнится, запрещено.

Блондинка вскинула брови:

— Вам следовало бы сначала попросить разрешения вступить в беседу, а не бросать обвинения. Вы считаете, что имеете право поучать нас?

— Я всего лишь хочу предостеречь.

— От чего же?

— От богопротивного поступка. Или вы хотите запятнать свою душу грехом в канун Зимника?

Тонкие губы Слата, профиль которого был мне хорошо виден, скривились в плотоядной усмешке, а Вехан, переведя взгляд с бледного лица Майса на моё, спросил:

— Вас так заботит судьба этой женщины?

— Более чем.

— Вас ведёт любовь?

— Да.

И ведь не вру, что самое смешное: именно любовь. К себе и к своему безоблачному будущему существованию. Любовь страстная, но пока ещё неразделённая.

Чернявый подумал и предложил:

— Я не имею привычки менять ставки, но, если пожелаете, можете сыграть с нами. Заняв место хозяина.

— На тех же условиях?

— Разумеется.

— Отлично.

Я сел в свободное кресло.

— Начнём?

***

Тык-дык, тык-дык, тык-дык. Цоканье копыт. Кто под седлом у судьбы, кляча или чистокровный скакун? Не узнаешь, пока всадник не появится из-за поворота. А в скорбном игровом случае — пока стаканчик не будет поднят над столом. Впрочем, я и так знаю, что выкинула Миллин. «Кровь на цветущих одуванчиках»[6]. Меньшего и не ожидалось: блондинка неспособна проигрывать то ли в силу своей природы, то ли благодаря долгому и тщательному обучению.

Стаканчик воспарил вверх, и Шиан покорно повторила моё предположение:

— «Кровь на цветущих одуванчиках».

Заявлялась, правда, менее сильная комбинация, но больше — не меньше, верно? И торжествующая Миллин сунула в рот леденец.

Первый круг игры пройден, но предстоят ещё два. С двумя противниками. Хорошо, что Майс подсунул те самые кости, которыми я зарабатывал пропуск в «Перевал».

Для определения судьбы глашатая была выбрана «Ложь или правда» — весьма занятная игра. Ввиду того, что ставка была всего одна, решено было играть на простое выбывание, но не проигравшего, как это водится, а победителя. В остальном всё просто: игрок делает бросок и, не показывая выпавшие грани, объявляет комбинацию. Правдиво будет его заявление или нет, неважно, потому что второй по очереди игрок должен либо согласиться, либо опротестовать. Если соглашается, наступает его черёд бросать. Если же сомневается... Стаканчик поднимается. Допустим, первый игрок не лгал, тогда второй пропускает ход, передавая его третьему. Если же лгал и был уличён во лжи — выходит из игры до следующего круга.

Я благополучно вышел ещё на первом броске, предоставив троице возможность разобраться между собой, кто удачливее. Собственно, меня интересовала только последняя партия, но принимать участие приходилось во всех. Заодно установил для себя, что Миллин, как самая привычная к деревянным костям, оказалась на высоте и с незнакомыми игральными инструментами. Хотя, в подобной игре важнее не умение бросать, а умение убедительно врать...

Как мной и ожидалось, вторым победителем вышел Слат, но не за счёт блестящей игры, а потому, что Вехан был больше других заинтересован в том, чтобы оказаться участником последней партии. То ли он догадывался о моей причастности к осведомлённости хозяина «Перевала», то ли знал это чётко и ясно, но карий взгляд чернявого здоровяка внимательно следил за моим поведением. Настолько внимательно, что я решил: притворство не поможет, а только помешает, потому позволил себе совершать броски без малейшего чувства на лице и в душе. Да и какие могут кипеть страсти, если результат известен? Единственное, что вносило в игру неприятную случайность, это моя телесная сноровка. Одно дело знать, как легли кости у соседа, и совсем другое — заставить свои кубики повернуться к свету нужными сторонами.

Вехан широким жестом предложил делать первый бросок мне. Что ж, попробуем. Начнём с малого?

Три круга по стенкам стаканчика. Наудачу. Главное, не перестараться и не поддаться соблазну остановить бег костей в наилучший момент. Шлёп!

Приподнимаю посудину. Смотрю на выпавшие грани. «Звёздная ночь» — две чёрных картинки и три белых. Комбинация из самых слабеньких, но это не имеет ровным счётом никакого значения. Соврать или сказать правду? Перевожу взгляд на Вехана. Люди, как правило, охотнее верят самым невероятным вещам, чем истине.

— «Полнолуние»!

Нарочно объявляю ещё более слабый результат, но могу не сомневаться в реакции противника. И точно, Вехан кивает:

— Согласен.

Двигаю накрытые стаканчиком кости. Чернявый в свою очередь приподнимает деревянную посудину, смотрит и хмыкает, но не даёт остальным полюбоваться на раскрашенные бока кубиков, сгребая их ладонью.

Встряхивает и тут же опускает на стол. Вот зараза, быстро понял, как со мной можно бороться: не давать слушать стук дольше необходимого для перемешивания костей. Но моя ладонь расслабленно лежит на сукне, с которым кубики поцеловались при встрече, а значит, и этот круг остаётся за мной.

— «Подзимняя трава».

Две чёрных грани, три зелёных? Очень похоже на правду. Меня смущает эхо только одной из костяшек...

— Согласен.

Получаю кубики в своё распоряжение. Так и есть, всё-таки была одна синяя. Вопрошающе смотрю на Вехана, тот расплывается в широкой улыбке. Мол, будем квиты: ты обманул, я обманул — начинаем всё сначала.

Вообще-то, каждый из нас имеет право согласиться не больше, чем три раза подряд, потом кто-то должен рискнуть. Или он, правдиво объявив выпавшую комбинацию, а я — опротестовав её, или наоборот. Разницы никакой, но тот, кто скажет: «Лжёшь!», должен будет доказать свою правоту, только и всего.

Пускаю кости в пляс по стаканчику, выстукивая затейливый ритм. Шлёп! Две красных грани, две синих, одна белая. А у меня нет возможности лгать.

— «Младшая фиалка».

Похоже, Вехан думает о том же, о чём и я, поспешно отвечая:

— Согласен!

Накрывает кости ладонью, сжимает пальцы, собирая кубики в горсть. Смотрит на меня.

— Зачем вы впутались во всё это?

— Мне не оставили выбора.

— Кто?

Судя по живости голоса, он ожидает услышать имена. Зря.

— Обстоятельства.

Вехан недоверчиво щурится:

— Не имеющие ни тела, ни духа, ни названия?

— Почему же... Каждое обстоятельство воплощается в этом мире посредством действий человека. Но поскольку люди чаще всего и не подозревают себя орудиями судьбы, нет смысла запоминать имена: я ведь не собираюсь никого обвинять.

На мою мягкую попытку уйти от ответа следует холодное возражение:

— Вы, возможно, всепрощающи, но в этой игре участвуете не вы один.

— Вам нужен осязаемый враг?

— Не откажусь от встречи с таковым. И уж точно, не побегу прочь!

— Тогда смело можете посмотреть в зеркало.

Чернявый оценил шутку, но веселиться не стал.

— Уверены, что я наношу вред себе сам?

— Разве нет? Вы же могли не задумываться над чужими словами, могли не делать из них опасных выводов. Но рискнули и... Собираетесь выиграть или проиграть?

— Победа зависит не только от моего желания.

— От чего-то ещё?

— От действий противника.

Смотрим глаза в глаза. Долго и настойчиво. Не угрожая друг другу, не пугая, не предостерегая. Пытаясь понять. И это мне в Вехане нравится. Пожалуй, я не ошибся, советуя его в качестве покровителя. Чернявый мужчина далеко пойдёт, а впрочем... Возможно, он уже там. Вдалеке. Роскошном и успешном. По крайней мере, он не нуждается в красоте Шиан так, как нуждаюсь я в её свободе и доброй воле. Мне нужна победа. Не для себя, поэтому... Я обязан победить.

Должно быть, Вехан прочитал в моём взгляде тоскливую обречённость. Прочитал, прикрыл веки, словно разглядывал стол у себя под носом. Снова поднял взгляд. Поворошил кости в поднятой ладони, потом звучно хлопнул их на стол.

— «Золотой рассвет»[7]!

У меня не было ни времени, ни возможности действовать, как прежде. Не было деревянного стука кубиков по стаканчику, лишь глухое потирание боками. Но петь песню можно даже шёпотом, к тому же... Все кости коснулись стола. Две плотно прижатые друг к другу, три — на удалении в несколько волосков. Те, что соприкасались, совершенно точно, смотрели друг на друга одинаковыми гранями, на которых... Были вырезаны зигзаги красной руны Dieh. И всё говорит за их «прямое» положение, значит, и впрямь, две жёлтых грани смотрят вверх. Остаётся выяснить, есть ли среди трёх других выпавших хоть одна не красная. Можно, разумеется, согласиться, но тогда мне придётся объявлять либо «Солнцестояние», либо «Зелёное золото», а пять кубиков, предоставленных для игры неспособны на столь хорошие комбинации: проверено. Мной. Лично.

Итак, если Вехан не лжёт, оставшиеся кости должны лежать синей гранью вниз. Синь... Это Rieh. Жизнь. То, чего я однажды едва не лишился. Моя старая и не слишком добрая приятельница. Какой у неё голос? Пронзительный, упрямый, бесцеремонный. Но хор упавших костей... Ровно ли он звучал?

Левая ладонь, прижатая к сукну, почти онемела. Каждый удар кубиков о поверхность стола отдавался в моих пальцах эхом. Недоступным обычному слуху, но услужливо уносимым кровью туда, где дремлет змеиное тело печати — стража моей души, не позволяющего отлучаться дальше и дольше положенного. Каждый удар... Все вместе, но строго отделённые ощущениями. И кажется, один из них звучал иначе, чем остальные. Рискну?

— Лжёте.

По правилам Вехану следовало открыть выброшенную комбинацию и... Проиграть, потому что по карим глазам уже было видно: я прав. Но чернявый не собирался сдаваться быстро. А может, и вообще не собирался сдаваться, потому что... Смёл кости со стола, и они широким веером разлетелись по полу.

— Как сие понимать? — Бесстрастно спросила Миллин. — Игра окончена?

— Ещё нет, пышечка... Но теперь я знаю, кто тот умелец, способный угадывать результат броска.

Взгляды обратились на меня. Со стороны блондинки — расчётливый, со стороны рыжика — брезгливо-снисходительный. Глаза Вехана горели мрачным азартом.

— А чтобы доказать вам... Пусть он скажет, как легли кости!

— Я должен ответить?

— Если хочешь выиграть свою ставку.

— А если... не угадаю?

— Потеряешь. И не только её.

Понятно. В случае отказа потешить почтеннейшую публику меня прирежут. Правда, становится всё более похожим, что и в случае покорнейшего исполнения всех повелений сохранить жизнь мне не удастся, но... По крайней мере, Шиан никто не тронет. И вообще, раньше надо было жалеть: не ввязываться в игру. А ещё разумнее было не тащить за собой в игровой дом принцессу и не показывать перед ней любимые фокусы.

Как кубики скакали по полу? Звонко, глухо, почёсываясь рёбрами о паркетины, ворча на неуважительно относящегося к орудиям собственной удачи игрока. Что ж, Вехан, ты упростил мне задачу, разрешив костям побегать.

— «Ночное море».

Чернявый встал и, сопровождаемый Слатом, у которого, видимо, была репутация самого честного из троих человека, прошёл по залу, разглядывая отдыхающие на паркете кубики. Вернулся к столу, медленно и молча опустился в кресло, а рыжий, отвечая на вопрос в глазах блондинки, утвердительно кивнул.

Миллин опустила подбородок, почти прижав к груди, потом резко выпрямила шею, встала и, положив ладони друг на друга на уровне талии, произнесла, торжественно и внушительно:

— Я, избранная Первым голосом, объявляю присутствующему меж нами чужаку волю Круга. Ничто не должно быть предопределено. Ничто не должно быть известно до своего свершения. Ничто не должно мешать исполнению воли случая. Так было, так есть и так будет. Преступивший закон платит жизнью. Миллин ад-до Эрейя, старшина стригалей, сказала.

— Слат ад-до Рин, старшина забойщиков, согласился.

— Вехан ад-до Могон, старшина погонщиков, подтвердил.

Они вставали один за другим, серьёзные и трогательно верящие в собственное право решать. Они выглядели настолько убедительно, что не было повода сомневаться: я — покойник. И очень скорый.

Но исполнению воли случая (особенно, рассчитанной и выверенной, пусть ожидаемой в иное время и в иных декорациях), и в самом деле, ничто не способно помешать: дверь зала распахнулась, по начищенному паркету прозвенели подковки сапог патруля покойной управы, а знакомый голос обрадованно и облегчённо воскликнул:

— Вот он, этот человек!

***

Никогда не думал, что буду сердечно рад явлению по мою душу служек покойной управы, а вот поди ж ты... Что с людьми творят время и обстоятельства!

Совесть облегчало лишь одно: пришли за мной не по доносу, а после сурового дознания, применённого к осчастливленному мной днём парню. Видимо, лёгкость достижения победы ударила в белобрысую голову, и все мои предостережения и советы благополучно забылись, если наблюдатели из Плеча надзора заинтересовались многократными выигрышами ранее не блиставшей оными в игровых заведениях персоны. Полагаю, допрос занял не более четверти часа, и возможно, именно это обстоятельство продлило мою жизнь: как и в любой управе, в покойной каждая бумага, собирая разрешительные печати, путешествует из кабинета в кабинет строго предписанным маршрутом (и способна иной раз вовсе заблудиться и сгинуть), на что, сами понимаете, потребно время. А будь парень поупёртее и провозись с ним дознаватели подольше, до полуночи указание об аресте не было бы вручено патрулю и... Нет, о плохом думать сейчас не буду. Сейчас я бодр и весел. Насколько вообще можно быть весёлым, шагая в окружении стражников и чувствуя, как связанные за спиной руки без варежек постепенно застывают на морозе.

Но надо же оказаться таким везучим... Обыграл одного из старшин Пастушьих подворий, выслушал смертный приговор, а потом улизнул с самой плахи! И чужая алчность способна делать добро, как ни странно. Правда, на идущем рядом со мной парне лица нет: ни жив, ни мёртв от страха. Любопытно, он больше опасается наказания со стороны властей или моей мести?

Вполголоса сообщаю:

— Надеюсь, ты понимаешь, что можешь теперь навсегда забыть о пропуске?

Он вздрагивает, сбивается с шага, и так не слишком спешного, потому что по ещё пути в игровой дом патруль навещал питейное заведение и теперь солдаты с удовольствием поглощали горячительное, оправдывая себя в глазах взирающих с небес богов и ожидающего рапорта начальства тем, что согревают тела, вынужденные находиться в жестоких объятьях зимы.

— Эй, ты! Без разговоров! — Дёргает за верёвку приставленный ко мне стражник. Петли на запястьях врезаются в кожу, потом снова ослабевают и хоть ненадолго заставляют кровь шевелиться.

— Да брось, пусть треплют языками, — разрешает второй, поводырь незадачливого игрока. — У них другого развлечения, может, и вовсе не предвидится.

— Не положено, — огрызается первый, но получая в ответ укоризненное хмыканье, перестаёт обращать внимание на арестованных, и я уже совершенно ни о чём не беспокоясь, обращаюсь к парню:

— В каком по счёту доме тебя взяли?

Он несколько шагов угрюмо сопит, но всё же сознаётся:

— В четвёртом.

Я разочарованно присвистываю.

— Не удержался? Я же говорил: две-три партии, потом иди дальше... Вся работу псу под хвост.

— Извини.

— Вообще-то, за такую подставу одним извинением не отделываются. Но ты хоть денег-то выиграл?

— А толку? Они всё забрали.

— Ты ещё пожалуйся на судьбу и оплачь будущее своей несчастной сестрёнки!

Он повернул голову и посмотрел на меня, зло щурясь:

— Думаешь, я нарочно рассказывал? Чтобы тебя разжалобить?

— Нарочно, не нарочно... Мне всё равно. Особенно сейчас.

— Оно и видно.

Парень снова утыкается взглядом под ноги, словно ищет спасение в камнях мостовой.

Да, сестрёнка, скорее всего, существует. Возможно, не столь уж сильно бедствует, но известие о заключении братца под стражу с обвинением в мошенничестве с костями и возможной каторгой девицу не порадует. Кстати, ей ещё придётся заплатить немалую подать — в возмещение душевного ущерба, нанесённого мошенником честным игрокам. Хорошо, если выигранные монеты покойная управа вернёт облапошенным, а если решит оставить себе, скажем, в качестве подарка к Зимнику... Да, сестрёнке не позавидуешь: тут уж даже если не собиралась продавать дом, а придётся.

Но парня я отблагодарю. Пока только в мыслях, а потом... Может, и чем-то осязаемым. Не пожалею времени и сил, паду на колени перед Сэйдисс и испрошу у неё милости для человека, спасшего мою никчёмную жизнь, не подозревая о совершении сего благого во всех смыслах дела. Если бы не жадность и азарт, лежал бы я сейчас в тихом переулке, глотая собственную кровь перерезанным горлом, и нашли бы меня в лучшем случае наутро, а то и позже, застывшего скрюченной ледяной куклой. Вот радости бы было матушке... Бр-р-р-р!

А пока нахожусь в лапах покойной управы, можно дышать спокойно: вряд ли «пастухи» настолько самоуверенны, чтобы лезть в огонь голыми руками. Следить, конечно, будут, во все глаза, но с места не сдвинутся. Пока. Но что прикажете делать дальше? Уговорит ли Шиан свою сестру исполнить обязательства по договору? А если Риш не согласится, решится ли отдать свою порцию противоядия незнакомому человеку, почти врагу? Нет, скорее всего, забудет со страху: тёмно-синие глаза как наполнились ужасом после заявления Вехана, так больше не пускали во взгляд никаких чувств. И мне даже не в чем её винить... Так что, попрощаться с надеждой вернуть принцессе её наставника? Выходит, да. Но в сложившихся обстоятельствах и я выпадаю из круга доверенных лиц её высочества. Девочка остаётся совершенно одна. И если вспомнить, какие струи текут в её крови... Мне нужно что-то сделать. Нужно успеть. Нужно отговориться от дознавателей, вернуться домой живым и хотя бы несколькими словами объяснить Мииссар, почему не могу больше служить ей. Успеть до того момента, как «пастухи» надумают привести вынесенный приговор в исполнение. Положим, в границах Келлоса, да ещё под защитой Хиса мне ничто не угрожает, но где мэнор и где я? До тюрьмы уж точно доберусь, а там... Посмотрим.

Белобрысый парень, идущий справа от меня, снова вздрогнул, замедляя шаг. Эк его разобрало! Так мы будем плестись по городу целую вечность.

— Что, до сих пор дрожишь?

Он не ответил, потому что мешком осел на мостовую, но не один, а вместе со своим поводырём. Чуть позже — примерно на полвдоха — рухнул идущий впереди нас старший офицер патруля, потом пришёл черёд солдата, присматривающего за мной: я почувствовал... Да, именно почувствовал, а не увидел, как мимо пролетело что-то тонкое и стремительное, клюнуло находящегося за моей спиной человека и прянуло обратно, тая в киселе ночи, разбавленной светом редких фонарей.

Ну разумеется! Вопреки робкой надежде, стражник не разжал пальцы, а ещё крепче стиснул их на верёвке, другим концом которой были связаны мои запястья, и потянул меня за собой, на мостовую. Хорошо хоть, падать пришлось на мягкое... Относительно мягкое, если учесть, что патрулю положено носить под плащами жилеты, укреплённые нашитыми стальными пластинками. Ладно, не холодно, и за то спасибо богам. Но постойте... Чему я радуюсь? Тому, что всё ещё жив? А если об этом в самую пору начинать скорбеть?

Неужели, за мной таки отправили убийц? Ай да «пастухи»! Отчаянные ребята... Не стали терпеть до Зимника, дарующего прощение за проступки перед ликом небес по той простой причине, что тёмная ювека — законные дни отдохновения для небожителей. Но зачем тогда медлят? А, наверное, хотят лишить меня жизни особенно мучительным образом, выставив потом изуродованное тело на всеобщее обозрение в назидательных целях... Что ж, сопротивляться всё равно не могу: мало того, что руки связаны, а хватка мёртвого стражника не желает слабеть, так ещё и мостовая предательски скользкая. Тут уж не знаешь, лучше гонять метельщиков, заставляя убирать снег, или предпочесть свежую порошу заиндевевшим камням. И помощи ждать неоткуда. Разве что, можно быть уверенным: Сэйдисс узнает о моих последних минутах всё в точности и отомстит обидчикам. Впрочем, мне сие будет уже малоинтересно и вовсе не нужно. Только если призраком вернусь в этот мир. Убедиться в своих предположениях. Но, Хаос Вечный и Нетленный! Почему даже смерти нужно дожидаться так долго?!

Он не прятался в тенях нарочно, вообще ни от кого не скрывался. Наверное, просто стоял, прислонившись к стене, пока патруль с арестованными не добрался до ближайшего светового пятна, атаковал и теперь направился в мою сторону. Проверить, все ли удары достигли цели? Похвальное прилежание. Впрочем, наёмные убийцы и не бывают рассеянными растяпами.

Высокая, довольно пропорциональная фигура с крепким костяком, но излишне сухая, чего не скрывает лёгкая, совсем не подходящая погоде одежда. Ещё один гаккар? Нет, двигается совсем иначе: коротко, с готовностью на любом из шагов или замереть, словно вкопанный, или совершить далёкий прыжок. Руки чуть согнуты в локтях и запястьях, и это позволяет заметить... Разрезы? И на коленках — тоже? Или части одежды, закрывающие предплечья и голени, вообще существуют сами по себе? Похоже на то. А между краями ткани виднеется голая кожа и...

Вечный и Нетленный! Что же это такое?!

Суставы убийцы, казалось, жили своей жизнью: когда он приблизился на расстояние в несколько шагов, стало видно, что под кожей то набухают, то опадают бугорки, и довольно объёмистые. Словно гигантские бородавки, вскакивающие то тут, то там, а может быть, и вовсе свободно странствующие под кожей. Даже целые жгуты... Я почувствовал подступающую к горлу тошноту и попробовал сглотнуть. Мерзкое ощущение не исчезло, но, слава богам, перестало усиливаться. А если бы и вырвало? Что я теряю? Всё равно, через считанные мгновения умру, а после смерти никому не будет дела до моей предсмертной опрятности...

Он наклонился, потянувшись рукой к верёвке, удерживающей меня на трупе, и, заметив неудавшуюся попытку отпрянуть, глухо сказал:

— Я хочу помочь вам.

Помочь? Проститься с жизнью, видимо?

— Если хочешь помочь, не трать зря время: убивай и уходи.

Он замер, так и не коснувшись моих пут.

— Убивать? Я освобожу вас и помогу скрыться из города.

Вот когда в самый раз было бы потереть лоб ладонью!

— Постой... Ты пришёл, чтобы освободить меня? Но почему?

— Мне приказано.

— Кем?

Он не ответил. А разве могло быть иначе?

— Ладно, понимаю: имя заказчика ты назвать не можешь. Но...

— Вам нельзя мешкать, — он снова потянулся к верёвке. — Вы не повредили ноги?

— Нет, всё хорошо. Вот только... Да не торопись ты!

Лицо моего спасителя было закрыто маской, иначе, уверен, я бы прочитал на нём самое настоящее недоумение.

— Вас что-то тревожит?

Ага. И ещё как. Если патруль не вернётся в управу, заговорённые бляхи, как только тела начнут остывать, заверещат истошными голосами и отправят весть в арсенал. По сигналу тревоги отправят новый патруль, а может, и несколько, обнаружат гору трупов, проведут дознание, выяснят, что среди убиенных (если это простое нападение на стражников) должен находиться ещё один человечек. Которого нет. Быстренько разузнают, кто я и что я, заявятся в мэнор, точнее, попытаются заявиться, вспомнят, кому он принадлежит, составят жалобу на Заклинательницу, распустившую своих слуг и... Пошло поехало. Если до меня не доберутся «пастухи», то уж Сэйдисс найдёт где угодно, а её гнев будет пострашнее смерти. Нет, мне нельзя убегать. Мне нужно оставаться. Но просто сидеть здесь и ждать вместе с четырьмя мертвецами я тоже не могу: как объясню, что остался жив? В чудо никто не поверит, а больше рассказывать нечего.

— Знаешь, что... Лучше убей меня.

— Убить?

Он выдохнул это слово, как выдыхают кашель — болезненно и хрипло.

— Да, именно. Убить, но... не совсем, а так, чтобы с первого взгляда казался мёртвым, а на деле... Понимаешь?

— Вы хотите, чтобы стража нашла здесь и ваше тело?

— Угу. Почти бездыханное. Если ты настоящий умелец, то наверняка сможешь проделать такой трюк. Договорились?

— Вы... В самом деле этого хотите?

— Ни о чём в жизни так сильно не мечтал!

— Уверены?

— Если тебе работа не по плечу, так и быть, попробую выкрутиться сам. Но лучше было бы...

— Подчиняюсь приказу. Но вам... следует встать. Чтобы всё выглядело правильно, — последние слова прозвучали с намёком на издёвку или горькую шутку.

Убийца высвободил верёвку из окоченевших пальцев мертвеца, дёрнул, поднимая меня вверх, отошёл на десяток шагов. А потом...

Вытянул правую руку в моём направлении, опустил ладонь, обнажая запястный сустав. Бугорки под кожей пришли в движение, слились в один, набухая уродливым наростом, и прорвали кожу. В мою сторону устремилось что-то, больше всего похожее на иглу, но чрезмерно крупную для шитья — этакий тонкий кинжал без рукояти, за которым тянулся шнур, сплетённый из толстых светлых нитей. Игла вонзилась мне между рёбрами, совсем рядом с сердцем, заставив то испуганно остановиться, но боль пришла позже. Когда орудие убийства по той же самой траектории вернулось к своему владельцу и исчезло, снова став частью плоти. А следующий же вдох наполнил грудную клетку ледяным огнём. Только я не дождался, пока языки пламени вспорхнут вверх: печать сжалилась и накрыла клетку сознания чёрным платком...

Нить девятая.

Не всё нам слушать

И слушаться слов судьбы:

Меняем роли.


— Узнаешь?

Пальцы с тёмными каёмками плохо чищеных ногтей катнули по столу игральные кости. Ласково катнули, нежно: так повеса в предвкушении удовольствия распускает шнурки на корсаже неприступной последние мгновения красотки или скряга пересчитывает золотые монеты.

Как можно не узнать собственное детище? Конечно, явленное на свет не только моими стараниями, а напополам с деревянщиком, но зачатие, можно сказать, целиком лежит на моей совести. Хотя, не буду лукавить: не запоминал, на что похожи кубики, на гранях которых я царапал руны. По звуку отличу из сотни, а на вид...

— Узнаёшь? — Повторил первый из допросчиков и единственный, удостоивший меня разговором.

Они заявились почти сразу же после того, как ко мне вернулось сознание, и складывалось впечатление: ждали неподалёку, а не получали весть от кого-то из служек. Одеяло было немилосердно сорвано и брошено на пол, а я поднят с постели и водружён на шаткий стул. Второго предмета мебели для сидения в комнате не наблюдалось, но и не особенно требовалось: человек из Плеча надзора, справедливо рассудив, что, глядя сверху вниз, произведёт более грозное впечатление, встал рядом со столиком, на который и выложил одну за другой пять игральных костей. Выкладка совершалась медленно, со значением, и каждый кубик прежде ладонью припечатывался к деревянной поверхности на долгий вдох, и только потом выставлялся на обозрение. Но, честно говоря, мне было куда интереснее рассматривать неожиданных пришлецов, одетых без малейшего намёка на принадлежность к покойной управе. Этакая смесь одежды добропорядочных жителей Нэйвоса и лихих людей с улиц северной столицы: толстое шерстяное полотно соседствовало с кожей, усыпанной мелкими стальными заклёпками, что должно с одной стороны не вызывать излишних волнений, а с другой — внушать неосознанное уважение. Наверное. Может быть...

Длинные сальные пряди волос, чей природный цвет не поддавался определению, качнулись перед моим лицом, когда допросчик нагнулся и спросил, подпуская в голос ещё больше проникновенной доброты, чем прежде:

— Выбирай: или ты глухой, или немой от рождения, но прикидываться тугодумом, право, поздновато.

Я поднял взгляд на продолговатое лицо, отмеченное сетью тонких белых шрамиков на скуле. Обветренные губы продолжали умильно улыбаться, а тёмные, словно подёрнутые мутью глаза повторили вопрос: «Узнаёшь?».

— Да, это мои кости.

Допросчик просиял искренним счастьем человека, узнавшего самую радостную новость в своей жизни, и поучающим тоном заметил своему напарнику:

— Вот видишь, теплом и лаской добиваешься своего ничуть не хуже, чем грубой силой!

Напарник — прислонившийся к стене около двери коротко стриженый блондин с отсутствующим выражением на лице — не ответил, только пыхнул раскуренной трубкой, выпустив в комнату новую порцию сладковатого дыма, от которого у меня запершило в горле с самого момента появления надзорных.

— Расскажи-ка нам, что знаешь об этих костях, — продолжил длинноволосый.

— А что о них можно знать? Кости и кости. Трясёшь, бросаешь, они разными боками поворачиваются... Или вы за игровым столом никогда не сидели?

Я не собирался шутить, скорее, выплёскивал дурное настроение: стянутая полосками полотна грудь ныла, а левая рука, согнутая в локте и плотно примотанная к телу, казалась основательно занемевшей. По крайней мере, пальцы чувствовались плохо. Впрочем, правая рука тоже не могла похвастаться чувствительностью, из чего следовал неприятный вывод: пальцы обморозились. Наверное, я слишком долго пролежал на улице.

— Мы сиживали за разными столами, парень, а вот тебе, боюсь, ещё нескоро придётся стучать костями... А если придётся, то своими, а не деревянными.

Пугают? Не рановато ли?

— Мне предъявлено обвинение?

— Не волнуйся, в свой срок будет, — успокоили меня. — Всё будет!

— Тогда не отложить ли нашу беседу до того самого срока?

Длинноволосый надзорный с нежным сожалением скрестил руки на груди.

— Я бы отложил, непременно отложил, но... Беда в том, что не все доживают до начала судебного разбирательства. Особенно люди со слабым здоровьем.

Намёк ясен. Но видимо, моё лицо невольно изобразило сомнение, потому что мужчина на мгновение поднял взгляд к потолку, словно испрашивал прощения у богов, неторопливо зашёл мне за спину и положил свою руку на моё плечо. Левое.

— На дворе зима, подхватить лихорадку легче лёгкого, а если ещё и раны не затянувшиеся имеются, так и вовсе... Был человек, и нет человека.

Он надавил, но отпускать пальцы сразу не стал: выдержал паузу, по окончании которой всё, что я мог сделать — это выдохнуть воздух, скомканный в груди болью.

М-да, методы всегда одни и те же. Возможно, так и должно быть: зачем менять оружие, проверенное годами, на новое, способное предать в любой момент? Не скажу, что надеялся избежать допроса. Даже рассчитывал. Но вовсе не на явление надзорных! Впрочем, раз меня терзают не дознаватели, есть шанс выиграть и эту партию игры.

Длинноволосый снова склонился надо мной:

— И кому тогда нужно обвинение? Только служкам, сдающим отчёт в архив. Я понятно объясняю?

— П-понятно.

— А раз понятно, вопрос повторять не будем, а перейдём к ответу. Итак?

Не знаю, как кто поступил бы на моём месте, но отпираться или молчать не казалось сейчас самым разумным выходом: чудом избежав встречи со смертью, я не торопился назначать ей новой свидание. Нет уж, hevary, пусть лучше прослыву грубияном и невежей, но от близкого знакомства с вами буду воздерживаться. Пока смогу.

— Это... особые кости.

Меня похвалили:

— Сообразительный парнишка! И чем же они хороши?

— Помогают выиграть.

Допросчик усмехнулся и с шутливой строгостью покачал головой:

— Ай-ай-ай! Краплёные, небось? А за крап у нас что полагается? Каторжные работы во благо империи и его наисправедливейшего величества. Можно судебного служку звать — признание записывать или обождать немного?

Я задержал ответ ровно настолько, чтобы допросчик успел придумать охвативший меня ужас:

— Никакого крапа нет.

— Что ж они у тебя, живые?

— Почему живые... Такие же, как и все прочие: деревянные.

— Раз крапа нет, — длинноволосый начал строить логическую цепочку, — и сами они по столу скакать и поворачиваться нужным боком не могут, то каким образом тот сопляк ухитрился делать подряд по три, а то и пять одинаковых бросков?

— Костям не обязательно самим быть живыми. Их бросает человеческая рука, а уж эта вещь самая, что ни на есть, живая.

Человек из Плеча надзора умел соображать быстро и чётко: недаром, наверное, много дней провёл, наблюдая за соблюдением порядка в игровых домах:

— Значит, всё дело в руке?

— В ней.

Он задумчиво накрыл кубики ладонью, словно наседка, согревающая птенцов.

— Показывай!

— Прошу простить, heve, но сейчас не смогу исполнить ваш приказ, как бы вы ни настаивали... Больно мне будет или нет, неважно: у меня обморожены пальцы, к тому же мешать кости в стаканчике одной рукой трудновато.

Длинноволосый сузил глаза, бросая взгляд на напарника. Блондин кивнул, словно соглашаясь с обозначенными мной препятствиями на пути достижения истины.

Нет ничего хуже, чем остановиться в полушаге от исполнения мечты. Человек, у которого прямо перед носом захлопывают дверь, становится раздражительным и теряет большую часть своей рассудительности. Так и надзорный: положим, до дальнейшего рукоприкладства опускаться не станет, но чем аглис не шутит? Вполне может со злости осложнить мою жизнь больше, чем это уже проделано другими «доброжелателями». Поэтому, не дожидаясь окончательного погружения допросчика в пучину печали, приступаю к главному:

— Если позволите... Я расскажу, как надо бросать.

Длинноволосый ухватил наживку, но не торопился расставаться с подозрительностью:

— Откуда вдруг взялось желание помочь следствию? Раскаяние нахлынуло?

Вообще-то, следствие — не то дело, которым занимаются в Плече надзора: дознание ведут дознаватели. К примеру, мой жилец Кайрен. Ну да, неважно.

Я улыбнулся, стараясь выглядеть одновременно заискивающе и заговорщицки:

— Так ведь как в народе говорят? Я тебе помогу, ты мне подсобишь, вот и сладились. Тот парень, что запалился, уже ничего и никому рассказать не сможет, а вам в голове много дел держать тоже не след: можно кое-что и выкинуть из памяти...

— И действительно, — согласился надзорный. — Под Зимник столько всего наваливается! Иногда даже своё имя вспомнить не можешь... Подумаем, покумекаем. А ты давай... Не тяни!

— Если просто встряхнуть кости в стаканчике и выбросить, выпадет «Фиалковый луг». А если...

— Тяжеловато верить на слово, — длинноволосый потянулся к кружке с водой, оставленной на столе для нужд больного, то бишь моих. — Будем сразу поверять практикой!

Я уныло проводил взглядом веер водяных капель, оросивших пол. А пить хочется, сил нет. Ладно, потерплю.

— Просто встряхнуть, говоришь?

Он со смешком кинул кости в кружку, накрыл посудину ладонью, перевернул, шевельнул вверх-вниз, потом внимательно посмотрел на меня, ожидая увидеть смущение или растерянность, а то и откровенную опаску. Дурак... Когда я знаю, о чём говорю, бояться нужно не мне, а всем остальным.

Хлоп! Кружка опустилась на стол.

— Открываем?

Я вовремя вспомнил, что шевеление плечами вызовет лишнюю боль, и ограничился еле заметным кивком. Длинноволосый убрал посудину.

— Аглис меня задери!

Разумеется, кости лежали так, как им и положено. Положено их создателем, разумеется. Мной, то бишь. Причём, по странной случайности своим расположением и в самом деле напоминали фиалку.

Муть из обращённых на меня тёмных глаз мигом испарилась, но лучше бы этого не делала: взгляд надзорного стал глубже, зато приобрёл мерзкую вязкость.

— Но ведь это не всё?

— Что значит, «не всё»?

— Ты сказал «просто встряхнуть»... А если встряхнуть не просто?

Не позволяю улыбке забраться на губы. Изо всех сил держу внутри. Ай да наживка получилась! Карп уже заглотил крючок по самые жабры, а просит ещё и ещё... Что ж, дело сделано. Чёрное или светлое? Решать судьбе.

Осторожно замечаю:

— Можно выбросить и кое-что получше «луга».

— Насколько лучше?

— Настолько, что бросок сразу завершит партию.

Надзорный произвёл в уме нехитрые расчёты:

— «Солнцестояние»[8]?

— Именно.

— И как его выбросить?

— Придётся немного потрудиться. Во-первых, когда сложите кости в стаканчик, все они должны смотреть на вас чёрными либо белыми боками. Затем нужно, чтобы они сделали семь с половиной кругов по стенкам стаканчика, потом дружно ударились о дно и сразу же легли на стол.

— Семь с половиной кругов? — В голосе длинноволосого послышалось сомнение. — Именно столько?

— Не больше и не меньше. Если хотите получить желаемое, конечно.

— Семь с половиной, — Он задумчиво ссыпал кости в кружку. — Семь с половиной...

Для умелого игрока поставленные условия отнюдь не были невыполнимыми. При удачном стечении всех обстоятельств. Посчитать обороты и остановиться несложно, только... Есть одно «но». Каковы должны быть эти самые круги? Стаканчики для игры хоть и похожи друг на друга, как братья, но близнецами никогда не были и быть не могут, хоть и выходят из рук малого количества мастеров: какой-то получился ровнее, какой-то оказался кособоким, когда дерево подсохло... Да и в размерах может быть незначительное, но отличие.

Человек из Плеча надзора разбирался в правилах игр и игровых инструментах не хуже меня, потому задал разумный вопрос:

— В любом стаканчике?

Можно было беспечно заявить: «Ну конечно!» и... Получить по шее, в самом лучшем случае. Если какое-то действо не управляется магией, а следовательно, не способно совершаться каждый раз с неизменным результатом, оно существенно зависит от реалий окружающего мира — сию нехитрую истину знает любой выпускник Академии, а надзорные обязательно проходили обучение основам магии. Чтобы уметь различать её применение.

— Не совсем.

Веки длинноволосого дрогнули, расслабляясь: я прошёл проверку. Теперь можно спокойно делать следующий ход. Или, сообразно обстоятельствам разговора, бросок:

— Вам нужно будет попробовать. Приноровиться. Возможно, потребуется увеличить число кругов.

— Или уменьшить?

Последняя попытка подловить меня на вранье? Не выйдет.

— Увеличить.

— Уверен?

Не отвечаю, принимая вид оскорблённого достоинства. Почему-то именно такое поведение окончательно убедило надзорных в моей искренности. Или хотя бы в том, что о главном я рассказал без утайки, а если имеются другие секреты, то они слишком мелки, чтобы принимать их во внимание... Действительно, мелки. Крохотны, как песчинки. Как одна-единственная песчинка. Но именно она, попав в сапог, способна превратить ходьбу в пытку, не правда ли?

— Кто разрешил вам войти сюда?

Оборачиваемся, все трое. Надзорным это сделать существенно легче, нежели мне, учитывая рану и то, что сижу спиной к двери. Можно было не оборачиваться, но есть такое чувство — любопытство... Именно ради удовлетворения оного я поёрзал пятой точкой по сиденью стула, разворачиваясь в сторону двери. И не пожалел, потому что картинка моему взгляду открылась презабавнейшая.

В дверном проёме стоял молодой человек, о возрасте которого можно было сказать лишь одно: прошедший совершеннолетие. Но указанный вывод возникал в сознании исключительно благодаря бляхе со знаком Плеча опеки, свисающей с цепочки на поясе пришлеца. Во всём остальном незнакомец выглядел сущим ребёнком: невысокий, по-птичьи хрупкий, с роскошной гривой густых и торчащих в стороны иссиня-чёрных волос, которые в сочетании с длинным горбатым носом и тёмными, чуть навыкате, глазами позволяли с лёгким сердцем дать парню прозвище Галчонок, а тёмно-серая одежда — полуформенная, полудомашняя, только усиливала сходство с птицей. Но взгляд вечно деловитой галки обычно внимателен и испытующ, а взгляд вошедшего в комнату человека светился неподдельным раздражением. Почти горел. Гневом, который, тем не менее, вызвал у надзорных не настороженность, а усмешку.

— Находящихся в этом крыле лазарета запрещено допрашивать!

— Ну разумеется, heve лекарь, разумеется, — осклабился мой допросчик. — Разумеется, нам известны правила... Да разве мы кого-то допрашивали? Так, по-дружески зашли. Словом перемолвиться.

Галчонок до белизны стиснул пальцы, обнимающие широкобокую чашку, накрытую полотняной тряпицей: будь она почище, сошла бы за салфетку, а так больше походила на кухонное, причём неоднократно пользованное полотенце.

— Посещения дозволяет только лекарь, в чьём ведении находится пострадавший. Или сие правило вам неизвестно? К тому же, он свидетель, а не обвиняемый, уж это вы не можете не знать!

Блондин устало сощурился, перекатывая трубку из одного уголку рта в другой, а длинноволосый заметил:

— От свидетельства до обвинения меньше шага. И когда он будет совершён...

— Вот тогда и буду разговаривать. Но не с надзорными, а с дознавателями.

Я не видел лица моего допросчика, но судорожное движение пальцев правой руки сказало о многом. К примеру, о желании сдавить горло юного выскочки. И всё же, Галчонок был прав: Плечо надзора только предъявляет обнаруженные факты нарушения закона, доказательствами и прочей подготовкой к судебному разбирательству занимается Плечо дознания.

— Шелудивый кот[9]...

Длинноволосый прошипел это едва слышно, но поскольку стоял совсем близко к юноше, тот оскорблённо дёрнул губами и решил не оставаться в долгу:

— Щипаная курица.

Я проглотил смешинку, радуясь, что моё, кривящееся в мало успешных попытках остаться бесстрастным лицо никого не заботит.

Дальнейшая беседа между враждующими Плечами не имела смысла, и Галчонок подвёл её итог холодно-повелительным:

— Выйдите.

— Как прикажет heve опекун.

Насмешливо кланяясь, длинноволосый надзорный покинул комнату. Его напарник, так и не проронив ни слова, отправился следом, а целитель (о чём недвусмысленно заявляли дубовые листья, окружающие кошку на бляхе), посмотрел на меня и зло повторил:

— Словом перемолвиться? Хороши же слова, после которых приходится менять повязки!

Я проследил направление взгляда круглых глаз: на груди через слои полотна проступало пятно. Алое. Строить предположения о его происхождении было делом напрасным (и так ясно, что к чему), потому юноша плюхнул принесённую чашку на стол и принялся споро разматывать полосы ткани, коконом укутывающие мою грудь.

В самом деле, рана не выдержала грубого обращения и открылась. Хотя не так уж оказалась страшна: в сечении пронзившая меня «игла» была не крупнее ногтя большого пальца. Края прорванной кожи выглядели на удивление ровно, а крови выступило всего с десятую часть тилы, но лекарь полуразочарованно, полусокрушенно выдохнул:

— Гьенн[10] бы их побрал! Вся работа насмарку: теперь хоть заново начинай.

Он закатал рукава рубашки и, хрустя суставами, размял пальцы.

— А что вы, собственно, собираетесь...

Кругляшки тёмных глаз сверкнули недовольством, характерным для человека, которому пытаются ставить палки в колёса при исполнении жизненно необходимого дела:

— Хочешь, чтобы тебя иглой штопали?

Я вспомнил свою ночную встречу со странным убийцей, покатал вставший в горле комок и честно признался:

— Нет.

— Так сиди и не трепыхайся!

Лекарь сложил вместе пальцы двух рук: большой к большому, указательный к указательному, и получившимся кольцом накрыл рану.

Первый раз мне довелось вблизи наблюдать обычные магические упражнения, причём на себе же: действия Заклинателей, изначально имеющие ту же самую природу, во внешнем проявлении отличаются от искусства других одарённых, как день и ночь. Сэйдисс попросту уговорила бы хаос разорванных тканей вернуться в прежнюю, условно упорядоченную форму, а маг...

Видеть и чувствовать Поток я не могу, поэтому ощущал только, как медленно, но неуклонно пальцы Галчонка теплеют, словно изнутри наливаясь огнём. Но до ожога дело не дошло: юноша разорвал кольцо раньше, отпуская на волю пойманную струю Потока. Впрочем, печать, довольно благосклонно принимающая вливание Силы извне, не намерена была отпускать живой источник без боя.

— Йох! — Выдохнул целитель, растирая руки, остывшие стремительнее, чем он мог себе представить: это знак Заклинательницы, решив урвать кусок полакомее, похитил толику сил у самого мага. — Что за гьенн шалит?

— Простите, у меня не было времени предупредить.

Круглые глаза настороженно блеснули:

— О чём?

— Дело в том, что я в силу некоторых обстоятельств наделён печатью Заклинателя. Надеюсь, больших пояснений не нужно?

Галчонок было азартно шевельнул бровями, но тут же опомнился: хоть и заманчиво порасспрашивать об одной из самых загадочных вещей обитаемого мира, но негоже выставлять себя несведущим, нося бляху Плеча опеки.

— Не нужно.

Он ещё раз всмотрелся в стянутые запёкшейся кровью и остекленевшей сукровицей края раны.

— Трогать не разрешаю.

— Поверите, я бы и не стал трогать, но...

Укоризненное:

— И доводить других до греха не нужно.

А, это мне намекают, что не стоило раззадоривать надзорных. Впрочем, я вёл себя предельно... похоже на правду, дабы рождённый сознанием план претворился в жизнь без лишних затруднений. Но с точки зрения целителя, конечно же, мои действия заслуживают всяческого осуждения, а возможно, и порицания. Как бы то ни было, я почувствовал странную потребность извиниться:

— Прошу прощения.

Галчонок вскинул на меня удивлённый взгляд:

— Чего?

Хм, да он меня не слушает. Тем лучше: опять выставил бы себя дураком.

— Ничего. Не обращайте внимания.

Он пожал плечами, перебирая полоски ткани. Испачканные кровью были отправлены на пол, вместо них из поясной сумки целитель извлёк сравнительно чистые новые, а кроме того, пучок нащипанных волокон, капнул на него остро пахнущей травами настойки из крохотного флакона. Потом приложил намокшую подушечку к ране и вернул повязки на прежнее место, примотав мою левую руку к телу, как показалось, ещё плотнее.

— Старайся не ходить много: каждый шаг, он как удар, а сотрясения могут снова сдвинуть стенки сосудов. Сейчас-то я их соединил, «на живую нитку», но лучше дождаться, пока сами зарастут.

— Мне нужно всё время лежать?

— Зачем? Сидеть можно. Только когда будешь подниматься и ложиться, опирайся другой рукой и переноси весь вес на неё.

Закончив читать лекцию по восстановлению здоровья, Галчонок развернулся на каблуках и собрался уходить, но в последний момент хлопнул себя ладонью по лбу и снова подставил моему взгляду остроносое лицо:

— Да что ж такое! Вот всегда со мной так: стоит заговорить с кем-то, и всё забываю, — он сдёрнул тряпицу со стоящей на столе кружки. — Это для тебя.

Я покосился на сосуд, наполненный почти до краёв тёмной, совершенно непрозрачной и даже на вид густой жидкостью.

— А что это такое?

— Лекарство.

Можно было и не спрашивать. И всё-таки, следует осведомиться:

— Вкус не очень...?

— Очень! — Тоном, не предполагающим пререкания, сообщил целитель, и, немного смягчившись, добавил: — Гнусный.

Интересно, наступит ли день, когда лекарства научатся делать если не приятными для языка, то хотя бы не слишком противными? Наверное, нет, потому что по глубокому убеждению всех лекарей на свете исцеление может прийти только через боль. В каком-то смысле они правы, ведь болезнь — тоже боль, а сражаться с врагом принято его же оружием.

Беру посудину в руку. Подношу ко рту. Принюхиваюсь. Пахнет гнилушкой. Ладно, не самый дурной запах. Опрокидываю содержимое кружки в рот: тут надо поступать, как с крепкой выпивкой — не останавливаться, иначе полезет обратно. Уф-ф-ф.

Ничего, пить можно. Похоже на сено, допущенное к употреблению только после подгнивания под осенними дождями, да малость приправленное землёй. Главная трудность: проталкивание густой жижи подальше в горло, а вкус и прочее... Переживём отсутствие приятностей.

Галчонок смотрит, как я давлюсь целебным питьём и бормочет:

— Надо будет написать прошение ллавану Плеча...

Имеется в виду сегодняшнее неуместное посещение пострадавшего?

— Не стоит так беспокоиться о моём благополучии.

— Да при чём здесь ты?!

О, опять ошибся. Принял фантазию за реальность. В самом деле, кого волнует моё самочувствие? Да и должно ли волновать кого-то, кроме меня самого? Нет, самая правильная манера поведения в жизни: стойкое и непреходящее себялюбие. Отныне и всегда. Точка.

Но всё же любопытно:

— О чём прошение-то?

Целитель вернулся из блужданий по собственным мыслям и смерил меня взглядом учёного мужа, прикидывающего, сколько лапок оторвать у таракана, чтобы тот потерял способность двигаться.

— О том, как тот, кто не нужно, ходит туда, куда не положено.

— А, понятно!

От моей неудачной попытки вильнуть в сторону, дружелюбия у собеседника не прибавилось:

— И что тебе понятно?

Так. Кажется, наше общение подошло к порогу, за которым может оказаться либо глухая стена, либо широкий и светлый коридор — выбирай, что душе угодно, только не мешкай, иначе выберут за тебя. Какой же вариант предпочесть? Биться головой о каменную кладку враждебности? Или попробовать наладить мостки к чужому сердцу? В любом случае, лукавить не стану. Скажу то, о чём думаю.

— Ты ведь недавно здесь служишь? И вообще... Недавно служишь?

— Ну, недавно, — растерянно согласился Галчонок. — Какая разница?

— Огромная.

Я стащил с кровати покрывало и путём неловких, но настойчивых попыток водрузил его на свои плечи: повязки, конечно, дело хорошее, но греют слабо, а в комнате прямо скажем, отнюдь не летняя жара. Целитель наблюдал за моими действиями, даже не предполагая оказывать помощь, правда, поступал немилосердно скорее из-за озадаченности моими словами, а не в силу чёрствого характера.

— Так в чём разница?

— Сталкиваясь с нарушением правил впервые, непременно загораешься желанием восстановить справедливость. Но нарушителей всегда больше, чем стоящих на страже закона, поэтому прибереги свой задор для более достойного дела.

Как и предполагал, в ответ послышалось гневное:

— Более достойного? Значит, можно позволить этим курицам всё, что они ни пожелают?

— Не всё. Просто не растрачивайся по мелочам. Если им нужно было меня допросить, всё равно допросили бы. Разве нет?

— Право допрашивать имеет только дознаватель, ведущий следствие, — заученно возразил Галчонок.

— А право, в свою очередь, имеет дознавателя...

На сей раз он расслышал каждое слово, но смысл всей фразы целиком остался для юноши недосягаем:

— Чего?

— Э... Я пошутил.

— И насчёт спускать надзору всё с рук тоже?

— Ну почему же... Пиши прошение. Думаю, твой ллаван его охотно примет. А на ближайшей дружеской посиделке покажет ллавану Плеча надзора, они весело посмеются и запьют смех парой бокалов вина.

— Почём ты знаешь?

Можно подумать, своим предположением (весьма близким к истине, кстати) я открыл неведомое!

— Потом. То есть, потому. Управителям приятнее поддерживать вражду между подчинёнными, чем позволять тем действовать сообща. И полезнее, разумеется. Пока служки рычат друг на друга, для них существует только один глас. Хозяйский. А вот если замолчат да прислушаются... Хлопот не оберёшься.

— Хочешь сказать, ллаваны нарочно...

— Допускаю, что не все. Но большинство.

Круглые глаза расширились, словно от боли:

— Натравливают нас друг на друга?!

Не люблю разбивать зеркала чужих иллюзий, но раз уж начал...

— Таков обычный порядок. Поэтому я и говорю: не трать силы напрасно. Если хочешь приструнить надзорных, не беги с каждым замеченным нарушением к ллавану, а складывай их в копилку. На будущее. Для действительно серьёзных обстоятельств.

Галчонок задумчиво почесал шею, поглядывая то на меня, то на витки испачканных полос ткани на полу.

— Может, ты и прав.

Вообще-то, я совершенно прав. Но усугублять и рассказывать, что внутри каждой управы непременно поддерживаются склоки и свары, не стану. Хватит с юноши и уже сказанного.

— Ты на все их вопросы ответил?

— Думаю, да. Это важно?

Он цыкнул зубом.

— Они не собираются приходить ещё раз?

Да кто ж их знает. Впрочем, если тщательно будут следовать всем моим указаниям и проявят усердие... Придут. Даже прибегут. И попробуют заклевать.

— Возможно.

— Ага.

Целитель что-то решил для себя, подобрал с пола остатки повязок и направился к двери.

— Эй, можно задать вопрос?

Чёрные вихры недовольно качнулись.

— Ну?

— Какой сегодня день?

— Вечер уже, — поправил Галчонок. — Вечер последнего дня перед Зимником. И больным полагается ложиться спать.

Вечер? Гляжу на морозные узоры оконного стекла, скрывающие от меня мир вне лазарета. Пожалуй, день и правда клонится к своему окончанию: когда надзорные только пришли, в комнате было ощутимо светлее. Что ж, ещё один хороший повод лечь в постель и немного подумать прежде, чем отпустить сознание на прогулку по сонным долинам.

«Игла» убийцы вонзилась в мою грудь слегка заполночь, то бишь, в начале пока ещё текущих суток. Предположительно, около получаса прошло до обнаружения останков уничтоженного патруля. Потом какое-то время понадобилось, чтобы найти признаки жизни в одном из замёрзших тел и отволочь это самое тело в лазарет, где приложить необходимые усилия по возвращению в чувство единственного уцелевшего свидетеля нападения на городскую стражу. Факт приложения усилий сомнению не подлежит: покойная управа очень не любит посягательства на своих служек, жестоко карая даже за малое членовредительство. А уж за убийство... Участь моего спасителя незавидна. Правда, его сначала нужно найти, а я почему-то сомневаюсь в успехе данного дела.

Зачем он напал на патруль? Посчитал, что мне угрожает опасность? Или так думал заказчик, поручивший меня охранять? Возможно и то, и другое, но... Охранять ли? Откуда вообще взялся этот малый? Вроде бы, у меня нет могущественных друзей, способных нанять столь умелого мастера. Сэйдисс? Нет, ни в коем разе: во-первых, лишние траты, во-вторых, есть договорённость, согласно которой никто из нас прямо не вмешивается в жизнь другого. Окольными путями — пожалуйста! Но чтобы взять и нанять телохранителя... Бред. Тогда кто?

Принцесса? Маловероятно, особенно сейчас, когда её высочество в расстроенных чувствах и мыслях. Только если раньше успела позаботиться. Нет, вариант не проходит: до отъезда из Нэйвоса Сари намеревалась проводить время в обществе меня и скорпа, следовательно, лишний охранник не требовался.

Хорошо, зайдём с другой стороны. Что, если этот убийца всё же был послан Подворьями? Но почему не собирался убивать, а напротив, порывался помочь убраться в безопасное место? Чтобы без спешки сделать своё чёрное дело позже и в более удобных декорациях? Возможно, только... Даже звучит глупо. Нет, Подворья здесь ни причём.

Остаётся лишь одна правдоподобная версия, признаться, очень тревожная: есть человек, который во мне заинтересован. И это человек готов сделать всё, только бы заполучить меня в целости и сохранности для... А вот, для чего, и подумать страшно. Лучше бы речь шла просто о смерти. Кто-то желает мне отомстить? Но я не наживал врагов. Не успел нажить, потому что как Заклинатель не дожил до совершеннолетия и свободы действий, а как обычный человек... Где мне было их наживать? Родственники Салима или Дьясен? Вряд ли. И всё же...

Ладно, попробую сменить тему размышлений, а то сон окончательно расхочет ко мне являться. Например, вспомню об устроенном передо мной (и с моим участием) показе магического целительства: любопытное и своевременное подтверждение полученных в Академии знаний по взаимодействию типов людей с Потоком.

Неодарённые попросту пропускают Поток через себя, не замечая его и, в свою очередь, не замеченные им. Поэтому чистых неодарённых обнаружить по возмущениям Потока невозможно: проще увидеть глазами, услышать ушами дотронуться или попробовать на вкус. Полуодарённые столь же прозрачны для струй Силы, за небольшой оговоркой: не во время плетения заклинаний. Впрочем, материальное тело плетельщика вкупе с духовным наполнением всё равно никоим образом не задерживает струи. А вот taites как раз становятся заметны в Потоке: и в момент нанизывания, поскольку меняют свою собственную структуру, и в момент замыкания кольца заклинания, то бишь, изменения свойств отдельно взятого участка пространства.

Одарённые же — совсем другое дело. Они подобны берегу, на который накатываются волны: большая часть принесённых течением вод уходит обратно, унося частичку тверди, но какие-то капли просачиваются в песок и остаются. Поэтому обнаружить одарённых легче лёгкого, и самые опытные и умелые из магов тратят большую часть своих сил, именно пряча могущество, а не волшебствуя напропалую. Правда, как стало ясно из объяснений скорпа, впитывание Силы превратилось для магов из занятного свойства в жестокую необходимость. Впрочем, подобное происходит и в обычной жизни, если начинаешь придавать больше значения какой-то вещи в ущерб всем прочим, а одарённым показалось, что увеличение ниточек, связывающих с Потоком, приведёт лишь к росту возможностей. Разумеется, маги начали всеми правдами и неправдами добиваться исчезновения предусмотрительно возведённой природой преграды... Добились на свою голову. Разрушили рубеж зависимости, но вместо господ стали рабами Силы. Правда, уверен: ни один из одарённых не пожелает возвращаться на свободу, потому что это будет означать отказ от могущества. А всего-то и было нужно — на развилке свернуть в другую сторону... Как и поступили Заклинатели. Они не пожелали становиться жадными берегами. Они стали... струями того же Потока.

Заклинатель не берёт взаймы и не крадёт Силу у внешних источников, а рождает Поток в себе самом. Изначально это поток мыслей, но при желании можно научить вполне осязаемое и кажущееся незыблемым тело плавиться и течь согласно воле сознания. А когда струи внутреннего хаоса встречаются с хаосом внешним, начинается игра, в которой возможно всё, что пожелается. Нужно твёрдо помнить лишь одно: хаос имеет весьма капризную особенность. Разрастается, пока игра не будет остановлена твёрдой волей одного из игроков. Поэтому рукотворные ураганы во сто крат опаснее природных, а Заклинатели крайне редко пользуются своим могуществом. Что представляет собой буря, зародившаяся посреди океана и набросившаяся на побережье с жадностью стаи некормленых псов? Это Хаос играет сам с собой. Но такие игры скучны и быстро надоедают, потому любой шторм рано или поздно заканчивается. Зато когда у Хаоса появляется партнёр по игре, именно на него и возлагается священная обязанность следить за... Да, именно за Порядком! Точнее, за соблюдением равновесия. Следить, чтобы игрушки не ломались, а по окончании игры бережно собирать их и укладывать в сундук — до следующего раза. Впрочем, мне ли вспоминать об играх и игроках?

Присматривающий за мной целитель — какого он ранга? Скорее всего, Творящий, но явно не первой и не второй ступени, если уже способен ловить отдельную струю Потока и направлять её силу в соответствии с надобностью. Что он сделал? Всего лишь заставил моё тело жить немного быстрее. Слава богам, на крохотном участке, а не повсеместно: чем быстрее живёшь, тем скорее умираешь, верно? Кстати, именно корявые руки целителей во время Болотной войны загубили множество солдат, в том числе и моего отца. Насколько можно судить по скупым рассказам бывших соратников, собравшихся на похороны, он получил ранение в грудь, а кто-то из полковых магов, недолго думая, чтобы вернуть бойца в строй, ускорил жизнь его лёгких. Заставив исчерпать отпущенный природой запас сил в считанные годы. Встретить бы этого умельца, да пообрывать ему... Нет, не руки. Кое-что другое, дабы не плодились новые безголовые одарённые.

Надеюсь, Галчонок таковым не станет. Впрочем, на войне существует любопытное словечко. Приказ. И будь ты хоть трижды сочувствующим и соболезнующим, если нужно за полдня поставить на ноги сотню людей, хоть в лепёшку расшибись, а будь добр исполнить. Соответственно, чем меньше времени на лечение, тем неряшливее оно будет проведено, и винить, пожалуй, некого...

Йох-хо! Наконец-то понял, почему ранги, получаемые одарёнными, называются именно так! Творящие творят глупость, начиная увеличивать свою зависимость от Силы. Созидающие созидают заблуждение, укрепляя связи с Потоком. Владеющие же беспредельно владеют совершенным безрассудством, щедро распространяя его вокруг себя и заражая других. Вот где корень зла кроется! Нужно просто истребить всех Владеющих, а с прочими всегда можно будет договориться. Наверное. Может быть.

***

Двенадцать дюжин и десять баранов. Двенадцать дюжин и одиннадцать баранов. Двенадцать дюжин и двенадцать... Тринадцать дюжин. Тринадцать дюжин и один баран. Старый, больной, шкура с пролысинами, непременно грязно-рыжая, рога пообломаны, на одном глазу бельмо, прихрамывает сразу на все ноги. Да, именно такой. Вижу, как наяву, но засыпанию сие милое видение не способствует. Хочется застонать, вот только, особого смысла в выпускании из груди воздуха, сопровождённого напряжением голосовых связок, не имеется: положения не облегчит, а лишние усилия приложить заставит.

Хуже самого ранения только выздоровление после оного. Всё, зарекаюсь: больше никаких приёмов внутрь колющих или режущих предметов. Лучше умереть, чем лежать и тщетно набираться терпения на всё время, потребное для заживания прорезанных тканей. Пожалуй, я бы даже согласился на боль. Да, согласился бы: она успешно отвлекает от раздумий, заставляя сосредотачивать внимание на себе. И уж конечно, если бы мне требовалось тщательно выбирать позу для сна, я успел бы устать и забылся бы крепким и относительно здоровым сном. Так нет же! Печать, будь она трижды благословенна, получив задарма глоток Силы и урвав несколько лишних капель, рьяно принялась за дело, порученное ей с момента пробуждения в человеческом теле. Приступила к поправке моего здоровья, правда, своими методами, мягко говоря, бесцеремонными.

Началось всё с онемения места раны и прилегающих к нему тканей. Хорошо хоть, граница между всё ещё чувствительными и совершенно бесчувственными участками тела была расплывчатой, иначе все ощущения говорили бы о том, что в груди у меня — деревянная заплата. С одной стороны, оно и к лучшему: можно крутиться в постели, как душе угодно, не опасаясь приступов боли. С другой стороны, удовольствия не получаешь, каким бы боком ни повернулся — утверждение, доказанное попытками снова уснуть после неожиданного пробуждения посреди ночи. Закончилось дело тем, что я уныло уставился в потолок, лёжа на спине, и начал считать баранов. Начал, разумеется, с самого главного барана. С себя.

Правда, пока что результат оправдывал совершенные действия, несмотря на их глубочайшую нелепость с точки зрения здравомыслящего человека. Я жив? Жив. И состояние моего здоровья с каждым часом улучшается. Если Подворья отправили убийц вслед за уводившим меня патрулём, то должны были получить известие о нападении и предположительной гибели приговорённого. Надеюсь, так и было на самом деле: тогда у меня появляется запас времени. Но даже если забойщики задержались на месте убиения дольше, чем рассчитываю, и узнали, что я в силу тщательно спланированной случайности остаюсь среди живых, всё равно. Ранение на вид выглядело очень дурно, и любой лекарь при первом осмотре дал бы мне шансов выкарабкаться пяток из ста, не больше. Стало быть, Подворья должны чувствовать себя спокойно и уверенно. А как поступает уверенный человек? В первую очередь, не торопится. Ну, по крайней мере, я бы не торопился.

Хорошо, а что дальше? Рано или поздно рана затянется, следствие завершится, и мне придётся возвращаться домой. Домой... Аглис меня задери! Если убийцы назначат встречу на это время, лучше мне не добраться до мэнора, потому что как только шагну за ворота, под ударом окажутся все, кто живёт в Келлосе. Или я слишком плохо думаю о Подворьях? Говорят, «пастухи» строго придерживаются кодекса чести. Правда, своего, а не придворного или рыцарского, а значит... Ладно, оставим право на существование обоим вариантам. Благоприятному: охота за одним зверем. И неблагоприятному: травля всего выводка. Никогда не любил охоту, а теперь и подавно не смогу полюбить...

Если бы ещё так пить не хотелось! Длинноволосая сволочь вылила всю воду из кружки, а целитель не удосужился принести новую порцию питья, видимо, посчитав своё зелье достаточным и для лечения, и для утоления жажды. В горле совсем пересохло... Нет, пока не получу хоть несколько капель воды, покоя не обрету. Знать бы ещё, где в этом заведении можно найти воду.

Вставание с кровати заняло по меньшей мере две минуты: сначала я сел, помогая себе правой рукой, и несколько вдохов привыкал к вертикальному положению корпуса, что оказалось довольно трудным делом ввиду ограниченной чувствительности левой половины тела. Потом спустил ноги на пол (холодный и занозистый), пошарил ступнями в поисках шлёпанцев. Нашёл, заполз пальцами в валяную шерсть. Ногам стало гораздо уютнее. Выдохнул. Вдохнул. Опёрся рукой о край кровати (твёрдый, что замечательно для поддержки, но мало приятно для лежания). Встал. Подождал, пока голова перестанет кружиться, сделал шаг и...

Напоролся на что-то не слишком большое, облюбовавшее стоящий рядом стул. А вслед за шорохом и скрипом сдвинутого с места предмета мебели раздалось удивлённо-недовольное:

— Ты куда собрался?

— Э...

Щелчок пальцев. Вспыхнувший на уровне моей груди «светлячок» позволил в деталях рассмотреть лицо целителя. И детали свидетельствовали о двух вещах. Первое: Галчонок, в отличие от меня, счастливо спал, хоть и сидя на стуле. Второе: мои ночные поползновения мага явно не устраивали. Жаль, раньше его не заметил. Впрочем... Я и не старался разглядывать обстановку комнаты. По очень простой причине: хоть в ночном небе и висела близкая к самому круглому своему состоянию луна, из-за вычурности архитектурного чудовища, приютившего лазарет, в окно моей комнаты бледные лучи попадали под углом, задевая лишь кусок стены, противоположной той, у которой стояла кровать.

— Тебе нельзя вставать.

Ну да, нельзя. Помню.

— Видишь ли, мне очень хочется пить. Не подскажешь, где можно раздобыть глоток воды?

Галчонок потянулся, разминая плечи.

— На кухне, конечно. Только это в другом крыле, далековато для тебя.

— Предлагаешь до утра умирать от жажды?

— Нет, конечно.

Он задумался, поигрывая «светлячком», вставленным в браслет. Когда стало ясно, что ожидание грозит затянуться, пришлось делать ход самому:

— Я не вправе ни приказывать, ни просить, но, может быть, ты можешь оказать мне услугу и сходить за водой?

— Могу.

Ни малейшего движения. Ни тени попытки оторвать задницу от стула. Смотрю на целителя с надеждой, плавно переплавляющейся в недоумение:

— Есть трудности?

— Да.

Немногословен, и это хорошее качество, не спорю, но не сейчас.

— С ними можно справиться?

— Не знаю.

Хочет свести меня с ума? Что ж, парень на верном пути. Только я не расположен шагать с ним бок о бок:

— Зачем ты вообще здесь сидишь?

— Жду.

— Чего?!

— Не кричи!

— Какой крик? Я же шёпотом спросил. А кстати... — Осенило меня: — Почему мы оба шепчем?

— Потому. Ночь на дворе, все спят.

Он умолк, словно предлагая мне прислушаться к доказательствам своих слов, предоставленным самой природой. В наступившей тишине портьеры воздуха раздвигало только наше дыхание и... Прерывистое шуршание в коридоре, подозрительно похожее на шаги, но не стражника, скажем, совершающего обход, а человека, скрывающего своё присутствие.

Шурх. Тишина. Шурх. Тишина. Мы с целителем переглянулись, и он, осторожно поднимаясь со стула и направляясь к левой стороне двери, кивком предложил мне занять место справа от прохода. Свет погас. Я прижался к стене, невольно ловя себя на мысли: играем, как мальчишки. А ведь дело может оказаться серьёзным...

Короткий тихий скрип поворачивающейся на петлях двери. Тишина. Осторожное нажатие, пропускающее в комнату холодный воздух из коридора и чью-то фигуру. Но у меня не было никакой возможности рассмотреть пришлеца: мешала дверь, а Галчонок и не собирался тратить время на ерунду вроде предварительного наблюдения.

Ослепительно вспыхнувший «светлячок» дополнился торжествующе-командирским:

— Стоять смирно! Докладывать по форме!

Решив подыграть целителю, я, видя, что пришлец зашёл в комнату дальше, чем было удобно для немедленного отступления, захлопнул за спиной вошедшего дверь. Видимо, именно стук, возвестивший о возникновении преграды, отрезающей путь назад, и подхлестнул незнакомца: тёмная фигура в два прыжка бросилась к окну. На третьем прыжке правая рука любителя ночных прогулок описала полный круг, не просто оставшийся размытым свечением висеть в воздухе, а устремившийся навстречу оконной раме и вонзившийся в неё, как нож входит в масло. Грохота не было. Пока незнакомец не достиг окна: только тогда оно вместе с куском стены выпало во двор.

Обломки дерева, стеклянное крошево и каменная пыль облаком окутывают пришлеца, перескакивающего через бывший подоконник. Звук падения. Быстрый топот. Вдох, и над лазаретом снова повисает тишина.

— Ма-а-ать... — выдыхает Галчонок, восхищённо оглядывая руины комнаты.

— И мать её, — добавляю я.

А на беззвёздном небе наступившей тёмной ювеки, теперь уже не скрытым замороженным стеклом, третьим участником содержательного разговора ехидно оскаливается луна.

Нить десятая.

Делая выбор

Между шагом и бегом,

Будь готов к прыжку.


Её было слышно с первого шага по коридору лазарета. С того самого момента, как поднялась на лестничную площадку второго этажа.

— Если я сейчас войду и увижу, что все разрушения сводятся к покосившейся прогнившей балке, произошли не по злому умыслу нарушителя закона, а по недосмотру вьера, следящего за состоянием казённого имущества, клянусь, вы пожалеете, что разбудили меня среди ночи и вытащили из постели, которую нам с любимым мужем только-только удалось согреть! Вы будете жалеть долго, искренне, заливаясь горючими слезами и умоляя о прощении, которого не заслуживаете. И которое не получите! Всё ясно? — На повышенных тонах и с осознанием полного права быть недовольным тараторил женский голос.

Мужской голос, хриплый и несколько сконфуженный, оправдывался:

— Не извольте серчать, hevary, мы ж никогда в жизни... да чтоб по пустякам... постель — оно вообще, дело святое... а любимый муж так и вовсе...

Последние слова оказались несомненной ошибкой, потому что женщина переспросила, резко охлаждая тон до полного замерзания:

— Что-что вы хотите сказать о моём супруге, милейший?

Дальнейшие речи мужчины, сопровождавшего новую участницу ночного переполоха на пути к месту возникновения оного, состояли только из беканья и меканья. Даже переступив порог, стражник, дородность которого указывала на явное отсутствие в распорядке службы пробежек по городу, не решился произнести что-то осмысленное: указал на дыру в стене рукой, шагнул в сторону, освобождая проход, и застыл рядом с дверью, силясь придать себе вид готовности исполнить любой приказ. Впрочем, вошедшая следом женщина заслуживала и большей почтительности.

Не слишком высокая, но способная легко заглянуть в глаза мужчине среднего роста, тонкокостная, подвижная и порывистая: подбитый длинноворсным мехом плащ слетел с широких плеч на подставленные руки стражника в тот же миг, как серо-синие глаза пришелицы расширились, взглянув на развороченную стену.

Привычно-ловкое движение рук, собирающих волну каштановых волос витками и закалывающих полученный пучок костяной шпилькой, в прежней жизни явно бывшей лекарским инструментом для определения глубины ран. Стремительные шаги к центру комнаты. Столь же стремительная остановка. Засучивание правого рукава плотной рубашки с целью освободить для обозрения широкий наборный браслет из бусин. Удивлённо цокнувший язык. Минута раздумий без малейшего шевеления, потом резкий разворот к сидящим на кровати и кутающимся в одно одеяло очевидцам. То бишь, к нам с целителем.

— В котором часу всё случилось?

Мы дружно открыли рты, но первым ответил стражник, решивший выслужиться и тем самым сгладить неосмотрительно произведённое нелестное впечатление:

— Аккурат после третьего звона[11], hevary!

Женщина сдвинула брови, соорудив на высоком лбу поперечную морщинку, и продолжила начатый ещё в коридоре разгром:

— Зачем же этих бедолаг до сих пор морозите?

— Дык, они ж свидетели. Положено! — Вытянулся по стойке «смирно» стражник.

— Хорошо хоть, не покладено, — окинув нас сочувствующим взглядом, тихо заметила женщина. — Собственно, свидетели мне пока не нужны: подозреваю, что в комнате было темно, а всё действо заняло считанные вдохи, поэтому вряд ли можно будет добиться связных описаний происшествия. Можете отправляться спать, мальчики... или согреваться. Как сами решите.

Я ничего не имел против столь щедрого и уместного предложения, но Галчонок думал иначе, потому что оскорблённо вскинулся:

— Откажетесь от помощи мага?

Теперь полукружья густых бровей пришелицы приподнялись, меняя морщинку с поперечной на продольную.

— Мага? Извольте доложить по форме: имя, звание, обязанности.

Целитель соскочил с кровати, оставляя одеяло в полном моём распоряжении, выпрямил спину, подражая стражникам, и гордо сообщил:

— Таббер со-Ренн[12], тэр Плеча опеки. Обязанности: забота о благополучии пострадавших.

Всего лишь тэр[13]? Ох, парень, зря ты это сказал: сейчас тебя научат уму-разуму.

Конечно, я сам немного смыслю в дознаниях по нарушениям закона с применением магических изысков, но за время обучения в Академии не раз слушал рассказы наставников, обожавших разбирать те или иные структурные особенности заклинаний на примере преступных деяний. Догадываюсь, что оные примеры служили по меньшей мере двум целям: живописали скучную теорию и одновременно отбивали у слушателей охоту поступать так же, как в своё время поступили незадачливые преступники. Проще говоря, если в подробностях знаешь, каким образом находятся следы самой изощрённой магии, не будешь стремиться её применять. Или будешь. Если уверен в себе и изворотлив. Но это уже другая история с другими действующими лицами, а Галчонок, и правда, не подозревает, какую глупость только что совершил.

Дело в следующем. Маги, творя заклинания, действуют почти неосознанно, не строя в уме цепочку мысленных шагов от начала до окончания волшбы. Просто знают: нужно сделать так, так и ещё вот так. Поэтому от одарённых немного толку, если требуется пройти обратный путь — от результата магии к её истокам.

Женщина выслушала доклад внимательно, ни в единой чёрточке лица не отразив впечатление от слов юноши, приберегая все насмешки на ответную тираду:

— Позвольте и мне представиться: Ронна ад-до Шэйн, старший тоймен Плеча дознания. Занимаюсь определением качеств и происхождения применённых при нарушении закона магических средств. Занимаюсь уже семь лет, с неизменным успехом, о котором вы можете получить представление, справившись в архиве управы.

Семь лет копания в магических следах? Пожалуй, она и впрямь имеет право задирать нос. Хотя бы потому, что до сих пор жива и здорова. Но Галчонок не принял к сведению любезное изложение чужих заслуг:

— Природный маг всегда лучше разбирается в заклинаниях, чем тот, кто не...

Слава богам, у юноши хватило ума не продолжать. Женщина тоже оценила запинку, свидетельствовавшую о попытке опомниться, но лишнего снисхождения к сложившемуся о выскочке мнению добавлять не стала.

— Чем тот, кто не умеет колдовать? Возможно. Что ж, heve природный маг, тогда сделайте милость и помогите в расследовании. К примеру, опишите качества применённого заклинания, внутренние и внешние, в какой точке оно получило приказ к исполнению, каким образом проводилась фокусировка и... Собственно, что это было за заклинание. Спрашивать, какой маг занимается составлением подобных ему, не буду: вряд ли вы широко посвящены в дела своих собратьев по ремеслу, если вместо содержания собственной лавки прислуживаете в лазарете нашей управы.

Слова Ронны ни в коем случае не были оскорблением, но Галчонок предпочёл обидеться, а не задуматься над ними. Впрочем, на перечисленные вопросы у целителя всё равно не было ответов. Женщина-дознаватель вежливо выдержала паузу, оставляя возможность для восстановления поруганной магической чести, потом снова вернула своё внимание к окну. Бывшему. А мне почему-то стало немного стыдно. Наверное, из-за неспособности непосредственных участников происшествия разобраться, что же произошло на самом деле, и вынужденных обращаться за трудоёмкими услугами к разбуженной посреди ночи женщине. Но помимо стыда не вовремя напомнила о себе ещё и профессиональная гордость, требовавшая слова. И уж перед этой настырной красоткой устоять оказалось совершенно невозможно!

Я кашлянул. Дознаватель, не глядя, махнула рукой:

— Сказано же: идите, грейтесь! Неужели непонятно?

— Простите моё вмешательство, hevary: возможно, кое-какие сведения о применённом заклинании могу сообщить я. По моим представлениям, неизвестный ночной гость воспользовался заклинанием, сгущающим воздух и создающим сильное давление, а фокусировка была произведена кольцеванием области с помощью собственного тела. Проще говоря, он задал периметр кончиками пальцев.

Резкий поворот на каблуках высоких сапог. Взметнувшиеся полы длинной вязаной туники. Сузившиеся зрачки сине-серых глаз.

— Вы это видели.

Не вопрос, а утверждение.

— Взмах руки? Да. И вынос куска стены, разумеется.

— А как насчёт остального? Откуда такая осведомлённость?

— Я проходил обучение в Академии, hevary. Звёзд с неба не хватал, но кое-что всё же запомнил.

— Чей курс? — быстро спросила Ронна.

— Heve Фойг. Два с половиной года.

Она кивнула:

— Взаимно. Четыре года.

Я уважительно пожал протянутую мне руку: выдержать присвистывающего на каждом слове и крайне требовательного наставника было крайне сложно в течение и одного года. Мне сей подвиг удался исключительно по причине тогдашнего предельно равнодушного отношения к жизни, к тому же, опыт борьбы с придирками Сэйдисс не прошёл стороной, привив терпение и научив очень простой мудрости: всё когда-нибудь заканчивается. Вот и брюзжание Фойга закончилось, едва старикан верно определил причину, приведшую меня в Академию. Шибко заинтересованных, так же, как и откровенных лентяев, наставник не жаловал, отдавая предпочтение ученикам, корпящим над теорией заклинаний в силу внешней необходимости. Надо сказать, в его рассуждениях на сей счёт было здравое зерно. Лентяев учить бессмысленно, поскольку они всё равно пропускают науку мимо ушей. Те, кто лезет в глубины науки, преследуют свои тайные цели, стало быть, не нужно им помогать: если хотят, сами всего добьются, а потворствовать будущим интриганам и разрушителям негоже. И только те, кто учится из-под палки и потому, что должны учиться, способны принести истинную пользу самим себе и государству.

Вынырнув из воспоминаний на миг раньше меня, Ронна спросила:

— Только общий курс слушал?

— Можно сказать, да. Потом перешёл к Палесу, на «прикладные цепочки».

— Умеешь плести?

— Немного.

Женщина улыбнулась:

— Ну, судя по всему, долбёжку Фойга ты забыть не успел!

Искренне удивляюсь:

— Неужели, угадал?

— Почти. Я и сама примерно так думаю, но, конечно, потребуются уточнения... А в целом, всё верно: обыкновенная «формовка». Правда, крайне неряшливая.

Высказываю своё объяснение:

— Торопился.

Ронна задумчиво поводит подбородком.

— Возможно. Но торопливость — первый признак расхождения планов и реального течения событий. Гость не собирался покидать лазарет в спешном порядке, тем более, через стену, но в то же время, был готов к подобным действиям.

Рассуждения дознавателя, свободные от впечатлений и отвлечённые от личных переживаний, помогли моим мыслям собраться вместе и путём всеобщего, равного и открытого голосования определить правильную версию ночного происшествия: приходили за мной. Убийца, нанятый Подворьями. Но как скоро, аглис их всех задери! Не стали тратить время зря, и как только вступила в права тёмная ювека, начали атаку? Ох... А я думал, есть день-другой на передышку. Ошибался. К тому же, ошибался вдвойне, полагая себя в безопасности под крылышком покойной управы. Нет, Тэйлен, придётся полагаться лишь на себя самого, а для этого нужно поскорее вернуться в мэнор. Хм, «поскорее»... Чем проще план, тем сложнее обычно его выполнить.

— Ладно, мальчики, мне нужны тишина и покой, так что, попрошу всех на выход, — объявила Ронна, милостиво выделяя меня: — Можешь остаться, если хочешь.

И всё же, каким бы заманчивым ни казалось предложение воочию увидеть работу дознавателя, качаю головой:

— Простите великодушно, hevary, но я бы предпочёл крепкий сон после, если позволите, крепкого напитка.

***

Нет ничего лучше подогретой медовухи и лавки рядом с не успевшей остыть печью: прихлёбывать горчащий напиток и нежиться в тепле так приятно... Если, конечно, с противоположной стороны стола на тебя не смотрит похожий на галку молодой маг с круглыми глазами, полными немого укора.

Поймав мой недоумённый взгляд, целитель (носящий имя Таббер, как явствовало из недавнего доклада вышестоящему чиновнику) угрюмо опустил подбородок ещё ниже и процедил сквозь зубы:

— Смейся, смейся... Спелись с ищейкой, вывозили в грязи... Смейся!

«Смейся»? Что он имеет в виду? Посчитал гримасу, кривящую мои губы, похожей на улыбку? Какая глупость! Мне сейчас по положению дел больше плач подходит, а не смех. Хотя... Улыбнуться тоже можно. Необыкновенной везучести, благодаря которой убийца бежал, даже не приступив к исполнению заказа. Но прежде, чем веселиться или скорбеть, надо узнать главное. Причину. Иначе умру от любопытства.

— Извини.

Он фыркнул, опуская нос в свою кружку медовухи, нелюбезно, но почти безропотно приготовленной сонным поваром, подобно Ронне не изъявившим радости от несвоевременного пробуждения.

— Над тобой никто и не пытался смеяться.

— Правильно, не пытались. Обсмеяли, и всё.

Сомнение — вещь полезная, но нельзя позволить ей превратиться в заблуждение, верно?

— Ну, если быть совсем уж честным, ты сам нарвался. Нечего было спорить с hevary дознавателем.

— Я не спорил! — Вздрогнули от движения головы чёрные вихры. — Я хотел... Нет, предлагал...

— Так хотел или предлагал? Во второе не поверю: предлагают иным тоном и в иных выражениях. Значит, хотел. Выслужиться?

Галчонок посмотрел на меня исподлобья.

— Это что, грех?

— Ни в коем разе. Просто путь, как мне кажется, выбран не совсем удачный. Может быть, тебе стоит совершенствоваться в целительстве, а не мешаться под ногами у Плеча дознания?

— Не тебе решать!

Соглашаюсь:

— Конечно, не мне. Только ты-то сам знаешь, к какому делу имеешь склонность?

— А зачем это знать?

Хороший вопрос. Действительно, зачем? Много мне помогло моё детское знание предначертанного пути Заклинателя Хаоса? Ни капельки. Хотя именно «капли» урвали ощутимую часть уже прожитой жизни и собираются примерно так же поступить с будущей. Если она будет. Но вряд ли с парнем случится беда, похожая на мою, следовательно, его судьба пока обладает гибкостью, необходимой для совершения поворота. В лучшую сторону.

— Затем. Чтобы зазря не трепыхаться.

— Можно подумать, всё так просто!

— Не всё. И не просто. Но для потомственного мага последнее дело — поступать на службу в городскую управу.

И тут он не выдержал, выпустив всю боль, накопленную, похоже, не за один день, глухим и надрывным:

— Да ты-то что можешь об ЭТОМ знать?!

Вообще-то, знаю и довольно многое. Почти всё. Знаю, что даже среди «своих» на одарённых, не сумевших обзавестись свободным доступом к источникам Силы, смотрят, как на людей ничтожных, беспомощных и бесполезных. О, разумеется, в глаза никто не посмеет высказать упрёк магу, вынужденному довольствоваться местом служки в управе! Его будут жалеть, всячески подбадривать, одновременно беззвучно вознося хвалу богам за собственный достаток. Сэйдисс любила приводить в качестве примера неуёмной жадности именно таких, «продавшихся» магов. Правда, теперь понимаю: не только и не столько жадность заставляет одарённых, по их мнению, унижаться. Без Потока они попросту не смогут жить, значит, во главе всего находится страх смерти, и это поистине печально. А кроме того, не заслуживает укора.

— Извини ещё раз. Я... плохо подумал и сказал не то, что хотел.

— Нет, именно то! Ну давай, продолжай! Назови меня неудачником, неумёхой, бесталанным голодранцем! Раз уж начал, не останавливайся, добивай!

Ой-ой-ой. Сам того не желая, сорвал корку с едва запёкшейся раны, а в отличие от целителя, приводить всё в порядок быстро и безболезненно не умею. Но попробую:

— Ты предложил сразу столько всего... И не выбрать. Придётся рассматривать варианты по очереди. На голодранца ты не тянешь: даже тэру платят жалованье, вполне достаточное для сытой жизни. Бесталанный? Неумёха? Опять мимо: дырку в моей груди ты заштопал очень даже умело, не вмешивая в дело лишние ткани. Остаётся последнее. Неудачник. Прости, но о твоей жизни я не осведомлён, поэтому не вправе делать выводы. Ещё предложения поступят?

Галчонок отвернулся и буркнул в сторону:

— Именно, что не осведомлён.

— Так исправь положение! Расскажи. А я послушаю. И если всё действительно плохо...

— То что? — Посмотрели на меня со странным смешением надежды и отчаяния круглые глаза.

— Вынесу вердикт и отправлюсь в постель с чувством исполненного долга.

Самым трудным было не улыбаться и не делать слишком напряжённое и серьёзное лицо, а оставаться доброжелательным и в меру настойчивым, чтобы расположить парня к разговору. К тому же, если честно, мне было немного страшно закрывать глаза сегодняшней ночью. Вдруг убийца вернётся? Тогда хотя бы увижу, в каком наряде пожалует смерть.

— Я пошёл в управу, потому что у меня не было выбора.

— Это как раз понятно: от хорошей жизни плохую не ищут.

Он помолчал, тяжело вздохнул и признался:

— У меня была лавка в городе.

Ничего себе новость! Владел личным выходом к Потоку и оказался в управе? Вот где настоящие чудеса! А вы говорите «магия»...

— Что значит «была»?

— То и значит, — нахохлился Галчонок. — Отобрали.

— Разве такое возможно? Ведь лавки передаются наследникам только одного рода.

— Если наследники признаются достойными.

Вот как? Интересное известие. Значит, помимо правил жизни ортисов, установленных властью императора, имеется ещё и свод законов, действующий среди магов?

— Чушь.

— Если бы... Когда принимаешь наследство, должен доказать свои права. Отец умер почти два года назад, ещё до моего совершеннолетия, и лавкой управлял мой двоюродный дядя. Заодно и меня учил... А месяц назад, когда мне исполнился двадцать один год, устроили экзамен. Который я не выдержал.

— Что-то сложное надо было сделать?

— Провести показательное извлечение. И ещё мелочи всякие, до кучи.

Чтобы маг да не совладал с Потоком? Не поверю.

— У тебя не получилось извлечение?

— Получилось, — признал Галчонок. — Но втрое хуже, чем полагалось для новичка.

Вообще, занятно: маги не просто дерутся за места, пригодные для создания ортисов, но ещё и постоянно наблюдают за уже освоенными с целью... Захвата у противников послабее. А я-то думал, магические лавки неприкосновенны и переходят от отца к сыну.

— И?

— И меня признали недостойным.

— А что сказал дядя?

— Дядя? — Он на мгновение задумался. — Пожалел, конечно. Предлагал остаться.

— Постой! «Предлагал»? Значит, лавка перешла к нему?

— Ну да. Как к ближайшему родственнику, подтвердившему притязания.

— А ты? Ушёл?

Галчонок брезгливо сморщился:

— Прислуживать деревенскому знахарю в доме, построенном родным дедом? Лучше управа!

— Но ведь и здесь предстоят экзамены. Рассчитываешь справиться?

Взгляд, тоскливо перескочивший со стола на желтовато-белые костяшки стиснутых кулаков:

— Справлюсь. И потом... Ты же сам сказал: у меня получается!

Позволяю себе улыбнуться:

— И верно. Получается. Очень даже недурно.

— Вот! — Он примерился и одним глотком осушил остатки медовухи. — А раз получается, то меня надо слушаться и отправляться спать!

— Уже иду. Кстати... Ты потому и ночевал в лазарете?

Галчонок пожал плечами:

— А куда мне было идти? Дома-то нет. Хорошо хоть, отсюда не гонят.

— Но совсем необязательно было спать на стуле. Или я ошибаюсь? Зачем ты дежурил ночью у моей постели?

Смущённо потирает левое ухо.

— Да так... Хотел кое-кого словить.

— И кого же?

— Да надзорных этих. Ты же сам сказал, что они могут вернуться, вот я и решил: застану их ещё раз в лазарете без разрешения, и тогда уж точно смогу прижать!

Надо же... Впрочем, настырность молодого мага спасла мне жизнь. Точно так же несколькими часами ранее поступило его мастерство. А за двойную услугу грех не заплатить сторицей. Осталось только собрать нужную сумму.

Говоришь, втрое хуже справился с экзаменом, чем полагалось? Что-то тут нечисто, парень. По умению обращаться с Потоком ты находишься по меньшей мере на третьей ступени ранга Творящего, и неудача на экзамене не просто кажется странной, а вопиет, требуя справедливости. И её вопли успешно сливаются в хор с голосами моих собственных проблем.

***

Мерное металлическое шуршание. Плохо причёсанная шерстяная нитка в сухих, морщинистых, но всё ещё уверенных пальцах. Тёплый платок на полных покатых плечах. Кудрявый пух невесомых седых волос и умиротворённый взгляд серых, как пепел, глаз, лишь на мгновение оторвавшийся от вязания, когда я вошёл в гостевую комнату после вежливого стука и оживлённого: «Заходите, заходите, юноша, не подпирайте дверь!».

Когда Галчонок после утренней перевязки сказал, что меня желает допросить вьер Плеча дознания, в мыслях начали роиться какие угодно образы, но только не пожилой женщины, больше всего на свете похожей на добрую и заботливую бабушку. Поэтому, шагнув через порог и увидев, чьи атаки мне предстоит отражать, я удивился. Но, пожалуй, меньше, чем должен был, и это не укрылось от женщины, споро вывязывавшей пятью спицами разноцветный носок, судя по размеру, предназначавшийся ребёнку. Наверное, одному из внуков. Потом мне стала заметна почерневшая от времени бляха, покоящаяся между затейливыми швами платья на некогда пышной, а теперь тяжело повисшей груди, и удивление окончательно признало своё поражение.

Так вот, заметив моё спокойное поведение, вьер усмехнулась петлям, нанизанным на спицы, и пригласила:

— Присаживайтесь, юноша! В ногах правды как век назад не было, так и сейчас не прибавилось.

Думаю, моё обустройство на стуле было необходимо женщине исключительно, чтобы смотреть глаза в глаза, а не задирать голову вверх. К тому же всегда оставалась возможность самой встать и нависнуть над допрашиваемым по обыкновению всех дознавателей. Но как бы то ни было, я сел, постаравшись с удобством устроить пятую точку на ничем не обитом деревянном сиденье.

А вьер тем временем продолжила то ли сетовать, то ли размышлять:

— Прыткая молодёжь нынче... Ещё во времена моей юности сто раз думали прежде, чем измыслить какую забаву, а теперь: сказано — сделано. Только работы старым костям прибавляют и прибавляют. Никакого почтения к летам, ну ровным счётом никакого...

«Молодёжь»? Это наверняка обо мне. Хорошо бы ещё было узнать, какая «забава» так расстроила старую женщину, но если буду сидеть и благоговейно внимать ворчливому бормотанию, только потеряю время, а времени-то у меня — кот наплакал, пёс вылакал.

— В чём же перед вами провинилась нынешняя молодёжь, hevary?

— И этот, только посмотрите, прыткий да скорый... Знаете, юноша, как в народе говорят? Не торопись шагнуть в лужу, если не хочешь ноги мочить.

— Когда сапоги справные, и по луже пройтись не страшно. А ещё можно так шагнуть, что брызги долетят до тех, кто медлит. Долетят да запачкают...

Движения рук замедлились ровно на вдох, потом петли снова начали прыгать со спицы на спицу, в попытке угнаться за нитью.

— Прыткий это полбеды, смелый — ещё половина, а вместе цельная напасть получается. Как думаете, юноша?

— До цельности, пожалуй, кое-какой мелочи не хватает.

— И какой же?

— Толики глупости: когда напор и решительность не на ту дорогу сворачивают, беда и приходит.

Женщина положила вязание на колени, в складки свободного домашнего платья, расшитого по подолу тонкой полоской цветов.

— Раз так, юноша, то у меня прямо камень с души скатился, потому что в ваших поступках есть всё, душе угодное, но только не глупость.

Хотя и предполагаю ответ до мельчайших подробностей, всё же спрашиваю:

— В каких именно поступках?

Вьер серьёзнеет и начинает перечислять, словно читая отчёт о проведённом следствии:

— Восьмого дня третьей ювеки Ока Аурин в игорном доме квартала Медных столбов тойменами Плеча надзора после полагающегося наблюдения был задержан молодой человек, подозреваемый в мошенничестве. По свидетельству надзорных, кости, принадлежащие игроку, крайне часто выпадали одними и теми же гранями вверх. Магический осмотр игральных кубиков не показал присутствия запрещённых уловок, и только после внушения, произведённого тойменами, молодой человек признал свою причастность к мошенническому действу.

Хмыкаю. Внушение, говорите? Если похожее на то, что применил ко мне длинноволосый, получение скорого и охотного признания не удивительно.

— Правда, молодой человек настаивал лишь на использовании краплёных костей, а изготовление их приписал совершенно другому лицу, имени коего не знал. Зато было известно местонахождение нарушителя закона, и отправленный для задержания патруль обнаружил искомого человека в игровом доме, известном под названием «Перевал». Далее оба преступника сопровождались в управу для допросов, но на Кривоколенной улице вблизи её пересечения с улицей Сотников на патруль произошло нападение, в ходе которого солдаты, старший офицер патруля и один из подозреваемых были убиты на месте, а второй тяжело ранен. Его доставили в лазарет для оказания помощи, где в ночь с девятого дня третьей ювеки Ока Аурин на первую ночь Зимника неизвестный, проникший внутрь, минуя охрану, нанёс повреждения стене строения. Довольно событий?

— Вполне. И все они связаны со мной?

Вьер повела плечами, поправляя платок.

— Давайте выясним. По словам умершего свидетеля, занесённым в отчёт, именно вы снабдили его краплёными костями. Этого хватит для обвинения.

— Согласен. Если бы ваши слова были полностью доказаны, несомненно, я бы уже глотал пыль в каменоломнях.

Она заинтересованно наклонила голову вперёд:

— Полагаете, у меня нет доказательств?

— Полагаю, нет.

— Почему вы так думаете?

— Потому что наш разговор происходит в лазарете, а не в тюрьме.

Женщина улыбнулась, против ожидания, весьма тепло.

— Верно. Вы сообразительны, юноша. Но я хотела бы услышать ваши дальнейшие доводы. Не будете изводить меня ожиданием?

Конечно, не буду. Лучше припомню курс лекций heve Галлета, столь увлечённо преподававшего нам основы законности и правопорядка, а также механики осуществления дознания и вынесения обвинений, что иногда создавалось впечатление: готовят из нас не законопослушных граждан, а злостных нарушителей. Без чего не может быть произведён перевод подозреваемого в обвиняемые? Без наличия мотива, материальных признаков преступления, а также — свидетельств невольных зрителей или соучастников.

— Как можно, hevary? Я не меньше, чем вы, желаю установить истину... Во-первых, имеется ли свидетельство о моём намерении нарушать закон? Вряд ли. Молодой человек, если, конечно, его не вынудили врать, сообщил, что получил кости на время, без платы и прочих обязательств, по-дружески. Кроме того, я и подозревать не мог, что он отправится с моими игрушками искать выгоду. Во-вторых, на каком основании кости объявлены краплёными? Только потому, что часто ложатся нужными сторонами вверх? Но если кидать монету, она может падать орлом и решкой поровну раз, не так ли? К тому же случается ещё удачливый день... Значит, и мои кубики ведут себя, как положено, а частота выпадений одних и тех же граней — просто совпадение вблизи полнолуния. Если не верите, можете устроить проверку и собственноручно стучать костями, отмечая результат каждого броска. Хотите развлечься?

Вьер покачала головой.

— Я бы решила, что вы, юноша, смеётесь над старой женщиной, если бы не одно обстоятельство.

— Смеюсь?

— Ваши слова верны от первого и до последнего. Но их можно выбросить прочь.

— Почему же?

— Они больше не нужны, — женщина помолчала и сухим тоном чиновника, читающего сводку событий, сообщила: — Вечером девятого дня третьей ювеки Ока Аурин в ходе следственных действий изъятые ранее игральные кости прекратили своё существование. Попросту говоря, рассыпались трухой.

Сдержать улыбку не получилось. Значит, надзорные на стали тянуть кота за хвост и быстренько приступили к поверке моих наставлений практикой. Признаться, не ожидал. Думал, придётся торчать в управе весь Зимник. Что ж, людская алчность в очередной раз сыграла мне на руку. Будем надеяться, не в последний.

— Вижу, для вас подобный исход дела не стал неожиданным, — вьер сузила глаза, пряча серую сталь взгляда в ножнах век.

Соврать? Прикинуться наивным дурачком? Нет, не стоит дразнить демонов. Хотя, что бы я ни сказал сейчас, мне в вину не поставят: иначе допрос проходил бы с участием писца и наблюдателя, призванного засвидетельствовать соблюдение всех правил, в особенности, телесного и душевного здоровья допрашиваемого. По утверждению молвы, все эти строгости вошли в обиход после Зимне-Летней войны, длившейся от одной тёмной ювеки до другой и случившейся именно из-за того, что обвинение одному из сиятельных вельмож, попавших в опалу, было предъявлено по итогам допроса с применением всяческих подручных средств, включая дурман и иголки разной толщины. У вельможи оказалось множество друзей и сторонников, которым не понравился приговор (кстати, в самом деле, надуманный и нелепый), и... Разгорелась маленькая междоусобная свара, закончившаяся только после личного согласия императора внести в законы несколько лишних строчек. Конечно, покойным управам работы прибавилось, вот только врать на допросе стало ещё опаснее, чем было: если уличат во вранье, сразу отправляют на каторжные работы во благо империи. Согласно всё тем же лишним строчкам.

— Да, hevary.

— И как мне видится, вы не просто предполагали, а рассчитывали, что именно этим всё и закончится. Я права?

Смотрю на улыбчивое лицо под вуалью морщинок. Зачем женщина старается докопаться до моих мотивов и расчётов? Любопытство мучает? Вряд ли: не тот возраст. Нет, вьер преследует свои цели, а вот какие именно, есть шанс узнать и немедленно. Если быть честным и искренним.

— Да. Я знал, что кости рассыплются, но не мог с точностью предсказать, в какой момент.

— Потому что не знали, сколько раз тоймены попытаются выбросить «Солнцестояние»?

— Именно.

Она потёрла пальцами переносицу.

— Умно. Но если не секрет, откуда вы взяли столь послушные кубики?

— Сам сделал.

— Сами?

Кажется, мне не верят.

— Можете справиться у деревянщика, если пожелаете. Нашёл кусок доски, попросил распилить, выбрал пяток заготовок и раскрасил. Очень просто.

— Полагаю, самым главным было первое? — Уточнила вьер. — Найти нужную доску?

— Если бы так, послушных костей было бы пруд пруди, и Плечо надзора устало бы их изымать. Важен каждый шаг, hevary, от начала и до конца.

— Вот как... Что ж, поверю на слово.

— Стало быть, обвинения с меня сняты?

— Разумеется. За отсутствием улик и гибелью свидетеля.

— И я могу отправляться домой?

Женщина скорбно поджала губы.

— Можете. Но я хотела бы поговорить с вами ещё немного. По душам.

А вот это уже лишнее. Тревожно лишнее.

— О чём?

— Убийца, напавший на патруль. Вы что-либо запомнили о нём?

Задумываюсь. Видел-то я немного, но, возможно, и подвернувшихся взгляду мелочей хватит, чтобы доставить неприятности тому, кто, по его же собственным словам, был послан меня спасти. Но умолчать — смерти подобно: управа не простит. Тем более, если имеются и другие свидетели бойни на Кривоколенной улице.

— Да. Кое-что.

— Можете рассказать? К примеру, каким оружием он пользовался и как выглядел?

— Довольно высокий... Повыше меня. Фигура плотная, но не слишком. Лицо было закрыто маской, тело, по большей части, одеждой, поэтому опознать не смогу, при всём желании.

— По большей части? — Переспросила вьер.

— Да, его наряд... выглядел странновато. На запястьях, локтях, коленях и, кажется, на плечах были разрезы, из которых выглядывала голая кожа. И не только она.

— Дальше! — Живость, неожиданно охватившая женщину, выглядела пугающе.

— Под кожей... Что-то шевелилось. Словно ткани тела двигались с места на место. А потом... превратились в оружие.

— Костяную иглу, движущуюся слишком быстро, чтобы успеть уклониться, и возвращающуюся обратно посредством сухожилий, соединяющих её с областью сустава, — подытожила вьер.

— Да. Наверное. Правда, мне некогда было рассматривать, из чего состоит всё сооружение, но, пожалуй, подпишусь под вашими словами. Вам известен убийца, если вы так много знаете о способе убийства?

— К сожалению, нет. То, что я рассказала, лишь сведения, почерпнутые из архивных отчётов, датированных правлением его величества Годдора Осторожного.

— То есть, более чем вековой давности?

Она кивнула.

— По следам, оставленным в телах убитых и в вашей груди, было установлено, что оружие, наносившее удар, является живым — плотью от плоти убийцы. А поскольку подобные случаи крайне редки, если не сказать, невероятны, удалось раскопать упоминание о похожих, как две капли воды, случаях смертей, правда, произошедших очень и очень давно. Это работа кого-то из «белошвеек».

Белошвейки? Никогда раньше не слышал.

— Занятное название.

— Очень подходящее тем, кто умело обращается с иглами, не находите? — Грустно улыбнулась женщина. — Так называется род наёмных убийц, лучших среди всех, хотя и малоизвестных. Наверное, то, что они не примкнули к братии забойщиков, и стало причиной забвения. Хотя теперь могу сказать точно: «белошвейки» не вымерли, а живут и здравствуют. Но поскольку ваш случай — первый за много лет, выходит, убийцы затаились, получая средства к существованию от занятий помимо душегубства, а значит, найти их будет очень-очень сложно.

— Будете искать?

Она подняла на меня рассеянный взгляд:

— Я хоть и похожа на выжившую из ума старуху, не спешу оказаться в могиле. Схватиться с «белошвейкой», даже вдесятером против одного? Самоубийство. Эти твари способны вырастить на своём теле столько игл, сколько понадобится, и каждая безошибочно найдёт жертву. Нет, лично я никого искать не стану. Доложу ллавану, а тот пусть решает.

— Ллаван, скорее всего, поступит так же, как и вы: спрячет опасный отчёт подальше. По крайней мере, надо спрятать, иначе...

— Иначе?

— Вы сами сказали: молодёжь пошла прыткая. Если молодые и горячие тоймены захотят выслужиться, поймав легендарного убийцу, ваша управа не досчитается многих голов.

— Правильно мыслите, юноша. Поэтому дело и поручено мне, видавшей виды старухе... Но одно меня всё же беспокоит. Услуги «белошвеек» никогда не были по карману кровожадной швали, режущей друг друга в тёмных переулках. Напротив: только весьма влиятельные и высокопоставленные персоны могли себе позволить удовольствие нанять мастеров иглы. Кто направил убийцу и с какой целью? Вы можете объяснить?

Могу, хотя бы в отношении цели, но вынужден молчать, дабы не вызывать у вьера ещё больших подозрений.

— Он со мной не откровенничал.

— Догадываюсь... — Женщина закуталась в платок. — У вас есть враги, юноша?

— Почему вы спрашиваете?

— Было бы странно предполагать, что «белошвейке» от нечего делать захотелось отправить на тот свет патруль. Скорее, заказаны были арестованные: или один, или оба. Ну а прочие трупы всего лишь необходимость. Хотя... — она подозрительно взглянула на меня. — Вы-то остались живы.

— Повезло.

— Возможно. Но если убийце нужен был кто-то один, искусства «белошвейки» хватило бы убить именно его и скрыться, не трогая других. Зачем же устилать трупами всю улицу? Как вы думаете?

Я не думаю, hevary. Я знаю. Чтобы помочь мне беспрепятственно убраться восвояси. И надо было бы признаться, да одно признание потянет за собой другие... Допустим, скажу, что всё затеялось ради меня. Последует вопрос: кто мой благодетель. Сведений нет. Предположений нет. Воображение работать отказывается. Ладно, может быть, мне поверят. Но возникает следующий вопрос: от чего или от кого меня потребовалось спасать, и вот тут всё осложняется до невозможности. Рассказать о планах хозяина «Перевала» я не могу. И потому, что рассчитываю получить должок, и потому, что тогда придётся упомянуть о Подворьях. А уж если станет известно про подписанный мне «пастухами» приговор... Рискую оказаться заманчивой наживкой на крючке покойной управы. Нет, молчать и только молчать!

Вьер, расценив мою заминку по-своему, добавила гвоздей в крышку гроба:

— Да ещё ночное происшествие... Кто приходил в лазарет? Тот же убийца?

— Не думаю. Он не стал бы сбегать, если верны ваши сведения о неограниченном количестве игл.

— Поясните.

— Сбежавший решил, что попал в засаду. Потому, собственно, и сбежал. А «белошвейка» легко уложила бы всех присутствующих в комнате.

Женщина согласилась:

— Разумный довод. Но главного он не объясняет. Причину. А мне думается, причина та же, что и в первом случае.

— Та же?

— Да. И эта причина — вы, юноша. Кто-то желает вашей смерти, а поскольку сие желание весьма серьёзно, вы должны хотя бы догадываться, кто.

— Моей смерти? Но разве ночной гость обязательно был убийцей? Вам же не известно, кто приходил в лазарет. Или... — осёкся я, поймав спокойный и уверенный взгляд вьера.

— Или, юноша. Или. Сегодня поутру было найдено тело, при жизни принадлежавшее довольно успешному наёмному убийце. Горло было перерезано, язык вытащен наружу и кинжалом приколот к груди. Очень выразительный способ убийства, не правда ли?

Я содрогнулся ещё до того, как женщина закончила свой рассказ:

— Так казнят не выполнившего особый заказ. Мол, клялся, и не сдержал слово.

— Особый? В чём же его особенность?

— Заказ, исключающий ошибку. Любую. А поспешное бегство с места несостоявшегося преступления хуже ошибки.

— Но почему вы уверены, что...

Вьер снова взяла в руки спицы и скучным голосом добавила:

— В складках одежды и на коже убитого были найдены частички пыли, полностью совпадающие с той, в которую превратилась штукатурка на месте пролома. Этот человек был в лазарете. Был в вашей комнате. Приходил увидеться с вами и... Убить?

Уж точно, не весёлые истории рассказывать. По спине начинают стайками ползать мурашки, и я едва не решаюсь признаться во всех своих прегрешениях, но случай решает иначе: раздаётся стук в дверь и вежливое, с некоторой долей робости:

— Разрешите войти?

— А, вот и мой милейший подчинённый! — Удовлетворённо кивнула женщина. — Входите, юноша, конечно же, входите!

Ещё звуча из-за двери, голос показался мне знакомым, а уж когда его обладатель, светловолосый и кареглазый молодой мужчина с мрачным выражением лица вошёл в комнату, я понял, почему вьер разговаривала со мной по-домашнему, а не в традициях покойной управы, красочно явленных мне надзорными. Потому что к старой женщине подошёл и, почтительно поклонившись, передал сложенные пополам листы бумаги не кто иной, как мой жилец. Первый и, пожалуй, самый спокойный. Кайрен, старший тоймен Плеча дознания.

Нить одиннадцатая.

Крылья беспечности

Хлопнули над головой.

Взлёт? Падение?


Снисхождение было проявлено лишь к состоянию моего тела, выразившись в неспешном шаге. Душевное же равновесие и прочие штуки, не менее важные для существования, но почему-то никогда не принимаемые в расчёт, не заслужили жалости: едва лазарет скрылся из вида за поворотом улицы, я, не успевший отдышаться после одного допроса, нарвался на другой.

— Ты всегда так весело проводишь праздники?

Ехидства в голосе Кайрена было хоть отбавляй, и мне невольно захотелось поддержать заданный тон:

— Конечно! Ты ещё не видел, как я встречаю Летник!

Впрочем, попытка пошутить успехом не увенчалась: тоймен только бросил в мою сторону быстрый взгляд, равно обиженный и укоризненный.

— И вообще, ты мне должен.

— Правда? Когда же я успел задолжать? И главное, чем хочешь принять оплату?

Кайрен дёрнул головой, словно стараясь избавиться от колючих объятий шарфа:

— Я серьёзно.

— Я тоже. Случилось что? Расскажи уж, сделай милость!

Ритм ходьбы стал ещё медленнее, видимо, чтобы соответствовать торжественности момента.

— Той ночью, когда ты... когда тебя с дыркой в груди приволокли в лазарет, у меня была жуткая почесуха.

— Что-что?

— Почесуха! — Кайрен негодующе фыркнул. — Знаешь, кожа вспухает такими мелкими красными бугорками и начинает прямо-таки гореть. Иногда и в кровь раздираешь, чтобы от зуда избавиться.

Вообще-то, зуды бывают разные. Точнее, разными бывают причины их возникновения. Но раз уж жалобы на здоровье излагаются мне, а не управскому лекарю или городскому мастеру, дорого берущему за свои услуги (зато сохраняющему в тайне имя посетителя и название болезни), можно биться об заклад: я — главный виновник. По мнению болящего.

— Ну?

— Подковы гну! — Огрызнулся Кайрен. — Ты пробовал что-нибудь делать, когда чешется то рука, то нога, то... Всё тело, в общем. Пробовал?

Представляю себе картинку. Забавная. Но смеяться буду позже.

— Признаться, нет.

— И я бы не хотел пробовать. Никогда. Но из-за чьей-то подлянки... Ладно, слушай дальше: зуд не унимался, и меня отпустили до утра — переждать либо подлечиться. Как думаешь, куда я отправился?

— Ума не приложу.

— То-то и оно, не прикладываешь! — обрадованно согласился Кайрен. — Я пошёл домой в надежде смыть с себя почесуху, завалиться в тёплую постельку и соснуть, раз уж вьера посетил приступ великодушия. Но все мои надежды разбились вдребезги. И знаешь, обо что?

Отрицательно мотаю головой. Молча. Рот боюсь открывать: вдруг ляпну какую-нибудь ерунду, и она ухудшит и без того не слишком любезное настроение моего спутника? Нельзя так рисковать. Пока мы шагаем по улицам вместе, имеется крохотный шанс, что очередной нанятый Подворьями душегубец не рискнёт выполнять заказ посреди бела дня, да в присутствии тоймена из покойной управы. Если учесть недавно убиенный патруль, любое новое посягательство на жизнь верных защитников закона и порядка способно возродить жестокую традицию «пёсьих часов»[14].

— Об ограду мэнора!

— Прости, я не совсем понял... Причём здесь ограда?

— При том! Я дошёл до ворот, но зайти внутрь не смог.

— Почему? Было закрыто?

— Нет.

— Тогда...

Кайрен в два шага оказался впереди, остановился, вынудив меня сделать то же самое, и, чётко и медленно проговаривая каждое слово, сказал:

— Калитка была открыта. Не распахнута, но и не на замке. За ней был хорошо виден сад: аллея, деревья и всё такое. Даже дом через голые ветки вроде проглядывал. Но всё это существовало только для моих глаз, а умом я почему-то был уверен, что передо мной глухая и совершенно неприступная стена.

Я виновато отвёл взгляд. Валлор же предупреждал, что контур Келлоса замкнут на меня... Стыдно. Ну ничего, дело поправимое.

— Считай, тебе померещилось.

— Померещилось?! — Блондин с трудом удержался от того, чтобы встряхнуть меня за грудки. — Да я чуть умом не повредился! Видеть, что путь свободен и знать, что он закрыт... Это же самое настоящее безумие!

— В какой-то мере может быть, но...

— Признайся, это из-за тебя, да?

— Ты ж дознаватель, тебе виднее.

— Тогда живо объясняй, что к чему!

— А надо ли?

— Надо!

Всегда завидовал чужой уверенности. Особенно такой горячей и страстной.

— В целях безопасности: моей, мэнора и прочих его обитателей Заклинательницей создан магический контур, вход и выход из которого можно перекрывать... если возникнет надобность.

Кайрен нахмурился.

— Вход и выход? Разве это не одно и то же?

— Не всегда. Контур может действовать по принципу: «Всех пускать, никого не выпускать» или наоборот. А может и вовсе превратиться в стену. Собственно, так и произошло.

— Но почему? Ведь раньше...

— Раньше тело управителя мэнора не расставалось с сознанием.

Добавлять что-либо ещё не потребовалось: дознаватель понял мою мысль.

— Значит, входом и выходом управляешь ты?

— Так получилось.

— И если с тобой случится беда...

Уточняю:

— То бишь, смерть?

Блондин слегка смущается:

— Не хотелось бы предполагать.

— Да ничего страшного, предполагай! Кстати, если я умру, контур мгновенно откроется. Поэтому можешь не переживать лишний раз.

— Не переживать? — Он всплеснул руками. — Тебе легко говорить! Сначала я услышал знакомое имя, затесавшееся между слов: «вроде ещё дышит, но уверенности нет»...

— Это было до лазарета? — Поинтересовался я, но мой вопрос остался незамеченным:

— А потом, представляешь, какие чувства меня посетили, когда увидел тебя полудохлого, да ещё в крови?

— Представляю. Низкие, грязные и мелочные.

Карие глаза сверкнули, но не оскорблённо, а скорее азартно.

— Да неужели?

— Именно такие. И я даже могу назвать причину их появления.

— Весь внимание.

— Во-первых, увидев меня полудохлым, ты сразу подумал, что придётся искать новое жильё, а это не ко времени, да и трудновато делать в канун Зимника. Во-вторых, моя безвременная кончина лишала тебя возможности безвозмездно пользоваться кое-какими удобствами соседства с плетельщиком. К примеру, помощи в очередном расследовании... Ну как, угадал?

Он усмехнулся.

— Угадал. Только... Почему я не мог просто беспокоиться?

— Потому. Если бы ты беспокоился о моём благополучии не из корыстных побуждений, это наводило бы на нехорошие мысли о твоих нравственных устоях. Друзьями мы называться не можем, поэтому...

— Да ну тебя! — Кайрен сплюнул на мостовую. — Все благие порывы губишь на корню.

— Всего лишь излагаю правду жизни.

Он помолчал, размеренно выдыхая в морозный воздух туманные облачка.

— Ты, конечно, волен думать всё, что пожелаешь, только... Я хоть и служу в управе, где покойники встречаются каждый день, да во всех видах, но привыкнуть не могу. Нет, желудок у меня крепкий, опорожняться при всяком удобном случае не спешит! Я не об этом. Когда смотришь на мёртвое тело... И добро бы, человек умер в сражении, с честью, защищая родной дом, так нет: стукнули по затылку и провели лезвием по горлу ради горсти жалких медяков. Ни смысла, ни пользы. Одна тоска. Если у убитого имеется семья, она прежде всего попытается получить с управы мзду за «неоказание защиты». Припрётся нахальная баба и будет орать на все кабинеты: «Мы подати на ваше содержание исправно платим, сим к симу, а вы даже задницу не приподымете, когда нам беда грозит!» И ведь не возразишь: действительно, платят подати. А мы должны оберегать порядок и спокойствие горожан. Только за каждым не усмотришь. И как объяснить вдове и сиротам, что папаня их по собственной дурости монетами звенел там, где кошелёк нужно подальше прятать? Вот и дозвенелся, докуражился... Воришка тоже дурак из дураков. Ну подошёл бы, тихонько обобрал, но зачем душегубствовать? А-а-а!

Кайрен махнул рукой, словно не допускал, что его собеседник усвоит хоть малую толику смысла проникновенных речей. Ну и зря. Я хоть и не признанный мудрец, но чувства тоймена, не видящего смысла в смерти, понять способен.

В самом деле, зачем люди убивают друг друга? Кража, конечно, вещь также малодостойная, но её грех ложится только на воровскую душу, а убийство затрагивает всех: и убиенного, и его друзей и близких, и убийцы, и, как убедительно доказал блондин, служек покойной управы. Проще всех из перечисленных персон, разумеется, первой: умер и умер, взятки гладки. Близкие начинают скорбеть и жаловаться, друзья — строить планы отмщения, и вся эта толпа становится головной болью для покойной управы. Но печальнее другое. В душах тех, кого коснулось несчастье, просыпаются зёрна Хаоса. И остаётся только молить богов помочь справиться с невесть откуда взявшимися недостойными желаниями и неутолимыми страстями... Наверное, именно поэтому убийц всегда называли и буду называть «душегубами»: жизни лишается всего лишь одно тело, а равновесия — множество душ.

Но пока я предавался размышлениям, Кайрен успел угомонить свои чувства и бесцеремонно вопросил:

— А из-за чего тебя пытались убить?

— М-м-м?

— Целых два раза: на случайность уже не потянет. Может, расскажешь?

— Два раза?

Блондин настороженно сузил глаза.

— Только не делай вид, что от потрясений повредился умом. Не поверю.

— Почему?

— Потому что иначе вьер с тобой долгие беседы не водила бы.

Ах, вот в чём дело!

— Кстати, о вьере. Много ты ей рассказал обо мне?

Кайрен негодующе надулся:

— Почему ты решил, что я вообще рассказывал? Делать мне больше было нечего!

— Я хоть и недолго знаком с этой милой бабулей, но успел уяснить одно: если она желает что-то узнать, она узнает. И хочешь, не хочешь, а признаешься. Особенно, если есть, в чём признаваться.

Карий взгляд скакнул в сторону — на стену дома, у которого мы остановились.

— Ну так, много? Надеюсь, не все подробности?

Виноватая улыбка.

— Э...

Значит, все. Впрочем, не беда: вьер — женщина умная, и во вред кому-либо ценные знания использовать не будет. Вот для выгоды — милое дело! Но пока с меня толку в старых мудрых глазах немного, и можно с чистой совестью передохнуть.

— Ладно, аглис с тобой. Всё равно дальше вьера твои признания не уйдут.

Блондин поспешил кивнуть:

— Не уйдут, не беспокойся! А всё же... Из-за чего?

Любопытство многих свело в могилу. Но ещё большее количество людей умерли раньше предписанного природой срока по причине полного отсутствия сего замечательно качества в своём характере. Кайрену угрожает исключительно первый вариант развития событий, но решусь ли я посвятить своего жильца в дело с неприятными и по большей части непонятными, а оттого опасными обстоятельствами? Правда, иной раз лучше рубануть правдой, чем оставлять удобренное поле для произрастания домыслов.

Но рассказать всё не могу. С чего же начать? И на чём остановиться?

— Я перешёл дорогу Пастушьим подворьям.

Кайрен построил светлые брови удивлённым домиком.

— Как?

— Если настаиваешь, расскажу, но прежде... Скажи, сможешь ли ты или вся управа обеспечить мою безопасность? И самое главное, захотите ли вы это сделать?

Он молчал долго, больше минуты. Молчал и смотрел на припорошенный речным песком ледок мостовой. А когда карие глаза вновь взглянули на меня, в них отразилось сожаление. И словесного ответа не потребовалось. Да и всю дорогу до ворот мэнора мы провели в молчании, только уверен: думали примерно об одном и том же. Думали, в какую сторону сделать следующий шаг.

Я набрался смелости первым:

— Помнится, кто-то говорил о дружбе? Так вот, не в службу, а в дружбу попрошу: сходи в одно место, проведай человека.

— Кого и где?

— Гостевой дом на углу Каретной и Пыльной. Второй этаж, третья от лестницы дверь. Там должен находиться человек... Спящий. Очень крепко спящий. Он не болен, не бойся! Просто сильно притомился. Посмотри, как он, ладно?

Кайрен подозрительно спросил:

— А чего сам не сходишь?

— Чего-чего... У меня каждый шаг в груди эхом отдаётся, и скажу прямо: не самое приятное ощущение! К тому же, нужно здесь всё наладить. Ты же собираешься попасть в дом? Или нет?

— Уговорил. И, это... Ты бы не перетруждался. Лекарь сказал, что рану залатал, но только снаружи, а внутри ещё время потребуется. Ювека или две. Если будешь тихо и мирно лежать в постели.

— Тихо и мирно? Ску-у-учно! — Протянул я. — В постели нужно лежать бодро и весело!

Блондин ухмыльнулся:

— А вот насчёт «бодро и весело» получен самый строгий запрет. Разбирайся поскорее со своим контуром и приступай к исполнению лекарских предписаний!

Я дотронулся кулаком правой руки до груди, на солдатский манер (вообще-то, полагается стукнуть, но пренебрегаю этой частью правил ввиду плачевного телесного состояния):

— Как прикажете, heve!

— Ловлю на слове! Ладно, пошёл. Надеюсь вернувшись, застать тебя в добром здравии, а то если я не мог войти, подозреваю, и выйти никто не мог, а твоя матушка и братья вряд ли обрадовались неожиданному заточению!

Ох... И верно. Упустил из виду самое главное. Конечно, не могли.

Я проводил Кайрена взглядом и подошёл к калитке.

Всё правильно, контур замкнут. Намертво. Ни войти, ни выйти. Если бы я скончался ещё той ночью, линия защиты рассыпалась бы прахом, и обитатели мэнора обрели бы утраченную свободу, даже не заметив временного лишения. Блондин почувствовал тревогу, но лишь в силу пребывания вне Келлоса. Более того: почесуха звала его обратно — войти в границы, обеспечивающие безопасность (честно говоря, не предполагал подобного эффекта: надо будет попробовать внести коррективы в браслеты-«пропуски»). Но поскольку Кайрен в это время исполнял службу, а чувство долга иной раз посильнее, чем страх смерти, зов не справился, и когда тоймен всё же добрался до мэнора, все двери были закрыты. До того момента, как придёт ключ.

Зачем Сэйдисс так жестоко поступила со мной? И почему не предупредила сразу о своём коварстве? Хотела создать у меня иллюзию самостоятельности и беспечности? Что ж, Заклинательнице это удалось: почти десять лет я полагал себя свободным от обязательств. И почему не жил на широкую ногу? Мог ведь творить, что вздумается... Теперь поздно. Теперь я твёрдо знаю: все, кого принял в своих границах Келлос, зависят от меня. В самом прямом смысле. И есть только два пути вернуть упавшие с полки вещи на свои места. Контур откроется, либо если я войду, либо умру. Нужного результата добьюсь в обоих случаях, но вот какой из них правильнее?

Позволить себя убить? Отправиться погулять по Нэйвосу, попасться на глаза соглядатаям Подворий и встретиться с убийцей? Или войти, подвергнув опасности тех, кто находится в Келлосе? Честнее было бы первое. Я бы просто умер, а мою смерть списали бы на нападение с целью ограбления: такое случается сплошь и рядом. Матушка, конечно, порыдала бы, но время лечит любые раны, а у неё всё же остаются два сына и надежды на внучат. Если же я войду...

А я войду. Непременно. Потому что не хочу умирать. Странно, ещё несколько дней назад смерть не казалась мне страшной и обременительной, а сейчас всеми силами стремлюсь её избежать. Что со мной случилось? Неужели полюбил жизнь? Нет, не думаю. У меня всего лишь появились незаконченные дела. Личные дела. Принцесса, скорп, Подворья и все прочие могут идти лесом, глухим и диким. По-настоящему меня волнует сейчас только одно, хотя и никак не может отвоевать для себя достаточного количества времени и мыслей. Ливин. Девушка, подарившая мне чуточку уверенности и очень много тепла. Тепла, разлившегося в моей груди. Затуманившего разум, быть может, но от этого ещё более приятного. Я должен найти её и объясниться. Должен попросить прощения. Наверное. Может быть. А чтобы просить прощения, мне нужно быть живым и здоровым, то бишь, обзавестись защитником. И для начала... Войти.

Если Кайрен видел стену только в своём воображении, то для меня она оказалась вполне осязаемой. Когда я толкнул калитку, и рука вошла в пределы линии заклинания, по моей коже пробежала дрожь, но не привычная, рождённая внутри, а чужая. Сотни крохотных тупых иголочек коснулись моего тела и снова отпрянули, как кокетливая девица, приглашая продолжить знакомство, но уже в своих владениях и на своих условиях. Я принял приглашение. Шагнул в открывшийся проход. И печать, кошкой дремлющая в моей груди, проснулась.

Подняла голову, потянулась, выпустила коготки, мявкнула, чутко прислушалась к вернувшемуся эху и замерла в ожидании. Контур впустил меня, сделав своей частью, звеном цепи, но этого мало. Чтобы владеть, нужно предъявить права на владение. И добиться, чтобы эти права были признаны.

Поиграем, мурлыка? Прости, что, почувствовав твоё пушистое тельце внутри себя первый раз, я испугался и разозлился: не каждый согласится делить свой дом с незваным гостем. Впрочем, ты вовсе не гость. Ты мой защитник, моё собственное Плечо опеки. Правда, ты никогда не интересуешься, нужна ли мне защита, но это и к лучшему: я редко способен правильно оценить опасность и норовлю угодить то в одну, то в другую яму. А ты не ошибаешься. Потому что знаешь, для чего ко мне приставлена, и умеешь исполнять порученное. Хорошо умеешь. Просто замечательно. Конечно, стыдно сознавать себя неспособным справляться с внешними угрозами, но лучше трусливо прятаться, чем гордо погибать, верно? Сэйдисс была того же мнения, когда творила тебя. Желала защитить. Без оговорок и условий.

Я заставил тебя лишний раз потрудиться? Прости великодушно! Но ты ведь и сама понимаешь: другого выхода не было. Ты не могла отвести удар, зато успешно борешься с его последствиями. И я благодарен. Искренне благодарен. Так приятно сознавать, что кто-то тебя бережёт... Раньше мне было не понять сей простой вещи. Теперь понял. Надеюсь, не опоздал? Поиграем, мурлыка?

Иголочки ударили со всех сторон, вдавились в кожу, проникли внутрь, хороводом скользнули по изгибам печати, оттолкнулись от неё и прянули наружу, мурашками разбегаясь в разные стороны. Путь свободен. Осталось только набраться смелости сделать по нему первый шаг.

***

Глупо было полагать в разгар дня незаметно войти в дом: конечно, я сразу же наткнулся на Каулу. Наверное, она смотрела в окно на аллею, ведущую к крыльцу, потому что стоило мне пошуршать ключом в замке и отворить дверь, мой взгляд сразу же наткнулся на грозно подбоченившуюся и оттого кажущуюся почти великаншей матушку.

Светло-зелёные, потускневшие от времени и пережитых напастей глаза изучили каждую чёрточку моего лица, и только убедившись, что это я, всё тот же Тэйлен, вполне себе живой и не слишком плохо выглядящий, уделили внимание остальным деталям моего облика. Разумеется, сразу же отметили прореху в куртке, застиранную, без явных следов крови, но весьма и весьма пугающую богатое материнское воображение. Мне повезло, что Каула всегда была мудрой женщиной, мудрой по-житейски. Если ребёнок, заставивший волноваться и провести несколько ночей без сна, стоит перед тобой и робко улыбается, что толку обрушиваться на него с укорами? Он вернулся, и большего нельзя было желать.

— Всё хорошо?

Тихий, ровный голос, но именно в его ровном течении и показном спокойствии кроются все мысли, что передумала женщина, тревожащаяся о своём ребёнке.

— Конечно, матушка. Разве может быть иначе?

Её глаза вздрагивают, на мгновение кажутся блестящими, словно от слёз, проходит умиротворённый вдох и...

— А если всё хорошо, какого аглиса мы должны сидеть дома в первый день Зимника?!

Обожаю Каулу. Готова отдать жизнь за своих детей, но не согласна пожертвовать ни минуткой, предназначенной для удовлетворения страсти побегать по лавкам и окунуться в праздничную суету. Впрочем, матушку можно понять: она ведь нарочно приехала ко мне в канун Зимника — повеселиться, поглядеть на нарядный город. Хотела бы только увидеть меня, написала бы письмо с просьбой заглянуть в Энхейм. Я бы не отказал. Наверное. Может быть.

— Собирайтесь поживее, лоботрясы!

Это матушка уже командует моими младшими братцами. Уверен, им тоже не было особенно интересно безвылазно торчать в мэноре больше суток, да ещё не понимать, по какой причине. Каула, разумеется, догадалась, не могла не догадаться, что со мной случилась беда, но мальчишкам не стала говорить. Хранила бы тайну до самых похорон, буде таковые наметились бы.

Однако здравая ли идея посетила голову матушки? Выйдя за границы Келлоса, моя семья окажется совершенно беззащитной перед любым злоумышленником, нанятым Подворьями. Не слишком много шансов, что так именно и произойдёт, но в нашей жизни частенько появляется короткое и ёмкое словечко «вдруг». Следовало бы сказать: «Никаких прогулок!». Сказать твёрдо и решительно. И всё же... Тогда пришлось бы объяснять причину своего внезапного превращения в домашнего тирана. Рассказывать о толщине волоска, на котором висит моя жизнь. Доставлять лишние переживания и без того не особенно безмятежной женщине. А уж представлять, какую бурную деятельность Каула развела бы для моей защиты... Только не это. И потому, что стыдно вновь оказаться беспомощным слюнтяем, и потому, что... Нет, достаточно и первой причины. Тем более, я могу защитить и себя, и других. Теперь могу.

Ну и быстрые! Оделись и собрались в считанные вдохи! Ай, молодцы! Но просто так, налегке и без охраны они из дома и шагу не сделают: уж я позабочусь!

Хис тяжёлым лбом тычется в мою ногу. Присаживаюсь на корточки, стараясь сдержать стон-эхо потревоженной раны, заглядываю в тёмные бусины внимательных глаз и шепчу:

— Сейчас мои родные пойдут погулять. Я прошу, чтобы ты пошёл с ними. Знаешь, зачем?

Конечно, знает, но неуверенно дёргает хвостом. Мол, меня к тебе сторожем определили, а вовсе не к твоим беспокойным родственникам.

— Они очень важны для меня. Важнее, чем моя жизнь. Если с ними что-нибудь случится... Мне будет плохо. Я не могу приказывать тебе, поэтому прошу: защищай их. Хотя бы сегодня, на прогулке.

Свесившийся из пасти язык шевельнулся, лизнул мою руку.

— Очень прошу.

Бусины глаз согласно мигнули.

— Матушка, у меня есть к вам маленькая просьба!

Каула обернулась, поправляя платок.

— Что-то хочешь заказать? Для письма или...

— Нет, не это. Возьмите Хиса с собой в город.

— Зачем? Мы ж не в Энхейме, чтоб с собаками гулять.

— Скажите лучше честно: мой пёс вам не нравится?

Матушка не ответила, но красноречиво сморщилась.

— И всё же... Он не будет вам обузой, к тому же подать уплачена, и ни один патрульный не придерётся.

— Ну...

Как же трудно уговорить женщину! Временами и вовсе невозможно.

— Просто тихо походит за вами, познакомится с городом, а в случае чего...

— В каком случае? — Быстро переспросила Каула, не успев скрыть волнение.

— К примеру, в случае, способном испортить одежду и не только её.

Она поняла меня сразу, без дальнейших уточнений:

— Действительно, почему бы не взять собачку? Ну-ка, пёсик, идём! Погуляем!

Хис вперевалочку направился к распахнутой входной двери, на пороге которой матушка обернулась и посмотрела на меня с немым вопросом: «А как же ты?». Я улыбнулся и помахал рукой:

— До темноты-то вернётесь?

— Постараемся. Ты будешь дома?

— Всё время.

— Обещаешь?

— Ну куда я могу деться?

На сей счёт у Каулы было много версий, но доверять их словам при малолетних свидетелях она не стала: вздохнула, погрозила мне пальцем и спустилась с крыльца. А я закрыл дверь и поплёлся в свою комнату на поиски сменной одежды. Потому что светить дырками на груди ни перед братьями, ни перед другими обитателями дома не хотелось.

Разматывание повязок и сопутствующее сему труду напряжение сил как никогда благотворно отразились на мыслительном процессе. В частности, просовывая руки в рукава новой рубашки, я осознал, что оказался в дурацком положении. Контур, до сих пор верой и правдой служивший мне, на сей раз почему-то внушает неясную тревогу, никак не позволяя расслабиться, а единственный настоящий и надёжный защитник отправлен для охраны семьи. Хотя...

Не чувствую, что совершил ошибку. Если и случилась оплошность, то совсем незаметная. Но отпустить матушку и братьев одних было бы настоящей глупостью. По крайней мере, могу быть уверен: уж их точно никто не захватит и не убьёт! И это несказанно радует и успокаивает. А вот в собственной безопасности уверенности меньше, только не могу понять, почему. Кажется, есть крохотная подробность, связанная с контурами и замыкающими их звеньями, но вспомнить её не удаётся. Слишком много других мыслей теснится в голове... Ладно, будем считать: раз не держится в памяти, и значения не имеет.

Маг до меня точно не доберётся. И магические штучки тоже: контур выпьет их в два счета. А не-маг? Сможет войти в мэнор? Маловероятно. Да и рискнёт ли наведаться в дом, из которого только что вывалила шумная компания? Ведь больше суток Келлос любому прохожему показался бы вымершим, а тут на тебе: населён, и очень густо. Осторожный убийца предпочтёт продолжить наблюдение. Неосторожный...

К тому же, вскоре должен вернуться Кайрен, и моя уверенность стократно возрастёт. Если уж Галчонок смог спугнуть убийцу, то дюжий блондин подойдёт для этой цели ещё успешнее. Только бы не пострадали люди, вместе со мной остающиеся под крышей... Точнее, одна людь и одна нелюдь. А впрочем, принцессу тоже можно назвать человеком лишь с очень большой степенью допущения.

Правда, происхождение моих гостей только усугубляет положение. Если убийца всё же сумеет пройти через контур и вздумает уничтожить все живые души Келлоса, то для меня смерть будет не просто наилучшим выходом, но и самым желанным! Судите сами: покушение на наследницу престола или на иноплеменницу, соблаговолившую посетить Империю — что хуже? На мой скромный и предвзятый взгляд, второе. В первом случае большее, что может случиться, это междоусобица в процессе перехода власти из одних рук в другие. А вот если пострадает эльфийка, дело может обернуться уже потасовкой, стирающей границы. И хотя эльфы больше знамениты, как мастера искусств, ещё живы предания о безжалостных и истребительных войнах, которыми эльфийский народ отстоял свою независимость. Даже если в сказках, ещё полтора века назад охотно рассказываемых матерями на ночь непослушным детям, лишь половина истины, можно заявить: уж лучше «пёсьи часы» и гражданские столкновения. М-да, об этом-то я и не подумал... Ладно, вознесу молитву богам-хранителям и буду верить в счастливое завершение сегодняшнего дня.

— Полагаю, вы, наконец-то, согласитесь уделить мне внимание?

Или не очень счастливое.

***

В прошлый раз эльфийка была окружена облаком шёлка цвета морской волны, теперь же предпочла мягкую шерсть, очень светлую, но не белую, а подобную сливкам на поверхности свеженадоенного, но успевшего отстояться молока. Белоснежность же была, как и прежде, достоянием точёного лица. Волосы, сегодня казавшиеся не иссиня-чёрными, а приобретшими каштановые переливы, были свободно распущены по плечам. Казалось бы, подобная причёска призвана придавать женщине мягкость и беззащитность, но иноплеменница выглядела ещё неприступнее, чем раньше. Пожалуй, самый «домашний» вид у эльфийки был при первой нашей встрече у ворот мэнора. А сейчас передо мной стояла... Нет, не королева: королевы не бывают столь отстраненны от бытия. Жрица какого-то забытого миром бесстрастного бога, строгая и беспощадная в своей справедливости.

Она сердится? Похоже на то. Да и как не сердиться: пятый день пошёл, а хозяин только и делает, что бегает от своей гостьи. Нежданной и неудобной, но тем не менее, принятой в доме и получившей соответствующие права.

Вздыхаю.

— Как пожелаете, hevary.

— Вижу, вы не слишком мне рады?

Лучше бы она язвила, а не поливала меня ледяной водой спокойствия, честное слово!

— Простите. У меня было много дел.

— Которые сделаны, надеюсь? Или шрам на вашей груди ещё не означает завершения?

Вообще-то, он — только начало всего. Странное и пугающее начало... Эй, надо всё же застегнуться!

— Ещё раз прошу прощения.

— Бесконечные извинения не приблизят нас к совершенству, ибо являются бессмысленными задержками на пути познания, — наставительно процитировала эльфийка и вдруг улыбнулась с уже знакомой теплотой: — Не хотела вас пугать. Но вы должны понимать: я не могу вечно пребывать в вашем доме, потому что у меня есть свой. И он ждёт моего возвращения.

Слово «он» было выделено тоном, не допускающем иного трактования, чем «тот, кого я люблю и кто любит меня», и сей невинной малости оказалось достаточно, чтобы я глубоко прочувствовал собственное свинство.

— Разумеется, hevary. Постараюсь сделать всё от меня зависящее. На чём мы остановились?

Она кивнула, принимая невысказанные, но искренние извинения.

— На песне. Я рассказала вам её текст... как он звучит для нас. И теперь передаю ход вам. Попробуйте пересказать её по-своему. По-человечески.

Ещё раз подчёркивает разницу между нами? Но так ли уж велика пропасть? Внешне выглядит совсем ничтожной: конечно, красота эльфийки превосходит красоту многих девушек, но и у людей встречаются поразительно прекрасные лица и тела. И всё же в её голосе мелькнула значительность. Она не просто так добавила это «по-человечески». Что-то хотела сказать. Что-то очень важное. Хотела и остановилась на полпути. Почему? Не заслуживаю откровений? Возможно. И не буду настаивать.

— Да, hevary. С вашего позволения, я поработаю с текстом, который прислал Гебар: он всё-таки человек, и его представления мне понятнее и ближе, нежели ваши.

Эльфийка уловила тень моей обиды и улыбнулась:

— Я могу смотреть на вас?

— Разумеется.

Вообще-то, не люблю, когда надо мной висят нежелательные зрители, но выгнать её из комнаты будет не просто невежливо, а почти оскорбительно. Поэтому сяду за письменный стол, а наблюдательница пусть располагается, где пожелает. Да пусть и в том кресле справа от двери...

Если бы ещё вспомнить хоть слово изо всей той пурги, что была наметена гостьей! Не о песнях я думал тогда, совсем не о песнях. Мелодию, правда, запомнил неплохо, и лишний раз пьюпа утруждать не стану. А вот текст... Посмотрим, чем порадует Гебар. Не хочется ударять в грязь лицом, но на всякий случай начну к этому готовиться. Мысленно.

Первая цепочка рун. «Победа подобна лучам рассветного солнца: ты идёшь к ней, но пока одерживаешь её, солнце твоей жизни уже клонится к закату, и ты понимаешь, что победа больше не нужна тебе. Время подобно морским волнам, в щепки разбивающим суда, но пока тратишь себя на сражение с волнами, жизнь проходит мимо». Потрясающе! И всё ЭТО нужно уместить в две коротенькие строчки со строгим ритмом? Хаос, Вечный и Нетленный! Может, сдаться, пока не поздно? Кошусь в сторону эльфийки, царственно восседающей в немилосердно продавленном, как сейчас помню, кресле. Смотрит. Да ещё и ободряюще улыбается... Уф-ф-ф. Ладно, помучаюсь ещё немного.

Вторая цепочка рун. «Возвращение, спешное и неуклонное, в место, наполненное болью, но желанное, как утро после долгой ночи». Гебару изменило красноречие, или эти закорючки в самом деле столь просто и коротко переводятся? И что же получается?

Та-та-та та-та-та, та-та-та-та-та-та-та. Ритм походного марша и глубоко-философский текст. Как их совместить? Победы были, но пока натирал кровавые мозоли, нужда в победах отпала. Года шли, только без толку: едва не утонул, но вкуса жизни не чувствовал. И вернуться можно только туда, где тебя уже всего измочалили, но не вернуться невозможно, потому что мёрзнуть в холодной ночи надоело...

Значит, шёл за солнцем. Точнее, шла: песня ведь ведётся от женского лица. Шла за солнцем, сражалась с волнами. Скажем, «от утра к вечеру»? Нет, некрасиво и не подходит к ритму. Тогда, «от восхода в закат». «По упрямым волнам»? Нет, упрямство — достоинство поющей. «Через океан». Так лучше. Каким бывает океан? К примеру, бурным — это слово чаще всего употребляют поэты. Через бурный океан... чего? Побед и лет, конечно же. Но их нужно расцветить описаниями. Победы ведь были поголовно ненужные, а года словно и непрожитые. И она спешила вернуться туда, где пережила лишь боль. Странновато звучит, но... Почему бы и нет? От восхода в закат, через бурный океан ненужных побед и непрожитых лет я спешила назад, в та-та незаживших ран...»

Ага. В «та-та». Ну не «место» же ставить, право слово! А что прикажете? Куда можно возвращаться? К примеру, в себя, если успел выйти: я часто этим занимался... Стоп. Если Гебар написал «место», значит, имел в виду нечто ограниченно-огороженное, может быть, даже поселение. Или город. Подходит! Так и запишем, «город незаживших ран». Остаётся последняя строчка, и она обязана рифмоваться со словом «лет». О чём шла речь? «Утро после долгой ночи»? Значит, последним словом будет «свет». А раз поющая шла, то из тьмы к свету. Или из тени на свет. Готово!


От восхода в закат, через бурный океан

Ненужных побед и непрожитых лет

Возвращалась, назад — в город незаживших ран,

Из тени выбираясь на свет...


И даже какой-то смысл проглядывает. Простовато по сравнению с исходным текстом, но я ведь не гений. Да и невозможно уместить эльфийскую мудрость и многогранность в нескольких незатейливых словах.

Поднимаю голову, чтобы гордо взглянуть на требовательную гостью и замираю. Потому что взгляд по пути к эльфийке останавливается на стоящей в дверном проёме незнакомой фигуре.

Женщина, определённо, женщина, хоть и одета по-мужски. Гибкая, с натренированными узлами мышц под плотно прилегающей к телу тканью. Лицо грубоватое, голову облегает тугой капюшон куртки. В руках (без перчаток, наверное, чтобы лучше чувствовать спуск) — взведённый арбалет. И стрела смотрит в мою сторону. Всё понятно. Это пришли ко мне. Точнее, за моей жизнью. Но как она смогла пройти через контур? Не понимаю. Я же заново пробудил его... Вот. Именно. Вспомнил. Ключевое слово здесь «заново». Вроде бы, Сэйдисс говорила, что контур мэнора после повторного пробуждения начинает действовать в полную силу только через некоторое время, потребное на восстановление Потока. Или это говорил Валлор? Без разницы. Беда в том, что я и представить себе не мог это самое повторное пробуждение! Да и возможно оно только в одном случае: когда замыкающее звено оказывается при смерти, но выживает. А я как-то не собирался проверять собственную живучесть... Одно цепляется за другое, в итоге получается глупость. Правда, страха почему-то нет: если умру здесь и сейчас, всё закончится. К моему огорчению, но к спокойствию всех остальных, а это немало. Может быть, даже больше, чем мечталось.

Но ведь я не один в комнате! Хорошо, если убийца просто выстрелит с порога и уберётся восвояси, а если решит убедиться, что я умер? И увидит эльфийку? Аглис меня задери! Надо что-то предпринять...

Пока тетива не спущена, прикинусь дурачком:

— У вас какое-то дело ко мне?

Женщина презрительно дёрнула уголком кривого рта, но ответила. Видимо, желая побаловать меня перед смертью общением со своей незаурядной персоной:

— Дело. Неотложное.

Эльфийка не двинулась с места, вообще не шевельнулась, словно я разговаривал с пустотой или собственным воображением. Умница!

— Вы намерены осуществить его здесь?

— А что, нельзя?

С сожалением окидываю взглядом комнату.

— Не хотелось бы пачкать мебель и ковры. Поэтому, если не возражаете, пройдёмте, скажем, в коридор. Или на двор. Согласны? Считайте это моим последним желанием.

Убийца насмешливо пожала плечами.

— Ну, раз последним... Иди!

Я поднялся из кресла, медленно и осторожно. Прошёл мимо замершей эльфийки. Шагнул через порог. На мгновение поймал щекой дыхание женщины, пришедшей меня убивать, горьковатое, прерывистое и торжествующее. Сейчас всё закончится. Остаётся лишь сказать: слава богам! Надеюсь, Ливин меня простит, а остальные... И так сделал чересчур много. Для всех. Забывая о себе. Ну хоть на смерть по собственной воле я имею право, раз уж защититься не способен? Будь пришелица магом, можно было попытаться разбудить печать. Точнее, она сама проснулась бы, но только добавила бы неприятностей, поскольку маг, убитый или искалеченный посредством печати Заклинателя — тот ещё скандал.

Шаг. Второй. Третий... Углубляюсь в коридор всё дальше и дальше. Что же ты медлишь, убийца? Стреляй! Мебели рядом нет, светильников и прочей утвари тоже: упаду тихо, почти неслышно, никого не потревожу. Шаг. Шаг. Шаг. Да что же такое? Долго я ещё буду ждать? Не хватало Кайрену вернуться и попасть под прицел. Нет, если она сейчас же не займётся намеченным делом, я...

Звук. Резкий, отрывистый, пронзительный. Следом за ним ещё два, почти без перерыва, более низкие, повелительные. Всхлипы? Вскрики? Похоже на звуки голоса, рождённого человеческим горлом. Или не человеческим? Не знаю, откуда они исходят, но каждый заставляет мою раненую грудь заныть. В наступившей тишине, кажущейся особенно проникновенной после странных звуков, раздаётся щелчок спускаемой тетивы. И сразу после него — удар стрелы обо что-то твёрдое. Я бы даже сказал, деревянное, а значит, в меня ничего не попало. Будет продолжение?

Будет:

— Надеюсь, моё промедление не доставило вам хлопот?

Нить двенадцатая.

Где окажешься

Через шаг после врага?

За шаг до друга.


Куда она лезет? Прямо на глаза убийце? Сейчас же та... Стойте. Если эльфийка покинула комнату, опасность миновала. Должна была миновать, или я ничего не понимаю.

Поворачиваюсь. Света, проникающего в коридор через окна, хватает, чтобы разглядеть всю картину целиком. С подробностями.

Убийца стоит в десяти шагах от меня и не предпринимает никаких попыток выполнить заказ, напротив, кажется, я её больше не интересую: женщина к чему-то прислушивается, да так напряжённо, словно прочего мира вокруг не существует. Арбалет безвольно висит в пальцах опущенной правой руки, стрела торчит из доски паркета. Так, пол попорчен. Перестилать не буду: придётся тогда менять весь фрагмент, а он немаленький. Значит, закрою ковром. Вроде бы валялся на втором этаже подходящий по размерам...

Вечный и Нетленный, о чём я думаю?! Кретин, каких свет не видывал.

Позади убийцы стоит эльфийка, едва сделавшая пару шагов от порога комнаты. Должно быть, двигалась бесшумно и не обратила на себя внимание. Но потом... Что натворила моя прошеная гостья?

Подхожу к женщине, всё ещё не оставляющей надежду что-то услышать: она хмурится, двигает зрачками, кусает губы и совершенно на замечает меня. Любопытно. Установление власти над телом или сознанием? Хотелось бы узнать подробности о способе.

— Судя по вашему взгляду, у вас появился вопрос?

Ага, мой интерес заметили! Тем лучше.

— Да, hevary. И не один.

Эльфийка улыбнулась:

— Хорошо, когда вопросов много: чем больше их задаётся, тем большее количество ответов приходит в мир, приближая нас к истине.

— Боюсь, выражаться столь витиевато никогда не научусь, но... Вы ведь не обидитесь?

— Конечно, нет. Спрашивайте!

— Зачем вы это сделали?

Она растерянно расширила глаза:

— Вы не спросите «как»?

— Обязательно спрошу. Но прежде хочу знать причину. Вы ведь могли совершенно спокойно дождаться, пока убийца покинет дом, но вместо этого предпочли вмешаться. Почему?

Эльфийка провела ладонью по верху юбки, невесомо и ласково.

— Я пришла в ваш дом для достижения своей цели. И я не могла позволить кому-то встать у меня на пути.

— Но вы рисковали.

— Отнюдь. После вашего благородного поступка, уводящего убийцу из комнаты, всё стало совсем просто.

Благородный поступок? Х-ха! Докатился... Скоро объявят рыцарем без страха и упрёка. А я не хочу быть рыцарем. Потому что рыцари вечно голодные, неприкаянные и страдают от неразделённой любви. Мне же по сердцу другое: сытая жизнь, добротный дом и сговорчивая жена под боком.

— Просто?

— Ограниченное пространство с заданным направлением распространения волны, — пояснила эльфийка и посмотрела на меня взглядом, живо напомнившим старину Фойга: он всегда корчил такую физиономию, когда изрекал высокоученую мудрость. Проверял нашу реакцию. И надо сказать, тому, кто в ответном взгляде изображал понимание, спуска не было! Кто знает, может гостья мэнора — родственница академического лектора? В смысле нравственных устоев? Если так, не буду спешить ни с ответом, ни с расспросами. Подумаю сам.

Очень похоже, была применена магия, но несколько иного свойства, чем привычна для людей. Если упомянута «волна», имеется и поток, по которому перемещаются возмущённые участки. В данном случае эльфийке был доступен воздух. Эх, жаль, моей любимой стихией всегда была земля! Думаю, Сэйдисс не составило бы ни малейшего труда с полуслова разобраться в происшедшем. Правда, правила обращения с разными стихиями имеют много общего...

Она создала напряжённый участок посредством собственного голоса, наделила поток воздуха необходимыми качествами, потом отправила его в полёт — к противнику. Достигнув убийцы, зачарованный воздух оказал на женщину некое влияние, изменив течения, существующие внутри тела и сознания. Всё просто, на самом деле. И пожалуй, могу ни о чём более не спрашивать.

Но ведь эльфийка ждёт, терпеливо и снисходительно к неторопливости моего соображения... Не буду обманывать ожидания:

— Ваши волны были своей силой рассчитаны на первое попавшееся препятствие или на определённого человека?

Тёмно-розовые в лучах низкого зимнего солнца губы дрогнули, сжимаясь, но тут же сменили гнев на милость, и я был награждён поистине ослепительной улыбкой.

— Опасаетесь подобного влияния на себя?

— Представьте, нет. Просто любопытствую.

Влияние? Вот ещё! Если она так долго внушала мне свою цель разжиться переводом, зачем всё портить и устанавливать надо мной власть? Тогда ведь ничего путного не получится. Особенно в таком тонком деле, как сложение стихов по заказу.

— На первое препятствие.

— Значит, если бы убийца уклонилась от волны, весь удар принял бы на себя я?

Эльфийка улыбнулась ещё шире:

— Исключено. Голос достигает цели быстрее, чем стрела, потому что звук, который мы слышим, лишь эхо иного крика, уже выполнившего своё предназначение.

Беззвучный крик, подчиняющий и покоряющий? Страшненькая новость.

— Вы часто так поступаете?

— По вашим меркам слишком редко. Напряжение, знаете ли, требуется, и весьма ощутимое.

Врёт, конечно же. Но мне-то какая разница? Зато теперь уверен: воевать с эльфами нельзя. Смерти подобно. Им ведь даже не нужно пользоваться оружием! Достаточно одной невинной песенки, и... Тьфу. Какой-то я кровожадный сегодня, только о войнах и думаю.

— Если вы не против продолжения беседы, я бы хотел...

— Не против, — кивнула эльфийка. — Но давайте вернёмся в ваш кабинет: там несколько теплее и много уютнее.

Возражений с моей стороны не последовало. Каждый снова занял своё место, убийца статуей воздвиглась в углу — по велению эльфийки, и разговор церемонно продолжился. А куда было торопиться? Пока Подворья не осведомлены об очередной оплошности нанятого исполнителя, я, можно сказать, неуязвим. Почти бессмертен. И язвительной чертой под списком совершённых ошибок и едва не ставших смертельными заблуждений торопливые лапки тупых иголочек снова пробежали по моей коже и юркнули в печать: контур окончательно пробудился и сообщал о готовности служить новому хозяину. Вернее, обновлённому.

— Так о чём вы хотели спросить?

— О принципах. Нет, не ваших лично, а принципах влияния, столь наглядно и легко осуществлённого.

Пальцы левой руки легли на правое плечо подушкой для склонённого подбородка.

— Само действие вас не занимает?

— В любом случае, не смогу его применять, поскольку, догадываюсь, что наличие музыкального слуха и голоса для этого обязательно. Верно?

— Музыкального слуха? О, простите... Никак не могу привыкнуть к тому, что не все люди способны петь.

— У вашего народа с этим трудностей нет?

Улыбка, чуть смущённая:

— Но не подумайте, что все эльфы только и занимаются пением и музицированием!

— Не буду. Было бы глупо всю жизнь драть глотку или бренчать струнами. Но мы говорили о другом. Скажите, hevary, что именно в человеке вы подчиняете?

Она ответила быстро:

— Течение мыслей.

Нечто подобное и предполагалось. Однако послушаем подробности:

— Сознание — сосуд, заполненный кристально чистой и изначально спокойной водой, а мысли — волны, бьющиеся о стенки сосуда. Но волны рождаются ветром, не правда ли? Вот и мой голос всего лишь ветер, вызывающий к жизни нужную волну.

Добавляю:

— И гасящий прочие?

Эльфийка согласно поводит бровями:

— И гасящий прочие. Не окончательно, разумеется, иначе тело перестанет существовать, потому что для жизни необходимы и те мысли, которые мы не можем заметить, как бы ни старались.

— Итак, первый порыв ветра...

— Переместил фокус внимания, подменил цель.

— Второй?

— Закрепил достигнутое, поглотил помыслы. А третий касался уже тела, а не разума.

Ну да. Третьим возгласом эльфийка велела разрядить арбалет. Хорошо, не в меня.

— Как понимаю, всё было очень легко?

— О да! Если всё внимание, внешнее и внутреннее, подарено одному предмету, нет никакой трудности в подмене этого самого предмета.

— Хотите сказать, если бы она была менее сосредоточена...

— Мне нужно было бы действовать чуть иначе и сильнее.

Интересно. Что же выходит? Чем больше мыслей крутится в голове, тем труднее подчинить человека? Потому что множество мелких волн беспорядочно и бойко плещется в сосуде сознания. Потому что... Слишком много Хаоса. Стало быть, магия эльфов зиждется совсем на ином принципе, чем, к примеру, магия Заклинателей: Поток не создаётся внутри, а берётся извне — самый послушный и податливый, наделяется волей, затем среди подлежащих управлению течений выбирается наиболее близкое по свойствам, струи сливаются вместе, усиливаются и... Достигается желаемый результат — приручается чужой Поток мыслей. Отсюда следует вывод: легче всего управлять одержимыми или людьми, у которых в голове пусто. Вот и весь секрет. И похоже, эльфийка поняла, что он больше не является для меня секретом: вон как уставилась, почти грызёт глазами.

— Последний вопрос. Вы многое рассказали о силе своего народа...

Немедленно вносится поправка:

— Многое, но не всё.

— Конечно, но и сказанного достаточно, чтобы... Не оставлять в живых слушателя.

Молчим, смотрим друг на друга и улыбаемся. Конечно, она не станет убивать меня сейчас, сразу после того, как помогла выжить. Но кто поручится за будущее?

— Поэтому вы и были откровенны? Раз уж всё равно собираетесь от меня избавляться?

— Этого я не говорила.

— Оставите в живых? Верится с трудом.

Она ласково улыбается:

— Всё будет зависеть именно от труда. Вашего. Когда вы его закончите.

Намёк, что я должен стараться? Или угроза? Разницы, в общем-то, никакой: и то, и то подстёгивает. Вдохновения не прибавляет, но заставляет приложить усилия. Ладно, приложу. Попозже.

— С ней, — киваю в сторону убийцы, — можно осмысленно поговорить?

Эльфийка поджимает нижнюю губу.

— Простите. Я не могла предположить, что вы захотите устроить допрос.

— Собственно, не очень и хочу, но... Впрочем, забудьте: вряд ли она рассказала бы мне что-нибудь новенькое.

— Вы знаете, кем она послана?

Эльфийка — не вьер покойной управы, ей можно не лгать:

— Знаю.

— То есть, имена ваших врагов вам известны?

— Вполне.

— Так почему вы не уничтожите их? Почему медлите?

А и правда, почему?

Лилово-тёмные глаза глядят невинно, совсем по-детски. Но дети в своей решительности и простоте превосходят взрослых, верно? Первые ходы в уже сыгранных партиях были сделаны моими противниками. Непорядок. Пора поменять правила игры и самому бросить кости.

— Вы правы, hevary. Медлить дальше нельзя. Но я всё же потрачу несколько минут на составление записки.

— Послание врагам? — догадалась эльфийка.

— Приглашение, — поправил я.

Она понимающе кивнула, на мгновение обнажив в улыбке зубы и доказав этим, что кровожадность присуща всем живым существам.

Так, где у меня листок бумаги и пристойное перо? На этом чернила засохли намертво — только отмачивать, а это слишком сильно затупилось... Нашёл. Изысканных линий не добьюсь, но читаемо будет, а другого результата мне и не нужно. Приступим!

«Игрокам, с которыми я делил один стол поздней ночью в «Перевале». Вы сделали уже два броска, стало быть, двое вышли из игры. Тому, кто остался: предлагаю решить все разногласия сегодня вечером. В Песчаном тупике после полночного звона. Я приду без помощников, вы — на своё усмотрение: как совесть подскажет».

Записка была сложена и запечатана воском первой попавшей под руку свечки, без узнаваемых оттисков и прочих отличительных знаков: кому надо, поймёт. А я совершенно уверен, что возвращения убийцы ждут заинтересованные лица, стало быть, послание прибудет по назначению. Засунем женщине за пазуху, поглубже, чтобы не выпала... Всё, готово. Можно отпускать.

Эльфийка, кивком ответив на мой приглашающий жест, поднялась из кресла и подошла к убийце, по-прежнему пытающейся что-то услышать. И услышала-таки! В отличие от меня, потому что на сей раз маленькое расстояние и менее эффектный итог влияния позволили вовсе обойтись без звукового сопровождения: воздух был просто выдохнут. Но женщина просияла лицом, будто снискала благодать божью, и со счастливо-глупой улыбкой направилась к выходу. Я проводил пришелицу до дверей (на некотором отдалении, разумеется: мало ли что) и почти минуту смотрел вслед уходящей, гадая, свалится ли она в сугроб или благополучно минует заснеженную аллею. Занятно, что Кайрена, как раз идущего навстречу несостоявшейся убийце, посетили те же мысли. По крайней мере, добравшись до крыльца, он с уверенностью профессионала заявил:

— Равновесие держит.

— Не упадёт?

— Не должна. А кто она?

— Так, заходила проведать... По поручению знакомых.

— Старых?

— Новых.

Блондин приподнял левую бровь.

— Новых, говоришь?

— Иди в дом уже, а то совсем замёрз! Вон, какое лицо красное...

— Красное?! — Кайрен мгновенно подобрался и азартно прищурился. — Я сейчас тебе покажу, как посылать «по дружбе» неизвестно куда неизвестно кого искать!

***

Однако, несмотря на высказанную угрозу, дознаватель сначала отправился на кухню, где разложил по столу мешочки с остро пахнущими травами.

Я, чтобы слегка утихомирить страсти, переведя разговор на другую тему, спросил:

— Знахарскую лавку ограбил по дороге?

— Почему ограбил? Попросил, и они сами всё дали, — Кайрен осклабился в лучших традициях разбойного люда. Получилось смешно. Я даже хохотнул, но тут же вынужден был схватиться за грудь: всё-таки, излишнее напряжение мышц мне пока ещё не было дозволено.

— Вот-вот, похихикай ещё у меня! Сейчас будешь лекарство пить.

— Какое?

— Которое я приготовлю!

Если кухарскими талантами мой жилец худо-бедно, но обладал, то насчёт его способности целительствовать у меня имеются сомнения, и изрядные:

— Знаешь, тебе вовсе не нужно этим заниматься. Я как-нибудь сам поправлюсь.

— Испугался? — Он снова скорчил страшную рожу.

Признаюсь:

— Очень.

— Не бойсь! Травки мне тот парнишка всучил, чернявый, который тебя в лазарете пользовал.

Галчонок? Ему-то что неймётся?

— Просил приглядеть, чтобы ты принимал отвар через каждые два часа.

— Вот ещё!

Карие глаза сурово потемнели, и пришлось поспешно оправдываться:

— Я в том смысле, что тебе ведь некогда приглядывать, так что...

— А я и не буду.

— Правда?

Рано радовался. Кайрен взял первый по его разумению из мешочков и скучным голосом продолжил:

— Просто возьму с тебя слово, и всё. Будешь пить, как миленький.

Не выдерживаю и прыскаю, уже не пытаясь прятать веселье. Блондин удивлённо поднимает брови:

— Я сказал что-то смешное?

— Нет. И да. И не только сказал, но и сделал.

— Объясни.

Тон его голоса был на удивление ровным: ни обиженным, ни угрожающим. Именно таким задают вопрос, требующий немедленного ответа.

— Ты трогательно заботлив.

— Это тебя смешит?

— Веселит. Немного. Но должна быть причина... Расскажешь?

Дознаватель ссыпал несколько щепотей жёлто-бурой трухи в кружку, потом подкинул поленьев в плиту и водрузил на затейливо прорезанный железный лист ковш с водой.

— Будешь смеяться, но...

— Больше не буду.

Он поднял на меня недоумевающий взгляд:

— Я вовсе не сержусь.

— Знаю. Просто... Больновато мне пока смеяться.

— А, ты об этом! Так вот, будешь смеяться, но после того, как я поселился в твоём доме, мои дела пошли в гору.

— Неужели? Вдруг тебе только так кажется?

— Ни в коем разе! — Кайрен взгромоздился на кухонный стол. — Во-первых, то дело в Кенесали: после него вьер стала относиться ко мне лучше, чем раньше.

— Углядела в тебе толк?

— Перестала насмешничать, что неплохо было бы сделать и кое-кому другому, — шутливо огрызнулся дознаватель. — Во-вторых, благодаря тебе я засвидетельствовал своё почтение будущей наследнице престола. А без лишних хлопот обзавестись покровителями — полезное дело, не находишь?

— Кто ж спорит?

— И третье... — Тут он загадочно улыбнулся. — Опять-таки с твоей лёгкой руки, я, похоже, нашёл совершенно замечательную женщину.

И когда успел, спрашивается?

— Вот про третье, пожалуйста, подробнее!

— С превеликой охотой! Ты меня куда отправил, стервец?

Непонимающе хмурюсь:

— В гостевой дом.

— А зачем?

— Посмотреть на состояние одного из постояльцев. С ним что-то случилось?

— С ним как раз ничего, если не считать ухода на одну из четырёх сторон ещё в последний день Ока.

Ну и новость.

— Он... ушёл? Как?

— Своими ногами, — услужливо пояснил Кайрен. — Встал и ушёл. Надоело лежать, наверное.

Скорп выздоровел? Но это возможно лишь в одном-единственном случае... Странно.

— Ты разговаривал с хозяином гостевого дома? Что он сказал?

— Честно говоря, мне было немного не до разговоров, потому что... Я, думая, что в той комнате нет никого, кроме, как ты утверждал, крепко спящего человека, разумеется, сразу вошёл и... Получил такую затрещину, что невольно прослезился, вспомнив о тяжёлой маминой руке. Ох, как она меня учила уму-разуму, кто бы знал!

— Затрещину? От кого?

— От самой прекрасной женщины, которую я когда-либо видел. Она такая... — Дознаватель мечтательно закатил глаза. — Такая горячая! В самый лютый мороз согреешься.

— Поэтому у тебя рожа до сих пор красная? — Догадался я. — И правда, рука у твоей красавицы тяжёлая, но это скорее недостаток, чем достоинство.

— Да что рука! У неё такие... такие... — Запас восхищённых слов подошёл к концу: остались одни впечатления и чувства, которые помогли Кайрену с помощью жестов описать фигуру неизвестной, занявшей оплаченную мной и отведённую под пребывание скорпа комнату. — И самое замечательное, она вдова!

Теперь понимаю воодушевление блондина: предыдущее любовное похождение завершилось печальным расставанием именно из-за наличия в треугольнике третьей стороны. Мужа. Э, а вода-то вскипела!

Спрашиваю, заливая травяную труху кипятком:

— Ты хоть рецепт помнишь?

— Чего?

— Сколько времени настаивать?

— А как вода потемнеет, можно пить. Но ты только послушай: у неё есть маленький домик в предместьях, она покупает у пастухов овечью шерсть и...

Кайрен углубился в описание завидных качеств своей новой избранницы, а я, тупо глядя на плавающие в кружке обрывки листьев и стебельков, думал, что делать дальше. Скорп встал и ушёл. Отлично. Но куда и с какой целью? Почему не объявился здесь? Хорошо, он не смог бы пройти через контур, но мог хотя бы ждать рядом. Нет, должен был ждать! Получил противоядие? Каким образом? Ришиан выполнила уговор? Скорее, её сестричка решилась рискнуть и поделиться живительной влагой. И что случилось потом? Вполне возможно, придя в себя, скорп попросту убил её. Особенно, если почувствовал связь с гаккаром. Неужели красавица-глашатай мертва? Тогда её смерть ложится на мои плечи незавидным грузом. Но с ним можно справиться, а вот другая трудность...

Что я скажу принцессе?

— Доброго... вечера?

Легка на помине.

***

Позёвывающее длинноносое привидение с заспанными и оттого словно подёрнутыми мутью зелёными лужицами глаз. Дневной сон, конечно, дело хорошее, но кажется, Сари не по собственному желанию нежилась в постели, да ещё столько времени, чтобы худощавое лицо успело припухнуть: опять я виноват. Когда костяная игла «белошвейки» пронзила мою грудь рядом с сердцем, и то решило слегка замедлить ритм своих шагов, оставляя меня без сознания, контур мэнора немедленно закрылся в ожидании либо окончательной гибели, либо возвращения к жизни замыкающего звена. На матушку и братцев сие обстоятельство не оказало особого влияния, только лишило свободы перемещения, а вот принцессе досталось: закрылся ведь и самый ближний контур — браслет на щиколотке, скреплённый той же самой печатью, что, свёрнутая клубочком, дремлет во мне. А поскольку девчонка не просто жилец, и не просто одарённая, а урождённая Заклинательница (к счастью, не достигшая ещё осознания собственной силы), её внутренний Поток замкнулся сам на себя и начал сновать по кругу всё медленнее и медленнее, пока не достиг наиболее верной в сложившемся положении скорости движения. Говоря проще: чтобы не тратиться зря, усыпил свою хозяйку. Примерно так же я поступил со скорпом, заставляя уснуть, а не вести напрасную борьбу за бодрствование, только расходующую и без того скудные силы. Впрочем, толика отдыха никому не способна повредить!

— Вы говорили о Кэре, — заявила после особенно проникновенного зевка принцесса. — Как он?

М-да, хороший вопрос. Наверняка, маг жив и здоров, раз уж покинул гостевой дом на своих ногах. Но можно ли быть полностью уверенным? Ладно, рискну поверить в лучшее:

— С ним всё хорошо.

Зелёные глаза оживлённо вспыхнули:

— Он поправился?

Осторожничаю:

— Всё указывает на это.

— Он... пришёл?

Грешно и мерзко втаптывать в грязь чужие надежды, но лгать следует, если не можешь быть уличённым во лжи. Во всех же остальных случаях пристойнее и безопаснее говорить правду.

— Нет, ваше высочество.

Она приподняла брови, снова опустила. Задумчиво изучила взглядом угол стола, поцарапанный моим средним братом, дорвавшимся до ножа. Помолчала, выстраивая полученные сведения стройными рядами логических цепочек, и только потом спросила:

— Почему?

— Простите, ваше высочество, я не знаю.

— Почему?

Если первый вопрос звучал рассеянно, во втором уже явственно слышалась требовательность.

— У меня не было возможности выяснить.

К требовательности добавилось раздражение:

— Почему?

— Виноват, ваше высочество. Покорнейше прошу простить мою нерадивость.

— Я уже обещала вынести приговор. Помнишь?

— Как можно забыть?

Тонкие губы равнодушно и не по-юношески царственно изрекли:

— Желаешь усугубить?

Опускаю подбородок, обозначая поклон:

— Всё в вашей воле.

Принцесса сузила глаза, видимо, прикидывая, какими ещё карами меня можно наградить, но тут Кайрен, не скрывавший неприятного удивления все время моего разговора с наследницей престола, сухо заметил:

— Не следует требовать невозможного от человека, всего сутки назад находившегося между жизнью и смертью.

Как и следовало ожидать, возражение, да ещё со стороны лица, не допущенного до изложения собственного мнения, вызвало у её высочества всплеск возмущения.

— Я требую лишь то, что вправе требовать, милейший! И назвать невозможной простую осведомлённость о положении дел способен только...

Видимо, лентяй или бездельник. Но мы так и не узнали, кто именно, потому что Сари вдруг хлопнула ресницами и растерянно переспросила:

— Между жизнью и смертью?

Кайрен открыл было рот, собираясь в красках расписать мои приключения, но я отрицательно мотнул головой. Карий взгляд дознавателя спросил: «Уверен?» Конечно, уверен, иначе бы и не просил о молчании.

— У тебя, кажется, много дел на службе?

Намёк пропал впустую. Блондин, то ли поражённый в самое сердце бесцеремонностью принцессы, то ли по причине не угасшего ещё приступа благодарной заботы, не собирался отступать:

— А едва пришёл в себя, пережил ещё одно покушение!

Понимая, что без причины Кайрен не сможет угомониться, хмуро поправляю:

— Два.

— Что «два»?

— Покушения.

— Когда успел?

Давайте теперь ещё установим степень моей вины!

— Знаешь ли, мне для этого не пришлось прикладывать усилий. Совсем.

— И когда произошло второе?

— Да только что. Собственно, ты едва не разминулся с убийцей.

— Та женщина?

— Она самая.

Дознаватель пожевал губами, задумчиво поморщился и хлопнул ладонями по бёдрам:

— Действительно, дел многовато... Пожалуй, пойду.

Однако скорость шага, которым Кайрен покинул кухню, заставляла усомниться, что он именно «пошёл». Скорее, побежал. Хотя, его дело: хочет — пусть придумывает себе занятия, а хочет — пусть бережёт шкуру. Надоело взвешивать «за» и «против». Надоело принимать решения во благо других.

Принцесса не заметила ухода одного из актёров со сцены. Вообще ничего не заметила, потому что травянисто-зелёные глаза смотрели вроде и на меня, а вроде и мимо. В лучшем случае взгляд Сари фокусировался на мочке моего левого уха и осмысленностью не отличался. Зато речи её высочества были исполнены глубочайшего смысла и чувства:

— Ненавижу.

Тихое и уверенное. Пояснять не нужно. Мои слова (а до них — действия) опять оказались неправильными. Впрочем, если учесть, что за все считанные часы нашего общения я ни единого раза не был понят, как должно, можно сделать любопытный и совершенно нелестный для принцессы вывод. Это не я тугодум и бездарь, не умеющий складывать слова друг с другом. Это...

— Ненавижу.

Тот же тон, тот же накал. Очень плохо. Девчонка должна либо разреветься, либо броситься на меня с кулаками, либо начать лелеять планы жестокой мести, но только не стоять, невидяще глядя мимо. Слишком опасная тропка. Слишком болезненная для души.

— Ненавижу.

— Позвольте узнать, кого?

Зелёный взгляд медленно перетёк на моё лицо. Да, я не ошибся: дела плохи. Что ж, будем изымать опухоль, пока та не сдавила душу принцессы в своих тлетворных объятиях.

— Не можете сказать? Тогда отвечу я, уж не корите за дерзость! Ненавидеть можно только себя. И мне печально узнавать, что наследница престола Империи страдает столь презренным недугом.

— Я ненавижу тебя! Вас всех!

Хм. Круг жертв расширился до безобразия. «Всех»? Ещё хуже, чем никого. Не верите? А зря. Результат достигается только при полном приложении сил, мыслей и чувств к единственному предмету: будете распыляться по сторонам, ничего не добьётесь. Уж я-то знаю! Проходил. И вовсе не мимо, а рука об руку с ненавистью, злостью и прочими уродливыми спутницами.

— Прежде чем указать вам на главную ошибку, хотелось бы всё же знать, за что вы всех нас ненавидите. И собственно, кого «нас»?

Некрасивое лицо скривилось, став почти отталкивающим.

— Кэра. Тебя. Отца.

— То бишь, одинаково ненавидите трёх персон разного положения и достоинств. Значит, причина должна быть одна. Какая же?

Сари с полминуты смотрела на меня взглядом человека, над которым издеваются и не скрывают этого.

— Вы все бросили меня... или собираетесь бросить.

Хорошая причина. Главное, удобная для обвинений.

— Позвольте усомниться.

— В чём? — криво изогнулись тонкие губы.

— Ваш отец не может бросить вас, даже если бы и жаждал это проделать. Увы, другой наследницы нет и не ожидается, так что принцесса Мииссар неразрывно связана и с императором, и с престолом. А его величество, пока живёт и здравствует, приложит все возможные силы, чтобы дочь приняла корону. Бросить... Когда вернётесь в столицу, расскажите ему о своих фантазиях: пусть папочка лишний раз посмеётся!

Принцесса зыркнула на меня исподлобья, но высказывать негодование вслух посчитала недостойным. Отлично, продолжим:

— Что касается вашего наставника, у него наверняка были веские причины, чтобы лишить вас своего общества. Должно быть, неотложные дела потребовали участия Лакерена, и как только будут завершены, всё вернётся на места.

— Наставника... — презрительный смешок. — Настоящий наставник никогда не оставил бы своего ученика в одиночестве!

Самое глупое заблуждение, кстати.

— Настоящий наставник как раз должен время от времени давать ученику свободу действий.

— Чтобы тот совершал ошибку?

— Чтобы не чувствовал себя узником чужой темницы.

Смоляные ресницы вздрогнули.

— Темницы? Да, наверное... Но почему — чужой?

— Потому что у него уже есть своя собственная, а две темницы на одного человека... как-то слишком, не находите?

Она с силой провела пальцами по скуле вверх-вниз, оставляя на коже красный след.

— Хочешь сказать, у каждого есть...

— Место заточения? Да. И что примечательно, каждый из нас сам себе тюремщик. Так что, не нужно искать вокруг высокие стены и тяжёлые засовы на дверях: просто загляните в себя.

— Ты...

— Да?

— Но ты тоже собирался... или собираешься... бросить меня. Я чувствую!

Улыбаюсь. Больше всего на свете хочу обнять запутавшегося в сетях сомнений ребёнка и позволить согреться в тепле на моей груди. Хочу, но не делаю и шага навстречу: во-первых, грудь всё ещё болит, и не стоит что-либо к ней крепко прижимать, а во-вторых... Иногда право первого шага следует уступить противнику. Особенно если знаешь, что на следующем вдохе он станет твоим союзником.

— Если бы собирался, уже бросил бы. У меня были возможности, поверьте.

— Но ты ушёл так надолго и оставил меня одну!

— Ошибаетесь, ваше высочество. Не одну. Вы остались наедине со своей судьбой, а я отошёл в сторонку, чтобы не мешать вам объясняться друг с другом.

— Не понимаю...

Жалко смотреть. Сущий ребёнок, да ещё обиженный на весь белый свет. Я таким в юности не был. До второго рождения — пока снова не был вынужден переживать детство: вот тогда сполна насладился обидами. На всю оставшуюся жизнь.

— Вы ещё не забыли о своём даре?

— Дар? — Она сглотнула и испуганно расширила глаза. — Ты имеешь в виду...

— Вашу кровь. Вы рождены Заклинательницей, ваше высочество, и сие не поддаётся исправлению.

— Но как же быть? Корона и всё остальное... Маг не может взойти на престол.

— Вы боитесь или сожалеете?

Принцесса затравленным домиком подняла брови:

— Это имеет значение?

— Для меня.

— И как ты поступишь? — Надежда, теплившаяся в голосе, сменилась унынием: — Знаю. Скажешь, всё зависит от моего выбора.

— Не угадали, ваше высочество. Выбирайте, как подскажут сердце и разум, а мне... Мне выбирать не из чего.

— Ты говоришь загадками.

Да? Не замечал. Впрочем, я ведь говорю сообразно своим мыслям, но не всегда делаю их достоянием слушателя, а потому легко могу оказаться непонятым. Стало быть, придётся доверить логику размышлений словам.

— Решитесь ли вы наследовать корону или откажетесь от неё, неважно: мне всё равно придётся кое-чему вас научить.

— Чему же?

— Владению.

Принцесса ухитрилась улыбнуться сквозь слёзы:

— О, этому меня учили все, кому не лень!

— Наверняка. Но умеете ли вы владеть собой?

— Считаешь меня несдержанной и капризной?

Вообще-то, так и есть. Но перечисленные недостатки либо поддаются исправлению, либо выгодно используются. Так же, как и страх, если разобраться в его причинах.

— Вам многое нужно узнать о себе, ваше высочество. И не всегда я смогу помочь: большую часть пути вы должны будете пройти самостоятельно. Но первый шаг, пожалуй, сделаем вместе. Вы сказали, что ненавидите... Хорошо. Не держите ненависть внутри себя, не подкидывайте поленья в её костёр, отпустите на свободу. Позвольте обжигающему огню прорваться наверх, взлететь в небеса, и тогда сразу станет ясно: какой бы силы не было внутреннее пламя, оно не чета солнечным лучам. А всё потому, что солнце не знает ни ненависти, ни любви. Оно просто исполняет свой долг, даря жизнь всем нам.

— Ты думаешь, это так легко?

— Я не думаю. Я знаю.

— Откуда?

Мольба выплеснулась из взгляда, растеклась по лицу, от бровей до уголков губ.

— Трудновато понять? Что ж, помогу. Вы ненавидите. Меня. За то, что насмешничал. За то, что нарушил планы и заставил вмешаться. За то, что узнал опасную тайну и сделал вас её главной хранительницей. За то, наконец, что помог выйти на волю дару, который непременно станет проклятием... Ничего не забыто?

Медленное движение головы: направо, налево, обратно.

— Я не прошу прощения. И самое главное... Я рад, что всё случилось так, как случилось. А теперь можете продолжать меня ненавидеть. Ну же!

Слёзы прыснули из зелёных глаз на выдохе, прозрачными ручейками хлынули по щекам, и принцесса, захлёбываясь теснящимися в горле словами, тяжело опёрлась о стол. А я стоял и смотрел на... темнеющий в кружке настой. Если верить словам Кайрена, жидкость готова к употреблению. Ну-ка, попробуем! М-м-м, недурно. Кажется, присутствует мята, ладоневый корень и почки малины... Вполне, вполне.

— Ты самый мерзкий... самый подлый... самый бессердечный человек на свете!

Наконец-то узнал всю правду о себе. Благодарствую. Только откровение запоздало: упомянутые зёрна Хаоса уже давно сгнили в моей душе.

— Ты... — пауза тяжёлого дыхания, похожего на затишье перед бурей, заканчивается отчаянным: — Не бросай меня. Пожалуйста!

— Что-что? Не расслышал. Повторите, если нетрудно.

— Не бросай меня.

Делаю большой глоток, ощущая, как маслянистый отвар словно смазывает грудь изнутри, снимая напряжение мышц.

— Разве я дал вам повод? Никто никого не бросает. А Кэр... он вернётся, едва уладит свои дела: я в этом уверен.

— И всё-таки, ты мерзавец.

— Разумеется.

Входная дверь распахивается, впуская вместе с морозным воздухом довольную троицу моих родных. Братцы нагружены очередным ворохом свёртков, матушка по обыкновению командует:

— Соден, оставь свою поклажу на кухне, только смотри: не близко к плите! Там кое-что съестное, надо разобрать, но не давать протухнуть... Ладар, а ты можешь сразу отправляться ко мне в комнату! Да, положи на кровать, только не кидай! Разобьёшь — будешь до лета должок отрабатывать!

Заглянув на кухню и увидев принцессу, Каула всплеснула руками:

— Проснулась, милая? А бледненькая-то какая... Кушать хочешь, небось? Сейчас оладушек напеку, да клюквяной толкушки наделаю, чтобы сил поприбавилось! Мой малыш тебя, часом, не обижал?

Сари быстро взглянула на меня и широко улыбнулась:

— Ну что вы! Разве он способен кого-то обидеть?

На что матушка тут же ответила:

— В тихой воде, милая, самые страшные демоны прячутся.

Выглянувший из-за плеча Каулы Соден не преминул наябедничать:

— Там представление актёрское будет, про Саару и Аурин[15], а ма не разрешила остаться и посмотреть!

— Насмотришься ещё гадостей всяких!

Братец получил лёгонький шлепок по затылку и скрылся из виду, а матушка кивнула Сари:

— Иди-ка сюда, я и для тебя гостинец купила!

— Для меня?

Напрасно я думал, что принцессе несвойственно изумление: удивилась, и ещё как, вследствие чего покорно последовала за Каулой получать подарок. А мне в колени шумно задышал Хис.

— Как прогулка?

Обрубок хвоста удовлетворённо вильнул из стороны в сторону.

— Всё было спокойно?

Круглые бусины глаз даже не мигнули. Хорошо. Конечно, после недвусмысленного послания, подкреплённого невменяемым состоянием второго из наёмных убийц, «пастухи» вряд ли полезли бы на рожон, стремясь увеличить своё преимущество. По крайней мере, я бы на их месте поостерёгся. Наверное. Может быть.

— Я тоже скоро отправлюсь на прогулку.

Валики собачьих бровей вопросительно набухают и сдвигаются вместе.

— Обещал, что приду без помощников.

Массивная голова склоняется набок, выражая недоумённый укор. Приседаю, стараясь не наклонять корпус.

— Обманывать нехорошо, верно?

Чешу дрожащую от довольного рыка шею под квадратной челюстью.

— Поэтому обмана не будет.

Бусины глаз скрываются в складках блаженно сдвинутых бровей, а жёсткая шерсть осыпается мне в ладонь горсткой мелкого песка.

Нить тринадцатая.

Поражение

И победа, как сёстры.

Но кто старшая?


Когда начинается пора праздников, в Нэйвосе становится трудно отыскать тихий уголок: улицы даже в самую позднюю пору залиты светом и заполнены людьми, от одной тёмной ювеки до другой прилежно исполняющими службу или трудящимися в лавках, а потому не желающими терять ни единого мгновения, отпущенного на отдых самими небесами. Беззвёздная чернота над головой и одинокая луна, всё больше и больше округляющая свои бока — завораживающее зрелище, особенно для влюблённых парочек, которым в Зимник позволено всё, что они сами себе решатся позволить.

Не помню, чтобы я когда-либо любил праздники. До второго рождения, исковеркавшего мою жизнь, мне попросту было некогда веселиться: степенно, с величайшим достоинством постигал положенные науки и готовился принять обязанности, завещанные кровью предков. Глупый был. Впрочем, сказали бы мне: юность даётся только раз, и грешно тратить её на чопорные церемонии, не поверил бы. А получив один и тот же подарок дважды, и вовсе не знал, что с ним делать. Подсказать верный путь всё равно никто не мог, да я и не стал бы слушать, потому что в то время слышал лишь собственную боль, глухо стонущую где-то в груди. Прямо, как сейчас...

Позже сверстники и соученики по Академии пытались приучить меня к веселью. Получалось? И да, и нет. С одной стороны, я приспособился прикидываться беззаботным гулякой, для чего, правда, приходилось временами изрядно напиваться, а с другой стороны, чем больше смотрел на искреннюю радость окружающих меня людей, тем меньше хотел знать её причину. И только теперь, пожалуй, понял. Всё очень просто: праздник должен быть в душе, а не снаружи. И лучше, когда рядом, так близко, что можно дотронуться рукой, есть ещё одна душа, готовая разделить с тобой твой праздник.

Вместе прислушиваться к хрусту снега под ногами, заглядывать друг другу в глаза, улыбаться и получать в ответ улыбку — точное отражение собственной, но неуловимо отличающееся от неё... Чувствовать тепло пальцев, доверчиво коснувшихся твоей ладони, ловить губами запыхавшееся дыхание, смотреть, как огни магических иллюзий бросают разноцветные тени на нежно очерченную скулу... Эх, слышала бы мои мысли Локка, вот посмеялась бы! А может, и взгрустнула бы. Не знаю. Странно сейчас понимать, но в глубине сознания, в самых дальних тайниках я надеялся. Строил планы, не будучи уверенным и не нуждаясь в уверенности. И мне были приятны эти мысли. Даже сейчас от них исходит приятное тепло, комочками подкатывающее к горлу... К горлу. Хм, неужели пора? Точно, пришёл на место.

Песчаным тупиком небольшая площадь, вдающаяся в стену Мраморного кольца между двумя её выступами, стала называться после того, как на неё принялись свозить речной песок для посыпки мостовых в зимнее время, дабы горожане не подвергались опасности поскользнуться и сломать в лучшем случае ногу, а в худшем — шею. В этом году зима выдалась малоснежная и без оттепелей, норовящих превратить белые хлопья в воду, при перемене погоды застывающую прозрачным и твёрдым льдом, поэтому кучи песка, слегка припорошенные снегом, ещё не успели истратиться полностью и возвышались почти на полтора человеческих роста стройным рядком от одного выступа стены до другого. В Песчаный тупик вели две улицы, сходящиеся вместе под тупым углом ограды примыкающего к площади владения, известного в народе, как Гиблый мэнор. Что творилось за высоким забором, известно, наверное, только богам, для которых не существует преград, но тишина и покой были вечными здешними обитателями, а в ночное время мимо грубосложенной стены люди предпочитали не ходить, от греха подальше. Я и сам, ступив на площадь и поймав краем уха зловещий шелест эха, гуляющего в каменном коридоре, поёжился, помянул аглиса и... сплюнул. Вернее, закашлялся, пятная тонкий ковёр снега слюной и сгустками крови, тускло посверкивающими в свете факелов, исправно зажжённых уличными смотрителями с наступлением темноты.

Сзади песчаная гора, слева песчаная гора, справа стена — фланги и тыл прикрыты. Теперь осталось дождаться появления противника... А вот и он! Точнее, они.

Пришли по другой улице, словно мы заранее договаривались подниматься на сцену с разных сторон. Блондинка, в просторной шубке кажущаяся ещё объёмистее, чем на самом деле. Чернявый громила, наперекор морозу не застёгивающий воротник отороченного мехом камзола. Похожий на кузнечика рыжик, набросивший на плечи не плед, а по виду — целое мохнатое одеяло. Всего трое. Целых трое.

Принявшие приглашение гости остановились у противоположного моему выступа стены, шагах в двадцати от меня — на расстоянии, вполне достаточном для проведения переговоров без боязни застудить горло, излишне громко разговаривая. Я развёл руки в стороны, показывая, что не прячу при себе оружие и прочие сюрпризы. Троица не стала утруждать себя подобными действиями, сразу приступив к делу, и первое слово взяла, как и в игровом доме, женщина. Миллин ад-до Эрейя, если мне не изменяет память.

— Мы ответили на твоё дерзкое послание и пришли. Чего ты хочешь?

— Как и любое живое существо на свете... Жить.

— Невозможно. Приговор вынесен и одобрен всем Кругом.

Несмотря на попытку казаться уверенной, блондинка слегка запнулась, произнося слово «всем». Занятно... Какие-то неизвестные мне тонкости? Жаль, нет времени и возможности до них докапываться.

— Вы непреклонно в своём решении, hevary... и это делает вам честь. Но прежде, чем свершится предначертанное, позвольте задать вопрос.

Женщина вопросительно посмотрела на своих спутников. Чернявый скривился, рыжий равнодушно пожал плечами.

— Спрашивай.

— Почему вы хотите меня убить?

— Ничто не должно быть предопределено. Ничто не должно быть известно до своего свершения. Ничто не должно мешать... — заученно начала провозглашать Миллин, но я взял на себя смелость оборвать возвышенную речь:

— Простите, hevary, но это лишь ритуальная фраза из далёкого прошлого. Она что-то значит для вас лично?

— Для меня?

— Ну да. Вы видели, как кости ложатся на сукно то одними боками вверх, то другими. Если я могу угадать, какая грань обращена к небесам, то где же тут предопределённость?

— Не старайся нас запутать! — Рявкнул Вехан.

— И в мыслях не было. Я всего лишь хочу указать вам на вашу ошибку.

— Ошибку?! Не тебе судить, что ложно и что истинно!

— Согласен, и всё же... Дослушайте, прошу вас.

Чернявый ругнулся, но замолчал.

— До свершения ничего и не было известно: пока кости не упокоились на столе, предсказать результат не в силах даже боги. А я отнюдь не небожитель.

— Ты знал, — обвиняюще заключила блондинка.

— Я смотрел, слушал и размышлял, hevary, а сие не запрещено законами. Вы обвинили меня в том, чего я не совершал, и страстно желаете покарать за несуществующее преступление. Так кто из нас виновен на самом деле?

— Не прикидывайся беззащитной овечкой! — Снова взорвался Вехан. — Тебе непостижимым образом дважды удалось уцелеть!

— Непостижимым? О нет, наоборот, весьма бесхитростным. Просто оказалось, что у меня есть друзья.

— Которые устраивают засаду из опытных бойцов в лазарете и лишают разума и воли неизвестными и неразрушаемыми чарами?

Вот даже как... В народе говорят: у страха глаза велики. Значит ли это, что старшины Подворий боятся? Тогда у меня есть перед ними преимущество. Ещё одно, помимо прочих, а этого уже более чем достаточно для победы.

— Хорошие друзья.

— Почему же ты не привёл их с собой? — язвительно спрашивает Миллин.

— Потому, что всё должно быть решено между мной и вами, и не нужно впутывать кого-то ещё. Согласны?

Слат хмыкнул:

— Так и знал, придётся всё делать самому, — мохнатое одеяло полетело на снег, открывая поджарую, затянутую в тёмный костюм фигуру. — Собирайся в дорогу, чужак. Обещаю, она будет недолгой.

Поднимаю взгляд в небо. Чёрная скатерть, с которой смахнули крошки звёзд, чистая и гладкая. Ясно, но мороз вроде отпускает. Снимаю варежку с правой руки и ловлю ладонью отблески света, лунного и факельного. Рыжий неспешно направляется в мою сторону, вразвалочку хрустя мёрзлым снегом и на ходу разминая пальцы, стянутые тугими перчатками.

— Готов?

Смотрю в лицо приближающемуся убийце, улыбаюсь и перевожу взгляд вниз, на волнистую белую равнину, под снежным покрывалом которой комки песка начинают меняться местами:

— Об этом нужно спрашивать не у меня.

Рыжий озадаченно вздрагивает, сбиваясь с шага, а в следующее мгновение блондинка вскрикивает, испуганно и надрывно:

— Сзади!

Он оборачивается молниеносно, со скоростью и изяществом, вызывающим зависть, но песчаная змея, выросшая из-под ног убийцы, поворачивается вместе с ним, успевая обвиться вокруг шеи и стянуться жёсткой петлёй, щетинящейся острыми стеклянистыми шипами.

Мы стоим в трёх шагах друг от друга, и я ясно вижу изумление в глазах Слата. Изумление и нарастающий ужас. Убийца мог бы шевельнуться, но предпочитает даже дышать через раз, потому что не знает, с чем имеет дело. И остальные не догадываются: женщина начинает пятиться, но её мягко толкает в спину ещё одна лента, составленная из песчинок, и Миллин, глотая крик, тоже застывает на месте. Вехан, умудрённый печальным опытом своих соратников, спрашивает, уже не пытаясь сдвинуться с места:

— Ты маг?

Тяну паузу, не в силах удержаться от толики злобного ликования.

— Нет.

— Тогда... что ЭТО такое?

— Звери Хаоса, полагаю, — раздаётся хрипловатый женский голос за моей спиной. — Вам, молодым, они в диковинку, а я ещё помню рассказы своей бабки о времени, когда их можно было видеть так же часто, как Заклинателей.

Вьер подходит ко мне, поправляя складки платка, чтобы пух не лез в рот и не мешал разговаривать.

— Собираетесь обезглавить Подворья? Похвальное стремление, юноша. Помнится, в вашем возрасте и я мечтала о чём-то подобном... А теперь могу вдоволь насмотреться на исполнение грёз. И даже не слишком поздно, не правда ли? Но знаете, юноша, тогда, много лет назад, всё казалось простым и понятным, а теперь давняя мечта почему-то уже не кажется способной что-то изменить.

Мне о многом следовало бы расспросить тучную старую женщину, променявшую покой кресла у растопленного камина на прогулку по безлюдному кварталу. Наверное. Может быть. Но я задаю самый глупый из возможных вопросов:

— Кайрен проговорился?

— Почему проговорился? — Улыбается вьер. — Рассказал. Примчался и огорошил старуху... Почему вы сразу не признались во всём, юноша? Надеялись управиться сами?

— И сейчас надеюсь.

Женщина окинула взглядом площадь.

— Что ж, вам удалось взять их за горло. И одного мгновения хватит, чтобы свернуть разом три шеи. Но скажите, вам это нужно?

Я понимаю, о чём вы говорите, hevary. Очень хорошо понимаю. Но не знаю, как избежать неизбежного. Может быть, вы предложите выход? Подскажете?

И светлые мудрые глаза согласно моргают: подскажу, только имей смелость внять истине.

— Вот убьёте вы этих бедолаг и оставите Подворья без хозяев. Спору нет, быстрёхонько найдутся новые, но они, следуя обычаям, должны будут отомстить за гибель своих предшественников. Положим, и с ними вы справитесь. Но будут приходить всё новые и новые убийцы... Хватит ли у вас сил на всех?

— Сил? Хватит.

— А души? Каждая смерть — тяжёлый груз.

— Моя душа вынесет, сколько потребуется.

— Ой ли? Уже сейчас она стонет и жалуется.

Ехидно ухмыляюсь:

— Вам откуда знать? Неужели так громко стонет?

Вьер кивает:

— Ещё как. Да и не нужно слышать, чтобы понять... Вы могли прикончить своих обидчиков ещё в проулке или в тот миг, как они ступили на площадь, но не сделали этого. Вы попробовали решить дело миром.

Вздыхаю:

— Что мне совершенно не удалось.

— И не могло удаться.

— Вот как? Почему же?

— Потому что в переговорах всегда нужна третья сторона. Посредник, пекущийся о благе всех переговорщиков.

— Назначите себя на его роль?

Светлые глаза ласково щурятся:

— А и назначу! И как посредник, хочу обратиться к вам троим, голуби мои. Слушайте и решайте, только быстро: кости у меня уже не те, что в молодости, и на морозе быстро застывают... Чем вам не угодил этот юноша, мне не интересно. Зато я уверена: никаких законов он не нарушал, как бы вам ни хотелось думать обратное. А потому есть у меня предложение... Здесь, на этом месте вы отменяете вынесенный приговор и забываете о вражде. Вас, юноша, это тоже касается! Прощаемся и расходимся, куда кому заблагорассудится. Как вам такой исход?

Вехан катнул по скулам желваки:

— Если отказываемся, умираем, это вы хотите сказать?

Вьер разочарованно покачала головой:

— Такой умный с виду, а в голове пусто... Вы не умрёте. Вас арестуют и препроводят в покойную управу. Конечно, очень долго вы там не пробудете, но позор не смоете до конца жизни. Вот теперь выбирайте! С чистой совестью.

Ай да бабуля! Нашла, чем надавить на «пастухов». В самом деле, Подворья не жалуют тех, кто попадается в руки властей хоть на несколько часов, и троица рискует самым дорогим, что есть у высокопоставленных персон — честью, утрата которой означает конец всего.

Чернявый угрюмо посмотрел на блондинку. Та куснула губу.

— Поторопитесь с решением! — напомнила вьер.

— Мы... согласны, — выдохнула Миллин.

— Тогда извольте всё сделать, как должно.

— Разумеется. Только... пусть он отзовёт своих зверей.

— Они не мои. Они живут своим умом и действуют по своей воле. Я могу лишь попросить.

— Так проси!

Блондинка старалась казаться смелой и гордой, но в каждой чёрточке круглого личика поселился страх. И сие постыдное для наделённого могуществом чувство долго ещё будет оставаться гостем души каждого из троих, но кто в том виноват? Зёрна Хаоса мы проращиваем сами. И только мы сами способны стереть их в муку.

— Пойдём домой?

Предлагаю шёпотом, одними губами. Песчаные змеи вздрагивают, шелковистыми лентами стекают со своих жертв, сливаются в одну большую, взмывают в воздух надо мной и... Осыпаются, припорашивая снег. Превращаются в безвольные лужицы, оставляя на моей ладони горсточку песка, слипающуюся комком, когда я сжимаю пальцы. Ту же самую горсточку, что подарил мне Хис, но теперь часть крупинок стала тёмной. От крови расцарапанного горла, по которому выбиралась наружу.

Блондинка вздёрнула подбородок, то ли желая казаться гордой, то ли опасаясь смотреть под ноги, туда, где только что шелестели чешуйками гибкие тела песчаных змей.

— Я, избранная Первым голосом, объявляю волю Круга. Трижды карающая длань приступала к исполнению приговора и трижды терпела поражение там, где и единожды оступиться — бесчестие. Победа в одном поединке — случайность. Победа в двух поединках — мастерство. Победа в трёх поединках — судьба. Против воли рока не смеют идти даже боги, а потому смертным остаётся лишь склониться перед свершившимся и неодолимым... Обязательства приняты, исполнены и похоронены в памяти. Не отнятые жизни да останутся таковыми! Миллин ад-до Эрейя, Старшина стригалей, сказала.

Рыжий, потирая исцарапанное горло, отозвался глухим эхом:

— Слат ад-до Рин, Старшина забойщиков, согласился.

Чернявый дёрнул уголками рта, скривился, но завершил ритуал:

— Вехан ад-до Могон, Старшина погонщиков, подтвердил.

Набухший бутон наступившей тишины распустился бесстрастным вопросом вьера:

— А что скажет Последний голос?

О чём это она? Ума не приложу. Впрочем, судя по язычку, нервно облизавшему пересохшие губы, блондинка вполне сведуща в затронутой теме.

— Без Последнего решение Круга не имеет силы, — продолжила невинно изумляться представительница покойной управы. — Или я что-то путаю?

— Последний голос не был избран, — осторожно заметила Миллин.

— И приговор выносили без него? — Седая голова, укутанная платком, укоризненно покачивается. — Ах, дети, дети... Смотритель вас по голове не погладит, уж это вы должны понимать!

Блондинка стрельнула глазами в сторону Вехана, тот заметно смутился. Рыжий Слат сделал вид, что вовсе не принимает участия в происходящем, и весьма естественным образом: занялся приведением в порядок усыпанной песком одежды.

— Пожалуй, нам всем стоит хорошенько почистить свою память, — приняла решение вьер. — Коверкать традиции по своему усмотрению ещё хуже, нежели пренебрегать ими... Ступайте, голуби мои. Я бы пожелала вам удачи, да только зряшное будет желание: Смотрителю всё равно станут известны и ошибки, и их исправление. Потому пожелаю, чтобы второе перевесило, когда будет определяться мера вины каждого из вас.

Слат поднял свою мохнатую накидку, набрасывая на плечи себе и Миллин. Вехан пристроился сзади парочки и на прощание обернулся, обжигая моё лицо странным взглядом. Если бы не настроение всей встречи, я бы подумал, что чернявый «погонщик» приглашает меня ещё на одну партию игры... Нет, ерунда. Померещилось. Наверное. Может быть.

Вьер рассеянно спрятала кисти рук в потрёпанной муфте. И как только исхитрилась, варежки ведь толстенные?

— Почему вы остановили меня, hevary?

— Остановила? — Светлые старушечьи глаза наполнились жалостью. — И вовсе не останавливала. Вы сами, юноша, стояли на месте и никак не могли решиться сделать один-единственный шаг.

Бормочу:

— Потому что не знал, куда шагать.

— Верно. А когда молодость нуждается в помощи, дело старости — наставить на истинный путь.

— И всё же, их следовало...

— Убить? Конечно.

Удивлённо щурюсь.

— Так почему же...

Вьер смотрит на меня, слегка склонив голову набок. Как птица. Седая, грузная орлица, которую уже плохо держат крылья, но глаза столь же остры, как в молодости, а кривые кинжалы когтей ещё способны нанести смертельный удар. Или спасти жизнь.

— Потому что они уже чувствовали себя убитыми. А вы, юноша, всё ещё видели их живыми. Понимаете разницу?

Кажется, да. Какой смысл лишать жизни мертвеца? А здравствующему человеку не стоит лишний раз пускать в душу тень чужой смерти. Но это высокая мудрость, что же касается унылого бытия...

— Они могут отомстить.

— Э нет, вот чего-чего, а мести вам не следует опасаться! Скорее, постараются вынудить вас на новый необдуманный спор или нарушение правил, чем второй раз пойдут против собственных законов.

— Если верно понимаю, отмена моего приговора не была выполнена должным образом?

— Как и вынесение, — кивнула вьер. — Круг был незамкнутым, таковым и остался. Но силу имеет только последнее решение, пусть и неполного Круга.

Я упрямо тряхнул головой:

— Слишком путано.

— И в самом деле, не сразу можно понять, — согласилась женщина. — Видите ли, юноша, старшины Подворий примерно раз в год, если нет особой надобности встречаться чаще, собираются на своего рода совет, где считают убытки и прибыли каждого в отдельности и всех вместе. Это собрание называется Кругом, но чтобы решение Круга обрело значение императорского указа для «пастухов», требуется неукоснительное следование традициям: избираются Первый и Последний голоса. Первый голос — глашатай Подворий, он принимает на себя обязанность излагать волю большинства, к которому неизменно присоединяется. А вот с Последним голосом всё гораздо забавнее. Он имеет право оспорить любое из решений.

— Но если большинство всё равно «за», какой в этом смысл?

— Последний голос указывает участникам Круга уязвимые места в их планах, уберегает от смертельных ошибок. Даже если не умеет, будет стараться, а старательность иной раз заменяет вдохновение... Будь кто-то из этих глупышей Последним голосом, всё сложилось бы иначе.

— Не было бы попыток меня убить?

Вьер неопределённо пожала плечами:

— Как знать? Может, и не было бы. В любом случае, решение, принятое без участия Последнего голоса, ложится на совесть только участников Круга. Потому они и пришли сюда одни, без сопровождения: Смотритель сможет зачесть выполнение хоть этой части традиции.

— Смотритель... Какова его роль?

— Он следит за порядком.

Беспечный тон голоса меня не обманывает, потому переспрашиваю:

— Только лишь следит?

Сеточка морщин на лице женщины становится заметнее от широкой улыбки.

— Разве этого мало? Следить, юноша, не всегда означает быть бесстрастным наблюдателем, следить — почти что следовать. Следовать — наследовать. А наследник должен хранить и приумножать достояние предков всеми доступными способами. Так действует и Смотритель: если между Подворьями или внутри них начинается разброд, или кто-то из старшин нарушает отцовские заветы, право управления на время восстановления порядка переходит к самому достойному и уважаемому среди «пастухов». Как правило, это человек, уже променявший суету дел на тихий отдых в окружении любящих отпрысков или верных слуг.

— И все безропотно признают его власть?

Вьер хохотнула:

— Вы невнимательно меня слушали, юноша! Если «пастух» доживает до того времени, чтобы уйти на покой, он успевает обзавестись влиянием, и не всегда только денежным. Маленькая армия — очень веский довод в любых делах, не правда ли?

— Хотите сказать, Смотритель — одна из сильнейших сторон в Подворьях?

— Сильнейшая, юноша, сильнейшая! Но вмешивается в жизнь «пастухов» лишь в случае крайней надобности. Или в случае вопиющего нарушения традиций.

Её бы устами, да медовый эль пить... Поверим? Хорошо, пусть так. Троица больше не представляет для меня и моих близких угрозы. Всё вернулось на свои места... Почти всё. А что не пожелает возвращаться само, будет взято мной под руки и препровождено домой. Сразу, как только.

Однако сказанное вьером, не более чем полезные, но скучные сведения, а я хочу удовлетворить своё любопытство, совмещая пользу с приятностью:

— Вы ведь пришли сюда не затем, чтобы беречь жизни и души, верно?

Светлые глаза прячутся под полуопущенными веками.

— И хотелось бы слукавить, да не стану. Не только за этим. Я надеялась...

— Увидеть «белошвейку» в действии?

Сталь взгляда снова упирается в моё лицо:

— Почему вы выбрали именно эту причину, юноша?

— Потому что я слышал в вашем голосе эхо восхищения, того, с которым вы когда-то читали старые хроники и легенды.

Вьер внимательно смотрит на меня, словно старается разглядеть в уже изученном до мельчайших подробностей облике новые черты.

Зря стараетесь, hevary: за день я ничуть не изменился. Да и не скажу, что жаждал изменений. Постоянство — не самое дурное качество мирка, в котором мне доводится жить. Оно помогает чувствовать под ногами твердь надёжного берега, сопротивляющегося атакам ненасытных волн. Но яркое чужое чувство, даже старое и почти забытое, кулаком штормового ветра ударяет в моё сознание, заставляя в краткие мгновения пережить любовь, ненависть, восторг, ярость, злобу, нежность... Потому что зёрна Хаоса вечно ищут подходящую почву для прорастания, моя же душа прискорбно пуста, а значит, свободна и заманчива. Но я не боюсь незваных гостей и не гоню их прочь. Зачем? Они будут возвращаться снова и снова. Проще и приятнее пустить их в дом, налить по кружечке тёплого эля, предложить сытную закуску и неторопливую беседу, а потом проводить и на прощание сказать: «Приходите ещё!»

— Да, многое отдала бы... Особенно сейчас, зная истинную цену сокровищам мира.

— Обещаю, hevary: если выдастся случай, непременно покажу вам то, что вы хотите увидеть.

— Ловлю вас на слове, юноша, и хочу верить, что не станете обманывать старуху. А знаете... Здесь неподалёку сколочена сцена, на которой с минуту на минуту будет давать представление труппа самого Арана Великолепного. Кажется, что-то из ночных похождений Небесных сестричек... Такой старухе, как я, конечно, уже поздновато смотреть на их шалости, а вот вам в самый раз. Но если пожелаете, составлю компанию.

— С удовольствием! И я даже предложу вам руку, только попрошу не слишком сильно на неё опираться...

***

Никогда не крадитесь на цыпочках мимо приоткрытой двери, если желаете оставаться незамеченным. И не привлечённым к труду на благо другого.

— Любезнейший heve Кайрен, загляните ко мне в комнату, уважьте немощного хозяина дома!

Звуки шагов в коридоре испуганно-резко стихают, даже дыхание не колышет волны прохладного воздуха, медленно вплывающие в комнату. Проходит полминуты или около того, и блондин с наигранно-беспечным видом заглядывает в дверной проём.

— Я тебя разбудил? Извини, не хотел. Ты вчера так поздно вернулся, почти под утро...

Потираю пальцами переносицу, искоса поглядывая на дознавателя:

— Удивительная осведомлённость для человека, который сам не ночевал в границах мэнора.

— Кто это не ночевал? — пытается возмутиться Кайрен.

— Хочешь, открою страшную тайну?

— Какую по счёту?

— Неважно. Но тебе будет полезно её знать.

Блондин прислоняется к косяку, оставаясь в дверном проёме, и соглашается:

— Открывай.

— Я всегда чувствую, если кто-то из жильцов мэнора пересекает его границы. Поэтому можешь утверждать, что угодно, но вчера, к примеру, ты вошёл в Келлос позже меня.

Карие глаза хитро щурятся:

— И что с того?

— А ушёл раньше, притом твой поспешный уход странным образом совпал с фактом появления одной заботливой старой женщины поздней ночью в пустынном месте... Ничего не хочешь сказать в своё оправдание?

— Я должен оправдываться?

Улыбаюсь:

— Полагаю, тебе нужно хотя бы объяснить свой поступок.

— Нужно ли?

— Если не хочешь потерять крышу над головой.

Кайрен напрягся, ожидая продолжения:

— Указываешь на дверь?

— Пока нет. Но если будешь продолжать в том же духе, укажу.

По скулам блондина прогулялись жёсткие желваки:

— Тогда не буду отнимать ваше время, heve, и уйду прямо сейчас.

— Как хочешь. Извини, участвовать в сборе вещей не буду: лекарь запретил утруждать тело.

После моих слов повисает молчание, и я с болезненным удовольствием наблюдаю, как на лицо дознавателя наползают мрачные тучи разочарования, кое-где разорванные тусклым светом отчаяния. Зачем так грубо и глупо поступаю? Не имею понятия. Наверное, потому, что не хочу чувствовать себя обязанным. А может, наоборот: хочу укрепить зависимость. Вот только чью и от кого? Да и нужно ли протягивать верёвки через бурную реку там, где уже возведён мост?

Подпираю поясницу спинкой кресла. Моё движение словно выводит Кайрена из забытья: блондин вздрагивает, хмурит брови, не сердито, а печально, отрывает плечо от косяка, собираясь уходить, но всё же тихо произносит на прощание:

— Я только хотел помочь.

Вот-вот. С этого всё и начинается. Я тоже, «только хотел» развлечь принцессу, а во что вляпался? И года не хватит отмыть с сапог следы грязи, по которой пришлось пройтись. Душу в расчёт вообще не беру: там надо проводить такую всеобъемлющую уборку, что жизнь закончится раньше, чем накопленный мусор будет хотя бы сгребен в кучу.

Дознаватель показывает мне спину, обозначая окончание разговора, но у меня другие представления о вещах:

— Ты помог. На самом деле.

Резкий поворот. Дробь быстрых шагов. Нависшая над столом, за которым я сижу, плотная фигура. И гневное:

— Так какого аглиса ты...

— Знаешь, меня так часто в последнее время называют мерзавцем, что я решил: надо соответствовать. А чтобы набраться опыта, требуются постоянные и тщательные тренировки.

— На мне?!

Новый глоток тишины, на сей раз выпитый мной до дна.

— Извини. У меня дурное настроение с утра. Так часто бывает: вроде трудности преодолены, дела успешно завершились, но ни радости, ни удовольствия не испытываешь. Вот тогда и срываешь зло на том, кто подвернётся под руку. Ты сегодня оказался первым встречным, так что не обессудь. И не сердись долго.

Кайрен делает глубокий вдох и задерживает воздух в груди, после чего сообщает:

— За такие штуки люди попроще нравом и шею свернуть могут.

— Знаю. Но ты всё-таки виноват. Хоть столечко, — показываю на сложенных вместе большом и указательном пальцах, — а виноват.

Он выпрямляется и грозно скрещивает руки на груди.

— Да неужели?

— Мои ночные прогулки — моё личное дело. Дурно я поступаю, глупо, опасно — не имеет значения, если мне НЕОБХОДИМО так поступить. Пусть и теша собственные недостатки... Я благодарен тебе, правда. В особенности за знакомство с замечательной женщиной. Но пойми: не следует спасать человека, если не уверен, что имеется основательная нужда в спасении.

Вьер тоже хотела помочь. На свой лад. Не спорю, уберегла меня от греха душегубства, но ввергла в другую пучину. Умри вчера старшины Подворий, у меня появлялся шанс, по меньшей мере, на передышку, а то и на спокойный остаток жизни, потому что следов моего участия не осталось бы, и вновь избранному Кругу пришлось бы попотеть, выясняя, какого аглиса трое облечённых властью и обязательствами персон отправились поздно ночью в безлюдное место на встречу со смертью. А теперь я должен опасаться ударов исподтишка, неизвестно, с какой стороны и какой силы... Разумеется, так жить веселее. Но кто сказал, что мне это нравится?

Хм. Привычка видеть только дурные стороны вещей, событий и людей никуда не делась. А я-то, наивный, полагал, что избавился от неё. Сомнения громоздятся друг на друга вперемешку с мрачными предположениями. Прямо как у этого... Как говорила вьер? Последнего голоса Круга. Да я, один раз избранный, мог бы им оставаться до самой смерти! Вот старшины-то не знают, бедные...

То, как меня подставил Кайрен, вообще ни в какие ворота не проходит. Я рассчитывал бочком-бочком, тихой сапой уничтожить врагов, а вместо этого увяз по уши. Положим, вьер не станет доводить до сведения ллавана или кого-то ещё мои развлечения в компании весьма занятной зверушки, но наверняка не преминет воспользоваться этой ниточкой, чтобы посадить меня на привязь. Да блондина за все его поползновения удавить, и то мало! И ещё обижается на холодность и язвительность... Я — само великодушие.

— Хочешь сказать, справился бы сам?

— Вообще-то, да. В любом случае, не собирался вмешивать лишних людей в сугубо мою проблему.

Кайрен покачал головой, не соглашаясь:

— А ты не думал, что проблема после кое-чьей смерти сразу переставала бы быть твоей?

— Думал. Очень много думал.

— Что-то непохоже!

— Кай, твоё самовольное вмешательство принесло плоды. Вернув ситуацию вспять, кстати... Очень хочу попросить: не вламывайся в чужие дела, пока к тебе не обратятся. Обещаешь?

— Имеешь в виду, твои дела? — уточнил дознаватель.

— Не только. Вообще. Понимаю, служба такая. Но тогда давай договоримся: свою привычку совать нос во все дырки оставляй у ворот мэнора.

Карие глаза понимающе сверкнули:

— Потому что здесь только ты имеешь на это право?

Вздыхаю:

— Не право. Занудную и обременительную обязанность, которую я бы с удовольствием переложил на кого-то другого, но не могу.

— Ладно, уговорил! — Кайрен, наконец-то, пустил на лицо улыбку. — Дома — никаких служебных дел и рвений.

— Именно. Но поскольку ты собираешься из упомянутого дома уходить, то...

— Ты не просто мерзавец. Ты корыстолюбивый мерзавец, норовящий выпить все соки из доверившихся тебе людей.

— За то и держимся. Однако раз уж сам предложил, перейдём к сокам: хочу попросить тебя об услуге.

— Разумеется, требующей приложения всех имеющихся сил?

Не рано ли он развеселился? Согласен: повздорили, помирились, но это ещё не повод вести себя подобно старым добрым друзьям.

— Разумеется. Только не от тебя, а от писца, который составит перечень адресов.

Блондин заинтересованно приподнял бровь:

— Каких именно?

— Помнишь лекаря, тэра Плеча опеки? Того самого, что снабдил тебя сушёной травой? Таббер со-Рен. Мне нужно знать, где находится ортис его рода. Запомнил? Кроме того, парень, погибший при нападении на патруль... Его имя и дом, в котором он проживал со своей сестрой.

— Это всё?

— Нет.

Я помедлил с ответом, и Кайрен, почувствовав запинку, насторожился:

— Что ещё?

— Совсем личное.

— Боишься доверить мне свой секрет?

— Подбираю слова, чтобы его описать.

Блондин присел на край стола.

— Всё так серьёзно?

— Найди мне Ливин.

— Зачем? Разве она не...

— Она ушла из мэнора.

Карие глаза округлились.

— Когда?!

— Три дня назад.

— И ты молчал?

— Во-первых, мне было некогда успокаивать расстроенные чувства девицы, а во-вторых, тебя эти дни легче застать в управе или поймать в городе, чем ждать возвращения домой.

— Так... — Он поскрёб ногтем большого пальца подбородок. — Понятно. Ты её обидел. Очень сильно?

— А почему не допускаешь обратного? Вдруг она обидела меня?

Кайрен ласково улыбнулся:

— После сегодняшней беседы ни за что не усомнюсь в твоих талантах рушить отношения. Признавайся: сильно обидел?

— Не знаю. Но она даже не попрощалась. И не отругала.

— Значит, сильно, — заключил дознаватель. — Иначе свела бы обиду к ссоре, а потом к счастливому примирению... Ладно, поищу. Но что, всё-таки, произошло?

Я уныло нарисовал пальцем круг в пыли, осевшей на стол.

— Она увидела поцелуй.

Раздавшийся над моей головой смешок в любое другое время был бы воспринят оскорблением, но сейчас всего лишь заставил сморщиться.

— Не мог потерпеть до свадьбы?

— Об удовольствии речи не было.

— А зачем ты тогда целовался?

— Я не целовался. Меня целовали.

— Ещё лучше! А ты покорно стоял, разинув рот?

Вообще-то, так и было. Разорвать хватку гаккара в тогдашнем состоянии (да и в лучшем из состояний) я бы не смог при всём желании, а раздвоенный язык, щекотавший горло, недвусмысленно предупреждал: не дёргайся.

— Неважно.

— Ох... — Блондин встал и направился к двери. — Ладно, дядюшка Кайрен попробует вернуть мир и покой в стены этого дома. Сегодня не обещаю: надо поспрашивать уличных зевак, но если она не покинула город, найду.

— Спасибо.

— «Спасибом» сыт не будешь! — Справедливо возмутился дознаватель. — Плату скинешь?

— На следующие три месяца после уже оплаченных. Если, конечно, ты задержишься в Келлосе.

— Теперь непременно постараюсь! — Подмигнул он с порога.

Так. Поручения розданы, остаётся ждать их выполнения: всё равно, мне не под силу отыскать в большом городе следы одной-единственной девушки. Адреса других означенных лиц можно было бы раздобыть, но Кайрен сделает это быстрее и надёжнее. Собственно, ему и напрягаться не придётся: имя убитого и прочие сведения о незадачливом игроке находятся в отчётах дела, проходившего по Плечу дознания, и всё, что необходимо, только копнуть ворох бумажных листов... Впрочем, у меня ведь тоже есть поручение, выданное самому себе. Нужно разобраться в причинах исчезновения скорпа без предупреждений и объяснений. Кто сможет пролить свет на загадочную историю? Только её непосредственный участник. Вернее, участница. Одна из ядовитых сестричек. Значит, отправляюсь в «Перевал». Но сначала...

— Хис, иди сюда. Пожалуйста.

Цокот по полу. Жаль, что собаки не умеют втягивать когти, подобно кошкам: после нескольких ювек пребывания в доме нового обитателя придётся класть ещё один слой лака на паркет.

Звука разбега или отталкивания не слышно, но пёс одним прыжком оказывается на столе. И правильно, нагибаться мне трудновато, а так смотрим друг другу в глаза и можем поговорить, как серьёзные лю... Просто серьёзно.

— Извини, — достаю из варежки и кладу на стол комок слипшегося песка. — Я испортил часть твоего тела.

Хис принюхивается (или делает вид), потом поднимает голову, ожидая продолжения. Оправданий? Я бы с радостью, но в чём оправдываться? В том, что не хотел умирать? В том, что собирался ради собственного спокойствия убивать? А я не раскаиваюсь, стало быть, просить прощения за всё остальное, кроме капель крови, попавших на песчинки, не буду.

Иначе действовать не мог. В ремесле что главное? Управление. Передача намерений мастера, мысленных и телесных, инструменту, находящемуся в руках. Если цепочка разорвана, как бы ни старался, хорошего результата не получишь. А то и вообще никакого: что толку лелеять в голове грандиозные планы и быть неспособным перенести их хотя бы на бумагу посредством пера и чернил? Поэтому я и не взял с собой Хиса, удовольствовавшись горсточкой песка, несущей в себе душу Зверя. Мне нужен был инструмент, понимающий меня не с полслова или полвзгляда, а ещё задолго до превращения мыслей в какую-либо форму. Пёс не смог бы действовать согласно моим указаниям. Да и не стал бы: попросту уничтожил бы всех присутствующих, едва почуяв угрозу для меня. Не спорю, на крайний случай сошло бы, но... Слишком уж я люблю те крохи самостоятельности, что остались в моём распоряжении.

Вьер была права лишь отчасти: грех на душе никому не приносит пользы. Но моя нерешительность была только кажущейся. Пришлось бы убивать, убил бы. Без сомнений и колебаний. Значит, на что-то всё же надеялся, а надежда бывает вреднее, чем трусость: когда медлишь, боясь последствий, в минуту опасности побеждает забота о собственном благополучии, а когда до самого последнего момента ждёшь, что противник одумается, можешь пропустить смертельный удар. Впрочем, я бы не пропустил. Я был больше готов к схватке, чем к примирению. И если честно, мне совсем не хотелось отступать после того, как... Стихия послушно исполнила мою волю.

Конечно, Заклинатели используют иные принципы взаимодействия со стихиями, но расширить сознание на окружающий мир возможно только при участии способного помочь этому действу тела, а моё мало пригодно и для более простых занятий. Я воспользовался способом, упомянутым в одной из старых хроник, попавшихся на глаза ещё в юности, и почему-то твёрдо засевшим в памяти, словно уже тогда тень будущих несчастий омрачала настоящее. Собственно, именно так и проводилось раньше приручение Зверей Хаоса: Заклинатель старался заполучить частичку зверушки и соединить с собственным телом, дабы в одной точке пространства оказались две сущности. Зачем? Для слияния потоков мыслей. Именно после насильственного слияния начиналось сражение за главенство, и надо сказать, определить победителя не удавалось до самого окончания борьбы. Но довольно скоро от описанного способа отказались ввиду смертей проигравших и странностей недолгого бытия победивших. Сколько-нибудь подробно причины отказа не описывались, но подозреваю, в чём они состояли.

Касательно смерти всё понятно: сокращение численности Заклинателей из-за желания доказать своё мастерство и могущество не могло радовать старейшин. А вот касательно выживших... Смешение сознаний должно было быть полным, до окончательного растворения отдельных струй в общем потоке, иначе единства мыслей и целей достичь невозможно. Но победив, требовалось вновь отделить себя от Зверя. Полагаю, лишь немногие были на это способны. Неудачников же ждала незавидная участь быть сожранными изнутри. Или что-то вроде, не знаю. Ясно лишь одно: слишком большой риск не оправдывался, нужен был иной способ достижения цели. Разумеется, такой способ был найден, но и следы старого остались в книжной памяти. Чтобы помочь мне.

Глотать песок было не особенно приятно, но только так — поместив частичку Хиса в своё тело, пропитав её собственной кровью, я мог быть уверен: некоторое время после разделения Зверь будет слышать рождение моих мыслей. Рисковал? Наверное. Может быть. Но хотел знать, что всё пройдёт по-моему. В соответствии с моей волей, а не случайностями и переменой настроения самого Зверя. Так и получилось. И я, несколько вдохов ощущая прежнюю власть над хаосом своей души, был... Счастлив ли? Немного. Правда, опьянение заёмной силой быстро улетучилось, оставив после себя сожаление о невозможном и раздражение от несбывшегося. А потом ещё и вьер вмешалась, окончательно сводя на нет моё стремление одним броском решить судьбу игры и игроков. Значит, всё было зря...

— Извини.

Комок красноватого песка на столе. Перекатываю его кончиками пальцев с места на место. Не разлипается. Словно чрезмерно большая «капля» с неизвестным никому назначением.

Хис внимательно смотрит на шарик, катающийся по столу. Смотрит, склоняя голову то на один, то на другой бок. Думает. Я тоже думаю, и наверное, наши мысли очень похожи. Что теперь делать с этим комком? Он несёт в себе дух Зверя, но точно также запятнан и тенью моего духа. Оставить на будущее, про запас? Нет смысла: разделённый с телом, песок постепенно утратил способность слышать меня без слов. Стало быть, сейчас он всего лишь отслуживший своё инструмент. И самое лучшее, что можно сделать, это...

Шершавый язык, задевая мои пальцы, захватывает песчаный шарик и втягивает его в широкую пасть. Тёмные бусины глаз довольно щурятся.

— Э... ты его съел?

Глупый вопрос, не правда ли?

— Тогда... На здоровье. Надеюсь, он был не слишком невкусный?

Хис поворачивается и спрыгивает со стола, тяжело приземляясь на пол. Недолгий цокоток в коридоре. Тишина. Что ж, пора возвращаться к делам.

Нить четырнадцатая.

Наделав долгов,

Спеши их оплатить:

Облегчи душу.


Дом с кривой кровлей по-прежнему взирал на улицу слепыми глазами закрытых ставнями окон, но выглядел безжизненнее, чем прежде. Мимо шли прохожие, торопясь попасть на дневные гуляния или вернуться домой с ночных, чтобы отоспаться, солнечные лучи заставляли иней на камнях мостовой искриться ярче и красочнее драгоценных камней, откуда-то издали доносились музыка и пение, не слишком стройное, но на зависть весёлое, и только игорный дом мрачным склепом стоял в стороне от праздника. Даже привратник у входа, мой старый знакомец, сам того не подозревая, ставший участником представления, не добавлял «Перевалу» привлекательности.

— Проходи, проходи! Игры сегодня не будет.

— Я и не собирался играть. Хочу поговорить с хозяином, только и всего.

Покрытое старыми шрамами лицо выразило недоумение, но потом меня всё же узнали:

— А, это ты... Говорят, тебе в тот день сильно повезло. Не врут?

— Нисколько. Действительно, повезло. И на следующий день тоже. Собственно, я и пришёл, чтобы выказать своё почтение heve Майсу. За его великодушие.

Привратник взглянул на меня с сожалением:

— Ты бы того... Не сегодня.

— Почему?

— Хозяин не в духе. Даже велел закрыть дом до вечера. А то и вечером никого пускать не велит.

— Что-то случилось?

— Кто ж знает? Нас в хозяйские дела не посвящают.

Закрывать игорное заведение в пору, когда на вечно страждущих денег сваливаются самые большие доходы? Странно. Должна быть веская причина. Впрочем, мне-то какое дело? Его дом, пусть творит, что пожелает. А вот всё остальное меня занимает, и весьма. Например, кто и с какими последствиями излечил скорпа.

— Я, пожалуй, войду. Пустишь? У меня и пропуск есть.

Достаю из кармана опаловую пластинку. Привратник косится на неё, потом отводит глаза и вздыхает.

— Не велено. Хотя...

— Хотя?

Люблю, когда люди, почуяв собственную выгоду, не теряют время зря.

— Если поделишься, так и быть, пущу.

— Держи.

Шрамы на угрюмом простоватом лице собираются удивлённо-радостной сеточкой:

— Я как только пристрою эту штуку, сразу деньги отдам! На половину согласен?

Сказать, что готов отдать даром? Не поймёт. А то и хуже: начнёт подозревать в злом умысле. Значит, нужно подыграть должным образом.

— Половину? Не маловато ли? В конце концов, я же её раздобыл, честной игрой, кстати.

Привратник принимает мои слова за приглашение к торгу. Как и было задумано.

— Ещё ж покупателя найти надо! Думаешь, так просто? Чтобы понятливый был, держал язык за зубами, да мог заплатить щедро.

— Трудно найти, говоришь? Может, мне самому попробовать?

— Зачем же самому? — Собеседник сразу идёт на попятный. — Надо же знать, где искать, иначе неровен час, на надзорных напорешься!

— Ну, с надзорными я уже познакомился и, как видишь, живу и здравствую.

— Это верно, — завистливо признает привратник. — Когда патруль тебя уводил, я уж думал: всё, пропал парень. А ты, гляжу, выкрутился. И как смог? У надзорных ведь когти цепкие!

— И с цепкими когтями есть способ управиться. Что же до пропуска... Так и быть, ищи покупателя сам: у меня других дел по горло. Только не забудь про мою долю!

— Как можно?! — Лапища жадного служки прячет опаловую пластинку за пазухой овчинного тулупа. — Ты приходи через пару дней, всё будет!

— А сейчас?

— Что сейчас? — Растерянно таращатся на меня глаза, в которых начинает разгораться огонёк предвкушения дармовой поживы.

— Сейчас-то в дом можно зайти?

— А! Заходи, если не передумал. Хозяин у себя, на втором этаже. Найдёшь дорогу?

Конечно, найду. Кабинет heve Майса как раз налево от лестницы, в конце коридора, тогда как игорный зал — направо. Поднимаюсь по еле слышно поскрипывающим под толстым ковром ступенькам. Ни одной живой души, даже стенные светильники горят вполсилы: в каждом вместо пятка свечей одна, в лучшем случае, две. Тихо, но тишина совсем не того рода, что приносит покой. Тишина похорон. Словно обитатели дома, сколько бы их ни было, разом решили отойти в мир иной, не позаботившись о найме плакальщиц, и только каменные стены могут скорбеть об ушедших... Неприятное ощущение. И весьма настырное. Накатывается бесцеремонными волнами, заставляя переживать чужие печали. Такое редко случается, но возможно, если... Точно! Если через участок пространства проходит сильная струя Потока: тогда все чувства, испытываемые находящимися в границах участка людьми, многократно усиленные, плывут по течению. Правда, лишь в том случае, если речь идёт о неодарённых или полуодарённых, поскольку маги неспособны пропускать струи через себя. Значит, кто-то из местных живых душ всерьёз опечален. Но кто именно? Неужели... Нет, даже думать не хочу. С близняшками не должно было случиться ничего дурного. В противном случае... Придётся долго и упорно себя прощать, а это занятие отнимает много душевных сил и зачастую оканчивается ничем.

Занавеси на окне были полуспущены, позволяя лишь малой толике дневного света проникать в кабинет, но мягкие сумерки кабинета скрадывали только незначительные детали, оставляя для обозрения главное: хозяина за столом. Точнее, около стола, потому что heve Майс сидел в отодвинутом кресле, положив на сукно столешницы левую руку, а правую прятал в складках домашней мантии. Хм, любопытно: все предыдущие встречи хозяин «Перевала» был безукоризнен в одежде, тем более, находясь в стенах игрового дома, то бишь, на службе. Сейчас же закутан в бесформенный ворох ткани, предпочитаемый к ношению теми, кто ленится следить за собой должным образом... Лицо, обращённое ко мне профилем, кажется принадлежащим на самому Майсу, а по меньшей мере, его отцу: кончик носа словно обвис, губы по-старчески поджаты, подбородок безвольно опущен. Одно слово, дряхлая развалина. Что же так сильно подкосило уверенного в себе и успешного человека?

Прикрываю за собой дверь. Тихий стук и движение воздуха, пустившее в пляс по лучам света пылинки, заставляют хозяина кабинета... нет, не встрепенуться. Тяжело и медленно повернуть голову в мою сторону. Кажется, я даже слышу скрип трущихся друг о друга шейных позвонков. А как только ловлю взгляд круглых светлых глаз, раздаётся сдавленное:

— Вы?..

Изумление. Ужас. Отчаяние. Уныние. В считанные мгновения все эти чувства посещают лицо Майса. И уходят, оставляя хозяйкой скорбь.

Удивление понятно: меня не ожидали видеть живым после всего случившегося. Но лично я бы постарался сразу выяснить, почему тот, кому был подписан смертный приговор, до сих пор топчет ногами землю, и уж ни в коем бы случае не впадал в оцепенение.

— Да. Решил зайти, узнать, как у вас идут дела.

— Дела... — голос сух, как истлевшие осенние листья. — Идут.

Глубокомысленно, но не конкретно.

— За вами был должок. Помните?

Ответный взгляд не позволял усомниться в крепости памяти находящегося передо мной человека. Но и только: ни отказа, ни согласия платить по счетам в светлых глазах не наблюдалось.

— Так вот, я пришёл, чтобы...

— Ришиан больше не служит мне.

Слова падают на дно моего сознания тяжёлыми маслянистыми каплями. «Не служит»? Значит ли это... Невозможно! Только не... Очнувшись, скорп мог исхитриться и убить гаккара, раз уж знаком с его повадками. Но если Риш умерла, то и её сестра находится при смерти. Безвинная и беспомощная... Если Кэр в самом деле забрал жизнь сестёр, у меня будет к нему разговор. Долгий и неприятный. И как только я узнаю все подробности...

— Просите её сами. Или приказывайте, как знаете. Я больше не могу это делать. И не буду.

Стойте! Она жива? Но к чему тогда трагедия?

— Простите, heve, я не совсем понял ваши слова.

— Я освободил от службы Ришиан и её сестру. Разорвал договорённость. Отпустил восвояси.

Странный поступок для человека, считающего каждый сим выгоды. Очень странный. Значит, произошло нечто значительное, смявшее и исковеркавшее прежние представления Майса о жизни и своём месте в ней. Но это личное дело хозяина игрового дома, а мне нужно совсем другое.

— Скажите, где я могу их найти?

— Зачем? — Светлые глаза смотрят в пустоту, на танцующие пылинки.

— Я должен кое-что выяснить и, возможно, сделать.

— Нет.

Отказ звучит так тихо и бесстрастно, что я не сразу понимаю смысл произнесённого короткого словечка:

— Простите?

Черты постаревшего лица напряглись, возвращая себе утраченную твёрдость:

— Оставьте в покое хоть их!

— В покое? О чём вы говорите?

— Вы уничтожили меня и будущее моей семьи, так пощадите тех, на ком нет вины!

Уничтожил? Что за бред?

— Heve, ваши слова звучат, как...

— Убирайтесь прочь!

Жест Майса, приглашающий меня двигаться в сторону двери, подходил бы под определение «указующий перст», если бы не одно неожиданное обстоятельство. Правая рука хозяина «Перевала» больше не располагала перстами, да и вообще ладонью: из рукава мантии торчал обрубок, обмотанный полосками ткани, пропитавшимися кровью и мазями, призванными остановить течение красной жидкости.

— Что с вами случилось?

— У вас плохо со слухом? Прочь!

— Ваша рука... Что с ней?

Он вздрогнул, дёрнулся, словно хотел снова спрятать обрубок в рукаве, но передумал и положил руку на стол.

— Вы ещё спрашиваете? Какая низость...

Так. Начинаются оскорбления? Прекрасно! По крайней мере, мне удалось вернуть омертвевшую душу к жизни, хотя на короткое время. А потом, как знать? Возможно, она не захочет умирать во второй раз.

— Именно спрашиваю. По вашему тону выходит, что в случившемся виноват я, и мне хотелось бы...

— Да, виноваты! Вы и только вы! Не будь вас, не было бы искушения, перед которым я не устоял!

О, вот в чём дело! Значит, я — демон-искуситель? Лестно, аглис подери. Только неправильно. Никого я не искушал, напротив, старался отговорить, как мог. Наверное, плохо старался.

— Вы не добились покровительства?

Он хохотнул, напомнив мне человека, находящегося в шаге от безумия. То бишь, меня самого лет эдак четырнадцать назад.

— Покровительства?! Я должен быть счастлив, что остался жив! Хотя, лучше бы я умер.

— Кисть отрезали «пастухи»? Те трое?

Светлые глаза затуманило воспоминанием о боли, но, как правило, некоторое время после пережитых страданий каждому из нас хочется излить негодование и злобу в окружающий мир. Майс не стал исключением, приступив к печальному рассказу:

— Да, они. Сразу после того, как вы ушли вместе с патрулём. Меня привели сюда, в мой же кабинет, и прямо на этом столе...

Я пригляделся к сукну. Точно, виднеются пятна. Хорошо, что изначальный цвет ткани был тёмно-вишнёвый, на нём пролитая и засохшая кровь не так заметна.

— Они не торопились. И не говорили ни слова. Только смотрели, пока их слуги резали... А потом бросили отрезанное в камин и сожгли, заставляя меня дышать дымом моей же плоти.

— Но почему рука?

По мне, так проще было сразу отрезать голову и успокоиться. Но видно, у старшин Подворий свои строгие правила.

— Потому что так наказывают воров. А я поступил подобно вору, желая обманным путём заполучить чужое добро, и теперь плачу за содеянное. Утратой всего, что у меня было.

Всего? Не преувеличивает ли он? Конечно, потеря кисти правой руки — не желанное событие, но люди живут и без рук, и без ног, и даже без кое-чего другого.

— Рука, конечно, заново не отрастёт, однако... Стоит ли так над ней горевать?

Светлые глаза снова вспыхнули ярким огнём ненависти:

— Стоит ли горевать? Вы спрашиваете, стоит ли горевать?! Да по вашей милости я теперь лишён права владеть «Перевалом», а мои наследники рискуют и вовсе не получить его в своё пользование! И всё из-за чего? Из-за того, что я лишь хотел обезопасить их будущее...

Какой же я тупица. Осёл. Олух. Всё верно: в городской управе Регистр владеющих и распоряжающихся обновляется раз в год, и каждый, кому принадлежит дом для проживания или какое-либо заведение в Нэйвосе, обязан подтверждать свои права путём расписки в очередном приложении к договорённости. Подпись ставится не на простой бумаге, а на зачарованной, несущей магический слепок изначального документа и способной подтвердить либо опровергнуть права владельца. А происходит всё буквально в течение минуты: человек карябает своё имя и прикладывает к листу... часть тела, включённую в слепок. Обычно это и есть правая ладонь. Иногда, впрочем, ради спокойствия и уверенности образец подписи в Регистре заверяют не только рукой, но и ещё чем-нибудь, но это стоит дополнительных денег, разумеется. Майс, судя по всему, пожадничал и обошёлся только ладошкой... Ну и дурак. Сам себе. В моём случае, к примеру, щедрость Сэйдисс не знала границ, и служке, снимающему слепок, пришлось изрядно потрудиться, обследуя меня с головы до ног, так что я могу заверять свою подпись не только руками и ногами, скажем, а и... Представляю себе картинку! Впрочем, теперь отчётливо понимаю: предосторожности лишними не бывают. Если они разумны и своевременны.

— Вы продлевали договорённость на следующий год?

Хозяин «Перевала» дёрнулся, словно мышцы шеи свело судорогой:

— Нет. Я отложил посещение управы на первую ювеку после Зимника.

— Это означает, что...

— Это означает, что через восемь дней я стану нищим.

— Но у вас же имеются наследники. Вы должны были заверить их права в Регистре!

— Они... Слишком молоды. Самый старший ещё в трёх годах от совершеннолетия и права принять «Перевал».

— Но ведь не лишён этого права полностью, верно?

— Что в том проку? — Майс тяжело осел вглубь кресла. — Городская управа назначит распорядителя по своему усмотрению, а зачем ей вести дела с прибылью для будущих владельцев? Игровой дом разорят. И хозяйство, на которое положили жизнь мои родители и я сам, будет уничтожено. Одним-единственным человеком. Сначала я посчитал вас слабым и недалёким, но вы до сих пор живы, хотя должны были умереть, значит, я ошибся...

Не люблю чувствовать себя виноватым, а нечто подобное именно сейчас и происходит. Когда мне начинают что-то ставить в вину, ощетиниваюсь иголками, как ёж, в результате ухитряюсь расцарапать до крови не только всех вокруг, но и себя самого. Как поступить на этот раз? Ранить и без того раздавленного горем человека не хочется. Проглотить обвинение и спокойно уйти, мысленно пожелав Майсу убраться куда подальше? Стоило бы. Я, стало быть, всё разрушил? Какая глупость!

Да, встреча со мной стала искушением для хозяина игрового дома. Да, моя беспечность привела к неприятным последствиям, но прежде всего для меня, следовательно, каждый заплатил по выписанному лично для него счету. И на самом деле я виноват лишь в преследовании выгоды. Своей собственной. Можно было бросить скорпа на произвол судьбы, но тогда у меня возникло бы вдвое, а то и втрое больше забот в будущем. И я сделал шаг с перекрёстка, ступив на вымощенную другими дорогу. Забавно, но Майс не вызывал у меня ни ненависти, ни злобы в истинном значении этих чувств, напротив: в отдельные минуты искренне хотелось помочь. И помог ведь... Едва не сложив свою голову. А теперь выясняется, всё было проделано зря. Даже хуже: моё участие почти сгубило человека. Но вины-то нет! И не было! Он сам вершил свою судьбу. Неумело? Неудачно? Остаётся только развести руками. Я бы и развёл, только болящая грудь не одобряет резкие и размашистые движения.

— Да, вы ошиблись. Но не во мне, а в себе. Ошиблись, потому что не рассказали толком, к кому собираетесь обращаться за помощью. Если бы объяснили...

— Что изменилось бы? — скривились поджатые губы.

— Я, конечно, не имел возможности отказаться от принятых обязательств. Но постарался бы отговорить вас совершать рискованный поступок. Возможно, мне удалось бы лучше подсказать, помочь принять разумное решение, а не идти к победе напролом... Не каждую стену можно пробить, heve. Думаю, теперь вы в этом убедились.

Обречённо-упрямое:

— Я не мог поступить иначе.

— Да-да, помню! Забота о будущем и всё такое... И чем же завершились ваши благие намерения? Полным разгромом. Надеюсь, ваши дети вас простят. Очень надеюсь. Но подозреваю, им будет несладко узнать, что мечты о сытой и обеспеченной жизни придётся исполнять самим, а не за папин счёт.

Морщины, разбегающиеся от уголков глаз постаревшего вдвое всего за один день человека, стали чуть резче:

— Вы хотите сделать мне ещё больнее?

— Не хочу. Просто предполагаю дальнейшее развитие событий. Мне очень жаль, heve. Жаль, что вы проиграли там, где у вас были все шансы на успех. Но моей вины в вашем поражении нет: я сделал всё полагающееся, чтобы обеспечить вас достойным оружием. Вы не смогли им воспользоваться? Что ж, бывает. Но стыдно винить оружейника в огрехах наставника по фехтованию: каждый должен заниматься своим делом. Прощайте, heve.

Я повернулся и уже успел уныло шагнуть в дверной проём, не надеясь на помощь, когда Майс прошелестел мне вслед:

— В квартале отсюда, Зелённая улица, дом hevary Виалы. Они должны ещё быть там: жильё оплачено до конца следующего месяца.

***

Я постучал костяшками пальцев в тонкую дверь апартаментов на первом этаже, любезно указанных мне хозяйкой дома:

— Позволите войти? Это Тэйлен. Помните такого?

Тишина не нарушилась шагами или прочими звуками, но спустя вдох появившаяся на пороге Шиан счастливо улыбнулась:

— Конечно, заходите!

Зайду непременно, только сначала улажу возможные разногласия.

— Видите ли... Я не совсем один.

— С вами кто-то пришёл?

— Да.

— Мы рады гостям!

Смотрю через плечо, обтянутое пепельно-серой тканью, в комнату, туда, где на подоконнике привычно примостился гаккар.

— Верится с трудом, а я не хотел бы...

— Хватит выпускать тёплый воздух! Застудишь мне сестру... Заходите все, кто есть.

Я пропустил Хиса, сразу же приступившего к деловитому обнюхиванию платья Шиан, вошёл сам и закрыл дверь.

— Ой, какая собачка! — восхищённо воскликнула красавица, опускаясь на колени и теребя пса за уши. — Риш, посмотри! Правда, хорошенькая?

— Гадость, — коротко описал свои впечатления от зверушки гаккар.

— Ну почему же? — обиделась Шиан. — Он милый! И такой тёплый...

Она сгребла Хиса в охапку, прижимаясь щекой к короткошёрстной шкуре. Ришиан сморщилась, но не стала упрекать сестру, снова переводя взгляд на улицу за окном и при этом высокомерно обращаясь ко мне:

— Зачем пришёл?

Вот те раз. Я похож на человека, чьи поступки не имеют причин? В чужих глазах, возможно, при взгляде на меня обычно и возникает такое впечатление, но не в наступившем же случае!

— Поговорить.

— Есть тема, да?

И ещё какая! Но пожалуй, не буду пересказывать, какое облегчение испытал, когда узнал от hevary Виалы, что её постоялицы живы-здоровы и по счастливому совпадению как раз находятся в доме. От сердца отлегло. В прямом смысле: пока не увидел бледное лицо Шиан, в груди неуклонно то набухал, то опадал комок, мешающий дышать.

— Есть.

Гаккар опёрся затылком о выступ стены в оконном проёме.

— Позволишь угадать, да?

— Если хочешь.

— Пришёл говорить о том маге, да?

— Именно о нём.

— А нечего говорить, — Ришиан посмотрела на меня мутными глазами.

— Разве?

— Ты выполнил свою часть сделки, я — свою. Что-то ещё осталось, да?

Я прислонился к стене у другой стороны оконной рамы.

— Мне нужны сведения, которые в силах дать только ты. Или твоя сестра, смотря кто из вас поделился противоядием со скорпом.

Верхняя губа гаккара насмешливо приподнялась, обнажая зубы в гримасе, меньше всего похожей на улыбку.

— Хитрый, да? Заморочил маленькой голову так, что она готова была умереть, а теперь ещё и недоволен? Пришёл требовать большего, да?

Пристыдила. С полным правом, к тому же обошлась мягче, чем могла бы.

— А если и так? Тебя никто не просил атаковать мага, верно? Но ты набросилась на него и почти убила, а мне он нужен был живым. Жизнь за жизнь — равный обмен, не находишь?

Ришиан издала звук, похожий на смешок, но в исполнении змеи:

— Так вот почему ты вступился за сестрёнку... Всё, как я и говорила, Шиан. Слышишь? Он сам признался.

Близняшка оторвалась от тисканья Хиса и с очень серьёзным и спокойным видом возразила:

— Он не скрывал. Не просил меня. Я сама решила.

— Решила сглупить, — дополнил гаккар. — Ладно, всё закончилось.

— И хотелось бы узнать, чем, — поспешил я напомнить о своих нуждах.

— Неужели ты думал, я позволю сестре совершить безумство?

Не отвечаю. Кто может похвастаться знанием тёмных путей чужих душ? Уж точно, не я: и собственной хватает, чтобы лезть куда-то ещё и искать на свою... В общем, искать приключений.

— Я сама всё сделала.

— Не буду спрашивать, как: понимаю, удовольствия это тебе не доставило и не могло доставить... Но что произошло потом?

— Потом? — Ришиан потянулась, выпрямляя спину. — Потом он проснулся.

— И?

Блеклые глаза оценили мой настырный интерес, как недостойный, и гаккар сделал паузу длиннее, чем намеревался, перед тем, как продолжить рассказ.

— И ничего. Не сказал ни слова. Даже не пошевелился.

Потому что увидел тебя, разумеется. И предпочёл не злить убийцу, тем более, не имея достаточного запаса Силы.

— А потом?

— Потом мы ушли.

— Вы были у мага вдвоём?

Ришиан снисходительно улыбнулась:

— Я не оставляю сестру одну надолго.

Пояснений мне уже не требовалось. Конечно, не оставляет. Потому что, вернувшись, может не застать ту живой.

— Он последовал за вами?

— Не знаю. Его воля. Последовал, не последовал... это больше не важно.

— Очень даже важно! Он мог выследить вас и решить уничтожить. Ты наверняка не боишься смерти, а твоя сестра? Её жизнь тебя не заботит?

Красавица поднялась с пола, подошла к гаккару, обняла за широкие прямые плечи и замерла, трогательно зарыв нос в невесомые пряди прозрачных волос. Ришиан на протяжении вдоха нежилась в объятиях сестры, смежив веки, потом бесцветные, но пронзительные глаза снова взглянули на меня:

— Всё больше не важно.

Или мне померещилось, или в этом доме тоже повеяло скорбью, схожей с дыханием «Перевала»?

— Можешь сказать прямо, в чём дело?

— Тебе нужно знать, да? Зачем? Хочешь помочь или...

Хочу убедиться, что не виноват в чужих бедах. Да, именно так. Хватит парня, погибшего из-за моего желания подленько отомстить игровым заведениям. Хватит стражников, убитых, чтобы я мог спастись. Хватит Майса, моими стараниями потерявшего вместе с рукой смысл жизни. Если сейчас выяснится, что и близняшек чем-то обидел именно я, впору начинать замаливать грехи перед алтарями всех богов. По очереди.

— Скажешь?

Ришиан повернула голову к сестре:

— Если он придёт убивать нас, лучше пусть делает это поскорее. Потому что нам некуда идти и нет возможности жить.

— Так не бывает.

Возражаю, и сам понимаю тщетность и нелепость собственных слов. Гаккар придерживается того же мнения, но всё же пускается в объяснения:

— Мы служили в «Перевале». Мы получали жалованье. Мы были защищены от напастей. Моя сестра была защищена. Она красивая, да? Красивая, ты тоже когда увидел её, захотел прикоснуться или...

Да, захотел. Чтобы убедиться: передо мной не видение, а человек из плоти и крови. Но желать Шиан, как женщину... Для меня это равносильно покушению на прекрасную древнюю статую или иной шедевр, вышедший из-под руки знаменитого мастера. Любоваться? Не откажусь. Но взять и разбить... Не так воспитан.

— Многие мужчины хотели её. С юности. Мы всё время бежали прочь, пока... Не встретили здешнего хозяина. Он предложил нам кров и защиту. Целых три года мы жили спокойно, пока... Но появился ты.

Знакомая песенка начинается. Опять я — причина всех несчастий.

— Вчера heve Майс позвал нас и сказал, что больше не может держать у себя на службе. Заплатил жалованье за месяц вперёд и попрощался. Когда закончится плата за дом, нам придётся уйти. Я могу подолгу обходиться без тепла и еды, но Шиан не может. Потому лучше, если нас придут убивать сейчас, пока мы сильны и счастливы вместе.

Действительно, умирать в одиночку от истощения гораздо омерзительнее, чем быть убитым в яростной схватке рядом с дорогим тебе человеком. Но не рано ли начались разговоры о смерти?

— Разве вы не сможете найти новую службу? Шиан возьмут в любое место, где мужчины восхищаются женской красотой, а ты...

Гаккар приписал моим словам один-единственный смысл:

— Дом свиданий? Да, сестрёнку примут там с радостью. Но я не смогу жить, зная, что она каждый день будет отдавать своё тело кому-то для забавы!

— Наймись куда-нибудь сама. Уверен, от гаккара не откажутся ни в покойной управе, ни...

Глаза Ришиан яростно сверкнули:

— Тогда придётся убивать. Ты желаешь мне такой судьбы? Желаешь, чтобы я была убийцей?

— Ты рождена убийцей. Признаешь или нет, но ты создана для того, чтобы нести смерть.

— А меня спросили, хочу ли я этого?

Она выдохнула горечь вопроса мне в лицо, подавшись вперёд, и Шиан мягко потянула её за плечи обратно, прижимая к своей груди:

— Успокойся, Риш... Никто не прикажет тебе убивать. Никогда. Обещаю, я буду делать всё, что потребуется, всё, чтобы ты не вспоминала о тех детях.

— Детях?

Гаккар выгнул спину мучительной дугой, стараясь не разрушать объятий сестры.

— Да, детях... Их было много. Десяток или два, я не считала. Мне некогда было считать. Мне было запрещено думать о чём-либо, кроме того, что они — мои враги. Маги. А маг должен быть только мёртвым.

— Тебя заставляли убивать детей?

Ришиан усмехнулась:

— А где прикажешь брать взрослых? Они сильны и прячутся за стенами заклинаний и охранниками, а гаккара нужно учить. Не слишком долго, но всё же нужно.

Верно. Можно сколько угодно рассказывать и показывать, как действовать, но пока не предоставишь ученику возможность применить знания на практике, урок не будет усвоен. Значит, дети? Вряд ли для обучения гаккара воровали наследников из родов одарённых, скорее, разыскивали незаконных отпрысков, которых маги щедро оставляют после себя, полагая, что смешанная кровь не имеет первородной силы. Чаще всего так и происходит: дитя одарённого и неодаренного неспособно владеть магией. Но что, если встретятся одарённый и полуодарённый? Половинка того, половинка сего — почему они не могут сложиться в единое целое? Конечно, таких «диких» магов на свете немного. Потому, что мало кто из них выживает в младенчестве, и потому, что в обучение их берут неохотно, а простой люд не слишком дружелюбно встречает носителей дара. Забивает камнями, к примеру. А уж если представится случай продать неугодного ребёнка с выгодой для себя... Откуда неизвестный наставник брал для своих уроков материал, понятно. Но с какой целью всё это вообще было затеяно?

Гаккар с рождения испытывает ненависть к магам — так говорит труд heve Лотиса. Но то ли в расчёты Заклинателя, творящего смертоносное чудовище, вкралась ошибка, то ли изначально дурные чувства не присущи ни одному существу на свете. Во второе хочется верить всей душой, но вернее первое: если в материнской утробе росли вместе два ребёнка, они не могли испытывать ненависть, каждое мгновение чувствуя тепло не только матери, но и друг друга. Потому и потребовалось натаскивание на дичь... Мерзко. Не могу не признать: действенно. Но мерзко. Хотя я и сам вряд ли нашёл бы другой способ пробудить чувство, по небрежности Заклинателя уснувшее мёртвым сном. Или же... Нет. Я бы попросту не допустил подобной небрежности. Теперь не допустил. Но тот «я»... О, тот мог сотворить много страшных ошибок, потому что не понимал истинной цены принятых и осуществлённых решений. Не хотел и не умел задумываться над последствиями неверных шагов, пока сам не стал такой же случайной «ошибкой». Пока не...

Появление нового действующего лица в нашем грустном представлении мы почувствовали одновременно: гаккар взвился с подоконника, закрывая собой Шиан, а я загнал обратно стон, вызванный болью от шевельнувшейся в груди печати — вот уж кто по тревоге просыпается совершенно самостоятельно и норовит сделать это в самый неподходящий момент!

Закрытая дверь вздрогнула, но не так, как если бы, вися на петлях, просто была кем-то потревожена, а словно приобрела несвойственную ранее мягкость, почти текучесть. По древесным узорам прошла вполне различимая глазом волна. От нижнего края двери до верхнего. Замерла. Вздохнула, откатываясь назад. И дверные доски осыпались на порог буро-жёлтой трухой, в которую немедленно ступили слегка изношенные, но вполне крепкие сапоги пришлеца, которого, признаюсь, я желал увидеть, но совсем в другом месте и совсем по друг